Скачать fb2
Подземный рейд

Подземный рейд

Аннотация

    Удивительным образом переплелись судьбы капитана Олега Шаржукова, закончившего боевой путь в Маньчжурии 1945 года, и его тезки-правнука, героически сражающегося с мутантами в подземельях Москвы. Апокалипсис, ожидавшийся в результате падения на Землю кометы, не состоялся. Но град ее осколков-метеоритов принес на нашу планету новые формы жизни, угрожающие человечеству. Отважного чистильщика Олега Шаржукова-младшего, кроме каждодневного привычного риска, поджидала еще одна опасность. В самом конце Второй мировой его прадед, словно сказочного джинна в бутылке, запечатал в погибающем танке древнее существо, погубившее множество людей. Японские легенды утверждали, что демон, прозванный Похитителем Лиц, бессмертен. И теперь этот неожиданно освободившийся монстр решил свести счеты с потомком обидчика…


Игорь Подгурский Подземный рейд

Глава 1

    – Лифтера вызывали?
    – Ась?
    – Фигась! Лифтера, спрашиваю, вызывали?
    Двое беседовали на повышенных тонах, стоя на полуразрушенном крыльце многоэтажной панельки. Седенький старичок в профессорском пенсне, с бородкой клинышком и трясущейся левой рукой стоял на верхней разбитой ступеньке и никак не мог понять, чего от него хотят. Напротив него возвышался высоченный громила в замызганном красном комбинезоне и с потертым армейским штурмовым рюкзаком в руке. Здоровяк стоял на тротуаре, но при этом умудрялся смотреть на старичка сверху вниз. Громила ткнул грязным пальцем с обгрызенным ногтем в шеврон, пришитый на предплечье. Шеврон – ярко-фиолетовый щит с перекрученными тросами, вышитыми золотой нитью, смотрелся чужеродным пятном на засаленной ткани спецодежды. Счастливый комбинезон лифтера Шаржукова. Постирать его – означало сознательно лишить себя удачи, без которой нечего делать в этой профессии, полной всяческих неожиданностей. Как все коммунальщики, незаметные герои мегаполиса, Олег верил в приметы, даже если они были следствием собственной лени и патологического отвращения к чистоте.
    За спиной лифтера глухо громыхнуло, тротуар под ногами ощутимо вздрогнул. Старичок, начальник ЖЭКа, вцепился сухонькими ручками в коммунальщика, пытаясь осторожно заглянуть ему за спину. На повторный вопрос: «Так вызывали или нет?» – он безостановочно закивал головой, словно китайский болванчик, который никак не мог остановиться. Шаржуков решил считать нервный тик за утвердительный ответ и начал потихоньку отдирать от себя руки. Хватка у старичка оказалась мертвая. Видать, первый день на службе. Ишь ты, наверное, решил подзаработать в ЖЭКе прибавку к пенсии, то да се. Олег освободился, лишь разогнув по очереди каждый палец старичка.
    Оглянувшись, он увидел, как из раскрытого полуподвального окна валят клубы зеленого дыма.
    «Должно быть, кто-то из жильцов решил потравить дымовой шашкой панцирохвостов, потомков мутировавших хорьков. Правда, в последнее время у них к любой химии мгновенно вырабатывается иммунитет. Лучше по старинке с ними разбираться – огнеметом. Проверено. Обработал огнесмесью, и все в полном ажуре».
    В подтверждение его мыслей из подвала раздалось басовитое гудение турбины, нагнетающей давление в баллонах с огнесмесью. Невидимый борец с панцирохвостами словно подслушал мысли лифтера и решил действовать более радикально. В зеленом дыму стали преобладать черные тона. Из подвала ощутимо потянуло жженым пластиком и пережаренным шашлыком. Вместе с дымом из окошка повалил утробный рев, нарастающий с каждой секундой. Лифтер отступил к старику на крыльцо. Если что, всегда можно успеть заскочить в подъезд. Он точно помнил, панцирохвосты пищат, а не воют. Значит, в подвале затаился кто-то другой: огромный и более опасный. Чистить подвалы – служба тяжкая. Никогда не знаешь, с кем можешь столкнуться. Ну да ладно, у каждого человека есть выбор. Сами знали, на что подписывались, когда лезли под землю.
    Из окошка показалась голова в защитном металлокерамическом шлеме с закопченным забралом. Через такое стекло хорошо смотреть на солнечное затмение. Лифтер вспомнил босоногое детство и улыбнулся. Со стороны улыбка на лице, заросшем седой щетиной, напоминала волчий оскал. Бриться лифтер тоже не любил. За бритву он брался, когда щетина была готова перерасти в бороду. А это уже помеха на работе. Защитная маска не так плотно прилегает к лицу, а значит, есть реальный шанс не вернуться с работы домой…
    Вслед за шлемом показались плечи с алыми погонами, испятнанными витиеватыми желтыми вензелями. Подтянувшись на руках, мутантоборец выбрался на тротуар. У лифтера от удивления отвисла нижняя челюсть. Перед ним стоял в пятнистом камуфляже воспитанник Президентского кадетского военного училища. Держась рукой за стенку, парнишка, пошатываясь, побрел к крыльцу.
    – Предупреждать надо, батя, – писклявым фальцетом произнес кадет, обращаясь к начальнику ЖЭКа. Он снял шлем и попытался пригладить непослушный сальный вихор. С бледным осунувшимся лицом кадет больше напоминал больного, сбежавшего из госпиталя, чем будущую красу и гордость Вооруженных сил России.
    – А вы не спрашивали, – старичок вскинул подбородок с бородкой. – Сразу в подвал рванули.
    Кадет был еще совсем подростком, лет пятнадцати. На костлявых плечиках топорщился камуфляж минимум на размер больше, чем нужно, и, судя по блеклым пятнам защитной окраски, второго срока службы. Сразу видно, что на задание выдали то, что не жалко.
    Мальчишка злобно зыркнул исподлобья на старика и вытащил из-под мятого погона сигарету. Сигарета была сломана. Оторвав фильтр, кадет сунул бумажный цилиндрик в рот и пробурчал:
    – Огонька не найдется?
    Лифтер суетливо пошарил по карманам и, выудив зажигалку, с готовностью щелкнул у конопатого носа.
    Кадет несколько секунд всматривался в маленький огонек, потом с невозмутимым видом прикурил. После первой затяжки молодой организм сразу дал сбой. Мальчишка судорожно сглотнул и согнулся пополам. Густой желчью его вырвало на высокие шнурованные ботинки, измазанные подозрительно блестящей слизью.
    – Бли-и-ин! Ну ты и зараза! – кадетик разогнулся и оттер тыльной стороной ладони обломок сигареты, прилипший к нижней губе. – Надо же правильно оформлять заявки. Всего одно гнездо панцирохвостов! – мальчишка явно кого-то передразнивал.
    – Что вы себе позволяете, молодой человек? Я буду жаловаться вашему командованию! – начальник ЖЭКа затрясся от возмущения.
    – А-а, звоните, пишите, шлите кодограммы, – отмахнулся, словно от надоедливой мухи, парнишка.
    Лифтер вытащил из нагрудного кармана плоскую золотую флягу с эмалированной эмблемой военно-морского флота. На обратной стороне шла лаконичная гравировка «Старшине первой статьи О. Шаржукову за храбрость, проявленную на спецучениях». После тех «учений» от экипажа осталось меньше трети личного состава, а Шаржукова списали на берег по состоянию здоровья и записью в личном деле «ограниченно годен к военной службе в военное время». Тогда Олегу и пришлось переквалифицироваться в лифтеры. Фляжка была наполовину полна или наполовину пуста, как кому нравится. В ней плескался «адмиральский коньяк»: смесь крепкого чая и водки со стимуляторами, снижающими болевой порог. Он протянул флягу кадету:
    – Хлебни, коллега!
    – Благодарю. За рулем, – мотнул головой кадет и побрел вдоль стены дома. – Вы там смотрите… поаккуратнее с этим хрычом. Неизвестно, что он там наплел, когда вызывал вас сюда.
    – Учиться лучше надо, двоечник! – выкрикнул-выплюнул старик в удаляющуюся пятнистую спину со следами побелки. Он повернулся к лифтеру и пояснил: – Кадетам, провалившим переводные экзамены на следующий курс, предоставляют альтернативу: еще одна пересдача или полевая практика в городской черте. Так сказать, стажировка, максимально приближенная к боевым действиям в городе. Вы же знаете, у Министерства обороны строгие правила – не сдал экзамен повторно, голубчики сразу вылетают из училища, как пробка из бутылки. А тут теория закрепляется на практике. Ничего плохого не подумайте, все исключительно добровольцы.
    – Говоришь, плохо учатся. – Лифтер задумчиво поскреб щетину на подбородке. Дедуля все меньше и меньше начинал ему нравиться.
    – Да, и хулиганья всякого хватает! – старичок возмущенно всплеснул руками. – В мое время дисциплина так не хромала в армии!
    – Сам-то где служил? – поинтересовался лифтер, бесцеремонно перебив заказчика.
    – Я, э-э-э, служил… гм-м… – Старик, по-птичьи склонив голову на плечо, внимательно стрельнул взглядом из-за стекол пенсне на лифтера.
    Договорить он не успел. Из подвального окошка один за другим поползли кадеты, как черви из земли. Одного они вытащили ногами вперед.
    «Плохая примета, – пронеслось в голове у Шаржукова. – Совсем еще зеленые. Ничего не понимают в коммунальном деле».
    Кадеты с алыми погонами были обмундированы в разномастную форму: попугайской раскраски тропический камуфляж ярким пятном выделялся на фоне бело-серой «шелестелки» для горных восхождений, а оливковый комбинезон парашютиста соседствовал с черной робой бронетанкиста, отсвечивающей пластиковыми накладками на коленях и локтях. Форму объединяло одно – высокая степень изношенности и потертости. Компания подростков, похоже, была собрана не только из разных рот, но и с разных курсов. Горная и парашютная подготовка – прерогатива старшекурсников. Каптерщики обмундировали добровольцев в старье, подготовленное к списанию на роль ветоши, пригодной лишь к чистке оружия. В галдящей толпе мальчишек, выбравшейся из подвала, одинаковыми были лишь алые погоны и стандартные защитные шлемы старого армейского образца.
    Пестрая толпа баловней шальной удачи сгрудилась у оконного проема подвала, ненамного возвышающегося над кромкой тротуара. Похоже, кого-то в их отряде не хватало.
    Бедолага, вынесенный вперед ногами, успел очухаться, лежа на коротко подстриженном газончике. Свежий воздух оживил его. Он встал на четвереньки и пытался принять горизонтальное положение. Его взгляд сфокусировался на стоящих на крыльце. Реакция последовала незамедлительная. Он вытянул в их сторону руку и отрывисто выкрикнул:
    – Скотина! Ты нас всех чуть не угробил! Из-за тебя чуть человека на тот свет не отправили. Предупреждать же надо!
    Лифтер видел ребят в первый раз. Значит, ругательство было адресовано не ему. Старичок внимательно рассматривал расколотые плитки раскуроченного крыльца под ногами и старательно делал вид, что все происходящее вокруг него никоим образом не касается.
    Сразу бросалось в глаза, что команда подобралась не просто из двоечников и хулиганов, а из творческих личностей, всегда отличающихся особым видением мира. Темно-матовое покрытие защитных шлемов чуть проглядывало из-за обилия ярких картинок, лучше всякой наглядной агитации повествующей о буднях санитаров города. Вот иглоголов хищно оскалил пасть с несколькими рядами зубов, вот летящий кожекрыл о двух головах – редкий экземпляр. Хватало и банальных черепов на раскрашенных шлемах, ухмыляющихся и изрыгающих жуткие языки пламени. Не забыли и о платиновой блондинке с пышными формами и чувственной родинкой над верхней губой.
    Чувствовалась рука мастера, хотя профессиональный художник заметил бы, что не все пропорции соблюдены и цветовая гамма слишком яркая. Лифтер бы ничуть не удивился, если бы узнал, что доморощенный военный художник оказался в штрафкоманде за граффити на стене казарменного туалета, изображающее интимные подробности из жизни курсового офицера.
    Нашлемная роспись поражала. Здесь царил беспорядок и буйство красок. Тот, кто все это нарисовал, имел необузданную фантазию и смелость не признавать правила и границы. Еще один щеголял в шлеме, на котором корявыми буквами шла надпись: «МАРИНА» и пурпурное сердце, пробитое насквозь стрелой. Видимо, писали второпях, да и, похоже, сердечный друг этой самой Марины имел плохой почерк или особенно не заморачивался каллиграфическими изысками. А может, просто он украшал шлем дорогим именем, держа его на коленях, когда сидел в кунге трясущегося грузовика, мчащегося на очередной вызов?
    У некоторых на шлемах болтались закрепленные хвосты, отрезанные у панцирохвостов. При движении костяные сегменты хвостов стукались друг о друга, издавая звук угрожающий и зловещий. За версту было видно, что идут новички, которым хочется выглядеть посолиднее.
    Из оружия у них были короткие гарпуны, узкие штыки от штурмовых винтовок, закрепленные фиксаторами-липучками на поясных ремнях, ногах и руках, как кому сподручнее, и подсумки с разноцветными цилиндрами химшашек. У двоих вокруг пояса были обмотаны и зафиксированы карабинами свернутые сети из прочной полимерной нити. Ловить тварей такими тенетами несподручно и опасно, но прикрыть отступление, задержать хищников, чтобы выиграть драгоценные мгновения, вполне реально. Лифтер профессиональным взглядом оценил экипировку кадетов: скудно и без излишеств, но вполне функционально. Хотя… смотря какие задачи перед ними стоят…
    Кадеты оживленно переговаривались. До крыльца долетали обрывки фраз: «Где его носит?!. Все равно никто нам не поверит!.. Сразу сгорел, попробуй найди, там воды по пояс, а может, и глубже!..» В темном провале окна показался еще один кадет. Гомон, как по команде, стих. Пропавшая душа тут же попыталась вылезти наружу, уцепившись одной рукой за каменный бордюр ограждения. Второй он что-то бережно прижимал к груди. Выбраться из темноты на белый свет ему не давал горб огнемета за спиной. Баллоны цеплялись за каменную кладку и мешали протиснуться в небольшой проем. Извиваясь ужом, он начал потихоньку выползать на улицу, обдирая краску с баллонов. Кадет уже почти вылез, как неожиданно его улыбающееся лицо исказила гримаса ужаса, и он громко заверещал на одной ноте: «А-а-а!»
    Кто-то, скрытый в темноте подвала, сцапал его за ноги и теперь тянул обратно. Неведомая сила одним рывком затащила его по пояс. Кадет громко голосил и отчаянно брыкался, стараясь посильнее лягнуть нападавшего.
    «Руку давай, чудила! Руку! Бл-и-ин, руку, быстрее!»
    Кадеты в несколько рук вцепились в огнеметчика и, мешая друг другу, потащили его к себе. Но снова помешали баллоны, цеплявшиеся за камень. Наконец один из них догадался обрезать кинжалом плечевые лямки огнемета, иначе так бы и утянула неизвестная тварь их товарища обратно в подвал.
    Мальчишки мигом вытащили друга из окошка и тут же благоразумно оттащили его подальше от дома. Нелишняя предосторожность. Невидимое чудовище, упустив свою жертву, разочарованно завывало в полный голос и вымещало бессильную злобу на пустом огнемете. Гулкие удары баллонов о бетонный пол свидетельствовали о том, что в них не осталось ни капли огнесмеси.
    Кадеты хлопали спасенного товарища по мокрому комбинезону, радуясь, что все закончилось благополучно, а заодно проверяя, не появилось ли на нем лишних отверстий, не предусмотренных матушкой-природой.
    «Ты чего так долго? Глухой, что ли? Не слышал команды на отход?!» – вопросы так и сыпались на парня со всех сторон. Он поднял забрало шлема, и стало видно улыбающееся лицо с потрескавшимися губами. Вместо того чтобы ответить, он поднял вверх руку, которую все это время бережно прижимал к груди. В кулаке был зажат мертвой хваткой желтый костяной шип-рог, завивающийся спиралью. Лобный нарост иглоголова было трудно с чем-то спутать. Иглоголов – тварь редко встречающаяся и особенно зловредная. Ученые так и не смогли изучить до конца его повадки. Классифицировать успели, а изучить еще не сподобились.
    «Повезло пацанам. Все живы и целы, – подумал лифтер, ощутив легкий укол зависти. – Новичкам всегда везет – аксиома. Да, молодежь пошла не промах. Все схватывают на лету, таких учить – только портить. Глядишь, сами еще чему-нибудь научат…»
    Порыкивая двигателем, у крыльца притормозил армейский трехосный грузовик с эмблемой Президентского кадетского военного училища, золотым вензелем на фоне красного круга.
    К решетке радиатора был прикручен проволокой распятый кожекрыл. Приличных размеров мускулистый экземпляр – не редкость в городских краях. При хорошей сноровке добыть его не составляет особого труда. Вот только загвоздка была в том, что тварь оказалась живой и упорно пыталась перегрызть толстую проволоку. Редкие треугольные зубки скользили по блестящему металлу, не оставляя следов.
    «Вот это ухари! Мало того, что взяли живьем, так еще умудрились привязать на место эмблемы завода – изготовителя машины. Отчаянные парни! Отчаянные и безбашенные!»
    Лифтер опознал в грузовике наспех переделанную машину подвоза боеприпасов. Похоже, кадеты использовали ее как свой передвижной штаб. Огромный грузовик, без стрелы выдвижного крана, видимо, срезанного автогеном, вблизи уже не казался таким угрожающим, как издали.
    Служебный транспорт, казалось, весь состоял из углов: квадратная кабина, прямоугольный кузов-кунг с многогранником командирской башенки, оборудованной перископом. На зеленой бронированной обшивке отчетливо проступали вмятины и швы синей окалины, оставшиеся после приварки дополнительных бронелистов. Похвальная и не лишняя предусмотрительность для автотранспорта в современном мегаполисе. Ячеистой решеткой из криво сваренных арматурин в палец толщиной было забрано ветровое стекло. Синий стакан проблескового маячка на крыше кабины был покрыт причудливым узором трещин и, похоже, давно не работал.
    Без сомнения, машина давно успела выработать свой ресурс и поэтому была отдана в шкодливые ручки кадетской штрафкоманды. В автослужбе училища, должно быть, справедливо рассудили, что мальчишки быстро устроят досрочное списание грузовика в металлолом.
    Из распахнувшейся двери кабины спрыгнул на асфальт паренек, который первым вылез из подвала. В руке он держал пластиковый планшет с пришпиленным к нему скрепкой листом бумаги. Он бегом подскочил к крыльцу и ткнул планшетом в грудь жэковцу:
    – Распишитесь!
    – Позвольте, молодой человек! – встрепенулся старичок. – Не так быстро. Надо проверить и составить акт осмотра подвала на предмет отсутствия посторонних живых форм.
    – Нет времени, у нас заявка еще на два дома. Давай, ставь автограф. – Кадет тыкал без тени уважения к возрасту. Старику пришлось подчиниться. Получив желанную загогулину на бумаге, подросток подчеркнуто вежливо откозырял лифтеру и опрометью бросился к грузовику.
    Огнеметчик в мокром комбезе встал с тротуара и, выпрямившись в полный рост, оказался двухметровым верзилой. Он поднял вверх руку.
    – Ура-а-а! Амнистия! – закричал один из кадетов и от избытка чувств сорвал с головы защитный шлем и высоко подбросил в воздух. Костяные хвосты весело застучали, переплетаясь друг с другом, словно ожившие змеи. – Качать Богданыча!
    Кадеты подхватили на руки двухметрового огнеметчика и попробовали подбросить его вверх. Получалось плохо и невысоко. Виновник общей радости слабо сопротивлялся и неловко пытался освободиться от дружеских объятий. Но было видно, что ему нравится радость и внимание друзей. Здоровяка еще пару раз качнули-подбросили и неаккуратно поставили на ноги.
    – Может, даже домой отпустят! Экзамены давно закончились, – робко предположил кадет, у которого на шлеме было больше, чем у других, хвостов панцирохвостов, спадающих шелестящей волной на плечи, как пелерина. С первого взгляда было видно, что в команде он давно, и завзятому трофейщику очень хочется домой, а не в опостылевшую казарму. – Я так давно не видел маму.
    Толпа на мгновение затихла. Всем без исключения хотелось в отпуск. Еще пара недель, и каникулы закончатся, а там и новый семестр не за горами: полгода изматывающей муштры и учебы.
    – Это вряд ли, – серьезно произнес крепыш, продолжавший стоять на четвереньках. На четырех точках ему было удобнее сохранять равновесие. Похоже, ему крепко досталось в подвале.
    После этого парни галдящей толпой рванули к грузовику, не забыв подхватить под руки и ноги товарища, так и не сумевшего подняться с газона. На этот раз несли правильно: головой вперед. Когда все вместе – хорошо! Никто не забыт в подвале, не брошен. А огнемет… Фиг с ним, с огнеметом. Все равно эту железку списали еще две недели назад. По технике безопасности его нельзя было использовать из-за вмятины на одном из баллонов и на подтравливающем воздух регуляторе давления.
    Кадеты, галдя, загрузились в бронированный кунг грузовика. Первым занесли на руках улыбающегося огнеметчика Богданова, бережно прижимающего к груди драгоценный костяной рог – их пропуск на следующий курс. А может быть, и на билет в отпуск. Кто знает? Черствые сердца командиров зачастую бывают отходчивы.
    Начальник Президентского кадетского военного училища генерал-лейтенант Александр Владимирович Ильин частенько смотрел сквозь пальцы на выходки своих непоседливых питомцев, будущих офицеров державы.
    Кожекрыл пронзительно завизжал, перекрывая рокотание двигателя, работающего на холостых оборотах. Похоже, поездки на армейском транспорте ему не особо нравились. Дитя неба не любил быструю езду по разбитым дорогам города.
    Дверца кабины захлопнулась, лязгнув на прощание металлом.
    Грузовик лихо развернулся на пятачке двора, сбив урну для мусора и изуродовав мощными протекторами газон с клумбой, редко засаженной одинокими цветами.
    Малолетние штрафники задерживаться здесь больше не собирались.
    – Шпана! – злобно бормотнул жэковец себе под нос. И, непонятно к кому обращаясь, добавил: – Вот я в их годы… Эхе-хе!
    Что он делал в их годы, старичок не успел рассказать. Из подвального окошка выполз-выкарабкался саженного роста мужик, одетый в комбинезон повышенной биологической защиты, когда-то имевший ярко-желтый цвет, бряцая дополнительно нашитыми на плечах и груди защитными металлокерамическими пластинами.
    Поднявшись с потрескавшегося асфальта, он незамедлительно направился к крыльцу. От него густо несло амбре, знакомым всем, кто хоть раз побывал в городских подвалах. Но запах плесени, нечистот, разложившейся органики и химии явственно перебивался кислым духом использованной огнесмеси.
    – Где эти гаденыши?! – проревел мужчина, поднимая запотевшее изнутри забрало шлема. – Чуть живьем не зажарили, поганцы! – К запахам подвала и гари добавилась терпкая нотка свежего перегара.
    Вместо ответа старичок пожевал губами и, обратившись к лифтеру, кратко объяснил, не вдаваясь в лишние подробности:
    – Это Семеныч. Гм-м… наш штатный слесарь!
    Проводив взглядом грохочущий грузовик, лифтер вперился в жэковца:
    – Давай веди! Показывай, что тут у вас приключилось.
    Старичок первым вошел в подъезд и начал подниматься по лестнице, отделанной под мрамор, шаркая ногами, обутыми в ботинки со стоптанными вовнутрь каблуками. Темные дубовые перила с потрескавшимся лаком и остатки вычурной лепнины под потолком несли на себе отпечаток той эпохи, когда строился этот многоэтажный дом. Похоже, подъезд знавал лучшие времена. Оглядываясь через плечо, старик безостановочно тараторил, вводя Шаржукова в курс дела:
    – У нас в лифтовой шахте поселился кто-то из ментальных паразитиков. Неприятное соседство, сами понимаете. Жильцам мы ничего говорить не стали. Не стоит беспокоить людей по таким пустякам. Сами посудите, у нас сорок три этажа, без лифта никак не обойтись. На этой неделе «Скорую» вызывали шесть раз, а сегодня только пятница. У всех пострадавших один и тот же диагноз: глубокая депрессия, перемежаемая резкими всплесками беспричинной радости. Приступы необъяснимой эйфории так же резко сменяются еще более непонятной меланхолией. Словно черная змея печали обвила их сердца. Извините за такое образное сравнение, но точнее не передать. Так вот, все это начинало происходить с нашими жильцами, когда те поднимались в лифте. Сейчас, гм-м, некоторые из них до сих пор лежат в районной неврологии. Врачи говорят, что они там надолго «прописались». Так и до судебных исков ЖЭКу недолго. Вот мы и решили вас вызвать. Посмотрите, проверьте, то да се.
    Лифтер шел следом, не делая попыток прервать монолог.
    «Черная змея печали. Плавали, знаем».
    Старичок чересчур усердно сыпал фразами, словно не договаривая чего-то важного. Любой вызов коммунальщиков стоил денег. Чем сложнее вызов, тем дороже. Вызов кадетов-добровольцев стоил намного меньше, чем работа профессионалов. Разница в счетах, выставляемых Министерством обороны, была существенна по сравнению с оплатой городской Коммунальной Службе Спасения, в просторечье «каэсэсовцам».
    Все, о чем рассказывал жэковец, пока укладывалось в привычные рамки. В лифтовой шахте обосновалась какая-то тварь, облюбовав бетонный ствол под логово.
    Задача лифтера определить, что за нечисть, и принять меры в зависимости от обстоятельств. Несколько расплывчато и неопределенно, но так записано в инструкции. Черным по белому. Как хочешь, так и истолковывай.
    Симптомы пострадавших жильцов указывали на то, что в шахте поселилась тварь, питающаяся человеческими эмоциями. Метаболизм таких существ основывается на том, что они паразитируют на чувствах людей, встраивая их в свою ментальную нейроцепь. Не самый худший вариант. Есть существа, которые жрут жизненные силы людей лишь до тех пор, пока не пройдут стадию личинки, а затем переходят на пожирание «свежего мяса». Вот тогда и начинается работа у Коммунальной Службы Спасения. Хотя главная задача каэсэсовцев – предотвращать такие инциденты, случающиеся все чаще и чаще…
    Ход мыслей прервал громкий голос старичка:
    – Вот мы и на месте. Можете приступать.
    Они стояли на широкой лестничной клетке первого этажа. Старичок замер у ребристой дорической бетонной колонны, упирающейся в потолок. К раздвижным металлическим дверям лифта он предусмотрительно не приближался. Стараясь не встречаться взглядом с Олегом, он суетливо потирал руки.
    – Посмотрим. – Лифтер поставил рюкзак на пол, выложенный кафельной плиткой разных размеров и цветов. Не подъезд, а сплошная эклектика стилей. – Послушаем. – Шаржуков расстегнул «молнию» на походном бауле и достал из внутреннего кармана микрофон направленного действия. А за ним из бесчисленных карманов и кармашков появилось и другое необходимое оборудование.
    Перед тем как начать действовать, Олег достал из нагрудного кармана герметичный пенальчик и, сдвинув крышку вбок, вытряхнул из него на ладонь капсулу. Предпоследняя. Из руки красная капсула перекочевала за щеку. Так, на всякий случай. Лифтер еще на флотской службе крепко усвоил, кто бережет береженого. Лучше дуть на холодную воду, чем потом остаться без губ.
    Щелк-щелк – и на уровне глаз удобно закреплена фиксирующим обручем панель наблюдения. В гнезда разъемов вставлен кабель камеры и активирована «горошина» микрофона. Лифтер включил аппаратуру в рабочий режим. Перед глазами пробежали столбики цифр, выведенных на панель. Приборы исправно работали, все в порядке, можно приступать к осмотру.
    Шаржуков мысленно перекрестился и, наклонившись, просунул гибкий оптоволоконный кабель с камерой на конце под створку двери лифта. Он начал медленно и осторожно стравливать кабель в шахту.
    Поначалу камера исправно показывала чернильную темноту, пока автоматически не переключилась в режим ночного видения. На панели высветились в зеленом мертвячьем свете стены и стальные жилы тросов, уходящих вверх.
    Никого и ничего необычного. Однообразная картинка и… полнейшая тишина. Ни скрежета лапок вездесущих тараканов, ни шороха мелкого мусора на дне, гоняемого сквозняком, не было слышно.
    Оглушающую тишину в наушниках ненадолго разорвало гудение электромотора и лязг дверей лифта наверху. Кто-то спустился на пару этажей ниже. Хорошо, что на свете еще не перевелись лентяи, которым тяжело пройти ножками пару десятков ступеней.
    За то время, что двигалась кабина лифта, в шахте произошли изменения. Неаккуратный наплыв бетона на стене неожиданно сдвинулся вбок… на целый метр.
    «Ну, что там?!» – раздался громоподобный глас. Голос жэковца, усиленный микрофоном, раздался в ушах колокольным набатом, больно ударив по барабанным перепонкам. Лифтер чудом сдержался от чудовищной брани и показал кулак. Старичок поспешно прикрыл рот ладонью, показывая, что понял свою ошибку.
    Стравив дополнительные метры кабеля с разматывающейся катушки, Шаржуков приблизил камеру к подозрительному наплыву бетона и аккуратно прикоснулся к нему объективом.
    Стены неожиданно зашевелились и пошли волнами. Зеленоватый в ночной подсветке бетон сменился шевелящейся студенистой массой, расчерченной изломанными линиями, потом резко взбух бесформенным бугром и медленно опал. Бетонные стены потеряли очертания…
    Сейчас в линзу камеры внимательно смотрел глаз с вертикальным зрачком и размером с чайное блюдце. По коже лифтера пробежали мурашки. Сразу захотелось гаркнуть во все горло: «Полундра, братцы!»
    Глаз с чудной радужной оболочкой в золотистую крапинку смотрел холодно и равнодушно. Так повар смотрит на свежеободранную тушку кролика, прикидывая, под каким соусом его приготовить.
    Взгляд потихоньку начал затягивать, одновременно исподволь заползая в нутро. В ушах застучали еле-еле слышимые погремушки. Чужие ритмы нарастали, завораживая разум и опустошая сознание.
    Лифтер попробовал зажмуриться, но веки отказывались подчиняться хозяину. Глаз не желал отпускать новую жертву, непрошенно вторгшуюся в зону его внимания. Каэсэсовец глубоко вздохнул и последним усилием воли сжал челюсти, с хрустом раздавливая зубами капсулу. Во рту разлилась обжигающая небо едкая и одновременно вонючая жидкость. Клин клином вышибают. Чужая воля на прощание окатила разум и сердце человека холодно-щемящей волной.
    Лифтер трясущимися руками поспешно сорвал с головы панель управления аппаратурой, больно оцарапав ухо. Комбинезон прилип к потной спине. О контакте с чужим разумом напоминала легкая трясучка рук и противная горечь во рту. Через несколько минут она уйдет без следа, если не сплевывать. Спасибо фармакологам Службы.
    Теперь ему стала понятна и суетливость старичка, и кадеты, будто ошпаренные, выскакивающие из подвала, и слесарь, обвешанный дополнительной броней. Запустили дом. На всем экономят, крохоборы. Если бы регулярно проводили профилактические осмотры нежилых помещений, то до такого бардака не дошло бы. Вот и вырастили у себя под боком такую дрянь. Проморгали, скопидомы!
    Примерно в таком порядке мысли сменяли одна другую в голове Шаржукова.
    В шахте давно и прочно обосновался слизень-хамелеон. На сленге коммунальщиков именуемый гремучкой. Ментальный паразит особой опасности для жизни людей не представлял. Но как он смог вырасти до таких гигантских размеров? Ах да, экономия!
    Старичок, пристально глядя на обливающегося холодным потом коммунальщика, вкрадчиво поинтересовался:
    – Что-то серьезное? Прошу вас, не молчите, молодой человек!
    Вместо ответа лифтер попытался сцапать его за грудки и накоротке поговорить по душам. Объяснить, что они натворили, у-уроды!
    Но старый прохиндей бдительности не терял и, перескакивая через несколько ступенек вверх, вихрем одолел половину лестничного пролета.
    Терпимость к людям не была жизненным кредо лифтера. Но стоит ли отказываться от неучтенного заработка? Все равно его сюда пришлют. Как тут ни крути, это его территория. В воздухе явственно витал запах халтуры. Все более явственно принимая материальные очертания. Надо только подобрать двух-трех напарников понадежнее. Желательно с других участков города.
    Нет, лучше двух. «Премиальные» легче и проще делить на меньшее количество участников будущей зачистки. В том, что снова придется лезть в шахту, Олег не сомневался. И чем быстрее, тем лучше. Негоже оставлять рядом с людьми проголодавшуюся тварь, вышедшую из спячки.
    – Неужели все так серьезно? – продолжил старичок сверху, наблюдая с безопасного расстояния за лифтером, упаковывающим экипировку в штурмовой рюкзак.
    – В шахте обосновался гигантский гремучий слизень-хамелеон. – Олег застегнул «молнию» на рюкзаке и распахнул комбинезон на груди. Его то морозило, то бросало в жар. – Никогда таких не приходилось видеть. Проморгали гремучку, уважаемый!
    «Или неуважаемый!»
    – Что вы говорите? – притворно удивился старичок, всплеснув руками. Он осторожно спустился вниз на несколько ступеней.
    – Огромный ментальный паразит и, как следствие, такой же огромный штраф, – мстительно добавил лифтер.
    – Не может быть! Это какая-то ошибка.
    – Я смотрю, тут у вас все – одно сплошное недоразумение.
    – Мы же с вами разумные люди, – еще несколько шажков, и жэковец оказался рядом с Шаржуковым, искательно заглядывая ему в глаза. – А люди должны уметь договариваться друг с другом. Мы же не звери с вами, в самом деле!
    – Людей, живущих в квартирах, примыкающих к лифтовой шахте, придется отселить. Пока бригада!.. – Лифтер безапелляционно поднял вверх указательный палец и сделал каменное лицо, выдерживая драматическую паузу. – Подчеркиваю, пока бри-га-да не очистит шахту! Одному тут делать нечего. Я не самоубийца!
    Из рук в руки перекочевало несколько купюр, сложенных вдвое.
    – Хм-м, – лифтер набычился, поджав губы. – Маловато будет. Все-таки здоровье людей – не пустяк.
    – Больше нет! – отрезал жэковец, упрямо вскинув бородку клинышком. – Все, что могу.
    Похоже, деньги были загодя приготовлены и отложены в карман. Все произошло слишком быстро и подозрительно оперативно. Как по плану.
    Лифтер достал из сумки пластиковую табличку с надписью «Лифт временно не работает» и повесил на кнопку вызова. Для верности он обесточил шахту и заклеил металлическую коробку электрощита бумажкой с витиеватой росписью и неразборчивой синей печатью. Перед таким убогими символами власти народ всегда робеет.
    – Вы нам совсем не помогли, – взъерепенился старик. – Скажите на милость, как людям на сороковые этажи подниматься. А-а?
    – Ножками! Топ-топ, – ехидно ответил Шаржуков. – Здоровее будут. – Он закинул ремень сумки на плечо и двинулся к выходу из подъезда. Нестерпимо хотелось поскорее на свежий воздух.
    – На щедрые премиальные можете не рассчитывать! – сорвавшимся голоском выкрикнул-выплюнул рачительный заказчик.
    – Переживем! – громко хмыкнул лифтер, с натугой открывая тяжелую дверь. Солнце весело ударило в глаза, выбивая слезу и заставляя жмуриться. Уже тише он пробормотал себе под нос: «Никуда ты не денешься. Заплатишь, как миленький…»

Глава 2

    За четырнадцать лет до описываемого события произошла катастрофа планетарного масштаба, заставшая землян середины двадцать первого века врасплох. Она затронула ни много ни мало судьбу всего человечества. Глобальные потрясения, как правило, всегда начинаются неожиданно.
    Первыми вестниками Апокалипсиса оказались астрономы. Глашатаи Судного дня оповестили человечество: к Земле приближается комета. Данные стали проверять и перепроверять, но маршрут космического объекта остался неизменным. К несчастью, орбита Земли пересекалась с траекторией небесного тела, причем таким образом, что в определенный момент они непременно должны были встретиться. Огромная глыба с презрительной грацией стремительно приближалась к голубой планете. Комету обнаружила система постоянного патрулирования звездного неба, предназначенная для регистрации метеоров. С ее помощью все астрономические явления за определенные временные интервалы строго фиксируются специальной аппаратурой и заносятся в электронные журналы и на звездные карты. Затем полученные данные обрабатываются компьютерными программами и публикуются в специальных бюллетенях и астрономических журналах.
    Но эту информацию сначала засекретили, чтобы избежать последствий, вытекающих из неизбежных в таких случаях паники и хаоса, и, пока судили да рядили, что делать дальше, кто-то из астрономов бескорыстно «слил» данные в международные информационные агентства, приложив доказательства в виде распечаток расчетов и фотографий.
    Телескопы всех обсерваторий нацелились на незваную гостью, несущуюся с огромной скоростью в межзвездном пространстве. Начался отсчет последних дней человечества. Астрофизики подсчитали: удар такой махины должен не только стереть с лица Земли все живое, но и изменить орбиту планеты. Тунгусский метеорит смотрелся на фоне кометы, как муравей на фоне слона.
    После сообщения астрономов все одновременно вспомнили о давно обещанном Судном дне. Предсказывать конец света было модным во все времена, человечество уже устало его ожидать. Из пыльных архивов на свет вытаскивались древние свитки папирусов и невнятные манускрипты средневековых предсказателей. Изо всех щелей, как черви после дождя, выползли новоявленные пророки и мессии. Разномастные кликуши были едины в одном: «Покайтесь, грешники! Грядет последний день!»
    Христианская церковь, устав переубеждать заблудшие души, хранила молчание. Читайте Библию. Для христиан высшим авторитетом являются слова Священной книги, в которой сказано: «О дне же том или часе никто не знает, ни Ангелы небесные, ни Сын, но только Отец». А значит, когда именно наступит конец мира, мы предсказать не можем. Ни из каких явлений видимого и невидимого мира невозможно это вывести.
    Попытки предотвратить опасную встречу жители Земли стали предпринимать немедля. Ученые предложили военным запустить в комету ядерную стратегическую ракету, а лучше несколько. В ответ армейцы покрутили у виска и поделились с общественностью давно наболевшим: яйцеголовые в белых халатах лишь по недоразумению называются учеными. Чтобы нести горячечный бред, необязательно заканчивать академии. Достаточно выучить алфавит, чтобы прочесть тактико-технические характеристики ракет с ядерной боеголовкой. Выяснилось, что при подрыве кометы боеголовками произойдут такие изменения в атмосфере, что всему живому на планете стопроцентно придет конец. На робкий вопрос, адресованный военным: «Что делать?» и «Как поступить?», от атеистов из Министерства обороны пришел по-военному лаконичный ответ: «Молиться!» Другой альтернативы нет.
    Военные, как всегда, попали в десяточку. Похоже, молитвы были произнесены от души. Во всяком случае, они были услышаны.
    Ядро кометы представляло собой исполинскую глыбу льда, нашпигованную мелкими и средней величины камнями с фрагментами железосодержащих пород. И когда небесная странница совершала свой разворот рядом с Солнцем, то, по стечению небесных обстоятельств, она слишком приблизилась к нашей звезде. Горячее дыхание светила испарило практически весь лед, и, не связанные больше ничем между собой, осколки бывшей кометы вытянулись в метеоритный рой.
    Астрономы поспешили обрадовать и успокоить человечество: все в порядке, вместо Апокалипсиса ждите, может быть, более яркий, чем обычно, но все-таки заурядный метеоритный поток. Всеобщая паника улеглась, не успев набрать всесокрушающие обороты хаоса. Лозунгу: «После нас хоть потоп!» – не удалось воплотиться в жизнь. Жители планеты Земля приготовились наблюдать «огненный дождь».
    В тот памятный день, казалось, что небо разрывается на части, космические осадки «выплеснулись» днем. На небесном куполе свершилось красочное шоу. Небо испятнали вспышки, в атмосфере Земли появилось свечение. Встреча планеты и космических скитальцев состоялась. Метеоритный дождь, начавшийся с завораживающей красоты, постепенно ослабел и сошел на нет.
    Конец света прошел вяло и горячих ожиданий не оправдал. Но все-таки с огоньком. По законам канонических писаний, последний день Земли должен был начаться с соответствующих событий и знамений: огонь с небес, мор, дождь из камней и далее по тексту. Закончиться все должно было тотальным улетом. Праведники наверх, возносятся на небеса, остальные товарищи-граждане попадают этажом ниже. Из всех обещанных «спецэффектов» состоялся лишь один: дождь из камней.
    Люди, затаив дыхание, наблюдали за ярко светящимися звездочками, проносящимися по небосводу. Многие вспомнили бытовавшее издревле поверье: если увидишь падающую звезду и успеешь загадать желание, то оно обязательно сбудется. Наверное, у всех загадавших желания были разные. Тут уж ни с кем не поспоришь. Похоже, что у кого-то было намерение испортить жизнь всем людям на Земле, нагадить, понимаешь, в мировом масштабе. Как ни странно, мизантроп был услышан. А может, его планы не шли вразрез еще с чьими-то задумками? Так незаметно и подкрадывается конец света, не с ядерных взрывов или извержения вулканов, а с ярких росчерков падающих с неба звездочек.
    Шоу закончилось. Человечество облегченно перевело дыхание. Пронесло. В очередной раз. Люди вернулись к привычным делам, жизнь вошла в старое русло. Граждане засуетились вновь, погрузившись в свои проблемы, изредка поднимая головы к небу. Астрономы докладывали: «Небосклон чист! Опасности нет!»
    Обошлось малой кровью. Список жертв ограничился сухими цифрами медицинской статистики сердечных приступов и полицейскими сводками о суицидах. Хотя кривая смертности и перешагнула за рамки обычного, но, учитывая неординарность события, ни у кого удивления не вызвала. Ожидаемый коллапс власти, массовые беспорядки, развал экономики так и не наступили.
    Войсковые соединения, приведенные, как перед войной, в состояние повышенной боевой готовности, получили команду: «Отбой!» Жизнь потихоньку налаживалась, входя в привычную колею. Человеческая психика гибкая и подвижная, быстро приспосабливается к любым изменениям. Мракобесы затаились до лучших времен, пообещав, что самое интересное еще впереди, и как в воду глядели.
    Не прошло и пары лет после звездного дождя, окропившего грешную Землю, как проявились его последствия. Метеориты, не сгоревшие в атмосфере и упавшие на планету, «дали всходы».
    О начале второй серии Апокалипсиса объявили биохимики. Похоже, ученые взяли на себя роль вестников плохих событий. Сначала поодиночке, робко, чтобы не потерять уважение среди коллег и не подвергнуть сомнению свои ученые степени, а потом дружно и громко они заговорили во весь голос.
    Сразу после падения большинство метеоритов было собрано с поверхности Земли и отправлено в научно-исследовательские лаборатории. Анализ показал, что космические странники содержали в себе особые белковые соединения. Сначала наличие живой материи попытались объяснить загрязнением объектов исследования веществами земного происхождения, но дальнейшие исследования заставили критиков замолчать. В разных научных центрах, независимо друг от друга, сумели распознать внеземные бактерии. Ученые установили, что те осколки кометы, которые попали в нашу среду, активировались. Бактерии во время путешествий в межзвездном пространстве оказались способными принимать форму спор, образуя вокруг себя твердую защиту. Эта оболочка, как природный скафандр, помогла им выдержать холод космоса. Звездный дождь засеял Землю примитивными чужаками, опасными для существующих форм жизни. Во время исследований выяснилось, что они изменяют ДНК во много раз быстрее, чем даже такой сильный мутагенный фактор, как жесткая радиация. Почему – оставалось невыясненным. Бескрайний космос полон тайн и загадок.
    Способ их размножения стал загадкой для ученых, причем оставлять потомство на Земле бактерии, видимо, не собирались. Они стали трансформировать генный код клеток других живых организмов. Идеальный мутаген, свалившийся в прямом смысле на голову, вызывал изменения в некоторых земных организмах. Стали возникать новые популяции живых существ, потеснив старые. Так появились первые мутанты. Непрекращающиеся перемены, неотвратимые и неизбежные, как день и ночь, образовали мир, в котором человеку предстояло доказать свое право на существование.
    По необъяснимой причине эта напасть не затронула людей, птиц и крыс. То ли бактерии побрезговали, то ли у природы имелись другие планы на роль этих популяций в спирали эволюции. Пока…
    Это было удивительно, но крысы не превратились в огромных серых монстров с метровыми розовыми хвостами и внушительными клыками, не встали на задние лапы и не стали, подкрутив усы, отвоевывать у приматов поверхность. Они продолжали бегать, хитро попискивая, по своим крысиным делам. Симбиоз с венцом природы их вполне устраивал. Серые орды комфортно чувствовали себя в городах. Крысы не собирались тягаться силой и смекалкой с людьми, которые волей-неволей поставляли им кормовую базу. Что может быть слаще тухлых объедков? Просто люди еще не доросли до понимания настоящего вкуса.
    В авральном порядке армию переориентировали на отлов и отстрел мутантов на суше, в воздухе и на море с последующим изучением и утилизацией. Люди в погонах, засучив рукава камуфляжных курток, занялись привычным и… любимым делом: делать живое мертвым. Вскоре военные обнаружили, что остались без работы. Бурный всплеск мутации на большей части планеты они свели на нет. Агрессивные уродцы проиграли схватку с современной армией.
    Всепланетное сафари закончилось, за одним «но». Жизнеспособные формы мутантов смогли закрепиться в городах. И не просто в городах, а исключительно в мегаполисах. В человеческих поселениях из бетона, металла и стекла они чувствовали себя уютно и комфортно, будто всегда здесь жили. Городская среда обитания пришлась им по вкусу. Специалисты по эволюционной теории выдвинули гипотезу, что всевозможные электромагнитные излучения, пронизывающие город, и специфическая атмосфера загрязнения, повсеместно сопровождающая горожан с момента рождения и до конца жизни, – идеальные условия для мутировавших животных. Более внятной гипотезы ученые не смогли выдвинуть.
    С появлением первых мутантов все эти ползающие, летающие и плавающие твари стали самыми популярными объектами всеобщего внимания. Не было недостатка в фантастических спекуляциях на всем, что касалось новых форм жизни. Но со временем мода на мутантов спала, и они прочно вписались в повседневную жизнь человечества, а досужие домыслы заслуженно были позабыты. Что же осталось? То, что привлекало исследователей с самого начала. Мутанты сумели идеально приспособиться к городской среде обитания. Все их органы чувств, дыхание, кровообращение и многое другое работали почти как и у обычных живых существ, например у человека, но чуть-чуть иначе. Вот над этим «чуть-чуть» и бились научные мужи в лабораториях, обставленных по последнему слову техники. Битва продолжалась, то затухая, то вновь разгораясь с новой силой, выдавая «на-гора» очередную гипотезу.
    Человечеству и мутантам, старым и новым видам жизни, пришлось приспосабливаться друг к другу. Люди не теряли надежды извести под корень непрошеных соседей. Те, в свою очередь, продолжали упорно цепляться клыками и когтями за новое жизненное пространство.
    Особенно преуспели кожекрылы. Потомки летучих мышей взирали на человечество из поднебесья, величаво барражируя на восходящих воздушных потоках.
    В одночасье Москва пережила настоящее нашествие кожекрылов. Раньше небесные просторы мегаполиса заполняли обыкновенные сизые голуби. Большие скопления птиц приносили массу хлопот, загрязняя пометом крыши и фасады зданий, не обделяя вниманием памятники культуры. Но теперь крылатые хищники, мутировавшие из маленьких и застенчивых летучих мышей, быстро адаптировались в городской среде, нарушив небесное равновесие. Они, проигнорировав ворон и воробьев, включили голубей в свою пищевую цепочку. Символ мира и обновления жизни стал повседневным рационом кожекрылов. Летучие мутанты быстро расплодились, захватывая все новые территории города, сначала сильно потеснив, а потом и вовсе истребив привычных голубей. Сизокрылая голубка – повседневная и неотъемлемая черта города – поменялась на зубастого кожекрыла. От этого ситуация в небе города не изменилась в лучшую сторону. Теперь уже перепончатые твари «красили» своим пометом все те же крыши и безответные скульптуры. Как обычно, больше всего доставалось бронзовому Юрию Долгорукому на Тверской.
    Перед новоселами не спасовали лишь московские вороны. Крепкие клювы и умение слаженно действовать стаей помогли им какое-то время удерживать шаткое равновесие с оккупантами родных крыш. Но и время каркуш тоже было сочтено. Хрупкий паритет долго не продержался. Кожекрылов становилось все больше, а пернатых все меньше. По статистическим выкладкам получалось, что городские орнитологи в скором времени и вовсе останутся без работы.
    В борьбу с новыми особями попытались внести свою лепту биологи. Ученые предложили избавиться от тварей при помощи пернатых хищников, таких, как ястребы. Так сказать, вышибить клин клином. Но выпущенные над городскими просторами степные птицы не стали связываться с новыми хозяевами крыш и с тревожным клекотом унеслись прочь, бесследно растаяв в небесной выси. То же самое произошло и с соколами. Еще через несколько попыток от подобного метода пришлось отказаться как от сильно затратного для городского бюджета.
    Единственным памятником, который не пострадал от помета кожекрылов, стал сорокапятиметровый медный гигант на Москве-реке. Повезло Петру Первому, которому не подфартило с выездом за границу. Изначально он был задуман как памятник Христофору Колумбу, а затем, после того, как от него отказались в Америке, скульптор, чуть-чуть трансформировав памятник в фигуру русского царя, установил его в Белокаменной. И теперь кожекрылы с испуганным визгом далеко облетали застывшего над мутной водой исполина в кирасе и в неуместной для российского климата броневой юбочке вместо кафтана. Самый страшный памятник города в очередной раз оправдал свою репутацию. Почему кожекрылы панически боялись статуи, так никто толком и не смог понять. Феномен, одним словом.
* * *
    Мелкая и крупная нечисть, заселившая город от подземных коммуникаций до чердаков высоток, недвусмысленно, а порой и достаточно нагло заявила свои права на столицу. Мэр Москвы почесал голову и, посовещавшись с собственным отражением в зеркале, решил, что все это – явные признаки катаклизма в одном отдельно взятом городе. Весь мир может катиться в тартарары, но за спокойствие и порядок в своей вотчине глава мегаполиса готов был отдать все. Роль санитаров города поручили выполнять коммунальщикам. Так был заложен первый кирпичик в фундамент новой Коммунальной Службы Спасения.
    Неведомо, какие испытания и сюрпризы готовили новой Службе грядущие дни. Будущее всегда туманно и неопределенно. После метеоритного дождя человечество ничего хорошего от Вселенной не ждало.
    Правда, военные сказали, что на своих объектах порядок будут поддерживать сами. Только гражданских им не хватало на подведомственной территории. Еще неизвестно, что для них будет хуже: недисциплинированные беспогонники или мутанты.
    И вот теперь работникам Коммунальной Службы Спасения, каэсэсовцам, приходилось заниматься тем же, чем и их предшественникам: латать, ремонтировать и обеспечивать жизнь города, но теперь уже с поправкой на реалии сегодняшнего дня. В их нынешней службе требовалось умение действовать в любой, даже самой экстремальной обстановке.
    Поэтому необходимо было «обкатать» каэсэсовцев в ситуациях, граничащих с экстремальными, чтобы предотвратить совершение ошибок. Все просчитать невозможно. В нестандартной ситуации каэсэсовец должен был уметь думать непосредственно на месте охоты, научиться ориентироваться в бою во время схватки с тварями. Стоило максимально быстро и правильно заточить коммунальщиков под нужды мегаполиса. Нарастить запас прочности в сотрудниках Службы.
    Кадровики предъявляли высокие требования к новичкам – кандидатам на зачисление, и очень высокую планку выставляла им работа.
    В своих зонах ответственности сотрудники Службы истребляли всех мутировавших животных, если не было прямого приказа начальства о поимке экземпляра нового вида для исследования в научных лабораториях. Стараться даром для ученых никто не собирался, любой труд оплачивался звонкой монетой.
    Через некоторое время у новых героев нашего времени произошло расслоение. Смотрители высоток более чем снисходительно стали относиться к ходящим по асфальту тротуаров коллегам. Они плевали на них с верхотуры в прямом и переносном смысле. Случались прецеденты и похуже. На крышах туалеты не предусмотрены. У отдельных хулиганов-верхолазов подобное действие считалось особым шиком. Стражи подземелий относились к коллегам не лучше. Ситуацию надо было исправлять, а дисциплину укреплять. Товарищей по Службе надлежало сплотить. Тогда, не мудрствуя лукаво, командование решило время от времени менять их местами. Все гениальное просто и лежит на поверхности, надо только наклониться и поднять.
    Конечно, сразу нашлись недовольные. Но руководство терпеливо разъяснило, что от потенциальной взаимозаменяемости повысится уровень боеспособности Службы, поэтому несогласным с планами начальства придется выбирать: участвовать в переменах или сойти с дистанции.
    Начальник Коммунальной Службы Спасения твердо придерживался мысли, что волен творить с подчиненными все, что считает нужным, если это способствует повышению безопасности горожан. И ведь не поспоришь с тем, кто радеет о благополучии людей.
    Вперед! Выполнять!
    И вот идея приказа, незримо витавшая в воздухе, стала трансформироваться в форму лаконичных слов на бумаге.
    Начальники отделов, получив вводную, спущенную с самого верха, не стесняясь, срывали злость на заместителях: «Нас тут нагибают! Чтоб к утру у меня лежал на столе план мероприятия по взаимозаменяемости и овладению смежными профессиями! Понятно?!» Рядовые каэсэсовцы испытывали точно такие же чувства, но наорать им было не на кого. Им оставалось делать вид, что служба на улицах и в подземельях города – отдельно, а стоящий в центре Москвы небоскреб, где заседает руководство КСС с исходящими из него приказами и директивами, – отдельно.
    В главном офисе Коммунальной Службы Спасения дым стоял коромыслом. В чистых и уютных кабинетах с кондиционерами царила суетливая беготня. Началось великое бумажное согласование. Шестеренки бюрократического аппарата завертелись с возросшей скоростью.
    Коммунальщики стали постоянно проводить совместные учения, где в одну кучу сгребали разные отделы и подразделения КСС. Так, электрики вместо подземелья оказались на крышах высотных зданий, а антеннщиков загнали сразу аж на третий уровень подземелий. Ничего, крепче будут, если, конечно, выдержат проверку. Настоящий характер городского бойца выковывается в постоянных передрягах. Командование не ощущало недостатка в новых задумках для испытания подчиненных. Теперь, на сегодняшний день, да и на все ближайшее будущее, служба проходила под лихим девизом: «Невозможное – возможно!» Начальство, вдохновленное впечатляющими результатами, довольно потирало руки. Даже решили заказать отличительный шеврон с вышитым девизом для тех, кто освоил три и больше смежных специальностей, но финансовая служба показала мозолистую фигу и сообщила, что лимит средств исчерпан на полквартала вперед. Кто будет отвечать за перерасход, не предусмотренный ни одной финансовой статьей? Инициатива угасла сама собой, чего нельзя было сказать о бесконечных вводных, спускаемых сверху. Очень скоро кабельщики и ассенизаторы перестали путаться в сетях на покатых крышах, отлавливая кожекрылов. Эти дети подземелий стали, как заправские верхолазы, карабкаться на шпили башен, выжигая гнезда воздушных бестий. Страх перед высотой остался в другой жизни. В то же время кровельщики и антеннщики перестали сбивать лбы о низкие своды подвалов. Если поначалу даже трескучие звуки безобидного щелкунчика нагоняли на них жуть, то через пару рейдов они мечтали встретить иглоголова. Посмотрим, кто кого? Тварь редкая, но платили за ее уничтожение хорошо. Молодость, адреналин плюс деньги – неплохие мотиваторы, чтобы служить, и служить хорошо. Назвать работой то, чем занимались каэсэсовцы, язык не поворачивался.
    Магия подземного мира имела свои особенности. Одним давила на психику, других, наоборот, приводила в состояние, близкое к эйфории. Вторых было меньшинство, но зато, хоть раз спустившись под землю, они становились завсегдатаями городских катакомб.
    Олег, тогда еще совсем зеленый лифтер, навсегда запомнил свой первый спуск в подземелье. Координатор учений, равнодушно лязгнув металлическим гермозатвором, захлопнул за ними бронедверь шлюза с глумливой ухмылкой, бросив ободряющее: «Ни шагу назад!» На этом его координация по взаимодействию со смежниками закончилась, а свет остался за четырехсантиметровой толщиной брони. Начались «ходовые испытания» новичков.
    Задача у команды молодых лифтеров была простая: добраться до следующего выхода целыми и невредимыми. Сыпля проклятиями и ругательствами, новички прокладывали огнеметом дорогу сквозь живой ковер псевдослизней и выводка панцирохвостов, подыскивающих себе новое жилье. Неизвестно, кто больше испугался: твари, без оглядки улепетывавшие на нижние уровни, или новички, оставляющие за собой пепел и обуглившиеся тушки. Новобранцы, теряя снаряжение и амуницию, рвались наверх, к жизни и солнечному свету…
    На выходе, когда они выбирались на поверхность, их встречал все тот же координатор учений. Он удивленно спросил, подняв брови:
    – Как вам удалось так быстро добраться?
    – Столкнулись с панцирохвостами, – ответил за всех Шаржуков, переводя сбившееся дыхание. – Разобрались. Чего медлить?
    – Молодцы, салаги! Сразу видно настоящую каэсэсовскую закваску!..
    В тот первый рейд Олег познакомился со своим будущим другом Алексеем Бормотовым. Были они с Лешей одного роста: метр восемьдесят два. Стройный Бормотов казался немного выше на фоне кряжистого друга. Простецкое выражение его лица могло обмануть постороннего человека. Те, кто общался с ним поближе, не обольщались, зная его хитрющий нрав. Серые стальные и такие же холодные глаза не вязались с постоянной подкупающей улыбкой. У волевого товарища любимым занятием было дурачить людей, прикидываясь лопухом.
    У обоих были короткие стрижки с преждевременной проседью: у Олега на висках, у Алексея почему-то на макушке.
    Взгляды на жизнь у друзей совпадали там, где было необходимо уважать чужую индивидуальность, не допекать мелочными придирками и не лезть друг другу в душу. О дружбе у ребят также были одинаковые представления: друг – такой человек, свой в доску, с которым можно поделиться последним, который тебя поймет и не предаст, даже если ты не прав.
    И еще, безусловно, друзьям нравился риск, когда во время схваток с тварями в кровь вбрасываются лошадиные дозы адреналина. Стресс в моменты опасности, когда ты один на один против всего мира, давал «волшебный пинок» организму. Непередаваемое чувство, когда кажется, что кровь в венах закипает от выброса разбушевавшейся энергии. Но специально за адреналиновым кайфом они не гонялись. Жизнь и так била ключом. С другой стороны, без риска она слишком пресная. Обыденная, размеренная жизнь: дом – работа – дом, была не для них. На вопрос: «Чего я хочу?» – два друга-каэсэсовца давно нашли для себя ответ: «Жить на полную катушку!»
    Но и безбашенными парни не были. Всегда действовали, просчитывая все возможные варианты развития событий, при любой возможности наращивали свой профессионализм. В риске ради риска они не видели смысла и патологией экстремалов не страдали. Друзья не были, да и не хотели быть обычными людьми, с обычной судьбой. Всегда можно совершить то, что у других никогда не получалось. Сделать что-то невозможное и сказать себе: «Я могу!»
    Их начальнику отдела, которого все звали исключительно по отчеству, Михалычем, приходилось нелегко. Пожилой каэсэсовец был похож на старого медведя, уставшего от жизни. Когда он пытался учить друзей уму-разуму, Олег предпочитал отмалчиваться, а Леха выдвигал вперед нижнюю челюсть и начинал «через губу» цедить с презрительной небрежностью издевки и подколки, в пух и прах разбивающие аргументы начальника. Он не желал слушать набившие оскомину ценные указания, переходящие в нотации. В конце концов Михалыч махнул на друзей рукой, посчитав воспитание оболтусов бесполезной тратой нервов, и заканчивал душеспасительные беседы всегда одинаково:
    – Уйдите с глаз моих долой, оглоеды!
    Впрочем, начальник прекрасно понимал, что на такой службе покладистые исполнители не выжили бы и одного дня, и свободолюбивый нрав друзей – это такая же служебная необходимость, как прекрасная физическая форма.
    Да, кадры решают все. В свое время вместо людей хотели использовать под землей новейшие научные и технические разработки. Обратились в закрытые оборонные центры. Там за короткий срок и безумные деньги секретные армейские боевые роботы подверглись разным модификациям, превратившись в гражданских роботов-охотников. Специалисты из военно-промышленного комплекса расстарались на славу. Но, как это обычно происходит при освоении бюджетных средств, на первых же «полевых» испытаниях в подземных коммуникациях мегаполиса боевые механизмы с кибернетическими мозгами исправно показывали один и тот же результат. Эффективность их работы стабильно равнялась нулю.
    Нырнув под землю, роботы тут же замирали, превращаясь в стальные болванки с электронной начинкой. Неподвижные изваяния, поблескивая броней корпусов, являли собой примеры человеческой непредусмотрительности. Казалось бы, все просчитали… но, как выяснилось, кроме одной мелочи. Так себе, небольшой пустячок. Любой радиосигнал, при помощи которого посылались команды, гасился толщей земли. А тут, как в многослойном торте, асфальт, бетон и почва надежно экранировали приемную антенну от команд оператора. Стали пробовать разный диапазон частот – то же самое. Любой сигнал глушился уже в нескольких метрах от поверхности. Самоходные радиоуправляемые роботы-охотники оказались бесполезной кучей драгоценного металлолома.
    Тогда стальных помощников попробовали переключить на проводное управление, в результате получилось, что как шагающие и ползающие разведчики они еще годились на небольшие расстояния, но не более чем.
    Неповоротливые и неуклюжие уродцы вызывали жалость и насмешки каэсэсовцев. Аппараты, управляемые по проводам, и в подметки не годились самому зеленому стажеру. Роботы не смогли на равных тягаться с человеком. Интуиция и опыт людей лидировали с заметным отрывом, намного опережая все чудеса очередной научно-технической революции. Итак, машины были отправлены на доработку, и вскоре о них благополучно забыли.
    После провала с техникой экспериментаторы попробовали использовать в катакомбах собак. Но выдрессированные грозные волкодавы, попадая под землю, начинали вести себя, как необученные щенки: поджимали хвосты и жалобно выли, на них не действовали никакие приказы и наказания. Навыки в катакомбах не срабатывали, псы отказывались работать в непривычных условиях. Из многочисленного собачьего племени уютно чувствовали себя в подземном мире лишь таксы. Но собачки, похожие на четырехлапый батон колбасы, годились лишь на прокорм мутантам. Да, людей не заменишь ничем.
    Сразу же встал вопрос с вооружением у каэсэсовцев, вначале с этим тоже возникли проблемы.
    Пришлось отказаться от использования в тоннелях карманной артиллерии. Обычные гранаты, а также подствольные, ручные и автоматические гранатометы были сразу же исключены из арсенала подземных бойцов. Та же участь постигла и все виды мин. Любые взрывчатые боеприпасы оказались в равной степени чрезвычайно опасны как для мутантов, так и для коммунальщиков. Любой взрыв в замкнутом помещении многократно усиливается, вызывая контузию или баротравму. Поэтому без специального разрешения, завизированного в самых высоких инстанциях силовых ведомств, и без чрезвычайных мер безопасности взрывчатку в катакомбах никогда не использовали. Что-то взрывать в тоннелях, пронизанных всевозможными коммуникациями, в том числе и городского газопровода, было сродни метанию кирпичей в стеклянном доме. Себе дороже выйдет. Такая же участь постигла автоматическое оружие с обычными патронами.
    Стандартные двухэлементные пули, состоящие из оболочки и стального сердечника, лихо рикошетили, разлетаясь во все стороны, калеча и убивая охотников за нечистью ничуть не хуже гранатных осколков. Убойная дальность и сила рикошета сводили на нет плотность автоматического огня. Поэтому современную боевую пулю заменили на легко разрушаемую с «контролируемой баллистикой». Такие патроны, наполняемые дробинами и жидким тефлоном, попадая в тело, образовывали конический поток мелкой дроби, нанося страшные раны. При попадании в стены или твердые поверхности они легко разрушались, не отскакивая от них. Но модифицированные боеприпасы не смогли решить проблему. Палить по мелким и вертким тварям сравнительно дорогими патронами оказалось накладно и неэффективно. А некоторых мутантов, покрытых природной панцирной броней, такие пули и вовсе не брали.
    Тогда свое веское слово сказали химики. Арсенал каэсэсовцев пополнился разнообразными отравляющими шашками, аэрозолями и незаменимыми огнеметами.
    И военные, и каэсэсовцы одинаково любили это мощное и крайне эффективное оружие. Огонь обращал в бегство любого самого опасного и защищенного от какого-либо другого способа уничтожения мутанта, в общем, выжигал любые экземпляры. Но, к сожалению, пришлось отказаться от современных моделей реактивных огнеметов. Легкое и удобное оружие оказалось слишком мощным, чтобы использовать его в условиях мегаполиса. Это все равно как прихлопнуть кувалдой муху на стеклянном столе. Иначе говоря, последствия стрельбы из реактивного гранатомета были бы просто катастрофическими. Выстрел боевой ракетой-капсулой был термобарическим: избыточное давление и высокая температура уничтожали всех и вся, оказавшихся рядом с мутантом. Но никто не хотел оставлять после себя обуглившиеся и закопченные руины. Поэтому, недолго думая, стали искать альтернативу.
    Хорошо, что вспомнили о старых складах НЗ (неприкосновенного запаса) на случай войны. Бережливые армейцы не спешили сдавать в утиль устаревшие образцы вооружения. Из закромов извлекли древние струйные ранцевые огнеметы. Чтобы поставить «огнедышащих ветеранов» в строй, достаточно было стереть с них пыль и заправить пустые баллоны огнесмесью.
    Вспомнили и приобщили к делу старые добрые тесаки, ловчие сети и капканы с гарпунами-арбалетами всевозможных конструкций. Век сегодняшний шел рука об руку с почти забытым прошлым.
    Итак, разобравшись с вооружением и экипировкой, служба коммунальщиков стала постепенно принимать все более ясные очертания.
    И как в любой организации, находящейся в процессе становления, без казуса не обошлось. Накладочка произошла из-за нагрудных нашивок сотрудников Специального ремонтного управления Службы. Они наотрез отказывались пришивать на грудь идентификаторы, начинающиеся с неблагозвучной аббревиатуры СРУ. Ситуация на самом деле оказалась не настолько смешная, как это могло показаться на первый взгляд, поскольку приближался ежегодный строевой смотр, никому не нужный и поэтому неизбежный, и каэсэсовцы из Специального ремонтного управления с трудом удерживали равновесие, балансируя на грани между забастовкой и открытым бунтом.
    Первый рапорт главного ремонтника, брызжущий слюной и желчью, начальник Службы просто проигнорировал. Может, потому, что он был в давних контрах с начальником ремонтного управления, а может, главный каэсэсовец просто посчитал этот инцидент забавным? В следующей официальной бумаге ремонтник уже слезно молил о необходимости поменять аббревиатуру на менее пикантную.
    Потом секретарша главного рассказывала в курилке подружкам из делопроизводства, как шеф неприлично ржал во весь голос, накладывая резолюцию на официальную бумагу. На втором рапорте он написал непривычно разборчиво и членораздельно: «Начальнику Специального ремонтного управления Коммунальной Службы Спасения. Запомните! Идентификаторы с буквами С, Р и У просто так не дают. А если дисциплина хромает, так я ВАМ помогу! Не нравится: клади удостоверение на стол и пшел вон в отдел кадров за расчетом. И вообще, почему я должен метать бисер, объясняя прописные истины?!»
    В таком хорошем расположении духа секретарша давно не видела своего шефа. Поставив последнюю точку на резолюции, начальник Службы хлопнул в ладоши, будто мальчишка, и, показав фигу невидимому собеседнику, произнес: «Шиш тебе! У нас единоначалие. Я говорю, ты выполняешь! Это мои солдатики! Только мне решать, как в них играть».
    Стальная воля командира и сила приказа в очередной раз доказали, что они могут творить чудеса.
    Глухой ропот ремонтников, готовый перерасти в бунт, был подавлен в зародыше. На строевом смотре парочка острословов мгновенно лишилась будущих премиальных на пару кварталов вперед. Остальные каэсэсовцы, стоящие ровными шеренгами на плацу, тут же прониклись пониманием и сочувствием к коллегам из ремонтного управления. Начальник Службы прошелся вдоль строя, выборочно проверил наличие жетонов и нет ли нарушений формы у личного состава.
    Все каэсэсовцы без исключения имели жетоны с личным номером и группой крови. Жетон с выбитыми на нем цифрами – опознаватель, позволяющий узнать погибшего или пострадавшего, и поэтому был обязателен к постоянному ношению для всех сотрудников. Цифры на «смертнике» всегда совпадали с номером личного удостоверения. К нему прилагались цепочка и регулируемый по длине браслет. Хочешь, носи на шее, хочешь – на запястье. Кому как удобнее. Шаржуков носил «собачью бляху» на связке ключей. Жетон всегда с собой. Никто из начальства не придерется, что он нарушает инструкции. Информация дублировалась на специальной нашивке на комбинезоне с левой стороны груди. Полимерная нить, которой вышивали личный номер, была несгораемой и стойкой к химическому воздействию агрессивных кислот. Нелишняя предосторожность. Некоторые суеверные каэсэсовцы считали ношение жетона плохой приметой, не зря же личные медальоны называют «смертниками», а от именной нашивки никуда не деться. Всегда на виду.
    Удостоверившись, что подчиненные ничего не нарушают, начальство отбыло в свой кабинет заниматься делами важными и неотложными. На этом строевой смотр и закончился.
    Есть люди, которые стыдятся носить свою форму. Особенно отличаются этим полицейские. Они ходят на работу и с работы в «гражданке».
    У каэсэсовцев же все было с точностью до наоборот. Носить форму у сотрудников Службы считалось особым шиком и признаком элитарности. Мутанты взяток не дают, и содрать хоть шерсти клок с их шкур, просто размахивая перед оскаленной пастью полосатой палочкой, не получится. Парадную форму надевали в исключительных случаях. Предпочтение отдавали повседневным комбинезонам с отличительными знаками КСС. Форму они носили как при выездах на дежурства, так и на улице во время торжеств и праздников. Рабочая одежда была предметом гордости, символом того, что ее владелец – истребитель городской нечисти. Красный комбез рождал чувство собственного достоинства и гордости за свои реальные и мифические достижения, позволяя снисходительно относиться к другим людям. Смотрите: мы постоянно на передовой, на невидимой линии фронта, а вы за нашими спинами в тылу. Каэсэсовцы были холодны к собственным нуждам и горячи к нуждам других, оставаясь обычными людьми из плоти и крови со своими достоинствами и недостатками. Красными комбинезонами в пятнах, заплатах и со следами химических ожогов они очень гордились. Понемногу, с течением времени, Служба превратилась в обособленную социальную группу, если хотите, касту, регламентируемую писаными и неписаными правилами…

Глава 3

    А правила жизни в подземных каменных джунглях мегаполиса ничем не отличались от законов выживания в зеленых джунглях Амазонки или каких-нибудь других местах, обойденных цивилизацией. Здесь выживал сильнейший и хитрейший. Естественный отбор, так сказать, в самом примитивном своем виде. Более сильный всегда сжирает слабого.
    В подземном мире, так же как наверху, выигрывал, конечно, человек. Он с заметным отрывом лидировал в гонке, где главным призом была жизнь. Конкуренцию в этом бесконечном забеге ему мог составить только такой же Homo Sapiens, как он.
    Культ силы незримо витал в затхлом воздухе бетонных лабиринтов. Военные и каэсэсовцы не отставали от мутантов, которые, в отличие от людей, не нападали, когда сыты. Тем более твари лишь в редких случаях кромсали себе подобных. Зато, благодаря зубодробительным методам в первую очередь военных, контролерам подземного мира удалось отвадить от тоннелей и держать на поверхности основную массу человеческой шушеры, которую как магнитом притягивали катакомбы города. А желающих, поверьте, хватало. Кто только не пытался пробраться в подземелья! Начиная с любопытных пацанят и заканчивая профессиональными браконьерами. Бомжи не в счет, у них, как и у животных, нюх на любую опасность. Поэтому насиженные места у теплоцентралей были давным-давно покинуты, и бродяги носа своего больше сюда не показывали.
    А пойманную молодую и не в меру пытливую поросль банально пороли и драли за уши, после чего заплаканных подростков передавали на руки немилосердно оштрафованным родителям. Наказание рублем не способствовало проявлению у предков милосердия и понимания.
    Некоторые люди спускались в подземелья города, проиграв схватку с личными проблемами и раздирающими душу сомнениями, уставшие от страданий, разочаровавшиеся во всем. Но им не хотелось просто взять веревку и мыло или же засунуть голову в духовку газовой плиты, то есть банально свести счеты с жизнью. Им подавай что-нибудь такое, поэкзотичнее. Придавленным жизнью людям хотелось раствориться, исчезнуть, не оставляя после себя никаких следов. Уйти из этого мира инкогнито, чтобы никто ничего о них не знал. Суицидники лезли в катакомбы мегаполиса в надежде поставить последнюю точку в своей судьбе. И мутанты шли самоубийцам навстречу в их последнем стремлении.
    Отдельной строкой в списке персон нон грата у военных числились сектанты, которые поначалу попытались шастать по подземельям, будто у себя дома. Но пыл быстро поубавили твари. Руководитель адвентистов седьмого дня велел адептам спуститься под землю и ждать там конца света, а заодно принять обет молчания. Но через короткое время на них нашлась управа в лице голодной стаи панцирохвостов, опередивших патрульных. Сектанты полезли из катакомб наперегонки, обгоняя и отталкивая друг дружку. Обет молчания по дороге был благополучно забыт.
    Каждый в этом мире ищет свое, но не всегда там, где надо. Чем дольше прыгаешь вокруг костра, тем больше шансов, что рано или поздно обгоришь.
    Самыми безвредными оказались кришнаиты, несущиеся на волне постоянного позитива. Стоп-кран в их головах отсутствовал напрочь. Они разгуливали по тоннелям, наряженные в разноцветные яркие одежды, пели мантры, плясали и били в барабаны. На эти ритмы первыми, ненамного опередив тварей, подоспели военные. Им тут же попытались всучить книжечки про Кришну, но ожидаемого понимания и поддержки у «братьев»-силовиков бритоголовые не нашли. Удары барабанов не отозвались добром в черствых сердцах армейцев. Грубыми словами, пинками и химшашками патрульные быстро вытурили их на поверхность. Но сектант сектанту оказался рознь.
    Безобидные мирные кришнаиты ни в какое сравнение не шли с демонопоклонниками. Служители темных культов одними из первых просочились в подземелья, считая, что здесь, в темноте, они скроются от Божьего света и посторонних нескромных взглядов.
    Когда каэсэсовцы во время обхода подземных владений обнаруживали капище поклонников тьмы, то старались быстро и незаметно убраться подобру-поздорову. В их задачу входила борьба с мутантами, а сектантов, практикующих кровавые ритуалы, они оставляли на закуску коллегам из Министерства обороны. Заметив таких нарушителей периметра подземного города, каэсэсовцы наводили на них патрульных.
    Однажды, во время еженедельного планового обхода, электрики обнаружили чудовищную находку. Каэсэсовцы проверяли запасные распределительные щитки электрокабелей в неэксплуатируемых тоннелях, идущих параллельно недостроенной станции метро «Советская». Она должна была располагаться между «Театральной» и «Маяковской». Ее строительство началось давным-давно, но так и не было завершено. Недостроенную станцию переоборудовали в бункер повышенной защиты для подземного пункта управления Московского штаба гражданской обороны. Станцию изолировали от перегонов московского метро. Сначала канула в Лету гражданская оборона, а потом и о бункере благополучно забыли, за ненадобностью в мирное время.
    От подземелья бункер надежно отделяла наглухо запечатанная бронедверь с гермозатвором. Проверяющие каэсэсовцы увидели, что дверь раскурочена, шестерня гермозатвора вырезана, а цифровая панель замка сорвана. Электрики решили заглянуть в бункер, чтобы выяснить, на что были приложены столь титанические усилия. Любым нормальным людям не пришло бы в голову проявлять праздное любопытство. Но никто не считал каэсэсовцев нормальными. Тем более что за бронедверью уже была не их территория. На перрон станции, трансформированной в бункер, электрики проникли быстро и без помех. Обратно они рванули еще быстрее. И было от чего.
    В дальнем от входа конце помещения стояла черная статуя женщины, высотой в два человеческих роста, раскинув в стороны четыре руки и высунув длинный язык. Перед ними, почти под центром Москвы, стояло изваяние черной индийской богини Кали, олицетворяющей смерть, разрушение и ужас. Супруга бога Шивы прочно стояла на российской земле. Иссиня-черная статуя, даже для истукана, имела слишком устрашающий вид: длинные волосы торчали в разные стороны, обнаженное тело в талии опоясывал пояс из отрубленных рук, скрепленных проволокой. Шею обрамляло ожерелье из человеческих черепов с остатками скальпов. Пальцы рук богини заканчивались серпообразными ногтями, похожими на когти. Язык был высунут между длинными острыми зубами. Все вокруг было забрызгано засохшей кровью. Ржавые смазанные кляксы виднелись и на ближайшей стене. Судя по всему, работали с размахом. У ног статуи лежал обнаженный труп мужчины. Отделенная от тела голова, окрашенная красной краской, покоилась рядом на бронзовом блюде с разложенными по краям подвядшими оранжевыми цветами. В воздухе витал еле различимый терпко-сладковатый запах сгоревших жертвенных благовоний и тлена.
    Статуя, будто живая, хмуро взирала на каэсэсовцев, так бесцеремонно вторгшихся в ее святилище. Браслет на запястье в виде змеи шевельнулся и переполз на бедро. Оттуда черная лента, изгибаясь, заструилась на землю. Миг, и у ног богини подняла вертикально над полом тело двухметровая змея. Она громко зашипела и раздула капюшон, на котором явственно стал виден рисунок – два светлых пятна, соединенных дугой. Очковая кобра собственной персоной, не переставая яростно шипеть, делала угрожающие выпады в сторону электриков. Экзотический экземпляр даже для московского подземелья.
    Каэсэсовцы не стали дольше испытывать судьбу, ведь неизвестно, какие еще сюрпризы могут их здесь ждать. Судя по черепам на шее статуи черной богини, можно было догадаться, сколько людей было принесено в жертву в подземном святилище. Кобру трогать не стали. Не стоит раньше времени засвечивать свое присутствие.
    Недостроенная станция метро, ставшая бункером, в свою очередь, превратилась в храм богини ужаса. Круг символической трансформации замкнулся.
    Через полчаса рапорт о ритуальных человеческих жертвоприношениях на подведомственной территории лег на стол начальнику Коммунальной Службы Спасения Николаю Трофимовичу Колеснику. Главный каэсэсовец решил незамедлительно поставить в известность военных и отрядил в провожатые одного из электриков. Полицию оповещать не стали. Не будут мешать и путаться под ногами. Каэсэсовцы и военные были для полицейских как туалетная бумага. Но ни те ни другие не горели желанием, чтобы их использовали не по назначению.
    Военные сами знают, как им сподручнее справиться с поставленной задачей. Патрульные и решили ее со свойственным им радикализмом.
    Николай Трофимович Колесник набрал на коммутаторе номер командира городского гарнизона.
    – Полковник Катасонов, слушаю, – буркнула трубка.
    – Решительно приветствую, Виктор!
    – Категорически, Трофимыч!
    Офицер и каэсэсовец были знакомы давно и даже немного приятельствовали семьями, изредка заходя друг к другу в гости. Но основное общение сводилось к служебным делам. При этом старые служаки не упускали случая подковырнуть собеседника.
    – Заглубленный командный бункер на станции метро «Советская» – твоя вотчина? – вкрадчиво поинтересовался Колесник.
    – Предположим, – тертый жизнью и службой полковник не считал перестраховку чем-то постыдным. – А тебе какая разница?
    – На твоей территории сатанисты или кто-то из этой шатии-братии оборудовали в бункере храм и приносят ритуальные жертвы. Заметь, человеческие. Проморгали патрульные.
    – На нашей территории, – командир гарнизона слово «нашей» выделил интонацией.
    – Мои парни отвечают за мутантов, люди – это твоя юрисдикция. Я к тебе в штаб отправил проводника. Один из тех, кто обнаружил эту дрянь. Разберись.
    – Принято!..
    – Конец связи…
    Через несколько минут командир батальона клятвенно пообещал полковнику Катасонову «сделать все возможное и невозможное», чтобы положить конец этой вакханалии. А в конце разговора поклялся «самым дорогим на свете – здоровьем Президента России, что задачу выполнит».
    Военные решили не действовать кавалерийским наскоком. Проще простого было бы заварить все входы в подземный командный пункт – и дело с концом. Но тогда любители человеческой кровушки воздвигли бы новый алтарь своей черной богине уже в другом месте. Благо укромных мест под землей хватало. Часового в каждом тоннеле не поставишь.
    Поэтому военные сняли с подземных маршрутов подвижные патрульные группы, чтобы не спугнуть ненароком служителей культа. Бункер обложили плотным кольцом на дальних подступах. Военные рассредоточились и затаились в нетерпеливом ожидании в узких норках вспомогательных тоннелей. В скрытном и бесшумном передвижении им не было равных. Многодневные изматывающие рейды по мрачным подземельям города приучили спецов в погонах к выдержке и терпению. Потянулись томительные часы в засаде. На исходе вторых суток патрульные были вознаграждены. По одиночке и группами по два-три человека в бункер стали стекаться люди, одетые в черные хламиды с капюшонами. Через некоторое время человеческий ручеек иссяк. Из-за бронедвери послышалось монотонное пение с позвякиванием невидимых колокольчиков. Звук нарастал, ввинчиваясь в темноту.
    У развилки тоннелей и на изгибе прохода, ведущего к бункеру, а ныне капищу, сектанты предусмотрительно выставили часовых. Похоже, в вопросах личной безопасности они не во всем могли полагаться на четырехрукое божество.
    Потянуло пряным запашком зажженных благовоний.
    Бойцы безмолвными тенями заскользили по темным проходам, сжимая кольцо вокруг бывшего командного пункта. Они заранее разблокировали два запасных выхода, о которых сектанты не знали.
    В темноте патрульные бесшумно подкрались и сняли часовых. Один в последний момент, почуяв неладное, успел развернуться и бросился бежать ко входу в бункер, нечленораздельно мыча на бегу. Но на него навалились сразу двое верзил в камуфляже и, вогнав штык в легкое, бережно уложили на пол. Сегодня пленных не брали и в переговоры вступать не собирались. Милосердие было оставлено на поверхности за ненадобностью.
    Легкая возня и бульканье, вырывающееся из глотки сектанта, потонуло в ритмичном пении. Гимн, славивший черную богиню, сыграл злую шутку с ее поклонниками. Патрульные могли не таиться. На пост выставили безъязыких послушников. Сектанты руководствовались логикой, непонятной атеистам. Часовые были верующими, убежденными, что каждому, принесшему в жертву Кали свой язык, при жизни обязательно явится сама богиня. Так это или нет, они уже не смогут рассказать. Еще теплые тела остывали на холодном полу, а души уже стремительно мчались на долгожданное рандеву с кровавым божеством. Место встречи изменить нельзя: там очень жарко и сильно пахнет серой.
    Дальше события развивались молниеносно, как в ускоренном кино. Пленку проматывал комбат. Сегодня командир был вместе с подчиненными. Он доверял своим бойцам, но сейчас проводилась не рядовая операция. Никто не должен был вырваться в верхний мир живым. Офицер не любил ни человеческие жертвы, ни когда «шалят» на его территории. А может, его душевное равновесие нарушили вопли полковника? Командир гарнизона не утруждал себя этикетом и не баловал подчиненных подбором нормативной лексики, устраивая им выволочку.
    Патрульные дружно навалились на бронированную дверь, обмотанную красной тканью. Их не ждали. Жрецы и рядовые сектанты распевали бхаджаны и киртаны – индуистские религиозные гимны, славя богиню.
    Первым в дверной проем рванул комбат с огнеметом за плечами. Вообще-то офицер должен руководить операцией, а не ломиться вперед в первой волне атакующих. Но командир точно знал: если хочешь хорошо сделать дело, делай сам. Да и здоровье Президента, которым он поклялся, – не шутка.
    По краям бункера в чугунных подставках горели факелы, коптя стены и потолок. Брошенного взгляда хватило, чтобы оценить обстановку. Офицера волновало одно: это рядовой сходняк или очередное жертвоприношение? Вроде на заклание сегодня никого не приготовили. Комбат щелкнул кнопкой пьезоподжига на ствольной форсунке.
    «Загадили бункер! Ничего, почистим!»
    Струя пламени с тихим шорохом вырвалась из огнемета. Справа налево и обратно. Это стало сигналом для бойцов, затаившихся у запасных выходов бункера… Горб огнемета отозвался послушным урчанием. Заработала турбина, нагнетая давление в баллонах огнесмеси. Будто стальной кот урчит, ластясь к хозяину.
    Дуга пламени стала сигналом остальным. Солдаты ворвались в зал. Огненные бичи захлестали по мечущейся толпе. Мрачные одежды раскрасились языками пламени. Патрульные, как опытные погонщики, аккуратно управляли с трех сторон стадом живых факелов, чтобы ненароком не зацепить товарищей. Запахло горелым.
    Тени молчаливо плясали и кривлялись на стенах под крики мечущихся и катающихся по бетонному полу горящих сатанистов. Ритуальное пение превратилось в безумный танец огнепоклонников.
    Открытые двери создали поддув свежего воздуха, превратив бетонную коробку в импровизированный крематорий.
    Комбату показалось, что в неверном свете скачущих языков пламени скульптура богини Кали злорадно ухмыляется. Похоже, массовое огненное жертвоприношение пришлось ей по вкусу. На черную голову заползла исполинская кобра, спасаясь от жара пламени. Преданный страж не желал расставаться с хозяйкой. Пора было ставить последнюю точку в операции. Офицер не пожалел огнесмеси. Второй баллон он полностью выпустил по статуе. Исполинская фигура расцвела огненным цветком под бетонными сводами. Вспыхнувшая богиня, собранная из пластиковых частей, корчилась в жарких объятиях огня, как живая. Пламя облизывало Кали со всех сторон, горящий пластик потек. С громким треском начали лопаться перекаленные человеческие черепа ожерелья. По лицу богини, как черные слезы, покатились потеки. Прежде чем сверзиться с пьедестала, Кали подмигнула на прощание офицеру. Иллюзия, но слишком уж реалистичная. Офицер сглотнул загустевшую от гари и смрада слюну. Захотелось побыстрее на поверхность, глотнуть свежего воздуха. Дело сделано. Приказ выполнен. Комбат подал команду «уходим», подняв вверх руку, сжатую в кулак.
    В бункере осталась россыпь догорающих угольков. Кое-где пробегали огоньки остатков огнесмеси. В центре застывала лужа черного пластика. Вот и все, что осталось от капища.
* * *
    Любой мегаполис немыслим без граффити, которыми раскрашивают скучный городской пейзаж свободные художники. Адепты уличной культуры без спроса вторгаются в запретные зоны. Осуществляют символический захват территории, пометив ее своими картинами. Нелегалы от искусства рисуют везде, точнее, там, куда удается добраться. Свободные художники всегда бунтуют против законов. И сейчас стритарт перешел в андерграунд в буквальном смысле этого слова, то есть спустился в подземелья.
    Стены тоннелей запестрели чем-то ярким и непонятным. У патрульных прибавилось головной боли – гоняться за экзальтированными нарушителями.
    В споре о том, что есть граффити – искусство или вандализм, последнее слово всегда было за патрульными или за мутантами. Первые ловили, вторые жрали. Еще неизвестно, чего больше боялись утонченные натуры: клыков или унижения. От тварей всегда есть шанс уйти, а от стаи охотников в камуфляже – нет.
    Один из центральных тоннелей скучного серого цвета вдруг в одночасье стал синим, и на нем появились изумительные звезды и луна. Разве не чудесно?
    Помимо рисунков на стенах, трубах и даже полу появились еще и наклейки разных цветов и размеров, но с одним и тем же изображением негра преклонных годов и угрожающей надписью: «Повинуйся!»
    Ограниченный подземный контингент был возмущен как подобным изображением, так и текстом. Чернокожие расисты, решившие бросить вызов белому большинству, к ним еще не забредали. Усилия по ловле возмутителя спокойствия удвоили. Круг поиска расширили, «залезая» на чужую территорию.
    Больше всего рисунки с негром почему-то нервировали начальника патруля из второго батальона, подчиненные которого развернули настоящую охоту на автора наклеек. Поиски активизировались еще больше в тот день, когда были обнаружены плакаты со свежим и не успевшим засохнуть клеем, значит, нарушитель находился где-то рядом. Рано или поздно усилия профессионалов увенчаются успехом.
    Так и случилось. Захваченный художник оказался белым юношей с затравленными глазами. В свое оправдание он плел что-то маловразумительное про то, что его неправильно поняли и негр всего лишь художественный образ. Метафора, так сказать.
    Тогда сержант решил дать волю своим творческим амбициям. Командир сделал из граффитчика инсталляцию…
    Не снимая с пленного художника одежды, творец в камуфляже аккуратно разрезал ее на длинные полосы. В поднятую руку парнишки он воткнул зажженный «фальшфейер», имитирующий свечу на ветру. Поставил его рядом с работающим воздуховодом вентиляционной шахты, затем направил на него свет фонариков, собранных у патрульных. Развевающиеся лоскуты одежды и рассеянный во мраке подземелья свет фонарей придали живой инсталляции толику щемящей грусти и подобающую этому месту зловещую экспрессию. Сержант назвал свое произведение: «Унесенный ветром».
    Пойманных художников патрульные начали раскрашивать из их же баллончиков, отдавая предпочтение краскам поярче, и фотографировались на их фоне на память. Под землей так скучно и серо. За творцами настенной живописи началась азартная погоня. Между патрулями развернулось нешуточное соревнование: кто лучше раскрасит пойманного.
    Просмотр фото и видео, выдвинутых на конкурс, а также вручение призов происходили после отбоя в спортзале военной базы, там, где было много места и достаточно далеко от глаз начальства.
    Итоги армейских инсталляций подводились раз в месяц. Патрульная группа, занявшая первое место в неофициальном конкурсе, получала главный приз – ящик элитной водки «Командирская». Помимо прочих наград, еще один приз – «зрительских симпатий» – был вручен двухметровому сержанту за инсталляцию «Унесенный ветром». Это была трехлитровая бутылка коньяка.
    Приз вручали под одобрительный свист и крики «Браво!», чем немало смутили начальника патруля.
    Коллеги впервые видели своего сержанта смущенным. Квадратные скулы младшего командира, будто вырубленные из гранита, пошли красными пятнами от волнения. Сорвавший приз «зрительских симпатий» прижал бутылку к груди и пообещал дальше радовать сослуживцев новыми работами.
    Творческий человек тем и отличается от «обычных» людей, что может увидеть необычное в обычном. Он смотрит на мир под своим особым углом. Благодаря этим особенностям дарит окружающим необычные творения, вызывающие восхищение и трепет. Неожиданно выяснилось, что художник может носить не только заляпанную красками блузку, но и быть затянутым в отглаженный армейский мундир…
    Рукоприкладства к граффитчикам военные не допускали. Но любому терпению приходит конец. «Заигрывания» с андерграундом закончились после одного случая.
    Подземелья в районе Лубянки всегда пользовались дурной славой. Во время рядового обхода своих владений патрульные наткнулись на небольшой рукотворный водопад. Вода с шумом хлестала из пробитой трубы. Рядом валялся инструмент вредителя, старая ржавая кирка, какой первые метростроевцы забивали стальные костыли в деревянные шпалы.
    Но оказалось, что это еще не все. Самое интересное ожидало впереди.
    Поток воды изнутри засветился, показав на противоположной стене светлый прямоугольник в человеческий рост. Как будто открылся портал в другой мир. Из него в подземелье шагнула высокая костлявая фигура в длиннополой кавалерийской шинели.
    За ее спиной прятался невысокий толстячок в черном костюме-тройке. На одутловатой лысой голове-тыковке хищно блестело легко узнаваемое пенсне в золотой оправе. Толстяк сжимал в руках древний «ППШ» с круглым диском. Учитель и его последыш-ученик были вместе. Несгибаемый Феликс шел твердой походкой прямо на патрульных. Лаврентий, наоборот, пригнулся и суетливо метался позади первого чекиста, постоянно меняя огневую позицию, водя стволом автомата из стороны в сторону, выцеливал невидимых врагов трудового народа.
    Боевая двойка чекистов действовала тактически грамотно, прикрывая друг друга, готовая в любой момент открыть шквальный огонь. Щит и меч распавшейся Красной империи.
    Хорошо узнаваемое лицо с козлиной бородкой прищурило левый глаз, словно прицеливаясь, и резко вскинуло правую руку с зажатым в ней вороненым «маузером».
    Патрульные брызнули в разные стороны стаей мальков, спугнутых щукой. Кроме одного. Сержант схватился за сердце и мешком осел на пол. Сердечный приступ. Сколько лет прошло, а Феликс Эдмундович Дзержинский не изменил себе и по-прежнему исправно нагонял смертный ужас на добропорядочных граждан.
    Патрульные не боялись сражаться с мутантами. Любой из них, не задумываясь, схватился бы с тварями один на один, без оглядки на возникшие обстоятельства. Но сейчас был не тот случай. Оживших призраков прошлого не убить и от них не убежать. Достанут цепкие лапы и на том свете. Подсознание позаботилось о рассудке хозяина. Сержант рухнул в темное спасительное забвение-омут, спрятавшись от инфернальных исчадий.
    Может, это кажется кому-то забавным: идешь по подземелью, а тут – бац! Железный Феликс в тебя целится. Хана контре!
    Появление основателя ВЧК и пламенного большевика рангом пониже из прошлого в настоящее объяснилось просто. За водопадиком был установлен переносной голографический проектор, который проецировал объемные движущиеся изображения, используя воду в качестве оптического увеличителя. Смелая задумка, умопомрачительный эффект! Потрясает до глубины души своим натурализмом.
    В себя сержант пришел уже в реанимации: в мягкой госпитальной пижаме, с капельницей в вене и подключенный к кардиометру. Оглядевшись, патрульный убедился, что он еще на «этом» свете, а не на «том», и в ультимативной форме незамедлительно потребовал бригадного священника. Его посетило жгучее желание покреститься и уже не отпускало. В армии не все делается вовремя, но всегда оперативно.
    После таинства крещения пострадавший на подземном фронте решил исповедаться. Спасая бессмертную душу, твареборец каялся в смертных грехах и мелких пакостях и почему-то очень не хотел попадать в ад.
    Священник был удивлен: его паства в погонах любила бравировать своей отвагой и действовать напролом, без оглядки на последствия.
    Днем раньше бригадный священник ни за что не смог бы заподозрить начальника патруля в способности произносить слова покаяния и молитвы. Служитель культа проникновенно спросил больного:
    – Какой груз лежит на твоей душе, сын мой?
    – Сегодня я лично видел, как распахнулись врата ада и оттуда вышли бесы. Вот вам крест святой, не вру, – новообращенный размашисто перекрестился. Он попытался приподняться на локтях. – Своими глазами лицезрел.
    Священник скорбно вздохнул и поведал истинную подоплеку передряги, в которую угодили военные. Сержант замкнулся и надолго замолчал.
    Патрульный обрел дар речи лишь после ухода священника. Он в ультимативной форме потребовал успокоительного, чтобы восстановить душевное равновесие. Кубик снотворного вкололи прямо через резиновую пробку перевернутой бутылочки раствора, к которой была присоединена капельница. Капля за каплей – и вскоре боец оказался в стране грез, где нет ни забот, ни тревог, ни демонов в кавалерийских шинелях…
    Но перед тем как забыться тягучим сном, где нет места бесам из прошлого, сержант пробормотал заплетающимся языком: «Мне отмщение, и азм воздам».
    После отправки товарища по оружию в госпиталь военные посовещались и решили извести андерграунд как класс. Если враг не сдается… и далее по тексту. Художников решили приравнять к браконьерам. А к этому классу нарушителей у армейцев было особенное отношение. Никакой жалости! Ни грамма снисхождения.
    Как-то раз армейский патруль «спалил» браконьеров. Точнее сказать, сначала обнаружил диких охотников, а затем, в прямом смысле слова, армейцы решили спалить браконьеров из ранцевых огнеметов. Но ребята оказались ушлые и тертые жизнью. Они не стали ждать, когда им поджарят пятки, и бросились наутек. Контейнеры с визжащими и шипящими тварями бросили без сожаления. Драгоценный груз, добытый с огромным риском для жизни, помешал бы бегству. Браконьерам, или, как их называли, «Ванькиным детям», терять было нечего. Дикие ловцы не делали различия между тем, что можно выносить на поверхность, а что категорически запрещено под любым предлогом. На благосклонность правосудия верхнего мира им рассчитывать не приходилось. Они были вне закона, и при задержании на месте преступления их ждал скорый суд еще более скорых на расплату военных. «Ванькины дети» не стали ждать приведения приговора в исполнение и попытались оторваться от озверевшей погони в камуфляже, затерявшись в лабиринте тоннелей…
    На логово браконьеров военные наткнулись случайно. Во время очередного прохода патрульной группы сработало внеплановое включение принудительной вентиляции. Мощные лопасти периодически прогоняли воздух через фильтры воздухозаборников главных тоннелей. Бесполезная профилактика перемещения пыли из одного каземата в другой на этот раз сыграла на руку служивым.
    Патрульные почувствовали незнакомый запах, выпадающий из букета затхлых ароматов подземелий. Терпкая нотка формальдегида неприятно защекотала ноздри. Острый запах препарата, используемого для консервации внутренних органов тварей, ни с чем нельзя было спутать.
    – Кислятиной несет, – широко раздувая ноздри, сообщил подчиненным начальник патруля. – Сегодня кто-то из «Ванькиных детей» с добычей.
    – Точно, – согласился один из патрульных. – Где-то поблизости тварей потрошат на лекарства.
    – Если бы не узкоглазые, бизнес на кишках и требухе давно бы накрылся, – заметил штатный огнеметчик патрульной группы.
    – А я и не знал, что ты расист, – притворно удивился старший.
    – Все мы расисты! – авторитетно заявил огнеметчик и зло сплюнул под ноги. – Но только я этого не скрываю.
    – Хватит болтать, – скомандовал сержант. – Пора за дело, парни.
    Завтра их дежурство заканчивалось. Лишние премиальные не помешают. С выплатой призовых денег командование никогда не тянуло. Сделал дело, распишись и получи.
    Ориентируясь по запаху, словно ищейки по следу, армейцы вышли к узкому проходу, ведущему в технический зал, заставленный старым оборудованием и штабелями полуразвалившихся контейнеров.
    Здесь браконьеры и оборудовали свое логово.
    Вход был затянут маскировочной тканью-хамелеоном. Если специально не приглядываться, то и не заметишь.
    Пробираясь среди ржавых нагромождений, патрульные, скорее всего, задели один из маячков сигнализации. В лагере им достались только трофеи. Клетки и контейнеры уже были подготовлены к транспортировке на поверхность. Хозяева добычи не стали дожидаться незваных гостей, визит которых не сулил им ничего хорошего.
    Во временном лагере браконьеров патрульные нашли останки трех чешуйчатых летяг и одного молодого прыгуна. Немногое из того, что на самом деле было поймано, убито, разделано и аккуратно упаковано.
    Китайская диаспора щедро платила за внутренние органы тварей. Выходцы из-за Великой стены за тысячелетия накопили богатый опыт врачевания. Семенные железы летяг великолепно действуют на органы зрения. Катаракты в начальной стадии «рассасываются» на глазах. Вытяжка из печени прыгуна незаменима при лечении мужского бесплодия. Особенно высоко ценилась у китайских эскулапов желчь альбиноса-панцирохвоста. Из него производили препарат, резко замедляющий старение. Официальная наука хранила молчание по этому поводу, но и не опровергала. Во всяком случае, на нелегальном рынке спрос на желчь не ослабевал, а цены на нее росли.
    Компенсация за риск – более чем щедрое вознаграждение. Один подземный рейд мог обеспечить группе браконьеров из трех человек полугодовое безбедное существование. Правда, как повезет с добычей.
    Ряды браконьеров постоянно «прореживались» армейскими патрульными группами. Но их место тут же занимали другие смельчаки. Любителей сорвать жирный куш быстро и сразу всегда хватало.
    Патрульные быстро обыскали лагерь. Ничего интересного. На стенках контейнеров висели распятые шкуры, шерстью наружу. Кожа на них была порвана во многих местах, мех свисал клочьями. Видимо, снимали впопыхах. Спешили. В центре стоял раскладной хирургический столик с лотками, в которых в беспорядке лежали хромированные инструменты для разделки. Вокруг все забрызгано кровью. Скотобойня, а не лагерь. Рядом с разделочным столом стоял контейнер, разделенный на отсеки, заполненные формальдегидом. В нем плавали полимерные мешочки каплевидной формы. В темный пластик были герметично упакованы внутренние органы мутантов.
    Одну клетку не успели поместить в переносной контейнер. В ней из угла в угол метался ослепительно-белый панцирохвост. За редкий экземпляр альбиноса можно было «слупить» хорошие деньги на черном рынке. Зверь скалился, пытался перегрызть прутья решетки. Зубы скользили по неподатливому металлопластику. Тварь громко визжала и не оставляла попыток вырваться на свободу и добраться до людей.
    Надо спешить. Незаконных охотников следует схватить, пока они не выбрались на поверхность. Там нарушители мигом затеряются в городской суете. Попробуй тогда найди их среди добропорядочных людей. Выждут время, переведут дух и снова займутся привычным промыслом.
    Камуфлированная стая гончих обложила и гнала вторгшихся в их угодья браконьеров. Пора показать зарвавшимся хапугам, кто здесь настоящий хозяин. Обычно после таких уроков несколько обитателей верхнего мира навсегда попадали в полицейские сводки «пропавших без вести». Суд скорый, расправа еще быстрее. Нет ни адвокатов, ни прокуроров. Как следствие, приговор приводился в исполнение без обычной волокиты и присутствия служителей Фемиды. Воздать каждому по делам его. Надгробия тоже не предполагались для тех, кто поставил себя вне закона.
    Армейцы, рассыпавшись на боевые двойки, гнали браконьеров навстречу другой мобильной группе. Подземный город был поделен на зоны ответственности между патрулями. Подобные нештатные ситуации предусматривались и неоднократно отрабатывались на постоянных учениях. Взаимодействие было отточено до мелочей.
    Браконьеры тоже могли просчитывать развитие событий, не сулящих им ничего хорошего. Перспектива стать горсткой пепла заставляет мозг работать со скоростью пули.
    Армейцы отжали их от переплетения технических тоннелей и гнали по прямому, как стрела, тоннелю под «Чертановской». Только «Ату!» не кричали и не свистели вслед. Загонщики замкнули кольцо и теперь сжимали его.
    «Ванькины дети» поступили просто и без изысков. Не заморачиваясь лишний раз, они установили на пути погони противобортовую мину, предназначенную для уничтожения бронетехники. Расчет был прост: уничтожить преследователей и вернуться назад к замаскированному выходу на поверхность. Прорваться к солнечному свету и жизни. Прорваться любой ценой.
    Мину установили в боковую нишу. Ее корпус, покрашенный в серый цвет «под бетон», напоминал прожектор и крепился на вращающейся скобе с двумя присосками, позволяющей поворачиваться в двух плоскостях. Сверху на корпусе располагался взрыватель, для приведения в действие которого служил инфракрасный датчик цели – своего рода «пуск». Щелчком тумблера предохранительный колпачок был снят, мина встала на боевой взвод. Когда кто-то пересечет невидимый для глаза поток инфракрасных лучей, замкнется цепь взрывателя, и произойдет подрыв.
    В стремительном броске за браконьерами один из патрульных опередил товарищей. Фигура в пятнистом камуфляже на секунду разорвала контакт. Из ниши ударил сполох огня. Осколки, стальные шарики начинки щедро окатили тоннель. Мина-ловушка искорежила тела армейцев. Вспышка «ударного ядра» – и поток шрапнели, вырвавшейся из смертоносной ловушки, закончил бесславную погоню.
    На этом смертельные кругляши не остановились. Они, разлетаясь по проходу и звонко цокая о бетон, насквозь прошивали трубы коммуникаций, рвали змеившиеся по стенам кабели в разноцветный оплетке. Под потолком раскачивался оборванный силовой кабель, идущий от районной подстанции. Он громко потрескивал, искря веселыми огоньками. Раздалось громкое шипение, будто проколотый футбольный мяч стравливал воздух. Шрапнель в нескольких местах изрешетила газопровод. Привычный запах плесени и затхлости, присущий всем подземельям мира, сменился специфически кислым душком бытового газа.
    Труба пробита, газ под давлением с характерным звуком стал вырываться наружу. Через короткое время шипение сменилось свистом. Концентрация газа в тоннеле катастрофически нарастала. Облако быстро расползалось по боковым проходам, затекая внутрь любых отнорков, попадающихся у него на пути.
    Когда щупальце бесцветного облака дотянулось до ближайшего искрящегося обрывка кабеля, раздался гулкий хлопок, и воздушная газовая смесь воспламенилась. Объемный взрыв стремительно распространялся в подземном пространстве. Огненный вихрь с ревом товарняка, летящего под откос, промчался по тоннелям, круша и корежа металлические магистрали. Вслед за ударной волной образовалась зона сильного разрежения. Огонь не добрался до браконьеров, растеряв свою мощь в тоннелях и закоулках. «Ванькиным детям» удалось сбежать.
    Эстафету разрушений принял сдетонировавший ближайший газорегуляторный пункт. Подземные коммуникации в районе Чертанова на время стали филиалом ада. Далеко не романтическое наименование городского района наконец оправдало свое название. Под асфальтом бушевала геенна огненная.
    Последствия взрыва мины-ловушки прочувствовали буквально на своей шкуре, а потом и увидели жители домов. Тряхнуло район под утро. Когда чертановцы еще досматривали последние сны, нежась в теплых кроватках.
    Один за другим прогремели несколько взрывов. В воздух взлетали крышки канализационных люков. Из них вырвались столбы огня высотой в несколько метров. Асфальт вспучился и пошел волнами, тротуары и дорожное покрытие пошли трещинами.
    Взрывной волной из земли вынесло часть трубы газорегуляторного пункта. Огненный факел торчал точно из центра искусственного пруда вблизи выхода со станции метро «Чертановская». Гигантский кипятильник быстро довел температуру воды до точки кипения. Над водой прудика появилась хорошо видимая дымка испарений. На поверхность стали всплывать кверху брюхом рыбы, одна за другой. Гигантский котел с ухой начал потихоньку закипать.
    Над Северным Чертановом занялся пунцовый рассвет. Состояние затянувшегося конца света сдвинулось с мертвой точки…
    Жилые дома несколько раз ощутимо тряхнуло. Люди второпях выскакивали на улицу, кто во что был одет, схватив в охапку самое ценное. Как бывало и во все времена, самым ценным оказались дети и домашние питомцы. Правда, одна бабулька вынесла горшок с разлапистым цветком и все что-то успокаивающе нашептывала листьям, нежно баюкая его на руках.
    Отовсюду раздавались различные версии причин взрыва.
    Люди выскочили из домов кто в чем спал. Одна женщина в самом расцвете лет успела надеть лишь забавные прикроватные тапочки в виде кроликов. Паника сыграла с ней злую шутку, продемонстрировав всему миру ее загорелые упругие выпуклости и соблазнительные округлости, что вызвало нездоровое оживление среди мужской половины. Сосед из подъезда поделился с ней своей длинной майкой, сам оставшись в трусах игривой расцветки: порхающие упитанные ангелочки на розовом фоне. Сердобольный мужчина давно хотел познакомиться с миловидной и фигуристой соседкой, но не находил подходящего повода, чтобы заговорить. Банально робел. Похоже, Купидону надоело ждать, когда парень «созреет» для первого шага, и он решил ускорить события. У бога любви в арсенале нашлось средство помощнее лука со стрелами. А может, это был просто очередной зигзаг вертлявой судьбы?
    Какой землетряс обходится без кликуш? Никакой. И этот не стал исключением. От подъезда к подъезду ходила женщина в банном халате, почему-то вывернутом наизнанку, заламывала руки и голосила во всю мочь. Она трясла головой и грозно обещала скорое продолжение в виде каменного дождя и серы с неба. Некоторые соседи смотрели на нее с неодобрением, некоторые с любопытством, но основная масса осталась равнодушна к завываниям.
    В полуголой толпе напуганных людей инородными вкраплениями смотрелись одетые собачники. Общая нервозность передалась животным. Домашние питомцы, повизгивая от испуга, жались к ногам хозяев. Невозмутимость сохранял лишь один старый мопс на кривых ножках. Ему не было никакого дела до суетливых двуногих. Он был слишком занят выкусыванием блох из шерсти…
    Шаржукова и Бормотова городской катаклизм застал, когда их ночная смена подходила к концу. Лифтеры находились в десятке с гаком километров от эпицентра, но все равно им пришлось прочувствовать на себе последствия ударной волны. Они как раз закончили отладку нового грузового лифта, предназначенного для спуска оборудования на первый ярус подземелья.
    На месте подрыва мины завалило центральный тоннель. Взрыв был настолько сильный, что в радиусе нескольких километров в городских катакомбах то и дело происходили обвалы. Бетонные перекрытия тоннелей отрывались от потолка, хороня под собой все живое. В проходах громоздились глыбы, создавая многотонные баррикады.
    Недалеко от лифтеров с грохотом сложилась внутрь шахта воздухозаборника. Олегу на голову с потолка свалился контуженный взрывной волной рогатый хамелеон-удильщик. Его так назвали за длинный отросток на лбу, которым он привлекал насекомых. Фосфоресцирующая шишка на конце отростка фактически являлась железой, в которой обитали бактерии. Они могли светиться или нет, подчиняясь воле хозяина. Хамелеон регулировал освещение приманки, сужая или расширяя кровеносные сосуды. Когда к «осветительному прибору» вместе с кровью поступало больше кислорода, он горел ярче, а когда сосуды сужались – наоборот, угасал. Теперь же шишка на отростке быстро потускнела, а затем и вовсе погасла.
    Поднятое облако пыли не смогли пробить лучи фонарей. Лифтеры на ощупь добирались до подъемной платформы. Прорываясь сквозь пелену пыли, Шаржуков неожиданно испытал чувство раскаяния и удивился незнакомым ощущениям. Он вспомнил, что забыл сделать что-то очень важное в своей жизни. И это что-то даже приоткрылось ему на какой-то миг. Но Олег не успел понять. Он всегда уверенно шел по жизни вперед, ни о чем не жалея. Шел напролом, преодолевая препятствия, как тяжелый танк, двигающийся по пересеченной местности. На самом деле к нему пришло осознание, что до этого мгновения он тратил свои силы, размениваясь по мелочам. Все суета. Этот мир, эта жизнь, этот миг. Самое обидное – это больше никогда не повторится снова. В запасе нет еще одной жизни.
    Новая серия взрывов спугнула необычное ощущение. Исчезло, как легкое дуновение ветерка, оставив после себя на душе легкий осадок горечи и недоумения.
    Пару раз мигнув, зажглась лампочка аварийного освещения в кабине. Олег остервенело тыкал пальцами в кнопку подъема. Алексей затравленно вжался в угол и мелко крестился. Осенял он себя крестным знамением очень странно: то справа налево, то в обратном порядке. Уже потом он объяснил другу: «Я забыл, как надо правильно делать, вот и решил на всякий случай подстраховаться. И, как видишь, не зря. Пронесло. Главное – верить».
    В конце тоннеля засветилось багряное марево. Оно на глазах приближалось, разбухая алой язвой. Огонь голодным зверем жадно сжирал кислород из воздуха.
    Примерно так Шаржуков представлял себе Армагеддон. Он успел удивиться, что сподобился дожить до этого момента. Поражало место последней битвы добра и зла – подземелья Москвы. В Библии было черным по белому написано, что конец света на исходе времен произойдет немного восточнее, в других Палестинах. Нажимая кнопку, Олег лихорадочно вспоминал, как надо правильно встречать последние минуты бытия.
    «Возлюби ближнего своего… Нет, не то. Совсем не то!»
    Олег любил жизнь. А любовь к людям у него была адресная: родные и друзья. Всех скопом он обнять не мог. Какое мне дело до вас, до всех?! Человечество отдельно, а он сам по себе. Хаотично прыгающие в голове обрывки мыслей вылетели после очередного взрыва. Из глотки рвался кашель вперемежку с площадной руганью. Легкие сдавило горячим обручем. Он жадно ловил ртом воздух, в котором почти не осталось кислорода.
    Шаржуков нажал кнопку и больше не отпускал. Наверху заурчал электромотор. Грузовой лифт дернулся и нехотя пополз вверх. В подземном городе старались не полагаться на «авось». Источники подачи энергии к жизненно важным объектам и установкам всегда дублировались на случай выхода из строя основных. Как всегда, пригодилось. Всем известно, кто бережет береженого…

Глава 4

    День для октября выдался на редкость теплым. Олег особо не задумывался, действительно ли это бабье лето вернулось или просто осень такая теплая. В людях настолько сильна тяга к хорошей погоде и желание подольше понежиться на солнышке, что детали не имеют значения. Долгожданному периоду осеннего тепла предшествовали занудные холодные дожди и первые заморозки по ночам. В этом лифтер успел убедиться на собственной шкуре во время ночного вызова. Термообогрев комбинезона «отказал». Пришлось согреваться, хлопая руками по бокам и подпрыгивая на месте. Сам виноват. А все из-за того, что не удосужился проверить термоэлемент. С лета не подключал и не подпитывал плоский аккумулятор. Вот он и разрядился полностью, ни капли энергии.
    Люди, попадавшиеся у него на пути, были одеты в легкие куртки и распахнутые плащи. Пройдя дворами, Шаржуков вышел к памятнику Тельману у станции метро «Аэропорт». Борец за права трудового народа оставался верен себе и принципами не поступался. Отлитый в бронзе, трехметровый немец продолжал грозить кому-то двухпудовым металлическим кулаком.
    Людской поток втягивался на станцию метро, словно колонна марширующих муравьев.
    Осенние лужи на асфальте отражали почти летнее солнце. По Ленинградскому проспекту сновали машины, по тротуарам спешили по своим делам люди. Сквозь стекла троллейбусов хмурые лица пассажиров равнодушно наблюдали за проезжающими мимо автомобилями. Город жил своей обычной жизнью.
    Олег подошел к троллейбусной остановке. В метро спускаться не хотелось. На сегодня у него это был последний вызов, можно и отдохнуть, снять стресс и усталость рабочего дня. Хотя его смена официально заканчивалась через два часа, он справедливо посчитал, что на сегодня его долг перед обществом выполнен. Случись аврал, вызовут по коммуникатору. Премиальные, выцыганенные у жэковца, во внутреннем кармане комбеза грели не хуже осеннего солнышка. Можно немного расслабиться, а заодно и подобрать команду для удачно подвернувшейся халтурки. Ресторан «Хоттабыч» – уютное местечко, исключительно для своих. Здесь всегда можно совместить два в одном: отдых и дела.
    В ресторанчике ближе к вечеру постоянно отирался кто-нибудь из «жучков» с черного рынка. Официально было запрещено иметь частным лицам в собственности мутировавшие создания. Запрет распространялся на шкуры, панцири, чешуйки и вообще любые фрагменты тела. Но закон на то и существует, чтобы его нарушали. Везде есть лазейки и обходные дорожки. Если их нет, значит, надо найти. «Жучки» с подпольного рынка были посредниками между любителями экзотики и каэсэсовцами. Начальство закрывало глаза на мелкие шалости подчиненных. А те не толкали на сторону опасные для жизни и здоровья биоматериалы. Отступившего от негласных правил ждало немедленное исключение из рядов Службы и уголовное преследование.
    Каэсэсовцы периодически подхалтуривали, водя экскурсии по подземным коммуникациям города. Было несколько безопасных маршрутов, проверенных и перепроверенных. Если попадается какая-то безобидная шушера, то даже хорошо. Какой же это поход без приключений и опасностей? Люди ж деньги платят. Экскурсоводу-нелегалу – левый приработок, а любителям драйва – ощутимый выброс адреналина в кровь. Будет что рассказать друзьям за кружкой пива. Вы тут сидите, а я бывал «там», куда не все каэсэсовцы рискуют заглядывать. Во как!
    Столкновение с армейским патрулем огнеметчиков, зачищающих подходы к подземным военным спецобъектам, не сулило особых неприятностей. Вояки так же, как коммунальщики, старались повысить свое материальное благополучие. Все люди, только форма и нашивки разные. Обычно сначала звучали громкие грозные окрики: «Стой! Стрелять буду на поражение! Лечь на пол! Руки в сторону, голову не поднимать!» После рыка луженой армейской глотки, многократно отразившегося эхом от бетонных сводов, гражданские неуклюже валились на холодный мокрый пол – кому как повезет! – а потом начиналось самое интересное и… волнующее. Волнующее, потому что за несанкционированное проникновение в подземелье можно было схлопотать реальный срок на поселение или поражение в гражданских правах, со всеми вытекающими последствиями. Еще неизвестно, что хуже.
    Старший армейского патруля и каэсэсовец, осторожно переступая тяжелыми ботинками через тушки экстремалов, распластавшихся на полу, чтобы ненароком не припечатать особо нежную часть тела, сходились навстречу друг другу. После обмена приветствиями и рукопожатиями начинался торг. Обычная такса за то, что попался, ровно половина гонорара. Но не дай бог, если тургруппа забрела на двадцать метров дальше, чем положено по договору о безопасных маршрутах. Нарушил правило – плати. Попросту говоря, выворачивай карманы. Отдашь всю наличку, или добро пожаловать в комендатуру. После дележки денежных средств стороны расходились по тоннелям, довольные друг другом. Такие встречи привносили особую пикантность в подземную экскурсию. К удовольствию военных и злобному бормотанию каэсэсовцев, но больше всех радовались первопроходцы, что так легко отделались, не подозревая подвоха и с новой силой радуясь вновь обретенной свободе.
    Несмотря на всевозможные кары и страшилки, поток желающих посетить подземелья никогда не иссякал. Многим хотелось прикоснуться к тайнам подземного города. Но не все рисковали воплотить мечту в реальность. Самые глупые и жадные шли на собственный страх и риск. Таких отлавливали быстро. Умные предпочитали пользоваться услугами каэсэсовцев. Провожатый из коммунальной службы был гарантией безопасности, за определенную плату, разумеется. Для таких желающих был отведен столик в самом дальнем и темном углу, где можно пошептаться и обговорить условия, не опасаясь чужих глаз и ушей. Хозяин «Хоттабыча» Иван Петрович Савчинский смотрел сквозь пальцы, как его бывшие коллеги обтяпывали сомнительные делишки. Может, потому, что ему шли фиксированные комиссионные от каждой сделки?
    – Кажется, мне пора открывать экскурсионное бюро? Так сказать, расширять бизнес? – как-то раз пошутил Савчинский в разговоре с бригадиром кабельщиков, отсчитывающим полагающиеся ему деньги.
    – Точно! А назовешь ее «Харон», – заржал довольный своей шуткой коммунальщик, пряча оставшиеся деньги во внутренний карман комбинезона. – Лицензию на проход под землю тебе выпишут на выделанной человеческой коже, а сам ты распишешься кровью. Ха-ха!
    На этом разговор угас сам собой.
    Не все выдерживали испытание службой и деньгами. Зарплата у коммунальщиков была неплохая, но, на их взгляд, все равно оставляла желать лучшего. Государство старалось компенсировать опасности и издержки службы премиальными бонусами и щедрым социальным пакетом: путевки в санатории, досрочный выход на пенсию, бесплатная медицина, дополнительные дни к отпуску. Каэсэсовцы в санатории изнывали от непривычного безделья, на пенсию их можно было «вытолкнуть» лишь при помощи танкового тягача, а из долгого отпуска трудяги всегда возвращались раньше, чем он успевал закончиться. Работа стала для них наркотиком, без которого невозможно долго обходиться. Но это касалось лишь настоящих каэсэсовцев. Те, кто попал к ним случайно, обычно, как показывало время, отсеивались за первые полгода. Кто сам уходил, кого провожали в последний путь. Слабым духом и телом не было места в рядах Службы. Естественная убыль быстро восполнялась желающими. Клеточки освободившихся вакансий быстро заполнялись ветеранами КСС в отделе кадров. На заслуженный отдых их можно было отправить лишь вперед ногами или вынести из кабинета вместе с письменным столом…
    …Рядом с остановкой стоял стеклянно-металлический стакан журнального киоска. Олег зевнул и от нечего делать начал рассматривать ассортимент стекляшки. Все как обычно: газеты, кроссворды в брошюрах, глянец журналов, отпечатанных на тонких полимерных листах, и всякая мелочовка в ярких упаковках. Неизвестный гений из отдела маркетинга посчитал, что всевозможная дребедень, залежавшаяся в супермаркетах, типа наклеек, брелоков и подвесок из мутного стекляруса, будет вмиг раскуплена людьми, пожелавшими купить легкое чтиво. На одном из пакетиков краснела яркая этикетка, гордо заявляющая: «Кракатук! Новое средство в борьбе с хвостатыми гадами. Крысиный король отдыхает!» Было не совсем ясно, то ли это был яд, то ли лакомство для крыс. И при чем здесь «отдых»? Новинка стоила подозрительно дешево, и лифтер решил прикупить пакетик. Ему без надобности, а вот хозяина «Хоттабыча» стоило одарить презентом. Скромно и со вкусом. До того как открыть пивной бар, Савчинский работал в КСС и, как все, уничтожал мутантов, но его личным пунктиком были крысы. Извести крыс в Москве никто не надеялся. Главная задача отдела дезинфекции была в обнаружении и уничтожении крысиных королей. На поголовье его подданных это никак не сказывалось, но, как считали аналитики Службы, крысиный король мог обладать коллективным разумом особей, из которых состоял. Разговор шел не об инстинктах и рефлексах, а о сознательном существе. Косвенным доказательством разумности повелителей серой массы с хвостами, усами и резцами стало то, что они могли планировать свои действия: наступление, обход, противодействие. Коммунальщики, засучив рукава, начали планомерный поиск и уничтожение крысиных королей. Прочую серую массу игнорировали, определившись с приоритетными целями. Главным энтузиастом этой идеи был Иван. На него же и возложили выполнение миссии по зачистке подземелий. Покончив с коронованными грызунами, он доложил об этом начальству. Был награжден грамотой и ценным подарком в виде дешевых часов с пафосной гравировкой на память. Посчитав, что он выполнил свой долг перед городом, Савчинский неожиданно для всех уволился из Службы и открыл пивной ресторанчик «Хоттабыч».
    Но у Ивана остался маленький пунктик, который невропатолог назвал бы устойчивым неврозом. Он собирал все, что так или иначе связано с крысиным племенем. Особое предпочтение Савчинский отдавал коллекционированию средств уничтожения грызунов и предпочитал маскировать свою маниакальную страсть под безобидное хобби чудака, вышедшего в отставку. Но, если труба позовет, он всегда… и во всеоружии.
    В первое время было модно ходить в «Хоттабыч». Москвичи вдруг повадились посещать ресторанчик, открытый «для своих», объясняя, что там собираются «все нормальные люди». Для каэсэсовцев, ради кого, собственно, все и затевалось, такое повышенное внимание оказалось достаточно утомительно.
    К счастью, избалованные горожане и капризный бомонд предсказуемы, как погода. Открылись новые места, и любители тусоваться перекочевали туда. Модное поветрие прекратилось так же неожиданно, как началось. Единственным, кого огорчило такое развитие событий, был хозяин ресторанчика. Суперприбыль закончилась. Полноводная денежная река от заказов клиентов, текущая в кассу, превратилась в ручеек. Немного, но зато стабильно. Курочка по зернышку клюет.
    Последнее воскресенье июля Олег всегда отмечал с размахом и только в «Хоттабыче», даже специально начинал заранее откладывать деньги. Дня за два-три. При всем его желании денежные купюры не хотели дольше пылиться в заначке. День Военно-морского флота был для Олега одним из самых любимых. В табеле о рангах его личного календаря этот праздник стоял сразу за Новым годом и Девятым мая.
    Олег никого специально не приглашал. Но был рад каждому, кто приходил. Место за столом найдется для всех. А не хватит, поставим еще стол или потеснимся. В крайнем случае можно устроить фуршет. Какая разница, как пить: сидя или стоя? Шаржуков всегда боялся прослыть скопидомом. Поэтому за длинный стол усаживали всех каэсэсовцев, кто был в ресторанчике, а также народ, который все продолжал потихоньку подтягиваться.
    В «Хоттабыче» этот праздник тоже любили. Олег угощал всех. Завсегдатаям – приятелям по Коммунальной Службе Спасения – прекрасный повод выпить на халяву, а владельцу – стабильная прибыль, за вычетом разбитой посуды. Сначала друзья лифтера дарили ему новую тельняшку двойной вязки под громогласное троекратное «Ура-а-а!», а дальше с Олега стаскивали комбез и, предварительно стянув прошлогодний «рябчик» для последующей утилизации, в несколько рук натягивали на мощный торс новый тельник, на котором белые и черные полоски еще не слились в один темный фон. Перед тем как торжественно усадить виновника торжества во главе длинного общего стола, составленного из сдвинутых вместе столиков, собранных со всех уголков общего зала, Шаржукова чуть ли не пинками загоняли в туалетную комнату: бриться и умываться. Роскошный бритвенный станок с пятью лезвиями и баллон с пеной в обязательном порядке входили в комплект подарка виновнику торжества. Олег для виду немного кочевряжился, но потом, под веселое помыкание друзей, всегда шел к умывальнику, покорившись неизбежному.
    Парадокс: бывший старшина первой статьи, без пяти минут морской офицер, не любил воду. Тактильный контакт любой части Олежкиного тела с жидкостью вызывал у него, мягко говоря, отторжение. Нет, Шаржуков не был грязнулей, но и назвать его чистюлей язык не повернулся бы у самого близкого друга. Он старался использовать такие альтернативные методы гигиены, как гигиенические салфетки и самый забористый одеколон…
    После водных процедур праздник развивался по неизменно отработанной схеме, как по колее, накатанной годами, пока пол под ногами не начинал ходить ходуном, словно палуба в шестибалльный шторм. Тут только держись: одной рукой за стол, другой за рюмку, наполненную с горочкой…
    Помимо патологического неприятия водных процедур, у Олега была еще одна тайная слабость – боязнь глубины. У медиков имеется научное название этой нелюбви к воде – гидрофобия. Лифтер тщательно скрывал этот пунктик своей психики и медкомиссию прошел с легкостью. Род Шаржуковых по мужской линии всегда отличался богатырским здоровьем и физической силой. Если у предков Олега и были свои отклонения в голове, то они это не афишировали. Впрочем, так же, как их потомок. Шаржукова назвали Олегом в честь героического предка. Легендарный предок принял огненное крещение семнадцатилетним добровольцем в двадцать первой дивизии народного ополчения под Москвой зимой 1941 года. Угловатый подросток лихо начал воевать на последних рубежах столицы Советской России, а остановился лишь на сопках Маньчжурии уже матерым капитаном бронетанковых войск.
    Военную карьеру закончил в Маньчжурии, среди бескрайних степей и редких сопок, где их застала весть о капитуляции Японии. Увешанный орденами, прадед Олега уволился в запас, так же, как и десятки тысяч его товарищей-офицеров, не оставив после себя следа ни в памяти послевоенной страны, ни особых отметин в генеалогическом древе Шаржуковых. В памяти рода осталось одно: несколько военных фотографий, выцветших после плохо промытого фиксажа, ордена в прямоугольной жестяной коробке из-под ленд-лизовского американского печенья, письма с фронта да самурайский меч, привезенный в качестве трофея. Желтые треугольники полевой почты были аккуратно сложены в две плотные стопочки и бережно перевязаны красной атласной лентой. Их давно никто не вынимал и не читал. Адресаты и отправитель давно уже умерли. А потомки не хотели ломать ветхую и хрупкую бумагу, вытертую на сгибах. Память и вечность в одном куске ломкой желтой бумаги…
    Выбор Олега стать военным, а особенно моряком, удивил всех, кроме него и немногочисленной родни. Папа – потомственный геолог. Мама – учительница начальных классов в третьем поколении. Из всей родни к нему затесался лишь один военный – прадед.
    Олег постоянно работал над собой, закаляя тело и укрепляя дух. От внутренних страхов надо избавляться, давить в самом зародыше. Поэтому еще на первом курсе военного училища, сразу же после присяги, он записался на дополнительные факультативные занятия. Любой гардемарин мог в свободное от занятий и самоподготовки время заниматься в военно-научных обществах, работающих при кафедрах. Дополнительную учебную дисциплину можно было выбрать на собственное усмотрение. К чему душа лежит. Но Олег был далек от науки, поэтому выбрал водолазную подготовку, которую их факультет должен был изучать лишь на предпоследнем, четвертом курсе. Шаржуков первым из своего потока получил квалификацию «мастер-водолаз». На правой стороне форменной тужурки ярко засверкал нагрудный знак военного водолаза. Предмет его тайной гордости представлял собой выпуклого золотого конька на фоне двух скрещенных серебряных якорей в обрамлении цепочки из красной меди. Цепочка была не декором к знаку, а указывала на особый статус водолаза. Обладание таким знаком говорило о том, что его владелец может действовать по приказу командования как водолаз-разведчик, в отрыве от основных сил. Не каждый офицер мог похвастаться тем, что имеет такую высокую квалификацию.
    С детства Олег боялся глубины до появления мелкой дрожи в коленях и сосущего холодка в районе солнечного сплетения. Поэтому он и записался на факультатив по водолазной подготовке. Гардемарин Шаржуков посчитал, что шаг за шагом, метр за метром, и страх отступит, и дрожь пройдет. Главное, чтобы количество погружений равнялось количеству всплытий. Идеальное сочетание оптимизма и наивности – качества, присущие юности. Заработав классность по водолазному делу, Олег с грустью понял, что страх перед глубиной он так и не смог победить. Успокаивало другое – он научился контролировать это пакостное ощущение. Еще один рубеж взят.
    Нагрудный знак ему вручил на плацу во время общего построения военного училища сам контр-адмирал Александр Васильевич Зобков. За спиной – ровные коробки батальонов, построенные поротно и повзводно. Начальник училища в черном мундире, обшитом золотыми галунами нашивок, и в белой фуражке вручил Олегу заветную красную коробочку с нагрудным знаком и пожал руку. Торжественная ситуация требовала напутственной речи. Но адмирал, по своему обыкновению, был краток: «Говорят: нет способностей, нет и возможностей. У тебя всего с избытком. Уверен, что, когда наденешь лейтенантские погоны, тебя ждет блестящее будущее в рядах нашего офицерского корпуса! Встать в строй!»
    Если бы им кто-то в тот момент сказал, что корабельный старшина первой статьи, гардемарин Олег Шаржуков, краса и гордость курса, станет лифтером, они бы даже не улыбнулись глупой и неуклюжей шутке. Покривились бы, и только. На флоте ценят хороший юмор…

    Уже осень на дворе, а Шаржуков еще ни разу не показывался в «Хоттабыче», в аккурат с последнего празднования дня ВМФ. Накладочка вышла. Можно даже сказать, досадное недоразумение, но хозяин ресторана смотрел по-другому на инцидент, в эпицентре которого оказался экс-гардемарин. Что ж, все люди разные, и точки зрения на одни и те же события у них могут сильно отличаться одна от другой. А все из-за поганца Плевка. Точнее сказать, из-за Саньки Шаломая. Плевком его называли исключительно за глаза. Шаломай был мужиком сквалыжным и вредным. Характер имел омерзительный, но одновременно всегда был готов прийти на помощь и выручку сослуживцам, без оглядки на «неожиданно возникшие обстоятельства». Все остальное время он занимался тем, что гадил ближним в меру своих сил и фантазий, не делая исключения между посторонними людьми и старыми знакомыми. Мирное сосуществование с окружающими никогда не было для Плевка жизненным кредо. Да и вряд ли когда-нибудь станет.
    Вот и в то последнее воскресенье июля Санек остался верен себе. Не стоит поступаться принципами, даже если они идут вразрез с мнением других. «Плевать!» – было любимым словом Шаломая, а также его девизом на сегодняшний день, впрочем, как и в остальные 365 дней в году.
    …В тот день в бесконечной череде тостов и здравиц в честь отличного коммунальщика и просто славного парня Олега Шаржукова наметился перерыв. Бесконечность длилась минут двадцать, пока приятели и сослуживцы ударными темпами достигли определенной степени опьянения: уже не трезвые, но и до выхода на крыльцо – подышать свежим воздухом – еще далеко. Большая шумная компания перестала быть единым целым, на глазах распадаясь на отдельные локальные очаги болтовни в два-три человека. Много говорили, мало слушали. Самый лучший собеседник человека – он сам. Не перебивает, молча со всем соглашается. Мечта!
    Стол был заставлен разнокалиберными бутылками, пузатыми стаканами и рюмками с осиными талиями. Тарелки с холодными закусками уже показали дно, а горячее еще не принесли, и, чтобы скоротать паузу, гости закурили. Ресторан начали затягивать сизые клубы табачного дыма. Под пепельницы использовали чистые фужеры. Еще не все успели прийти на праздник. Не беда, вот когда придут, тогда высыпят окурки, ополоснут сосуды минералкой и нальют. Опоздавших никто не ждет: ни семеро, ни тем более когда на троих. За разоренным столом матерые каэсэсовцы чувствовали себя уютно и комфортно, как хищные рыбы в мутной воде. Благодать. Вокруг только друзья и приятели. Можно на время забыть о богомерзких тварях, которых приходится изводить день и ночь без выходных и проходных, как придется: есть вызов – вперед, нет тревожного сигнала – отдыхаем. Каэсэсовцы умели работать и умели отдыхать на полную катушку. Трудно сказать, что у них получалось лучше…
    Недалеко от торца стола у стены громоздился великолепный стеклянно-хромированный ящик, подсвеченный изнутри разноцветными, игриво мигающими лампочками. Это был проигрыватель виниловых пластинок для ценителей ретростиля двадцатого века. Великолепная по своей красоте вещь. Современные технологии позволили наслаждаться песнями и музыкой давно ушедшей в прошлое эпохи. Старинную отреставрированную коробку напичкали электроникой и современным оборудованием, заменив виниловые пластинки CD-дисками. Настоящий шедевр мог украсить любой роскошный интерьер, не то что «Хоттабыча», рассчитанного на своих и на любопытных посетителей, стремящихся окунуться в атмосферу настоящих героев Службы и хоть одним глазком взглянуть на ее тружеников, о которых ходят всевозможные легенды и небылицы. Каэсэсовцы сами иногда не могли отличить, где кончается правда и начинаются побасенки, выдуманные их же коллегами.
    В память проигрывателя были заложены раритетные записи, которые считались давно потерянными для мира Цифры. На все вопросы: «Как?», «Откуда?» – хозяин «Хоттабыча» отшучивался или просто усмехался, подкручивая усики, вытянутые в тонкую ниточку над верхней губой.
    Шумно-веселую идиллию нарушила громкая музыка. До этого она тихо журчала из динамиков, создавая звуковой фон где-то на задворках сознания отдыхающих, никак не нарушая атмосферу праздника. А тут слова песни вырвались из динамика и акустическим ударом неприятно шлепнули по барабанным перепонкам:
Сосед полковник третий день
Сам не свой, как больной.
Она не хочет, вот беда,
Выходить за него.
А он мужчина хоть куда,
Он служил в ПВО.

    – А-а-тставить ПВО! – рявкнул Олег. – Сегодня они не пляшут. Их праздник в апреле! Уже давно прошел!
    Он встал со стула одним рывком и в два шага оказался рядом с музыкальным автоматом, благо тот стоял недалеко от него. Лифтер пробежался курсором по сенсорному экрану меню с названием песен, заложенных в электронные мозги, и ткнул пальцем в кнопку «play». Из динамиков мстительно донеслось торжествующее:
На пирсе тихо в час ночной.
Тебе известно лишь одной,
Когда усталая подлодка
Из глубины идет домой.

    Шаржуков слушал песню, обмякая душой. На мгновение ему показалось, что в лицо повеяло соленым бризом. По спине пробежали ласковые мурашки и растворились в районе шеи.
Хорошо из далекого моря
Возвращаться к родным берегам.
Даже к нашим неласковым…

    Песня оборвалась. Певец не допел куплет. Приятное наваждение исчезло, будто утренний туман под жаркими лучами солнца, уступив место мутной злости. Ярость накатила на Олега, как приливная волна, и, похоже, откатывать не собиралась. Кто ж так беспардонно и нагло пакостит в этот святой для него день?
    Кто бы сомневался! Над музыкальным меню колдовал Плевок собственной персоной, одним глазом косясь на Олега. Динамики выдали залихватское:
В частях прославленных мы служим.
В войсках ПВО родной страны.
Ракеты, самолеты и радары…

    Никакого уважения к окружающим.
    Плевок решил на собственный лад разрядить веселье, бросив вызов виновнику торжества. Шаржуков «поднял перчатку» и, рыкнув, как кожекрыл, пикирующий на жертву, рванул менять репертуар.
    Олег все-таки успел включить песню по душе, прежде чем приступить к возмездию.
    Несмотря на пакостный характер, у Плевка было широкое открытое лицо с аристократическим носом, и лифтер этим немедленно воспользовался. По такому было трудно промахнуться. Высокие договаривающиеся стороны «обсуждали» музыкальный репертуар, наиболее подходящий для праздника ВМФ, ударяя не только по рукам. Пословица «Бодливой корове бог рог не дает» плохо соотносилась со скандальным пэвэошником. Оскорбленная морская душа и вредный страж неба сцепились мертвой хваткой. Никто не хотел уступать. Новенькая тельняшка была разорвана до пупа. Аристократический нос теперь больше смахивал на гибрид сливы и картошки: по цвету и форме.
    Потасовка происходила в сопровождении сочного баса певшего. «Северный флот, только вперед…» Кто-то из дерущихся локтем въехал в музыкальный автомат. Жалобно звякнуло стекло, рассыпавшееся веером осколков, лампочки напоследок мигнули и погасли. Баритон крякнул и замолчал на полуфразе, так и не допев песню про то, куда должен двигаться Северный флот.
    Сначала гости смотрели за схваткой бойцовых петушков. Потом стали участвовать в наведении порядка и поддержании мира в «Хоттабыче». Под угрюмый хохоток и громкие возгласы «Хватит, парни!», «Отпусти его руку!» меломанов растащили в разные стороны. Куча-мала, готовая перерасти в бучу, распалась на две группы. Одни держали набычившегося Олега, другие спеленали в жестком захвате Плевка. Шаломай, слабо трепыхавшийся в объятиях товарищей, от бессильной злобы хотел плюнуть в Шаржукова, до которого при всем желании не мог дотянуться ни рукой, ни ногой. Но, встретившись с угрюмым взглядом из-под насупленных бровей, в последний момент передумал. Тягучая слюна, смешавшаяся с кровью из разбитой губы, так и осталась во рту.
    В зале ресторанчика повисла угрожающая тишина.
    Праздник Дня моряка был бесповоротно и окончательно испорчен.
    Из служебного помещения выскочил владелец «Хоттабыча». Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: его гордость – музыкальный автомат испорчен. А вандалы-меломаны стоят и угрюмо сопят, стараясь не встречаться с ним глазами. К чести Савчинского, он сразу не стал устраивать скандала. Праздник как-никак. Он посмотрел на забияк, словно удав на кроликов, и зло прошипел:
    – Честно говоря, вы меня разочаровали!
    – Мы починим, – буркнул Олег.
    – Будет как новенький, – прошамкал разбитыми губами Плевок. С каждой минутой губы все больше напоминали пышные оладьи с вишневым вареньем. – Не сомневайся.
    – Замолчите! Надоели до невозможности! Глаза б мои вас не видели, ухари! – Иван Петрович скрылся в подсобке, громко хлопнув дверью, жалобно скрипнувшей массивными бронзовыми петлями, сделанными под старину.
    Олега и Плевка рассадили подальше друг от друга. Чинно рассевшись за столом, каэсэсовцы еще немного посопереживали растерзанным товарищам. Совсем недолго, чуть-чуть, до очередной рюмки.
    – Мальчишки, – укоризненно произнесла официантка. Она принесла очередную порцию горячительных напитков. Когда гуляют каэсэсовцы, только успевай убирать со стола пустые бутылки и выставлять на столы полные.
    – Настоящие мужчины никогда не взрослеют, – внес уточнение один из электриков, услышавший замечание.
    В подтверждение своих слов он указал глазами на трех молодых газовщиков, смешивающих изрядные дозы коньяка с шампанским в стаканах для сока. Молодежь дружно приступила к дегустации самодельного пойла, гордо именуемого «коктейль». При этом они умудрялись спорить о правильном названии: это «Северное сияние», или все же у них получился «Бурый медведь».
    Уже перед самым уходом Плевок громко буркнул, вроде сам себе под нос, но так, чтобы Олег услышал:
    – Мореман сухопутный… моряк с печки бряк, – ничего более умного он придумать не смог.
    – Заткни пасть! – Шаржуков за словом в карман никогда не лез.
    Лифтер начал приподниматься со стула, словно авианосец, выходящий из гавани, чтобы начать второй раунд. Плевок тоже был не против сделать новый заход. Но их попридержали за руки соседи по столу.
    Плевок на глазах начал наливаться желчью, как присосавшийся к телу клоп – кровью. Он, похоже, так и не успокоился и уже открыл рот, чтобы объяснить Олегу его настоящее место в этом мире, но его опередили…
    Хозяин ресторанчика неуловимым образом уловил угрожающую задумку шумливых каэсэсовцев. Он выглянул в полуоткрытую дверь и быстро оглядел свою вотчину – зал, заставленный столиками, и барную стойку. От его взгляда не ускользнули напряженные фигуры, готовые к новому броску навстречу друг другу. Служитель чревоугодия медленно сложил руки с пудовыми кулачищами на груди и первым делом громко проинформировал каэсэсовцев, что сам он лично в восторге от членовредительства и братоубийства, но убедительно просит дорогих гостей повременить с воплощением своих желаний в жизнь. Потому что из-за них ресторан теряет других посетителей, не привыкших к буйным выходкам героических тружеников КСС, на которых клейма уже ставить некуда.
    – Какая же это свадьба без драки? – подслеповато щурясь, проронил бригадир сварщиков. Седой старичок, после нескольких рюмок без закуски, похоже, плохо понимал, где находится. Тем более что водку он залихватски наливал в фужеры для вина. Может быть, в годы его молодости рюмки имели другой объем?
    – Тихон Матвеевич! – с досадой махнул рукой Савчинский. – Посмотрите на этих женихов! Кому ж они нужны такие?
    Действительно, расхристанные каэсэсовцы представляли собой неприглядное зрелище. Растрепанные и взъерошенные, они угрюмо ковырялись в тарелках, делая вид, что более ничего интересного в жизни не видели.
    – А что, они мужчины хоть куда! – вскинулась Инночка из строевого отдела. Она успела дважды побывать замужем и не теряла надежды сделать новый заход. В жизни, как в большом спорте, – должны быть три попытки. Минимум.
    Разведенка не пропускала ни одного сборища каэсэсовцев. На неофициальных мероприятиях холостяки теряют контроль, и есть реальный шанс устроить личную жизнь.
    – Зря вы так!
    Тихон Матвеевич не по-отечески, слишком ласково потрепал Инночку по напудренной щечке с ямочкой. Он явно хотел пригласить ее на танец. Тряхнуть стариной. Но музыка была не та. А теперь, из-за двух башибузуков, музыкальный автомат приказал долго жить. Когда починят, неизвестно. Ветеран собирался с духом, чтобы предложить вертлявой болтушке руку и сердце. Уже прошел год со дня смерти жены. Пора. А лучшего момента сделать предложение, чем во время танца, не придумаешь. Облом, как говорит молодежь. Ничего, подождем до следующих посиделок. С годами приходит редкое качество – умение ждать. Инна сидела рядом и тяжело вздыхала, не догадываясь, что до воплощения ее тайных грез и явной мечты всего лишь расстояние вытянутой руки.
    Инночка проигнорировала отеческое прикосновение – слишком была занята выковыриванием креветок из закисающего на глазах салата. Креветки молодящаяся женщина любила с детства, а салаты ненавидела чуть меньше своей незамужней жизни.
    Атмосфера праздника была бесповоротно и окончательно испорчена. Неразбериху и возникшую из-за этого неловкость попытались разрядить парой веселых тостов. Но получилось как-то коряво и не смешно. Концовка празднования Дня Военно-морского флота явно была скомкана. Гости потихоньку засобирались и потянулись на выход. У всех дела.
    Провожать посетителей вышел Савчинский. Он с ходу вызверился на двух забияк, окоротив обоих, заранее отметая возможные отговорки.
    – Молчать оба! Слушать сюда! Надоели до невозможности…
    Задиры молчали, не смея открыть рта. С хозяином ресторана спорить, потом себе дороже будет.
    – Вы меня в гроб вгоните! По миру голым пустите. – Иван Петрович костерил их почем зря. – Чтобы духу вашего до Дня танкиста у меня не было. Заявитесь раньше, вообще отлучу от «Хоттабыча». Навсегда! Свободное время будете коротать в «Макдоналдсе». Ясно!
    – У меня нервы расшатаны службой, – вяло попробовал оправдаться Шаржуков.
    – Щас, службой! – упер руки в бока ресторатор. Он быстро наливался холодным бешенством, играя желваками на скулах. – Скорее водкой?! Закусывать надо.
    – А может?.. – робко попытался оправдаться Плевок, перспектива питаться в фастфуде ему не улыбалась. Одним махом обрубались контакты и возможность подлевачить.
    – Нет, не может! Салаги, брысь отсюда! – отрубил хозяин «Хоттабыча». С этими словами Савчинский скрылся за дверью в подсобку, бормоча под нос ругательства.
    Всего пара фраз, и двери «Хоттабыча» надолго захлопнулись перед каэсэсовцами. Лучше перетерпеть несколько месяцев, чем стать персоной нон грата в этом месте, давно ставшем для них вторым домом.
    Первым на крыльцо вывалился Плевок и, вдохнув полной грудью свежий воздух, вытащил пачку сигарет. Получить дозу никотина не удалось. Разбитые в кровь губы-оладьи отказывались нормально держать сигарету.
    Следом за ним из дверей вышли Шаржуков и Бормотов. Олег издевательски щелкнул зажигалкой под носом горе-курильщика и подчеркнуто доброжелательно осведомился:
    – Огоньку?!
    Плевок сплюнул сигарету вместе с тягучей розовой слюной. Спускаясь по ступенькам, он, не оборачиваясь, бросил через плечо Олегу вместо вежливого «благодарю»:
    – Не зря я тебя раньше недолюбливал, а теперь так и вовсе ненавижу!
    Подсохшая корочка на губах лопнула, слова получились тихими и полушипящими. Левая припухшая скула внятному произношению никак не способствовала. Как вся подавляющая часть человечества, Олег был правшой, и удар справа у него был поставлен лучше, чем слева.
    – Хоть что-то в твоей жизни, Олежик, проходит «не зря»! – хохотнул Бормотов.
    – Почему у меня родители интеллигентные люди?! – громко вопросил лифтер в удаляющуюся спину скандалиста. – Почему у меня бабушка преподает в консерватории? Почему я не могу пакостному человеку свернуть шею просто так?
    – Точно, «почему»? – поддакнул Бормотов. – Когда спор решала шпага, хамья столько не было. Если бы не свидетели, убил бы на фиг, да? – сказанное было адресовано Олегу, но так, чтобы услышал поспешно прибавивший шагу Плевок.
    После обмена взаимными оскорблениями и угрозами разговор угас, как спичка на ветру. Шаржуков мысленно поставил жирный крестик напротив фамилии Шаломая.

Глава 5

    Безлюден и угрюм Большой Хинганский хребет. Черные вершины прятались в облаках. Безмолвие тишины разорвал гул тысяч двигателей. Войска Дальневосточного фронта рвались вперед и вверх. Кто остался в живых, никогда не забудет этот поход.
    Одиннадцатого августа 1945 года передовые части семнадцатой армии перемахнули Хинганский хребет. Древняя естественная преграда, созданная природой, осталась за солдатскими спинами, обтянутыми просоленными гимнастерками. Впереди – долина Маньчжурии и Квантунская армия.
    Механизированные и танковые соединения вырвались на оперативный простор. Стремительный выход советских войск в тыл японской армии одновременно прорвал третий фронт Квантунской армии. Основные коммуникации были перерезаны. Японские командиры не смогли ими воспользоваться для организованного отвода своих подразделений на запасные рубежи обороны, подготовленные в глубине Маньчжурии.
    Начались сражения за опорные пункты. Фактор внезапности растворился в непрерывной череде схваток.
    Командующий первым фронтом Квантунской армии, стремясь не допустить прорыва главной группировки войск Дальневосточного фронта к центральным городам Маньчжурии Гирину и Харбину, сосредоточил в районе Муданьцзяня все резервы. В стальной кулак стянули все соединения пятой армии: пять дивизий и восемь отрядов смертников.
    13 и 14 августа на муданьцзянском направлении японцы перегруппировались и контратаковали советские войска.
    Наступившее утро выдалось туманным. Но туман был верховой. В этот день с полевых аэродромов самолеты не взлетели ни с той, ни с другой стороны.
    В тылу наступающих войск вовсю действовали японские солдаты-смертники, как небольшими группами, так и поодиночке. Они обвязывали себя гранатами и шашками со взрывчаткой, прятались в густой траве и придорожных канавах. Выбор цели зависел от стечения обстоятельств. Сухопутные камикадзе бросались под танки, автомобили или, подкравшись, подрывали себя рядом с колоннами на марше. Сраженные осколками советские солдаты устилали телами маньчжурскую землю. Одиночки-смертники открыли настоящую охоту за штабными и командирскими легковушками с офицерами.
    Десантная танковая рота капитана Олега Шаржукова с пехотой на броне далеко оторвалась от основных сил бригады. В роте «тридцатьчетверок» было десять машин: три взвода по три танка в каждом плюс командирская броня.
    На танках, как серо-белые наросты, – солдаты десанта. Надо было видеть солдат, чтобы понять, чего им стоили несколько дней непрерывных боев в наступлении. Лица военных почернели от загара и пыли. Форма, наоборот, выгорела до белизны. За последние сутки они сделали одну короткую паузу в стремительном броске на восток лишь для того, чтобы наскоро перекусить и залить топливо в баки боевых машин. С момента перехода границы и началась эта борьба за время и пространство.
    Сегодня они были головной походной заставой. Перед ними стояла задача провести разведку боем на подступах к японскому опорному пункту на горе «Верблюд». Очередная высотка в бесконечной череде схваток была ключом к равнине. Овладеть ею – и стальные клинья вырвутся на оперативный простор, замыкая кольцо окружения вражеской группировки.
    Олег Шаржуков сидел на башне «тридцатьчетверки». Старший сержант помкомвзвода Житенев показывал рукой и пытался что-то объяснить десантнику с автоматом на груди, стараясь перекричать грохот двигателя и лязг гусениц. Сквозь облако пыли сзади мелькал силуэт танка командира второго взвода лейтенанта Павла Герасимова.
    «Не отстает», – удовлетворенно подумал Шаржуков. На мгновение из второго открытого люка в башне высунулся заряжающий Степан Семенов. В этот момент впереди что-то ярко сверкнуло в свете жгучего маньчжурского солнца. Миг – и следом долетел звук взрыва. К грохоту танковых моторов прибавилась длинная пулеметная дробь и трескотня автоматных очередей. Один за другим громыхнули глухие взрывы гранат.
    Когда до высоты «Верблюд» оставалось чуть больше трех километров, головная машина словно наткнулась на невидимую стену и занялась пламенем. Ротная колонна разворачивалась в боевой порядок. Стальные коробочки боевых машин съезжали с дороги влево и вправо. Замаскированное противотанковое орудие молчало. Артиллерийский расчет затаился, не подавая признаков жизни.
    Верхний люк на башне подбитой машины открылся, но из него так никто и не вылез. Поваливший густой столб дыма как будто старался дотянуться до низких облаков. Уничтоженная головная машина означала скорый бой и смерть. Не угадать, кого костлявая прихватит сегодня к себе в гости.
    Стальные громадины, рассыпавшиеся цепью, ворочали башни из стороны в сторону, выцеливая врага. Стволы орудий походили на хоботы доисторических исполинов, вынюхивающих опасность.
    Капитан Шаржуков приник к перископу в командирской башенке. Ничего и никого. Вражеская высота далеко для прицельного орудийного выстрела. Вспышек выстрелов не видно.
    – Командирам взводов немедленно докладывать о противнике, – приказал по рации командир роты и снова приник к перископу. Безлюдная степь до самых холмов. Лишь ветер играл верхушками густого гаоляна, гоняя волны по траве.
    «Может, на мину наскочили?»
    Взрывы еще двух танков совпали с докладами командиров второго и третьего взводов. Эфир заполнился скороговоркой коротких приказов и мата. Машину с красной звездой на броне командира первого взвода Дмитрия Левинского разнесло на части, сработал боекомплект.
    – Товарищ капитан, мы, похоже, наскочили на минное поле.
    Последние доклады совпали с подрывом правофланговой «тридцатьчетверки». Десантники горохом посыпались из горящей машины. Прогремел еще один взрыв. Башню сорвало с танка и отбросило в сторону. Уцелевшие пехотинцы разбегались в разные стороны.
    – Всем машинам, стоп! – проревел в эфир ротный, прижимая ларингофоны к горлу.
    Танк со скрежетом остановился. Капитан привычно стукнулся танкошлемом о скобу. Поредевшая шеренга уцелевших танков остановилась. Капитан Шаржуков вылез из башни по пояс. Справа раздался сдвоенный оглушительный взрыв. Чадно пахнуло гарью и кислым запахом сгоревшей взрывчатки. По ушам больно хлопнули невидимые ладони взрывной волны. Заряжающий орал, перекрывая двигатель, работающий на холостых оборотах, и тыча растопыренной пятерней вправо:
    – Командир, глянь, смертники.
    Раздалась знакомая до тошноты трескотня автоматных очередей. Десантники беспорядочно стреляли во все стороны, поливая из «ППШ» густой гаолян. По броне звонко защелкали пули. Шаржуков поспешно юркнул под защиту брони. Лязгнув, захлопнулся люк. Не было никакого замаскированного орудия. Танки не подбили, а подорвали. Танковая рота капитана Шаржукова угодила в ловушку на минное поле. Живое и подвижное противотанковое минное поле.
    Из замаскированных «лисьих нор» вылезали японцы и, пригибаясь под тяжестью рюкзаков со взрывчаткой, бежали к танкам. У некоторых в руках были мины со взведенным контактным взрывателем. Позади ползли в траве солдаты с длинными бамбуковыми шестами с минами на конце. У этих был некий, пусть и достаточно призрачный, шанс уцелеть. Десант на броне решил не оставлять «противотанковым» смертникам даже тени надежды. Пехотинцы били по ним в упор из автоматов, бросали гранаты. Камикадзе косили очереди из танковых пулеметов. Вошедшие в раж пехотинцы расстреливали диск за диском одной непрерывной очередью. Перегретые автоматные стволы начинали «плеваться», но на точность уже никто не обращал внимания. Били практически в упор.
    Вокруг уцелевших машин валялось несколько десятков трупов, но из травы появлялись на смену убитым новые подрывники и в последнем броске пытались подобраться к танкам сквозь стальную стену автоматического огня. Десантники и танкисты стреляли, не обращая внимания на то, что пули и осколки одинаково крошат своих и чужих. Японцев было много. Слишком много.
    У Шаржукова к горлу подкатил ком, сердце неприятно захолонуло. Жалко сдохнуть в двух шагах от победы. До слез жалко.
    Стрелок-радист командирского танка в последний момент успел перечеркнуть очередью из пулемета спину японца, ящерицей скользившего в траве. На последнем издыхании солдат толкнул от себя бамбуковый шест. Мина точно угодила в направляющий каток. У подбитой машины соскочила гусеница, разорванная взрывом. Танк закрутился на месте, плюясь свинцом, как медведь, огрызающийся на собак. Никто из танкистов не рискнул выстрелить осколочным снарядом. Тогда спешившимся и сидевшим на броне десантникам пришел бы каюк без всяких смертников.
    Вокруг подбитых танков вовсю кипел бой. Спешившиеся десантники сошлись с японцами врукопашную. Для танкистов враг был в мертвой зоне. Дрались прикладами, пистолетами, зажатыми в руках гранатами. Танки с перебитыми гусеницами облепили смертники. Взрывы следовали один за другим, сливаясь в непрерывную канонаду. Упрямые воины, презиравшие смерть, выполнили задачу: остановили стальные громадины белых варваров. Жизнь – это всего лишь кошмарный сон, который когда-нибудь закончится.
    Не только хорошее рано или поздно заканчивается. Вражеская атака остановилась лишь с последним убитым японцем. Бой на этом затих.
    Самоубийственная атака обреченных, бросавшихся под танки, захлебнулась. Истерзанная взрывами и перепаханная траками гусениц степь была усеяна трупами японцев. Казалось, после смерти они стали еще меньше. Обездвиженному танку Шаржукова повезло больше других. Остальные девять машин его роты горели погребальными кострами экипажам. Вокруг подбитой «тридцатьчетверки» собирались уцелевшие десантники.
    Место скоротечного побоища зияло язвами остовов выгоравших танков. Командирская «тридцатьчетверка» с разбитым катком и перебитой гусеницей превратилась в неподвижную огневую точку. Из десяти экипажей танковой роты и десанта уцелело неполных два десятка. У пехотинцев погибли все офицеры, за старшего остался рослый сержант с вислыми усами.
    – Старший сержант Житенев, – коротко представился пехотинец. – Что дальше будем делать, товарищ капитан? Приказывайте.
    – Собрать тела наших погибших в одно место, – слово «наших» Шаржуков выделил интонацией. – Снять оружие и боеприпасы с убитых. Занять оборону рядом с танком, уступом влево и вправо. Держать позицию.
    По его расчетам, до подхода основных сил оставалось от силы полтора часа. С учетом непредвиденных обстоятельств можно накинуть еще минут двадцать. Связи с бригадой не было. Стрелок-радист упрямо крутил ручку настройки рации, но в эфире установилась полная тишина, изредка нарушаемая сухим потрескиванием статических разрядов.
    На истоптанной траве лежали тела, вперемежку свои и чужие. Поле боя четко очерчивала граница непримятой травы. Горячий воздух дрожал маревом над высоким гаоляном, тек причудливыми волнами над бурой стеной растений.
    – Тишина, будто в раю, – вздохнул незаметно выглянувший из люка заряжающий.
    – В этом раю только черти водятся, – мрачно отозвался Шаржуков. Не нравилась ему тишина. Смотреть да смотреть в оба надо. – Степан, сколько у нас снарядов?
    – Полный боекомплект, – доложил танкист. – Тридцать два бронебойных снаряда, двадцать три осколочных.
    – Хорошо… – капитан не успел договорить.
    Их головная походная застава отвлекла на себя основные силы врага, прикрывающие подступы к «Верблюду», невольно проведя разведку боем. Или специально? Откуда им, ползающим на пузе по выжженной земле, было знать, что задумали отутюженные офицеры вышестоящего штаба, склонив головы над картой, испещренной красными и синими стрелами.
    Бронетехника для них была черными ромбиками, а безликие и безымянные человечки – пехотинцы скрывались за сухими цифрами войсковых частей. Есть задача, будет приказ ее выполнить любыми силами, средствами и… любой ценой, за которой штабные никогда не стояли. Всегда найдут кого сунуть в мясорубку сражений, перемалывая роты, полки, бригады. Крутить и крутить ручку до самой победы.
    Заряжающий показывал рукой в сторону холмов, другую приложил козырьком над глазами, прикрываясь от лучей солнца, выглянувшего в разрыве между тучами:
    – К нам гости!
    На дороге, по которой они еще недавно двигались, лязгая гусеницами, показалась колонна, пылившая в их сторону. Разница была в том, что техника приближалась к ним оттуда, где окопался враг и восходит солнце. Остатки десанта и танкисты оседлали дорогу, по которой к высоте могло подойти подкрепление. Японцы решили их добить. В контратаку бросили батальон пехоты при поддержке легких танков. Расчет был прост: схватка с камикадзе совсем недавно закончилась, оставшиеся в живых русские измотаны и обескровлены. Лучшего момента, чтобы добить их, не придумаешь, пока не очухались и не пришли в себя. Десантники отстегнули с поясов саперные лопатки и стали поспешно окапываться. Неглубокий окопчик для стрельбы лежа завсегда лучше ровной земли. Любое, даже иллюзорное укрытие от пули дарит солдату надежду выжить и шанс подороже продать свою жизнь.
    Уверенность японцам придавало то обстоятельство, что у русских все танки подбиты. А раз так, то самураи уверовали в неотразимость их атаки. Решили с ходу ворваться на удерживаемую русскими позицию и покончить с десантом. Ни у атакующих, ни у занявших оборону не было страха в душе. Никто не боялся умереть. Но японцы не учли одного: у русских был непрерывный четырехлетний опыт солдат, свернувших шею Третьему рейху. А это на войне дорогого стоит.
    Вверх взлетела белая сигнальная ракета. Танки, выбрасывая сизые клубы выхлопов и порыкивая двигателями, развернулись в боевой порядок. Угловатые стальные машины приближались. На желто-зеленых бортах уже отчетливо различались нарисованные синей краской извивающиеся драконы с оскаленной пастью. Сзади рассыпались цепью солдаты в мундирах светло-зеленого цвета с винтовками «арисака» в руках. В атаку шли бойцы из знаменитого двести четырнадцатого полка «Белых тигров». Эмблема с грозным белоснежным хищником красовалась на полевом кепи, над звездочкой Императорской армии. Впереди рядовых, как на параде, вышагивали офицеры и унтер-офицеры. В правой руке меч шин-гунто, левая придерживает металлические ножны, плотно закрытые матерчатым чехлом, пристегнутым к поясному ремню.
    Десантники перестали вгрызаться в землю и начали спешно связывать гранаты. Счет шел на секунды.
    На позицию десантников накатывала лязгающая волна средних танков «Шинхото Чи-Ха», вооруженных короткоствольными 57-миллиметровыми пушками.
    Японские танковые войска принесли в жертву мощь брони и вооружения ради легкости и скорости передвижения машин. Создатели бронетанковой доктрины развития Императорской армии так и не сделали выводов после кровавых боев у реки Халхин-Гол и у озера Хасан в 1939 году с частями Рабоче-крестьянской Красной армии. Дураков с милитаристскими замашками учить – только время терять.
    Японские «Шинхото Чи-Ха», с заклепками на бронелистах, и в подметки не годились бронированным «Тиграм» и «Пантерам», чуду арийского танкопрома. Советские парни выбили клыки немецким монстрам, пришла пора «пощупать» их союзников.
    Автоматчики и два пулеметных расчета из уцелевших десантников залегли возле командирской «тридцатьчетверки» и ждали сигнала на открытие огня по вражеской пехоте. Рядом под правой рукой у них лежали связки гранат. На левом фланге, за еще дымящимся танком командира второго взвода, залег единственный расчет противотанкового ружья. Дым скрывал позицию истребителей лучше любого укрытия.
    Сигналом на открытие огня должен стать выстрел из танка.
    – Похоже на психическую атаку, – сказал один из бойцов, повернув голову к лежащему рядом с ним старшему сержанту. – На нервы решили надавить. Идут, словно каппелевцы в фильме про Чапаева.
    – Черт с ней, с психической, – ощерился Житенев. В его равнодушном ответе чувствовалась уверенность. Сержант передернул затвор автомата.
    На русских накатывала лавина из танков и пехоты.
    Капитан приник к прицелу. В оптику стали видны заклепки на броне японских танков. Пора.
    – Бронебойным заряжай!
    Послушно клацнул орудийный затвор, принимая желтое латунное тело снаряда с хищно-черной конической головкой.
    Японцы все ближе. Степь ревет металлическим лязгом.
    – Огонь!
    Выстрел! Снаряд точно попал под башню японского «Шинхото Чи-Ха», который встал как вкопанный. Из подбитой машины начали выпрыгивать японцы.
    – Завалили япошку! – громко выкрикнул механик-водитель по внутренней связи.
    Рядом с «тридцатьчетверкой» начали рваться снаряды, кромсая землю. Мимо! Слишком далеко для имперской оптики, чтобы точно прицелиться и бить наверняка.
    Выстрел из орудия танка – долгожданный сигнал, на который тотчас же откликнулись огнем десантники.
    В прицеле замелькали тени перешедших на бег японцев. «Белым тиграм» не терпелось взять в штыки русских. Напоить сталь клинков кровью врагов.
    – Осколочным… огонь!
    Вражеские танкисты полегли, скошенные вихрем стальных осколков, ненадолго пережив своего стального друга.
    Стрелок-радист не собирался отставать от командира. Он первой очередью из пулемета перечеркнул грудь знаменосца. Офицер свалился внутрь башни. Знамя падает на землю под гусеницу. Белый стяг с красным солнцем намотало на траки, превратив в разлохмаченную тряпку. А еще через мгновение замирает второй танк: его остановили бронебойщики из противотанкового ружья.
    Пехота, окопавшаяся рядом с «тридцатьчетверкой», открыла шквальный огонь. Грохот выстрелов и треск автоматных очередей заглушили все. Бронебойщики стреляли по танкам, остальные – по атакующей пехоте, стараясь отсечь ее от брони.
    Беглый огонь был эффективен, стреляли наверняка. За второй машиной вспыхнула третья. Вскоре горели уже пять японских танков, однако остальные быстро приближались.
    Ожесточение боя нарастало с каждой секундой. Время замерло, остановив свой бег. Потери нес не только противник, но и десантники. Замолчал пулемет на правом фланге. На его месте курилась сизым дымком воронка. Танки уже совсем близко. Послышались крики: «Банзай!» Позади бронированных чудовищ мелькали японские солдаты с «арисаками» наперевес.
    – Стреляйте, бейте, пока не залягут! Отсекайте десант от танков! – кричал старший сержант Житенев.
    Японские снаряды молотили по «тридцатьчетверке». 57-миллиметровые орудия не могли причинить вреда танкистам, защищенным мощной броней. Возникло ощущение, что стоящий снаружи гигант бьет по танку исполинским молотом. В ушах оглушающе звенело. В танке стоял непрекращающийся гул. Отскакивали мелкие кусочки окалины с внутренней стороны брони и впивались в руки и лица танкистов.
    Вражеский боевой порядок начал перестраиваться. Японцы решили изменить тактику. Уцелевшие танки стали обходить позицию десантников с флангов, пытаясь взять их в клещи.
    Этот маневр стоил им еще трех машин. Разворачиваясь, они подставляли свои борта русским. Хорошая мишень. Грех в такую промахнуться. Одну подбили бронебойщики. Две записал на свой счет экипаж танка.
    Шаржуков поймал в прицел скособоченный силуэт «Шинхото Чи-Ха» с командирской башенкой. Олег навел перекрестье прицела на синего дракона. Вжимая обрезиненный ободок в глаз, нажал на спуск. От выстрела танк качнуло. В нос шибануло сгоревшей пороховой гарью. Снаряд с ювелирной точностью попал в скалившуюся пасть, пробил броню и разорвался внутри. Японский танк встал. Из него так никто и не выбрался.
    Один из вражеских снарядов попал под башню. Броню не пробил, но поворотный механизм заклинило, орудие не поворачивалось.
    – Разверни танк вправо! – скомандовал ротный механику-водителю. – Гена, еще немного. Хорош!
    Машина с перебитой гусеницей и выбитым катком могла лишь поворачиваться вокруг своей оси. Механик развернул танк. Шаржуков, не отрываясь от прицела, крутил маховик наводки. Оба танка выстрелили одновременно.
    Японский танк взорвался. Башню высоко подбросило вверх. Сдетонировал нерасстрелянный боекомплект. У «тридцатьчетверки» разбило нижнюю часть орудийной маски.
    Объезжая подбитые танки, японцы упрямо рвались вперед. Из-за двух сгоревших выехал третий и на максимальной скорости устремился к машине противника.
    Разрывы осколочных снарядов разметали первую цепь наступающих. Но за ней появилась вторая. Из горящих машин один за другим выскакивали танкисты. Одни тут же падали замертво, другие, соскользнув с брони, по-пластунски прижимаясь к земле, скрывались в гаоляне. Высокой траве все равно кого укрывать.
    Черные с яркими вспышками огня вырастали один за другим фонтаны разрывов. Японская храбрость наткнулась на самоотверженность и боевой опыт русских.
    Поняв, что «тридцатьчетверку» не подбить из их калибра, наводчики японских танков перенесли огонь на позицию десантников. Разрывы орудий перемешивали пехотинцев с маньчжурской землей. Злые огоньки автоматных выстрелов на месте огневых позиций русских солдат гасли один за другим.
    Стелился черным туманом и расползался по степи дым, прикрывая японцев и мешая точно целиться. На левом фланге враги подобрались ближе всего. А тут, как назло, замолчал второй пулемет. «Убиты, что ли?» – мелькнуло в голове старшего сержанта. Житенев сам пополз к пулеметчикам. Взглядом определил: убитых нет и пулемет цел.
    – Что случилось?
    – Перекос!.. Не выбью патрона…
    Выковырнули финкой. Каждая секунда показалась вечностью. Не умолкал отчаянный перестук очередей из «ППШ», часто хлопали «арисаки». От свинцовых мух стало тесно в воздухе. Сквозь разрывы в дымной завесе было видно, как «белые тигры» скапливались за подбитыми танками, готовились к атаке. «Разом ударят – сомнут», – обреченно подумал старший сержант. Он поменял пустой диск и открыл огонь.
    Раненые пехотинцы не уходили с огневого рубежа. Отступать все равно было некуда. Один из них, с наспех забинтованной головой и грудью, перевязанной прямо поверх гимнастерки, приподнялся и метнул в ближайшую вражескую машину связку гранат. В этот бросок он вложил последние силы и тут же упал, уткнувшись лицом в землю. Взрывом подняло фонтан земли. Промахнулся. Не добросил. Танку гранаты не принесли вреда. Еще миг – и он ворвется на позицию. Выстрел из противотанкового ружья в борт танка, и он загорелся, как свеча.
    Над головами десантников роями проносились с пронзительным свистом пули, вокруг рвались снаряды. С каждой минутой бой усиливался. Казалось, нет предела его накалу. Старший сержант Житенев был ранен в плечо. Его не успели перевязать. На позиции левого фланга показался японский танк. Угрожающе лязгая, вражеская машина приближалась. Схватив здоровый рюкзак со взрывчаткой, снятый с убитого камикадзе, Житенев на боку пополз навстречу танку. Ему не хватило нескольких метров. Сержанта практически развалило напополам пулеметной очередью. Японский танкист, опасаясь подорваться на мине-рюкзаке смертника, резко затормозил и свернул в сторону. Под танк, пытавшийся проскользнуть мимо опасного места, со связкой гранат в руке бросился русский солдат. Миг, и он исчез во вспышке взрыва. Подбитая машина завертелась на месте.
    Командир последнего уцелевшего японского танка решал, что делать дальше. Вести огонь по десантникам или по советскому танку? Главным узлом обороны стал непробиваемый стальной исполин с красной звездой на башне. Надо заставить навсегда замолчать его орудие, а с остальными разберутся «белые тигры». Эти воины не боялись ни чужой, ни своей крови.
    В ситуации «или – или» самурай без колебаний выбирает смерть.
    Танк с синим драконом на борту резко маневрировал, чтобы избежать убийственных попаданий 85-миллиметрового орудия. Дистанция между машинами неумолимо сокращалась. Японец утюжил неглубокие окопчики десантников. Из-под гусениц неслись хруст и дикие крики. По лобовой броне пулеметчик из «дегтяря» успел отшлепать очередь в полдиска, стараясь попасть в смотровые щели. Так не остановить штормовую волну, швыряя в нее прибрежные камешки. Пули щелкали по стальному монстру, не причиняя вреда. Граната, заброшенная на корму десантником, разворотила правый навесной топливный бак. Горючее вспыхнуло. Пламя веселыми огоньками разбежалось по машине.
    Горящий «Шинхото Чи-Ха», волоча за собой дымный шлейф, упрямо мчался на танк Шаржукова. Когда в перископе показалась пылающая японская машина, ротным овладело ледяное спокойствие. Олег приник к прицелу, лихорадочно крутя маховичок. Ясно было одно: он не успевает. Японец оказался в мертвой для него зоне. За миг до столкновения капитан рявкнул по внутренней связи:
    – Держитесь! Нас таранят!
    Танкисты вцепились кто во что успел. «Тридцатьчетверка» содрогнулась от мощного удара. Снаружи раздавался громкий металлический скрежет.
    Горящая японская машина, не снижая скорости, врезалась стальным носом в советский танк. У нее соскочила гусеница и размоталась по обожженной земле. Скрежеща голыми катками по броне, «Шинхото Чи-Ха» упрямо вползал на «тридцатьчетверку». Бронированные туши сшиблись в таране. Японский танк ворочался из стороны в сторону, стараясь повыше залезть на большего по размерам врага. Полыхающий японский танк с закрытыми люками замер, мертвой хваткой вцепившись в советскую машину. Из него никто не выбрался.
    Мутно-серое брюхо «Шинхото Чи-Ха» закрыло командирский перископ, через который Олег смотрел на белый свет, выискивая врагов. Теперь он уже ничего не мог разглядеть. Машина стала наполняться едким дымом. Защипало в горле, дышать становилось все труднее. Кашляя, капитан на ощупь нажал защелку, но верхние люки перекосило от удара.
    – Горим, командир! – закричал мехвод.
    – Всем выбираться из танка! – скомандовал ротный.
    Надо быстрее покинуть опасное место. Отползти подальше. Залечь. Скоро обе машины превратятся в один гигантский костер. Выход нашел механик-водитель. Он открыл в днище нижний люк и ужом выполз из обездвиженной машины. За ним следом последовали командир и заряжающий.
    Дважды повторять приказ не пришлось. Не забыв прихватить автоматы, танкисты по-пластунски выбрались из-под «тридцатьчетверки». Танк скрипел, стонал, будто живой, словно просил не оставлять его одного.
    В обреченной машине остался лишь стрелок-радист. В последний момент, когда он уже протянул руку, чтобы отсоединить провод, соединяющий его танкошлем с рацией, в наушниках треск эфира сменился хриплым голосом, вызывавшим их роту:
    – Цепочка! Цепочка! Я – Рубин, я – Рубин! Ответьте.
    – Я – Цепочка, на связи. Прием!
    – А-а, отыскались без вести пропавшие! – услышал он в наушниках знакомый приглушенно-хрипящий голос связиста штаба бригады.
    Треск разрядов в эфире стал сильнее. Связь могла оборваться в любой момент.
    – Ведем бой! Все танки подбиты. Японцы давят. Прошу огонька по квадрату 2 «Б»-8! Быстрее! Долго нам не выстоять. Пока держимся.
    – Держитесь, хлопцы! Огонька подбросим и сами подойдем. Дадим прикурить…
    Кому дадут «прикурить» братья по оружию, радист не услышал. В горящем японском танке, наползшем на «тридцатьчетверку», со всей мощью сработал неизрасходованный боезапас. Во все стороны разлетелись искореженные обломки брони…
    14 августа 1945 года с полевого аэродрома семнадцатой армии в четырнадцать часов двадцать две минуты встали на крыло и взяли курс к квадрату 2 «Б»-8 экипажи штурмовой эскадрильи. Три звена по четыре «Ил-2» в каждом. После взлета «горбатые» (прозванные так на армейском жаргоне за чересчур крупный фюзеляж), ревом двигателей разорвав небо, умчались на восток.
    Прижимаясь к земле, трое танкистов добрались до одного из подбитых танков первого взвода. Здесь залегли двое десантников. Увидев танкистов, один из них улыбнулся:
    – Подкрепление прибыло. Хорошо горят, молодцы, – он махнул в сторону подбитых японских танков. – Всех пожгли. Сейчас пехота подойдет… только держись, братцы.
    Вражеские пехотинцы, отставшие от японских танков, мчавшихся на предельной скорости, неумолимо приближалась на бросок гранаты.
    Час неравного боя, грохота взрывов, стрельбы, крика и стонов…
    Шестьдесят минут жестокой схватки за крохотный клочок чужой маньчжурской степи.
    Это время казалось Шаржукову быстротечным, когда удавалось отбить очередную атаку самураев, и целой жизнью, растягивавшейся в вечность, когда из дыма враг напирал несокрушимой волной, и от его остервенелого огня невозможно было укрыться. Особенно томительно и долго тянулись минуты затишья, тогда убитые перед русскими позициями казались изготовившимися к броску, и японцы расплывчатыми силуэтами мелькали между навечно застывшими танками, готовясь к новой атаке.
    Потом была сама атака, и «белые тигры», уже в который раз, опять откатываются под пулеметным огнем, под автоматными очередями чудом еще оставшихся десантников и танкистов. Живых после очередной атаки все меньше. Патроны на исходе.
    Не успевали оседать одни земляные фонтанчики, поднятые пулями, как рядом с ними возникали новые. Не успевала откатиться одна волна атакующих, как ее уже подкрепляла следующая.
    Давно прошло расчетное время, когда должны были подойти основные силы второй отдельной механизированной бригады. Но помощи все не было. У Олега в голове неотвязно крутилась мысль: «Когда же? Скоро ли?»
    Открытая полоса перед подбитой «тридцатьчетверкой», из-под которой отстреливался экипаж ротного, была усеяна вражескими трупами, застывшими в нелепых позах.
    Стрельба все нарастала. Плотность японского огня достигла максимума. Еще немного, и они подберутся вплотную.
    Шаржуков усилием воли заставил себя собраться. На войне расслабился, считай, пропал. А дурное предчувствие надо задвинуть туда, откуда оно появилось.
    По редким, в два-три патрона, очередям советских пехотинцев капитан мог безошибочно судить, что приближается последняя схватка. Ротный разглядел пулеметчика в неглубоком окопе. Чуть сбоку от него горбился сержант, фамилию которого Олег не успел запомнить. Шаржуков свистнул и показал ему руку с загнутыми пальцами: «Нас осталось трое». В ответ сержант приподнял диск с патронами: «Последний…»
    Взлетела, вспыхнув белым росчерком, сигнальная ракета. В дыму и гари замелькали низкорослые фигурки солдат с «арисаками» в руках. Замельтешили огненные строки автоматных очередей. Визгливо запели пули, звонко цокая по броне. Олег увидел, как прямо напротив него вырос из дыма темный силуэт офицера с обнаженным мечом в руках. Танкист нажал на спусковой крючок автомата. Вдох – плавно выбранный ход курка. Будто уколовшись о его, Шаржукова, короткую очередь, фигура самурая надломилась и рухнула, едва не дотянувшись простертой рукой с мечом до танкового катка, за которым залег танкист.
    Справа «дегтярев» крестил японцев пулеметным огнем. Его очереди скосили вырвавшихся вперед солдат. Оттуда раздавались крики и стоны.
    Скупо, расчетливо стрелял десантник из пулемета, экономя патроны, и вдруг, неестественно рванувшись, будто привстал над своим «дегтярем», взмахом руки сбил каску и повалился на спину, неловко подвернув ноги.
    – Дима, к пулемету! – крикнул сержант Алпатов, прижимая японцев к земле огнем из автомата. – Я прикрою.
    На крик сержанта никто не отозвался. Сухо клацнул боек автомата. В горячке боя он не заметил, как кончились патроны.
    – Оглох, Федоришин?! – сержант повернул голову.
    Он увидел полузасыпанного землей Димку. Тот, склонив голову, смотрел безжизненными глазами в сторону командира. Рядом лежал пулемет с прикладом, расщепленным пулей. В руке десантник сжимал обоюдоострый нож.
    Замолчавшие автоматы и крик сержанта словно обнадежили японцев. С их стороны раздались голоса:
    – Русская, сдаваясь! Житя будешь!
    – Сейчас, сейчас, тороплюсь… – бормотал себе под нос Алпатов, подползая к пулемету. – Подождите чуток.
    Он, не церемонясь, локтем отпихнул мертвого пулеметчика.
    – Извини, братишка, подвинься.
    Снова ожил «дегтярев». Да только недолго «жить» этому пулемету, считаные секунды: сейчас кончатся патроны… Дал очередь, свалил одного или двух. Остальные залегли.
    Танкисты стреляли по японцам из автоматов в проемы между катками. Обездвиженный танк превратился в стальную долговременную огневую точку с тремя амбразурами.
    «Белые тигры» стали короткими перебежками преодолевать открытое место между подбитыми танками. Одни бегут, другие прикрывают винтовочным огнем из «арисак», прижимая десантников к земле. Заходили с фланга, продолжая кричать на бегу:
    – Сдавайса! Живой будешь, рюсски. Сдавайса!
    Сколько их было, сержант не мог сосчитать. Японцы набегали и справа, и слева, и прямо на него. Вот-вот навалятся, возьмут живым…
    «Врешь, не возьмешь!» Алпатов вскинул пулемет с раздвинутыми сошками на стволе, дал очередь от бедра, с ужасом ожидая, что вот сейчас закончатся патроны. Двое с воплем, будто их кто-то толкнул в грудь, и хватая ртом воздух, упали так близко, что сержант невольно отступил назад. От его коротких очередей упали еще несколько японцев…
    Стрелка противотанкового ружья на левом фланге враги отрезали от своих. Второго номера срезало осколком. Уже не осталось патронов. Кончились гранаты. На истребителя танков Калабухова одновременно бросились четыре японца. Навалились скопом. Такого врага почетно взять живьем. Андрей ожесточенно отбивается прикладом автомата с пустым диском. Кряжистый мужик, будто вырубленный пьяным плотником из дубовой колоды, быстро справился с тремя «белыми тиграми». Но остался еще четвертый, самый опасный. С ним, жилистым и вертким, все норовившим заехать ребром ладони по шее десантнику, пэтээровец покончил, вдребезги разбив о его голову приклад автомата…
    Раскатистым громом пророкотали низкие небеса.
    Басовитый гул нарастал. Шаржуков физически ощутил приближающуюся опасность. Он хотел скомандовать, крикнуть пехотинцам: «В укрытие!» Гул перерос в истошный визг. Над головой страшно громыхнуло, будто по многострадальному подбитому танку, как по наковальне, долбанули чудовищным молотом. Земля больно ударила в лицо. Пришло знакомое беспамятство – без звуков и тревог.
    Небо над головой надсадно ревело двигателями пикирующих самолетов. По старой фронтовой привычке Алпатов автоматически отметил: «Наши!» Сержант с пулеметом в руках, уже собравшийся помирать, вскинул голову и улыбнулся…
    Штурмовики стальными ястребами пикировали из поднебесья. Реактивные снаряды устремлялись к земле. Летчики ставили последнюю точку в этом бою. Пулеметчика отшвырнуло взрывной волной. Небо поменялось с землей местами.
    Штурмовики прилетели на помощь остаткам десанта. Сегодня «летающие танки» были полновластными хозяевами неба. Не было и в помине их двух главных врагов: зениток и истребителей противника.
    Ведомый, обнаружив цель, покачал крыльями. Ошибиться невозможно. Черные стальные остовы выгоревших «тридцатьчетверок» с выбитыми катками, перебитыми гусеницами и скособоченными орудийными башнями были единственным ориентиром в бескрайней степи для «Ил-2». На земле среди подбитых, горящих факелами танков метались крошечные человечки в зеленой форме. Наши или японцы – не поймешь. Вроде японцы. Командир группы передал по рации команду летчикам: «Приготовиться к штурмовке!.. Разворот вправо! Атакуем!»
    Штурмовка! Из-под крыльев самолетов сорвались с направляющих реактивные снаряды. Огненные стрелы, оставляя за собой дымный след, понеслись к цели. Буквально через секунды на земле распустились огненные цветы взрывов. Одновременно с пуском ракет летчики дали дружный залп бортового оружия. Пушки и пулеметы молотили безостановочно. Воздушные асы боеприпасов не экономили.
    Пикировали летчики на «илюхах» круто, а выводили самолеты из атаки на высоте пяти метров, а иногда и ниже. Ведомый разглядел искаженные ужасом лица, выпученные от страха раскосые глаза желтолицых солдат, разбегающихся в панике в разные стороны. «Белые тигры» напоминали нашкодивших котят. Пришла пора держать ответ. Летчики на выходе из пике от души поливали их свинцом.
    Штурмовики, закончив первую атаку, пошли по «кругу», заходя на следующую. Крутой вираж, и «крылатые танки» еще раз прошли над подбитыми земными сородичами, «причесывая» японцев огнем из бортового оружия.
    Горючее у «ильюшиных» было на исходе. В наушниках летчиков раздался голос командира: «Выходим из боя!» Оставив под крылом море огня, штурмовики легли на обратный курс. После двух воздушных налетов на земле осталось месиво: кровавые ошметки тел вперемешку с землей и разбитым оружием.
    Штурмовка закончилась. Горючего хватит впритык вернуться назад. Рыцари неба улетели на полевой аэродром подскока. Надо заправиться, пополнить боекомплект пушек и пулеметов и снова в небо. На взлет! Сегодня у асов из ВВС был аншлаг!
* * *
    Шел двадцатый год эпохи Сева, что по-японски означает – лучезарная, мирная жизнь. Пышное, красивое название. Шел август 1945 года, заканчивалась другая эпоха – эпоха крови и побед…
    Ближайшей тактической задачей второй бригады было уничтожить опорный пункт, расположенный на господствующей высоте, получившей здесь название «Верблюд». В двух «горбах» этого японского верблюда скрывались трехъярусные железобетонные галереи. Подземное топливохранилище. Колоссальные склады продуктов и боеприпасов могли питать гарнизон укрепрайона в полной изоляции от основных сил. Подземная горная речка была неиссякаемым источником питьевой воды, а заодно крутила лопатки турбин электростанции.
    Узел японской фортификации с презрительной надменностью возвышался над Маньчжурией. Здесь против русских солдат стояли все препятствия, какие только в состоянии создать человек в соединении с чудовищными природными преградами. Штурм этого узла мог быть осуществлен титанической работой артиллерии. Залпами гаубиц поднять на воздух японский бетон. Но это усилие – исполинское. Пришлось бы тянуть железнодорожную ветку для подвоза снарядов. Командование решило взять укрепленный узел хитростью и малой кровью советских солдат…
    Из темных провалов глазниц-амбразур выглядывали стволы орудий и пулеметов. Извилистые гряды исполинских валунов, вросших в землю, органично вписанные в местность, служили препятствием для танков и самоходок. Противотанковая преграда, искусно замаскированная под естественный рельеф.
    Высокая гора была изрыта бункерами и казематами, соединенными между собой переходами. Не забыли и о полевом госпитале с операционными и палатами. Готовились всерьез и надолго.
    Равнину, густо заросшую гаоляном, уцелевшие местные жители окрестили «равниной смерти». Угрожающее название имело двойной смысл. Японцы называли ее так в полной уверенности, что для наступающих она станет сплошной братской могилой. Китайцы – потому что она уже была многослойным кладбищем. Под дерном покоились останки десятков тысяч строителей. Они унесли с собой в могилу тайну укрепрайона. Все, кто трудился на возведении «Верблюда», были истреблены. Закопали их во рвах, вырытых самими китайцами. Потом выпирающие длинные земляные горбы разровняли танками и аккуратно засеяли. Сочный гаолян особенно хорошо рос в этом месте…
    За бетонными стенами надежно скрывались крупнокалиберные пулеметы и пушки. Пленные, словно сговорились, повторяли одно и то же: «Место неприступно…»
    То, что задумано в штабах, не всегда аморально.
    Пока танковая рота Шаржукова с десантом на броне, захлебываясь своей и вражеской кровью, отвлекала на себя внимание мобильного прикрытия «Верблюда», начался штурм после обходного маневра.
    Орудия стояли наготове. Расчеты замерли в тягучем ожидании у пушек. Батальоны, подготовленные для бесшумного передвижения, собирались на штурм без выстрела, рассчитанный на внезапность удара. Плащ-палатки сброшены, вещмешки оставлены, сапоги, без которых немыслим солдат, сняты. Удар надо провести без звука! Сапоги сменили на туфли, какие носят китайские крестьяне. Интенданты оставили гулять босиком все близлежащие деревни, попадавшиеся на пути армейских колонн. Вокруг пояса обвязались веревками. Все необходимое для боя под рукой.
    Выбрали отвесные кручи обратного склона. Никто и помыслить не мог о нападении оттуда. Впереди карабкались разведчики, специально натренированные для бесшумного восхождения. Они тянули за собой веревки, за которые цеплялись пехотинцы, чтобы не сорваться в пропасть с кручи. Японцы так ничего и не услышали. Защитникам горной цитадели русские свалились на голову, как гром среди ясного неба. «Мы залезли к ним в форточки», – рассказал потом командир передовой группы. Штурмовые отряды и впрямь подкрались вплотную к дотам, застигли самураев врасплох. Ножи, удавки, с хрустом сворачивали шеи. Ни вздоха, ни крика. Рукопашные схватки в узких коридорах. Молча резали и душили часовых и дежурные расчеты. Бетон укреплений «прогрызли» без помощи орудий. Бог войны в этот раз остался не у дел. В первые бреши следом за штурмовиками хлынула многострадальная пехота.
    Японцы дрались с яростью обреченных. Никто не собирался сдаваться в плен, не молил о пощаде. Да и в плен сегодня никого не брали. В глубине опорного пункта кипел бой, распавшийся на отдельные схватки за каждый дот, подземное убежище, бетонный коридор. Солдат, прикованных к пулеметам длинными цепями, просто закалывали штыками. Бронедвери подрывали накладными зарядами. Шалишь! Не удастся отсидеться за стальными переборками.
    Остатки гарнизона забаррикадировались на последнем третьем нижнем ярусе. Переть в лоб по насквозь простреливаемому коридору было бессмысленно. Уложить горы трупов в надежде, что у японцев патроны закончатся раньше, чем у нас, никто не собирался. Гранату не добросить – далеко. Парламентеров посылать не стали. Кто знает, на что могут решиться с отчаяния последние защитники гарнизона. Организовали живую цепочку в несколько сот метров. Из рук в руки передавали канистры с бензином. Топливо заливали в вентиляционные отверстия второго яруса, сообщающиеся с нижним, и в перископные шахты заглубленного командного пункта. Целый бензовоз опорожнили. С нижнего этажа «Верблюда» донеслось тягуче-заунывное пение. Но с поднятыми руками так никто и не вышел.
    Командир инженерно-саперной группы, включенной в состав штурмовых отрядов, пожилой майор Аркадий Адамченко, прошелся вдоль цепочки солдат, передающих друг другу канистры с бензином, и буднично предупредил: «Никаких перекуров. Увижу, кто сворачивает «козью ножку», шею сверну собственными руками. Никакого трибунала не будет». Сказано было кратко и убедительно. Ладони у офицера-сапера были широкими, как лопаты.
    Майор хмуро приказал: «Хорош лить! А то мы их попросту утопим, как котят. Переборщим, и косоглазые нас с собой на тот свет утянут».
    Он привычно развел усики на чеке гранаты и выдернул кольцо. Ребристый шар «лимонки», громыхая, покатился по вентиляционной трубе. Через четыре секунды внизу глухо ухнул взрыв. За ним раздался свистящий звук, перешедший через мгновение в рев пламени, заглушивший вопли заживо сгоравших людей. Никто не уцелел. Остатки гарнизона превратились в пепел и кучки обугленных костей. Бетонные перекрытия под ногами дрогнули, но выдержали. При строительстве бетона не жалели. Строили с троекратным запасом прочности.
    Доты и нижние казематы стали для их защитников бетонными склепами. Красивая пропагандистская сказка о неприступности укрепрайона и неколебимости самурайского духа обернулась невесомым пеплом.
* * *
    Сколько был в беспамятстве – не понять. Олег почувствовал что-то мокрое на лице и как кто-то трясет его, да так сильно, что голову заломило нестерпимой болью. Ротный с трудом открыл глаза. Над ним склонился Степан. Заряжающий лил ему на лицо воду из фляги. Над головой не было привычного днища танка, надежно укрывавшего от пуль и осколков, а висело низкое серое небо.
    Шаржуков приподнялся и непонимающе уставился на улыбающегося во весь рот заряжающего. Последнее, что он помнил – гул над головой и вопли «Банзай!». «Белые тигры» частой цепью шли на них в атаку, ощетинившись ежиком штыков. Дальше провал в памяти, как черный омут, в глубине которого невидимые рыбины шевелят плавниками.
    Капитан, охнув, поморщился, схватился за правый бок: отлежал на кобуре с пистолетом.
    – Я долго был в отключке? Что случилось? Все целы?
    – Радист остался в танке… Не успел Женька. Из пехтуры осталось в живых всего трое. Все ранены. Двое из них тяжело. Долго не протянут, – завинчивая флягу, хмуро ответил танкист. – Сталинские соколы прилетели по японские души. Да вышло, что и по наши. «Горбатые» всех в землю вбили… Такие вот дела, товарищ капитан. Под Кенигсбергом по нам наша же артиллерия отмолотила. «Боги войны» называется. Сейчас эти перестарались.
    – Они соревнуются, кто своих больше укокошит, – подал голос механик-водитель.
    – Отставить глупости, – зло пришипел ротный. – Еще услышит кто. Соображать надо.
    – Да кто услышит? – невозмутимо пожал плечами танкист. – Кругом сплошное кладбище. Только без крестов и надгробий.
    Шаржуков не боялся смерти. Он был готов к ней все годы на войне. Он представлял ее по-разному: от немецкого танка, от пацана из Фольксштурма, затаившегося в переулке с фаустпатроном в худых руках. Дважды контуженный и окровавленный, он горел в подбитом танке, мысленно прощаясь с жизнью. Достала все-таки костлявая. Ан нет, как-то выворачивался. Но чтобы вот так… в последние дни войны! Попасть под удар своих же штурмовиков. Но чудо свершилось – Олег выжил. Смерть снова прошла мимо, лишь внимательно посмотрела на него и двинулась дальше по своим делам. Последнее время у нее было много работы. Знай маши косой. Собирай жатву…
    Он провел кончиками трясущихся пальцев по лицу, посеченному осколками броневой окалины. Прикосновение отозвалось саднящей болью. Значит, живой.
* * *
    На них наткнулась поисковая мехгруппа. Командовал ею растерянный младший лейтенант, всего несколько месяцев назад выпустившийся из военного училища. Он постоянно сверял маршрут с картой и пытался отсчитывать расстояние по спидометру. Получалось плохо, то есть совсем никак.
    К месту схватки, где по изуродованной степи прокатился огненный вал из металла и взрывчатки, подъехали «тридцатьчетверка» и «Виллис». В джипе сидели саперы, которых послали на поиски колодца. Все колодцы вдоль дорог, по которым наступали советские войска, были отравлены отступающими японцами или забиты трупами животных. Китайские крестьяне рассказали, что в степи есть старый колодец. Настолько древний, что уже никто не помнит, кто и когда его вырыл. Но на их памяти в нем никогда не пересыхала вода. Направление указали, ткнув пальцем в степь. Вся надежда на старый колодец. Саперам дали в прикрытие танк. Так, на всякий случай. Степь широкая, никогда не знаешь, кого повстречаешь.
    Раненых осторожно положили в «Виллис» и отправили в медбат.
    Пока укладывали перевязанных десантников, рация ожила, и голос, прорывающийся сквозь треск помех, сообщил:
    – Я Грот, вызываю Гусеницу! Прием.
    – Я Гусеница, на связи, – шмыгнув носом, ответил младший лейтенант. – Обнаружили нашу разгромленную колонну. Есть раненые.
    – Кто старший? – прохрипела рация.
    Младший лейтенант, не скрывая облегчения, протянул наушники танкисту.
    – Я Цепочка! – надев наушники, сказал Шаржуков. Как тут ни крути, а в этом бедламе он оказался старшим по званию и должности, да и по боевому опыту тоже.
    – Живой, это хорошо, – обрадовался Грот, – а то летуны доложили, что все полегли. Слушай приказ, Цепочка. В квадрате 3 «В»-2 разведчики захватили наблюдательный пункт. Ты к разведгруппе ближе всех. Давай к ним, поддержишь огоньком, если надо. Раненых эвакуировать. Как поняли меня? Прием.
    – Вас понял. Выдвигаемся.
    – Конец связи, – буркнула рация. Эфир снова заполнился шумом и треском помех.
    В военной круговерти один приказ следовал за другим. Не успели выполнить одну задачу, а планы командования уже успели поменяться.
    Капитан Шаржуков с остатками своего экипажа залез на броню танка. Все, кто остался от его роты, еще несколько часов назад полностью укомплектованной. Сейчас они стали десантниками, лишившись своего верного стального товарища…
    Новое задание выглядело намного проще и привлекательнее. Хотя никто не знает, какой частью тела к тебе сейчас повернулась судьба – дама капризная и переменчивая.
    Танк, рыкнув двигателем, двинулся в указанный квадрат.

Глава 6

    То, что каэсэсовцы подхалтуривают, ни для кого не было секретом. На мелкие прегрешения начальство смотрело сквозь пальцы. Попался – получи на всю катушку, если не можешь, чтобы все было шито-крыто.
    Будучи новичками, Шаржуков и Бормотов не хотели игнорировать возможности служебного положения. Идти в помощники к ветеранам не пожелали. Мальчикам на побегушках всегда достается самая неблагодарная, грязная и рискованная работа за минимум денег. Сами с усами. Зарабатывать решили вдвоем. Реально, быстро и желательно – побольше. Наглость и молодость часто ходят парой. Капризная дама удача таких частенько удостаивает благосклонным взором.
    Решили начать с моллюсков. За их раковины по уголовной статье самое маленькое наказание, а спрос и цена на черном рынке стабильны. Тем более им посчастливилось в одно из первых самостоятельных заданий в городском подземелье найти пару редких экземпляров. Не зря говорят, что новичкам везет. Редкие раковины сразу решили перевести в хрустящие бумажки дензнаков. Но как? Свою клиентуру они еще не наработали. А до открытия «Хоттабыча» было еще шесть долгих лет. Но не стоит искать волшебные способы, если есть голова на плечах и «проверенный советчик» – Интернет.
    Когда под рукой виртуальная сеть, где можно бесплатно опубликовать любое объявление или найти интересующий товар, всегда есть возможность заработать. Молодые каэсэсовцы шли в ногу со временем. Одно лишь «но» всегда незримо присутствует. В противовес желанию заработать у одного, у другого возникает желание обмануть, нагреть и исчезнуть. Хуже может быть, если попадешься на крючок полицейским.
    Засветка в Интернете выводит на местонахождение человека не хуже, чем звонок по коммуникатору. В электронную паутину выходили из интернет-кафе, разделенного на кабинки. Каэсэсовцам достался столик за перегородкой у окна. В сеть зашли с наспех зарегистрированного почтового адреса. Аватаркуой поставили рыжего кота в тельняшке и бескозырке с надписью «Смелый».
    Олег не обольщался легкости установления контакта с клиентом. В виртуале все белые и пушистые. Вдруг что-то пойдет не так при личной встрече? В лучшем случае их попробуют банально кинуть. В худшем – на встречу заявятся полицейские в штатском. В любом случае к завершающему этапу надо подготовиться, предусмотреть возможные варианты развития событий. «Прогнозируя худшие события, мы изначально становимся сильнее», – любил повторять преподаватель тактики на занятиях в военном училище. У гардемарина Шаржукова по тактике стояла оценка «отлично».
    Будущих офицеров готовили на совесть. Случайно попавшие не на свое место в учебный флотский экипаж отсеивались еще на первом курсе.
    И как в воду глядел.
    Щелчок клавиши, и на экране монитора появилась колонка всевозможных объявлений в ответ на запрос «продажа – покупка – новинки». Отлично! Минимум усилий. Бесплатная регистрация.
    По сути, нет разницы, чем торговать – кирпичами или антиквариатом. Главное, чтобы спрос порождал предложения, а не проблемы, и цена подходила.
    – А если нас спалят? – У Алексея в душе сцепились два демона: стяжательства и трусости.
    – Во-первых, выгонят из Службы с позором, – Олег начал перечислять возможные варианты наказания. – Это минус. Во-вторых, если будем сотрудничать со следствием, закладывая всех подряд, больше двух лет не дадут. Это плюс. Еще возможно условно-досрочное освобождение, при условии хорошего поведения.
    – Два года на двоих?!
    – На каждого. Заметь, это в лучшем случае и при самом хорошем раскладе.
    – Ты умеешь подбодрить, – закручинился Бормотов. – Во-первых, во-вторых. Плюс – минус. Давай жми на клавиатуру.
    Жадность в очередной раз оказалась сильнее трусости.
    Потенциального клиента они нашли на сайте «частных объявлений «Ох и Ах» в разделе «Продажа раковин подземных моллюсков». Здесь обосновался интернет-аукцион. Цены на раковины приятно радовали глаз. Пока Олег оформлял лот под номером 741, Леха валял дурака, играя в тупую стрелялку на своем коммуникаторе.
    Олег повернулся к другу и сказал:
    – Быстро фоткай раковины.
    – Как? – растерялся Бормотов.
    – Каком кверху, – зашипел Олег. – На коммуникатор снимай и сбрось мне на комп.
    – Один момент. Щас все будет в лучшем виде.
    Алексей начал лихорадочно фотографировать раковины, разложенные на подоконнике, в разных ракурсах. Снимки были необязательны, но приветствовались.
    Они еще не успели выложить фотографии, как покупатель откликнулся, будто сидел у компьютера и ждал их. Не торгуясь, он «застолбил» лот и предложил в «привате» обсудить место встречи и возможности дальнейшего сотрудничества. Заметьте, взаимовыгодного.
    Тонкая нить виртуальной паутинки соединила лифтеров с младшим инспектором полиции Федотовым, выдававшим себя за коллекционера. Молодой выпускник академии «рыл землю», чтобы проявить себя. Это было его первое задание. Необмятые погоны жгли плечи, его просто распирало от служебного рвения.
    Практически все сайты и интернет-аукционы, на которых ведется активная торговля нелегальным товаром, созданы спецслужбами на деньги налогоплательщиков. Средств не жалели. Сайт с вызывающе-привлекательным названием «Ох и Ах» изначально был задуман как ловушка для браконьеров.
    Олег немного подумал и вбил сумму в графу лота «цена» 12 000 рублей за «Черную Аэлиту» и 15 000 за «Жемчужину мрака». Немного подумал и добавил к написанному: «Торг уместен».
    – Ты смотри не перебарщивай. Отпугнешь клиентуру, – жарко просипел в ухо Леха.
    – Не мешай! – отмахнулся Олег. – И не стой над душой, займись чем-нибудь полезным.
    Закончив ввод данных, лифтер стал ждать. Ответное сообщение пришло почти мгновенно: «Привет! А фотки есть?»
    Шаржуков набрал ответ: «Сейчас будут. Подождешь?»
    «Жду».
    Щелкнув мышью, лифтер начал загружать снимки раковин.
    «Смелый! Я Пират. Будем знакомы?»
    «Что ты хочешь?»
    «Хотелось бы пополнить коллекцию. Люблю я это дело, скорлупки беспозвоночных собирать».
    «Короче!»
    «Хотелось бы взглянуть. Сбрось снимки».
    «Смотри».
    «Кла-а-асс! Куда перевести предоплату? Тридцать процентов от общей суммы, согласны?»
    «Пойдет!» – Шаржуков быстро отстучал адрес анонимного счета, открытого заранее.
    «Остальное налом при личной встрече. Место встречи назначаю я».
    «Не пойдет. Ищи дураков в другом месте».
    «Тогда назначай сам».
    «Вот это другой разговор».
    «Значит, по рукам. Эти красавицы станут украшением моей коллекции».
    Вместо того чтобы радоваться, Шаржуков насторожился. Ему не понравилась покладистость собеседника. Тот даже не стал торговаться.
    «Место и время встречи назначу позже».
    «Как я тебя узнаю? Ты будешь в тельняшке и бескозырке?»
    «Смешно! Это я тебя узнаю по газете «Красная звезда», которую ты будешь читать».
    «Где ж я ее возьму?»
    «Сходи в Центральную городскую библиотеку, раздери подшивку».
    «К чему такие сложности?»
    Олег подумал и ответил по-простому: «Подстраховываюсь. Я тебе потом напишу. Пока».
    «Разумно. До встречи… До скорой встречи».
    Каэсэсовец выключил компьютер и повернулся к другу, а теперь еще и подельнику.
    – Вот и все «обкашляли». Теперь прикинем, как произвести обмен и не спалиться.
    – Продешевили, блин, – азартно выдохнул Алексей. – Надо по-быстрому смотаться и набрать побольше раковин, да? – В нем проснулся охотничий азарт во всей красе, в народе прозванный золотой лихорадкой.
    – Нет! – отрезал Олег. – Никто никуда не пойдет. Думать будем.
    Чтобы быстрее дошло до друга, он постучал согнутым пальцем ему по голове.
    – Варить котелком. У тебя в башке не мозги, а пенопласт.
    – Но-но. Без рук. – Бормотов шарахнулся в сторону от друга. – Думать так думать…
* * *
    Двое каэсэсовцев в красных комбинезонах поднимались по ступенькам уличного подземного перехода. Лица закрыты темными защитными щитками. Они пришли на пятнадцать минут раньше оговоренного времени встречи. Так, на всякий случай, чтобы оглядеться. Покупатель уже был на месте. Младший инспектор полиции развернул пожелтевшие от времени страницы так, чтобы издалека было видно, что он внимательно читает «Красную звезду». Прохожие оглядывались на чудака, с головой погрузившегося в чтение. Бумажная газета – анахронизм в наше время.
    Бдительный страж порядка ждал своего часа. Неподалеку от выхода из подземного перехода скучали две компании крепких парней. В отличие от прохожих, они старательно делали вид, что в упор не замечают человека с газетой в руках. Странно!
    Друзья преодолели последнюю ступеньку лестницы. Одновременно с этим парни медленно, словно прогуливаясь, двинулись в их сторону. Оперативники шаг за шагом, не торопясь, сжимали кольцо вокруг каэсэсовцев. У Шаржукова инстинкт самосохранения сработал раньше, чем его разум оценил степень приближающейся угрозы. Олег одними губами прошептал подельнику: «Работаем запасной вариант! За мной! Бегом!»
    Лифтер стремительно перешел с шага на бег. За ним рванул Бормотов. Алексей без раздумий помчался следом. Он давно усвоил: друг никогда не ошибается. Каэсэсовцы успели заскочить за угол здания. Здесь прямо перед ними возвышалась над землей исполинским грибом вентиляционная шахта. Одна из многих принудительно нагнетающих воздух в подземелья города. Решетчатую дверь в ее стене Шаржуков взломал изнутри еще час назад. Не сговариваясь, друзья нырнули в спасительную темноту вертикального проема. Родимая не выдаст, укроет от преследователей. Спасет!
    Оперативники и младший инспектор полиции мчались по пятам, но два потенциальных преступника уже ушли от них, скрывшись в отверстии вентиляционной шахты. Опасное место. А где еще могут спрятаться нелегальные торговцы подземными улитками? Конечно, там, где опасно. Никто из полицейских не рискнул лезть под землю. Причина банальна. Полицейские в любом случае оставались людьми из плоти и крови. Почему бы мутантам не включить их в пищевую цепочку? Клыкастых и зубастых тварей в подземельях хватало, чем ниже уровень коммуникаций, тем глубже под землю и тем больше опасностей.
    Оставалось одно: громко крыть матом каэсэсовцев, сгинувших в катакомбах мегаполиса.
    Лифтеры затаились в темноте тоннеля, переводя сбившееся дыхание. Первым нарушил тишину подземелья Шаржуков.
    – Сегодня нам могли дать столько, что вряд ли удалось бы унести, – отдышавшись, сказал Олег. – Валили бы лобзиком вековые ели в тайге. На свежем воздухе. Надо быть поосторожнее с желаниями, они иногда сбываются в самой неожиданной форме.
    – Кого ждем? Здоровенных дядек с наручниками? – шмыгнул носом Леха.
    – Тихо ты! – цыкнул Олег. Он, наклонив голову, прислушивался. Так и есть, за ними никто не рискнул лезть в подземелье. Единственное, на что сподобились преследователи, – громко костерить их почем зря, стоя у входа в шахту. Ну и ладно.
    – Руки в ноги и драпаем?!
    – Отступаем. – Шаржуков во всем любил точность. Он хорошо усвоил на занятиях по тактике: поспешность и лишние эмоции – залог будущего поражения. – Отходим на заранее подготовленные позиции.
    – Эт куда?
    – На кудыкину гору! – огрызнулся приятель. Все имеет предел. Иногда его показная невозмутимость давала трещину. – Двигаем в отдел. Там отсидимся. Дух переведем. Прикинем, что к чему.
    – Заметано! Начинаем передислокацию! – казенно-скрипучим голосом согласился Бормотов. – Левое плечо вперед! Шагом марш! – Он первым двинулся по тоннелю, тянущемуся в сторону здания Коммунальной Службы Спасения. Там был их второй дом. А дома и стены помогают…
* * *
    Друзья быстро проскочили громадный зал. Его купол терялся в темной вышине. Миновать своеобразный перекресток, от которого разбегались в разные стороны тоннели, у них не было возможности. Задерживаться на лишнюю минуту здесь не стоило. В другой раз они бы обязательно притормозили на этом месте, где сходилось и расходилось множество переходов, чтобы почитать послания на импровизированной доске объявлений.
    Год назад какой-то шутник закрепил на стене металлический лист с парой дюжин магнитов. Рядом положил пластиковый пакет с маленькими квадратиками бумаги. Любой желающий мог написать, что душе угодно, и прикрепить послание магнитом к листу. Доска объявлений одно время пользовалась бешеной популярностью. Анонимы в меру сил состязались в острословии и выяснении отношений друг с другом. Изгалялись, как могли. Бумага быстро закончилась, принесли новую пачку. Ручку повесили на стальную струну, намертво вбив стальной костыль в бетон, чтоб не умыкнули по забывчивости. Всем каэсэсовцам было весело. Тотальный облом устроили военные.
    Патрульные все испортили своим казарменным юмором. Они отогнули край листа и перекинули через него связанные вместе кроссовки. Из двух сплавленных пламенем огнемета комков бывшей спортивной обуви торчали две обугленные берцовые кости. Похоже, кто-то из браконьеров сгорел на работе в буквальном смысле слова.
    Рядом висело объявление, написанное корявыми печатными буквами. Каллиграфия никогда не была в почете у военных.
    «Военно-спортивное общество «Сверкающие пятки» объявляет внеконкурсный набор в группу желающих научиться быстро бегать. Принимаем трудных подростков.
    P.S. Стопроцентная гарантия перевоспитания».
    После такого людоедского прикола не то что оставлять послания, подходить к оскверненной доске объявлений не хотелось.
    Когда патрульные занимались оформлением наглядной агитации, они ржали, как кони, чуть не падая с ног от смеха. Иногда, чтобы почувствовать себя живым, надо улыбнуться.
    Армейцы веселились, как сумасшедшие. А кто видел нормальных людей, постоянно, изо дня в день действующих в условиях смертельного риска?
    Городское подземелье было распределено между патрульными группами на зоны ответственности. Район, где находилась единственная доска объявлений, браконьеры обходили седьмой дорогой. Военные отмечали границы подшефного района тем, что осталось от браконьеров после встречи с патрульными. Фрагменты тел и скальпы развешивали на самых видных местах в железных клетках, чтобы мутанты не подъели. Так хищники метят свою территорию в тропических джунглях. Своеобразный знак для чужаков: «Стой! Не лезь сюда, сожрут!» Волки правят бал, не овцы.
    Для патрульных не существовало такого понятия, как чужая боль. Они постоянно рисковали, не жалея себя, так с какой стати им жалеть других?
    При этом никто из солдат и офицеров не был ни садистом, ни самым захудалым маньяком. Перед заступлением на пятидневное дежурство все патрульные проходили обязательный медицинский осмотр и выборочно – собеседование с психиатром. Пока никаких патологий и отклонений ни у кого из бойцов не было обнаружено. В спецподразделение изначально был строгий отбор. Две пломбы в зубах – уже негоден, даже в кандидаты. Испытай себя, дружок, в другом виде войск.
    Моральные нормы комбата, чьи подчиненные таким образом пометили свою зону ответственности, шли вразрез с моралью закона, воплощающего собой заповедь: «Не убий!» Любой человек в погонах, когда начинает действовать, сам превращается в законодателя. Использует свои знания и опыт. Воля офицера становится абсолютным законом для подчиненных, а те, в свою очередь, «затачиваются» под командира. Люди долга – не хозяева своим поступкам, и не в их воле что либо изменить. Никто из них не считает себя пассивным орудием зла. Наоборот, у них есть недвусмысленный приказ: «Ни один браконьер не должен выйти на поверхность с добычей». Приказы не обсуждают, их выполняют любой ценой. А за ценой в армии никогда не стояли…
    Когда командование узнало, что творят подчиненные комбата, то вместо трибунала офицер пошел на повышение. Убыл к новому месту службы, правда, подальше от Москвы. Такие люди, острые шестеренки государственного механизма, всегда нужны. Никто не собирается разбрасываться ценными кадрами. Пригодятся.
    Стоит сказать, что такая «поэзия террора» не нашла отклика у патрульных групп из других подразделений. Они тянули служебную лямку, не заморачиваясь притягательной эстетикой смерти. Очарование дамы с косой не затронуло их души.
    Проводив командира в богом забытый гарнизон, «прогрессивное меньшинство» от методов превентивного устрашения отказываться не собиралось. Вот только браконьеры их больше не беспокоили, разве что новичок какой забредет на свою беду и на радость им.
    Самые «безобидные» из «Ванькиных детей» еще могли рассчитывать на снисхождение. В лучшем случае их ждало правосудие верхнего мира. В классификации браконьеров как вида на низшей ступени стояли «дуремары». Эти охотники специализировались на подземных каменных пиявках, в длину достигающих восьмидесяти сантиметров. Для выживания им не нужна вода. Сойдут темные и влажные тоннели. Из ферментов секрета этих сухопутных пиявок делают крем для увядающей кожи. Зрелые красотки, давно преодолевшие рубеж бальзаковского возраста, не торгуясь, платили за молодящий эликсир. «Дуремары» принципиально не ловили никого, кроме пиявок. В противном случае снисхождения не жди. Да и то последнее время патрульные не особо церемонились с задержанными гражданскими лицами.
    Техника без дела начинает ржаветь, а живые боевые механизмы – дуреть. Превентивное устрашение исправно работало, отбивая напрочь желание забираться на подконтрольную территорию, где рыскала стая хищников в камуфлированной форме. Одним словом: закон – подземелье, прокурор – сержант…
    Над головами лифтеров прошелестела крыльями стайка костяных стрекоз с большими фасетчатыми глазами в полголовы. Костяные стрекозы обладали специфической особенностью строения тела. Их глаза могли вращаться в разные стороны, один независимо от другого. При этом насекомые замечательно фокусировали зрение, высматривая добычу или грозящую опасность. В зависимости от обстановки.
    Хищные насекомые в обиходе прозывались «костяшками» за то, что всем видам пищи предпочитали мертвечину, из которой первым делом выгрызали кости и зубы. В основе их метаболизма находился кальций. Без него они не могли нормально и долго существовать. В отсутствии падали они нападали на раненого или больного противника. Если долго не было пищи, «костяшки» не умирали. У них включался защитный механизм, и костяные стрекозы впадали в спячку. Повиснув под потолком вниз головой, они застывали в неподвижности до лучших времен и до теплокровного существа, имевшего несчастье наткнуться на спящую стаю.
    На кончике их хвоста была железа, выделяющая липкий секрет, позволяющий быстро приклеиться к своду. Рядом со спящей стаей всегда оставался бодрствовать один сторож. «Костяшка»-часовой, находясь на грани сна и яви, всегда был готов условным треском крыльев пробудить сородичей в случае опасности или ходячей порции кальция. После стремительного пробуждения, обычно пугливые и осторожные, они бросались на всех и вся. Уже ничто не имело значение: ни размер, ни количество противника. Все живое вокруг становилось их неминуемой добычей.
    Костяные стрекозы стали вторыми после бабочки «Ночная гарпия» поющими насекомыми, с довольно незаурядными вокальными способностями. У этих насекомых глотка устроена по-иному, чем у других. При вдохе-выдохе тоненькая пленка, находящаяся в зобе, вибрирует, издавая разные звуки. Примечательно, что у костяных мотыльков голоса различаются. А «костяшки», атакуя жертву, почти визжат на одной высокой ноте.
    Лифтеры замерли, превратившись в неподвижные изваяния. Угрожающий шелест крыльев замер в конце тоннеля. Вроде тихо. Никакого визга. «Костяшки» без следа сгинули в темноте. Пронесло…
    Набегавшиеся и перевозбужденные друзья наконец-то добрались до базы лифтового отдела и прямиком рванули в душевую. Быстро избавившись от комбинезонов и белья, встали под горячие струи воды, смыть грязь и пот. Вода смывала и тревогу, настраивала на размышления о чем-то приятном.
    После душа они столкнулись в раздевалке с Михалычем – начальником отдела. Пожилой каэсэсовец, глядя на мокрых друзей, не смог сдержать ехидной ухмылочки:
    – С легким паром! И с почином! Грехи смывали? Видел вас сегодня в теленовостях. Ну что, ухари, набегались?!
    – Это не я! – поспешно ответил Алексей, забыв спросить, что именно показывали по визору.
    – Это не он! – горячо подтвердил Олег.
    – Это не мы! – хором, в один голос заверили молодые лифтеры.
    – Ага! Намылить бы вам шеи. Там у одного бегуна на спине здоровое пятно на комбинезоне. Заметьте, казенном комбинезоне! Ты бы, Олежка, еще мишень бы себе нарисовал. Что мне с вами делать, пионеры?
    Угрюмые каэсэсовцы стояли голышом, переминаясь с ноги на ногу. Напольный кафель холодил пятки. Что тут сказать в оправдание?
    Начальник достал из своего шкафчика чистый бланк заявки и быстро по памяти написал на нем ряд цифр. Положив листок на лавку, он двинулся в душевую.
    – Позвоните, скажите: от Михалыча. Это номер коммуникатора одного больного. С ума сходит по всяким тварям. Вот ему и сдадите добычу. Цену дает реальную. Не вздумайте ерепениться или, того хуже, торговаться. Выгонит взашей.
    – Спасибо, – Олег бочком протиснулся к ящику за полотенцем.
    – Не за что, – Михалыч двинулся в душевую. – С вас тридцать процентов за наводку.
    – Грабеж! – Леха чуть не подпрыгнул от возмущения. – Обдираловка! – Последнее слово Бормотов выкрикнул Михалычу в широкоплечую, словно у борца-тяжеловеса, спину, начавшую заплывать жирком. Под левой лопаткой розовел тонкой кожицей не успевший выцвести звездообразный шрам. Такой «ведьмин поцелуй» остается на память после схватки с каменным губаном. Подлючая тварь всегда нападала со спины.
    – Юноша, я предпочитаю выражение «рыночные отношения». Впредь попрошу без самодеятельности. Э-эх, молодежь пошла! Вот я в ваши годы…
    Что он в «ваши годы», осталось неизвестно. Шум воды заглушил глухие сетования ветерана.
    «Наглецов учить, только время зря терять».
    Выйдя из душевой, друзья заговорщицки переглянулись. В коридоре, кроме них, никого не было.
    – Ладно, не тяни резину, звони, – торопыга Бормотов всегда был за скорые решения. Его нельзя было назвать баловнем шальной удачи, но неуловимая харизма везения незримо присутствовала во всех его поступках и начинаниях.
    Олег набрал номер на коммутаторе. Михалыч не подвел, трубка бодро проквакала адрес дома в поселке художников на Соколе.
    Добрались быстро и без приключений. От одноименной станции метро до поселка было пятнадцать минут неспешным шагом.
    Каждая улица поселка была засажена своей породой деревьев. Прошли по Венецианова, самой короткой улице Москвы, длиной всего сорок восемь метров. Свернули на Сурикова, здесь росли липы. Потом повернули на Брюллова, радующей глаза осенним багрянцем красных кленов. Наконец дошли до улицы Шишкина с ясенями, осыпающими тротуар пожухлыми листьями.
    Пришли. Трехэтажный дом пытался спрятаться за высоким забором. Получалось плохо.
    – Звони! – Алексею не терпелось избавиться от улиток. Желательно побыстрее и подороже.
    Олег толкнул калитку в заборе. Не заперто. Их ждали.
    Хозяин коттеджа встретил их, стоя на высоком крыльце, пафосно облицованном полированным малахитом. Потенциальный покупатель подозрительно смотрел на каэсэсовцев сверху вниз и заключать в свои объятия не спешил. Внушительное пузо выпирало из-под майки с изображением бородача в берете и надписью «Че Гевара». Правую руку он держал в кармане и вытаскивать не торопился.
    Затянувшуюся паузу нарушил Шаржуков, как всегда, непринужденно и нестандартно. Форму приветствия подсказал рисунок на майке.
    – Но пасаран! – Олег вскинул вверх руку, сжатую в кулак.
    Способности Шаржукова к переговорам закладывались и выпестовывались еще в те годы, когда он был гардемарином, и носили сильный оттенок прямолинейного милитаризма. Любого неподготовленного человека могли повергнуть в шок, но не в этот раз. Хозяин коттеджа вскинул руку в ответном приветствии:
    – Патриа о муэрте! – Он уже намного доброжелательнее взирал на каэсэсовцев.
    – Венсеремос! – решил ни от кого не отставать Бормотов. Пусть видят, что он не темный и не отсталый. И еще раз напомнил: – От Михалыча. Это мы вам звонили.
    – Василий, – соизволил представиться коллекционер. Пароль «Михалыч» сработал безотказно. Он нехотя вытащил руку из оттопыренного кармана. – Заходите.
    Вход в дом представлял собой переходной тамбур-шлюз. Вторую дверь можно было открыть, лишь закрыв входную. Похоже, уютный дом строился, как крепость, напоминая трехэтажный сейф. Единственным уязвимым местом в частной цитадели выглядели окна. Но легкая рябь, пробегавшая по их стеклам, будто от камня, брошенного в воду, выдавала, что это на самом деле не совсем обычные проемы. Их заменяли оптические экраны из полимерной брони, на которые поступало изображение с видеокамер. Тот же самый вид из «окна», но надежность и безопасность гарантированы. Можно было не сомневаться, что здание от фундамента и до конька крыши нашпиговано различными охранными системами.
    «Скромный» домишко художника внутри выглядел не менее помпезно, чем снаружи. Наборный паркет из разных пород дерева. На стенах картины известных художников, и не похоже, что копии. Наверное, в поселке художников так принято и считалось хорошим тоном иметь подлинники. Сам хозяин дома не произвел на лифтеров впечатление человека, близкого к творческому бомонду. Он скорее походил на углеводородного барона, ненадолго оторвавшегося от нефтяной трубы, тянущейся из недр страны куда-то через границу. Или на чиновника среднего звена, получившего год условно и оказавшегося временно не у дел.
    Большую часть первого этажа особняка занимал каминный зал со всеми сопутствующими и соответствующими назначению атрибутами. По обе стороны от камина, в котором можно было зажарить целиком кабана-секача, стояли рыцарские доспехи, опирающиеся на двуручные мечи. Вдоль стен располагалось несколько огромных резных шкафов. Вместо книг полки были заставлены лотками, а в них раковины всех цветов и оттенков со дна морей и океанов планеты и… подземелий города. На стенах висели ружья, инкрустированные эмалью и золотом. Между нарезными орудиями убийства были развешаны колющие и режущие полоски стали всех времен и народов. А где есть арсенал, там должны быть и трофеи.
    На шкафах красовались чучела птиц. На стенах висели рогатые головы парнокопытных. Чучела животных и птиц объединяло одно – все они принадлежали к вымирающим видам, давно и прочно обосновавшимся на страницах Красной книги. Раритеты соседствовали с трофеями, категорически запрещенными законом. Изготовившись к прыжку, навечно застыл панцирохвост. К боковой стенке шкафа, как живой, прилип электроскат, разве что не потрескивал. Кожекрыл под потолком оскалился, раскинув перепончатые крылья. Неизвестному таксидермисту удалось остановить мгновение, придав мертвым созданиям иллюзию жизни. На муляжи не похоже, слишком натуралистично. Руку мастера видно издалека. Лифтеры не удивились, если бы в стальной скорлупе доспехов оказались мумии средневековых рыцарей. Похоже, коллекционер не скупился на приглянувшуюся ему диковинку.
    Шербец – меч, используемый во время коронации польских королей, мирно соседствовал с турецким ятаганом. От рукоятей китайских двуручных Чжаньмад тянулись к полу красные шелковые ленты.
    Друг над другом вперемежку висели боевые цепы и плети из костяных, металлических и бамбуковых звеньев, насаженных на гибкие стержни.
    Шаржуков, разглядывая короткий меч на подставке, уточнил:
    – Вакидзаси?
    – Отрадно слышать, что кто-то из молодежи разбирается в клинках, – одобрительно произнес Василий. – Дайто-сето – парное японское оружие, состоящее из двух мечей: длинного катаны и короткого вакидзаси. Их носили вместе, заткнув за пояс. А ты откуда знаешь? Увлекаешься?
    – Нет, дома такой есть.
    – Продаешь? – хищно подобрался коллекционер.
    – Боже упаси, семейная реликвия. Прадедовский трофей. После войны из Маньчжурии привез.
    – Если передумаешь, милости прошу. Я всегда даю настоящую цену. Никто не может сказать, что я барыжу, облапошивая незнающих людей.
    Слева от входа в каминный зал стояла метровая кукла самурая в полном боевом снаряжении: доспехах и покатом шлеме, закрывающем шею. На ногах сапожки, отделанные мехом. В руке командный жезл, будто готовится отдать приказ о наступлении. Рядом в стеклянном футляре покоился настоящий лакированный панцирь. Черненая блестящая броня была украшена орнаментом из золоченых пластин и ракушек. Кое-где были видны глубокие царапины и зазубрины. Видимо, прежний владелец не по своей воле расстался с дорогой броней.
    Японские мечи занимали самое видное место в зале. Они аккуратно лежали на горизонтальных и вертикальных подставках из красного дерева. На стенах тоже хватало различных катан, вакидзаси и сюрикенов. Антикварное оружие выдавало в коллекционере эстета. И эстета богатого, это вам не перочинные ножички собирать. О свойствах закалки старинной японской стали ходят легенды. А о заоблачной цене на них говорят шепотом.
    Хозяин коллекции, похоже, отдавал предпочтение японской тематике, хотя попадались и колюще-дробящие железки из других стран. Вперемежку с оружием на стенах висели картины и гравюры с изображением людей в цветастых кимоно. С ними соседствовали пергаменты из рисовой бумаги с непонятными завитушками черных иероглифов, выведенных каллиграфическим почерком. И картины, и пергамент были в тоненьких рамочках из бамбука.
    Особняком висела резная из дерева алая маска злобного духа, покрытая золотистым лаком. Выпученные глаза – и раззявленный беззубый рот навечно застыл в немом крике.
    В единственной нише стоял бонсай. В обычном глиняном горшке росла крошечная ель. Маленькая копия лесных красавиц. Рядом с ней любой карлик почувствует себя великаном.
    – Профессионально занимаетесь? – восхищенно спросил Бормотов, с неподдельным интересом разглядывая диковинки. – Или как?
    Было видно, что вопрос польстил самолюбию хозяина. Он ответил с плохо скрываемой гордостью:
    – Мое скромное хобби. Не передать словами, что испытываешь, когда прикасаешься к кровавым страницам прошлого. Узнаешь правду…
    – Неплохие деньги, наверное, можно на этом поднять, – не унимался любопытный Леша.
    – Я знаю другие способы заработать большие деньги, – сухо ответил коллекционер.
    – Например? – лифтера понесло. Вдруг поделится секретом?
    Олег сделал страшные глаза и незаметно постучал по лбу указательным пальцем.
    – Лучший способ зарабатывать – это получать деньги за счет других людей…
    Дальше эту идею он развивать не стал. У него было свое собственное видение финансовых потоков в обществе.
    Справа от трубы дымохода на стене висела мишень для дартса. Поверх нее была прикреплена фотография пожилой женщины с сердитым лицом и злыми глазами. Снимок был густо покрыт рябью отверстий. В районе переносицы торчали три дротика.
    – Кучно бьете, – льстиво заметил Бормотов.
    – Моя теща, – пояснил Василий. – Товар выгружайте в террариум.
    В углу на подставке стоял пустой стеклянный террариум, подсвеченный сверху. Обиталище для живых моллюсков было готово принять новых жильцов.
    Алексей осторожно наклонил контейнер с моллюсками у самого дна. Брюхоногие не спешили выползать. Лифтер встряхнул контейнер, но, поймав неодобрительный взгляд клиента, просто положил его на дно. Жалко будет испортить товарный вид в последний момент. Наконец подземные красавицы выползли. Пора осваивать новый дом. Их выманил из контейнера аппетитный запах предусмотрительно положенной в углу полуразложившейся мышиной тушки, покрытой налетом плесени. Лучшего лакомства для сухопутных моллюсков не придумать.
    Василий одобрительно кивнул:
    – То, что надо. Давно таких искал, да еще живые и в прекрасном состоянии. Сразу две жемчужины в мою коллекцию. Где таких красавиц отыскали?
    – Места надо знать, – напустил тумана Алексей.
    – Понимаю, – коллекционер не стал вдаваться в расспросы. Какой рыбак выдаст клевое место? Он приник лицом к стеклу. – Теперь будет с кем пивка хлебнуть. Идеальные собеседники: не перебивают, со всем согласны. Не то что эти…
    Давать клиентам советы – последнее дело. Но Олег не удержался и спросил:
    – Может, стоит завести кого-нибудь теплокровного и побольше? За ушком почесал, поговорил о наболевшем, что нормальному человеку рассказывать не стоит.
    Но у Василия, оказывается, уже был опыт содержания тварей покрупнее.
    – Да и не в одном пиве дело, – задумчиво произнес одинокий коллекционер, почесывая выпирающее из-под майки пузо. – Как бы это попроще объяснить? Каждый должен быть кому-то нужен. – Он показал на чучело панцирохвоста. – Стеком почесал, доволен. Гладкошерстного котенка скормил ему, доволен. Обыкновенного кошака дал на обед, не доволен, шерсть потом отрыгивал. Капризный был. Разбаловал я его. И пиво пить с ним неинтересно, не любил он его. Визжал, как резаный, когда при нем что-то в пасть… в рот заливают. С ним неинтересно стало. Сдох.
    Электрический скат получше оказался. Тещу током долбанул. Он доволен, и я доволен. Теща после такой встряски долго к психиатру ходила. Дорого берет мозгоправ, но денег не жалко. Тоже сдох. В смысле скат, а не врач. Долго после контакта с этой ведьмой не протянул. Уморила тварь.
    Пафнутий тоже неплохим парнем оказался. Это я так кожекрыла назвал. С ним всегда можно было по душам поболтать. Но близко не подойдешь, ему не нравится. Выпускал его полетать на цепочке. Ну, не может он без неба, хоть ты тресни. Соседи недовольны. Полицию, козлы, вызвали.
    – И сколько лет дали? – деловито поинтересовался Бормотов. Алексей, похоже, решил прочно встать на скользкую дорожку стяжательства и нарушения служебного долга. – Условно отделались или на поселении пожить пришлось?
    Василий удивленно поднял брови и со смешком ответил:
    – Это я дал… денег господам полицейским, да и счет из химчистки оплатил. Судя по сумме, они всем отделением форму чистили.
    Каэсэсовцы недоуменно переглянулись. Коллекционер пояснил:
    – Пафнутий любил синее небо, а вот синюю форму на дух не переносил. Спикировал из поднебесья и с нечеловеческой точностью нагадил на участкового с помощниками. Визгу и воплей было, ого! Я доволен.
    – А эти? – Олег похлопал себя по плечу, намекая на погоны.
    – Эти недовольны, – пожал плечами Василий. – Но деньги уважают больше, чем честь мундира. В протоколе записали: «Запускал воздушного змея. Ложный вызов». Я себе на память оставил. Хотите покажу? – В голосе прорезались горделивые нотки.
    – Верим, – за обоих ответил Бормотов. Ему не терпелось получить первый гонорар, но продолжение рассказа тоже хотелось услышать. Человек, которому уютнее попить пива в компании с мутантами, заслуживает если не уважения, то уж точно внимания. – А что дальше с Ефимом было?
    – С Пафнутием, – поправил лифтера Василий. – Не может долго обходиться без неба рожденный для полета. Захирел. Зачах. И сдох… А с чучелами разве нормально поговоришь, поболтаешь за жизнь. Пробовал, не то.
    Будь на месте лифтеров дедушка Фрейд, он бы сказал, что за разглагольствованиями любителя пообщаться накоротке с мутантами скрывается эмоционально выгоревший изнутри человек, которому некуда девать нерастраченные запасы душевного тепла.
    – Почему улитки? – решил из вежливости поддержать беседу Олег.
    – Не хочу сильно привязываться. Если что не так, сварю и съем, а раковины на полку поставлю. – Лицо хозяина просветлело. – Хотите пива?
    Каэсэсовцы пива хотели, но еще больше хотелось получить причитающиеся деньги и отчалить из дома-крепости. Монологи затворника начинали вызывать опасение. Доволен – недоволен. Еще решит добавить их в свое собрание диковинок. Стукнет в голову, что чучела лифтеров украсят его коллекцию. Свободного места в каминном зале хватает.
    Шаржуков деликатно кашлянул и с вежливой улыбкой произнес:
    – С удовольствием… в следующий раз. Служба, сами понимаете. Так сказать, труба зовет.
    Василий взял с каминной полки конверт и молчком сунул Алексею. Обиделся, наверное?! Пусть пьет с моллюсками. Чокается с ними через стекло террариума. Бормотов вцепился в конверт, как белка в орех.
    Уже у выхода из дома коллекционер буркнул на прощание:
    – Поймаете что-нибудь эксклюзивное, милости прошу.
    – Зайдем! – жизнерадостно пообещал Алексей.
    Конверт с наличкой приятно оттягивал карман.
    До калитки в заборе их провожать не стали. Бормотову не терпелось заглянуть в конверт, хоть одним глазком. В уме он уже составлял всеохватный прейскурант. Шагая по улице, Леха не утерпел и открыл конверт. Содержимое конверта вызвало у него восторженный возглас.
    – Ах ты ж!
    – Я бы даже сказал «ух ты», – согласился Шаржуков с приятелем, на глазок оценив толщину стопки купюр, перетянутых тонкой резинкой.
    Там было даже больше, чем они хотели запросить. Это с учетом комиссионных Михалыча. Прав был ветеран: салаги они еще в этом бизнесе. Бормотов вытер моментально вспотевший лоб, хищно облизнул вмиг пересохшие губы и сказал другу:
    – Озолотимся!
    – Зачем тебе столько?
    – Я достоин большего, чем у меня есть, – напыщенно ответил Алексей. Он засунул правую руку в полурасстегнутый на груди комбинезон и картинно притопнул ножкой. Ни дать ни взять вылитый дуче, только ростом повыше и белобрысый.
    – Не надо, давай обойдемся без пафоса. Ты и так уже получил от жизни авансом больше, чем заслуживаешь.
    – Не понял? – встрепенулся Алексей. – Объясни!
    – У тебя есть настоящий друг – я, – Олег серьезно начал втолковывать Бормотову прописную истину. – Чего не могу сказать о себе.
    – У тебя есть брат, о котором я не знаю? – обидчиво спросил Леша.
    – Нет! – ошарашенно ответил Шаржуков.
    Иногда работа нейронов мозга у друга становилась для него тайной за семью печатями. Никогда не знаешь, чем он озадачит в следующую минуту.
    – Вот и прекрасно. Просто замечательно, что ты один такой на белом свете… хамло самовлюбленное. – Бормотов вытащил конверт из кармана и с видимым удовольствием еще раз поглядел на его содержимое. – Замечательно. Нет, просто отлично, – Алексей надул щеки, чтобы тут же выпустить воздух, сложив губы трубочкой.
    «Интересно, Алеше, кроме меня, кто-нибудь говорил, что когда он доволен, то похож на бобра, притащившего в хатку очередное бревнышко?» – весело подумал Шаржуков.
* * *
    Одно время в Москве были популярны подпольные бои панцирохвостов. Но мода на них быстро прошла. Этому способствовала новая статья в Уголовном кодексе. Все участники кровавого тотализатора получали внушительные сроки, как организаторы, так и зрители, делавшие ставки на стравливаемых тварей. Незаконные азартные зрелища быстро сошли на нет. Некоторые из особо одаренных сотрудников частных охранных предприятий попытались дрессировать панцирохвостов, чтобы заменить ими сторожевых собак. Панцирохвосты славились тем, что до последнего издыхания охраняли свою территорию от любых посягательств. Вот только частную собственность, после того как мутант ее пометил, он начинал считать своим ареалом обитания. К огорчению дрессировщиков, панцирохвост ни в какую не желал отличать хозяина от нарушителя границ его собственной территории. После череды «несчастных» случаев нелегальный проект «Недремлющий страж» угас.
    Панцирохвосты были потомками мутировавших хорьков. Видоизменившиеся создания перебрались из лесов, с радостью променяв чистый воздух на смрад подземелий мегаполиса. Отпала необходимость в густом мехе. Сквозь редкую шерсть проглядывала бледно-розовая кожа. Хорьки отрастили длинные хвосты, вроде крысиных, покрытые твердым панцирем из прочных хитиновых сегментов с острым шипом на конце. В широкой пасти, словно у акулы, шли два ряда острых зубов. В отличие от хищников глубин, они могли сбиваться в стаи для охоты на крупную дичь, при этом оставаясь единоличными собственниками своей территории. Еще одно исключение панцирохвосты делали для особей противоположного пола во время осеннего брачного сезона.
    Ни размер, ни численный перевес врагов не могли заставить отступить панцирохвоста. Тварь была туповата и всегда действовала в лоб, но это качество с лихвой компенсировалось безудержной яростью, нечувствительностью к ранам и низким болевым порогом.
    Еще с акулами их роднило постоянное чувство голода и всеядность: падаль – хорошо, живое и теплокровное тоже сойдет на закуску. При такой прожорливости панцирохвосты редко достигали в длину больше метра, если считать без хвоста. Острые ушки торчком и большие, словно у лемура, глаза, хороший слух плюс острый нюх делали панцирохвоста опасным противником, если не знать его повадок. Для человека, знающего его привычки, мутант не представлял особой угрозы. Ставь заградительные сети-путанки на путях возможной атаки, и дальше дело вкуса: хочешь трави химшашками, хочешь стреляй. Кому что больше нравится. О гуманизации службы каэсэсовцев вспоминали лишь «подсолнухи»…
    Вместе с появлением первых мутантов была официально создана и зарегистрирована полурелигиозная организация «Солнечный круг», очень быстро ставшая международной. Ее эмблемой стал подсолнух, а главной идеей провозгласили защиту обездоленных мутантов. Почему подсолнух? Да потому, что подсолнух тянется к солнцу, и люди, как все божьи твари, не исключая мутантов, тянутся к свету. Этим они и похожи. То, что некоторые мутанты шарахаются от солнечного света, как черт от ладана, никого не смущало. За эту эмблему их прозвали «подсолнухами».
    Дальновидные и ушлые руководители «Солнечного круга» не собирались отставать от коллег по цеху, давно провозгласивших в душе: «Собственная религия – вот где можно реально отхватить огромный куш!»
    «Подсолнухи» взывали о необходимости сострадания к мутантам. Человечество должно отказаться от варварства. Они заявляли, что Бог дал человеку мутантов в пользование, но обращаться с ними надо ласково. Как это можно понять, знали лишь в «Солнечном круге», но факт налицо. Добровольные пожертвования от сочувствующих видоизменившимся зверюшкам и обязательные ежемесячные взносы для адептов потекли в закрома «подсолнухов». Движение в защиту мутантов затягивало на свою орбиту все новых последователей.
    Главным для «подсолнухов» было защищать любые мутировавшие формы жизни матушки природы. Правда, клыкастым, зубастым и ядовитым тварям все равно, кого из двуногих терзать. Их защитники и охотники на вкус одинаковы, а кровь у людей одного цвета. Одуревшие от громадья замыслов «подсолнухи» пару раз спускались в подземелье. Не досчитавшись в своих рядах самых одиозных адептов, защитники страхолюдных братьев меньших человечества стали ограничиваться акциями протеста на поверхности. Мутировавшие твари не знали, что они младшие братья людей, и при первой возможности возвращали долги Homo Sapiensa с процентами. Хотя что взять с мутантов, борющихся за выживание и походя включивших людей в свою кормовую базу. Неразумно отказываться от пищи, которая сама лезет тебе в пасть.
    Штаб-квартира «Солнечного круга» в Торонто озаботилась биологическим разнообразием Земли и достижением гармонии человека и природы на российской земле. Каэсэсовцы работали не покладая рук, днем и ночью устраняя многообразие мутировавшей живой природы. Ошибку эволюционного скачка надо было исправлять.
    Руководителям «Солнечного круга» Московского отделения в России пришло из Канады ценное указание. Смысл послания сводился к следующему: добиться решения проблемы уничтожения мутантов путем привлечения к ним внимания общественности и властей. Для этого необходимо провести громкие акции. Свидетельствование – один из принципов «подсолнухов». Надо побывать на местах биологических преступлений и предоставить общественности достоверную и независимую информацию.
    Некоторые особо одиозные активисты «Солнечного круга» вбили себе в головы, что мутация – это не изъян эволюции, и за ней будущее.
    За громкими или жалостливыми призывами к состраданию и сохранению новых форм жизни зачастую пряталась как минимум ошибка, а в большинстве случаев – холодный расчет. Чем больше общественный резонанс, тем больше можно будет отжать денег из штаб-квартиры в Торонто.
    Московское отделение «Солнечного круга» отреагировало незамедлительно, с помпой оповестив средства массовой информации о новом направлении работы, получившем громкое название – проект «Всемирное последствие мутации». Цель деятельности – сохранение наиболее ценных мутантов, а также введение независимого контроля из компетентных экспертов за сотрудниками Коммунальной Службы Спасения. «Подсолнухи» приступили к выполнению задуманного.
    Проект закончился полным провалом. Власти проигнорировали адептов «Солнечного круга», отмахнувшись от них, словно от надоедливой мухи. Городская мэрия опечатала офис представительства, сославшись на заключение санэпидемстанции. На отдельные незначительные акции «подсолнухов», больше смахивающие на мелкое хулиганство, уже никто не обращал внимания, кроме стражей порядка.
    Протесты «подсолнухов» привели лишь к одному реальному достижению: в социальных рекламных роликах о реалиях повседневных будней сотрудников КСС появились черные квадратики цензуры. Все ролики начинались с того, что камера плавно наезжала на строй здоровяков с волевыми лицами и упрямо выпяченными подбородками, затянутых в красные комбинезоны с отличительными шевронами Коммунальной Службы Спасения. Затем весь экран перечеркивала яркая надпись: «Приходи к нам! Мы сделаем из тебя настоящего мужчину!» Последняя фраза стала крылатой и, к огорчению каэсэсовцев, начала часто фигурировать в скабрезных анекдотах.
    Рекламный слоган бил не только по глазам, но и по эмоциям зрителей. Задумка: меньше слов, максимум смысла, всегда оправдывала себя. Дальше шло сплошное клыкодробилово и изничтожение мутантов всевозможными способами.
    Каэсэсовцы сняли несколько роликов, и получилось, мягко говоря, жестко. Цензоры, скрипя зубами, согласились с доводами «подсолнухов», что режиссеры «переборщили» с кровавыми сценами. Руководство Службы с помощью страшной наглядной агитации решило бороться с экстремалами, пытающимися проникнуть в запретные подземелья. «Смотри, как шипоголов наматывает кишки диггера! А вот это кровавое месиво осталось от человека после его встречи со стайкой костяных стрекоз!» Самые реалистичные места в трансляциях запестрели черными квадратиками и прямоугольниками цензуры. Но в результате ролики вышли на самые высокие позиции в рейтинге социальной рекламы. Служба пропиарила своих сотрудников и «отжала» на неотложные нужды приличные суммы, заставив «подсолнухов» сдерживать зубной скрежет.
    Здоровье и безопасность москвичей заботили мэра города гораздо больше, чем абстрактные заявления о сохранении новых видов. Научная общественность не осталась в стороне, чуть ли не официально прокляв деятельность «Солнечного круга». Зато это сделала Церковь, предав «подсолнухов» анафеме, как всех остальных сектантов. Решительно настроенное руководство из Торонто раскритиковало свой московский филиал за излишнюю мягкотелость и отсутствие акции «жесткого действия».
    В подземелья города спустились команды из кандидатов в адепты, вооруженные видеокамерами и сырым мясом, чтобы подкормить оголодавших зверушек, притесняемых злобными каэсэсовцами.
    На любимый запах гемоглобина первыми заявились панцирохвосты, громко лязгая острыми когтями по бетону. Узнав о несанкционированном вторжении в подземные коммуникации, на помощь «подсолнухам» примчались каэсэсовцы, мгновенно позабыв прежние распри. Но спасать было некого. Обожравшихся и сыто урчащих панцирохвостов истребили на месте, но легче от этого никому не стало. Уцелели лишь несколько каменных скорпионов. Мелкие падальщики кружили рядом с местом бесплатного пиршества тварей покрупнее. Поживиться остатками с барского стола не удалось. Планы на дармовую жратву сорвали коммунальщики. Мелочь первой заметила опасность и бросилась наутек. Самые нерасторопные захрустели под подошвами высоких ботинок со стальными вставками под стельками. Нелишняя предосторожность, когда под ногами путается разнообразная шипастая живность.
    Картину происшествия прояснили записи ручных видеокамер, задокументировавшие последние мгновения их владельцев. Фрагменты тел, самый крупный не превышал размеров детской ладошки, и личные вещи погибших были подняты на поверхность и переданы родственникам для опознания. Последним в черный пластиковый пакет положили череп, обглоданный до желтого блеска, с глубокими следами клыков на поверхности и без нижней челюсти.
    Средний возраст кандидата в адепты не превышал девятнадцать лет. Самоутвердиться в жизни, доказать окружающим, что ты способен изменить мир, хочется провернуть в одночасье. Жизненный опыт обычно доказывает обратное…
    На следующий день у люков, через которые юные и восторженные борцы за права мутантов проникли в подземные коммуникации, собралась внушительная толпа. Сентиментальные горожане несли цветы и свечи к железным крышкам, ставшим воротами в ад.
    Хватало среди них людей с нестабильной психикой. Такие всегда, как мотыльки на огонь, слетаются в места, где толпа бурлит эмоциями. Внутри у них все кипит. Неважно, от чего: праведного гнева или радости. Такой порыв требует выхода.
    Здесь уже горели на асфальте высокие свечи, украшенные объемными изображениями в виде цветков подсолнечника, в стеклянных подставках. Желтый цвет – символично. Хотя мертвым все равно. А родителям, близким и друзьям так бездарно погибших от этого не легче. Огоньки на кончиках фитилей трепетали и гнулись на ветру, но не гасли.
    «Подсолнухи» решили использовать ситуацию в свою пользу и провести траурный митинг. Все должно быть к месту. Не к месту оказалась бригада сварщиков из вспомогательного отдела Службы. Работяги внаглянку попытались заварить вскрытые люки. Для этого пришлось отодвинуть груду букетов с четным количеством цветов. Несколько свечей упали. Поминальные огоньки потухли. Лучшего момента и не придумать. На них и выплеснула эмоциональный шквал толпа. Каэсэсовцам намяли бока, но не сильно. Каждый в толпе рвался вперед: «Дайте мне ударить, щас я ему вмажу», – и в итоге больше толкались, мешая друг другу. Тертые каэсэсовцы могли действовать как одиночные бойцы, так и слаженно, в команде. Они перехватили инициативу, перегруппировались и, прикрывая друг друга, ушли под землю через так и не заваренные люки.
    Сварщики попрыгали в открытые люки, как танкисты по тревоге. Желание что-то заваривать ушло от них безвозвратно, зато появилось другое, новое – поквитаться с обидчиками. И чем скорее, тем лучше.
    Каэсэсовцы бывали в разных передрягах, но еще ни разу не сталкивались с разъяренной человеческой стихией. Всем миром их еще никогда не били. Горячего желания вновь испытать это на своей шкуре они не имели. Но дело надо было закончить. Неизвестно, что хуже, неуправляемое человеческое море или начальственный гнев?
    Покончив с возмутителями спокойствия в красных комбинезонах, организаторы тщательно спланированного стихийного митинга собрались двинуть пламенные речи. Пришла пора обличать и выводить на чистую воду. Однако разгоряченные ораторы не успели насладиться моментом. Очень скоро из люков полезли, как черви из земли, каэсэсовцы. Вернулись потрепанные и обозленные. Вернулись не одни, а с подкреплением. Кулаки чесались от нетерпения поквитаться с обидчиками. Подземный десант вырвался на поверхность, оставив снаряжение в подземелье. Так, на всякий случай, чтобы не было соблазна пустить спецсредства, предназначенные для уничтожения тварей, против сограждан, которых они по долгу службы должны были оберегать и защищать. На коротком совещании у выходов на поверхность решили ограничить общение с «подсолнухами» исключительно с позиции физической силы и кулаков. Они – санитары города – делают грязную и черную работу, от которой у других нормальных горожан с души воротит, но это не значит, что с ними можно обращаться, как с черной костью. Каэсэсовцы справедливо считали, что у них по венам течет такая же кровь, как и у всех остальных людей. Пришло время пустить юшку неблагодарным горлопанам с поверхности. Поглядим, какого цвета у них кровушка. Неужели голубая? Посмотрим…
    Среди красных комбинезонов мелькали угловатые фигуры в камуфляже, обвешанные защитной броней. Военные не могли остаться в стороне, когда «мылят холку» коллегам. Вечные, как мир, подземные дрязги между Службой и Армией были на время забыты.
    Бойцов все равно было меньше, чем митингующих, но выучка и умение действовать плечом к плечу всегда дают сто очков вперед. Сегодняшнее событие не стало исключением из правил.
    На острие удара шли бронированные армейцы. С боков их прикрывали каэсэсовцы. Живой таран быстро рассек толпу на несколько частей. Остальное уже было делом техники, то есть привычки, но все равно вызывающим энтузиазм. Особенно старались сварщики. Ругаясь, как грузчики, они махали кулаками, не делая редких остановок для передышки. Обыватели начали разбегаться, теряя предметы гардероба и самоуважение.
    В той памятной потасовке, конечно же, не обошлось без Шаржукова и Бормотова. Куда без них? Они даже чуть-чуть не попали в вечерние новости. Олег погнался за одним долговязым хлыщом в плаще. У того на шее был закреплен усилитель голоса. Лифтер справедливо посчитал его одним из виновников торжества. В приоритетах выбора цели у него не было равных. Не рассчитав, он сбил с ног оператора. Масса тела, помноженная на скорость, сделала свое дело. Журналист мешком шмякнулся на асфальт. Рядом, звякнув, упала портативная стереовидеокамера. Телевизионщик громко и злобно завопил: «Сука! Ты мне камеру сломал». До этого он увлеченно снимал, как парочка лифтеров отбивала армейца от гражданских, в прямом смысле слова. Одного патрульного, отставшего от своих, повалили на землю, навалившись гурьбой. Солдат в тяжелой защите ворочался под грудой тел, не в силах стряхнуть их с себя и встать хотя бы на четвереньки. Удары сыпались на него со всех сторон. Пока служивого спасала от неминуемых увечий только броня. Но у него уже начали расстегивать защелки на жилете и шлеме. Неразлучная парочка вовремя подоспела на выручку. Тяжелые ботинки с защитными вставками на берцах и толстыми подошвами – весомый аргумент, особенно незаменимый в уличном споре. Оппоненты в диалог вступать не захотели, брызнув в разные стороны.
    Оператор, заснявший эту заваруху, был доволен. Прекрасный сюжет для репортажа об уличном беспределе был у него в кармане. Во всяком случае, он так считал.
    Олег не обратил внимания на ругань, справедливо не считая себя ни собакой, ни тем более «сукой». Зато оператора услышал Бормотов. До этого момента Алексей был всецело поглощен тем, что увлеченно охаживал по спинам и головам митингующих транспарантом с надписью: «Добро всегда победит!» Леха отбросил в сторону пластиковый прямоугольник на длинной ручке и подскочил к поднимающемуся журналисту. Каэсэсовец помог ему встать, а заодно бережно поднял с асфальта камеру.
    Глядя в глаза оператору, он приторно ласково произнес:
    – Разве это сломал… так, царапина на корпусе. Делов-то!
    – Засужу, – упорствовал владелец навороченного чуда техники. – Голым по миру пущу!
    – Ага, – послушно согласился Алексей. Незнакомые люди плохо разбирались в его изысканно хамоватой манере изъясняться. – Вот что значит сломал! – Бормотов без замаха двинул несостоявшегося сутяжника по голове его же камерой. Жалобно тренькнув, во все стороны разлетелся веер пластиковых осколков.
    Тельце в синей куртке с надписью «ПРЕССА» вернулось в исходное положение, заняв горизонтальную позицию на асфальте. Журналист хлопал глазами и видел облака. Облака исчезли, их сменило ухмыляющееся лицо каэсэсовца, которое елейным голоском заботливо поинтересовалось:
    – Понял, за что, гиена пера?!
    – Э-э… м-м-м…
    – Му-му, – передразнил каэсэсовец, глядя на поверженного сверху вниз. – Значит, говоришь, не понял! Придется добавить.
    – Не надо! – угроза скорой расправы всегда проясняет затуманившееся сознание. Заставляет быстрее соображать.
    – Раз понял, отползай, – милостиво разрешил Бормотов.
    Из месива проводков и электронных плат лифтер ловко вытащил карту памяти с записью и засунул в нагрудный карман. Перехватив на себе расфокусированный взгляд журналиста, он коротко пояснил:
    – На память о встрече.
    На этом Алексей посчитал разговор законченным.
    Он подхватил трофейный транспарант. Высоко подняв его над головой, как именной штандарт, каэсэсовец проорал во всю глотку: «Расступись! Дорогу человеку, животные!» – и бросился догонять друга.
    В жизни так мало приятных событий. Бормотов явно наслаждался развернувшейся заварушкой и, похоже, не собирался терять зря ни одной драгоценной минуты. Он с головой окунулся в круговерть событий и выныривать не спешил.
    Покончив с обывателями, сварщики заварили люки. На этом инцидент не завершился. Коммуникаторы оперативных дежурных по КСС и военной комендатуры города разрывались от гневных звонков. К «подсолнухам» подключились правозащитники.
    «Это нервы! Сами понимать должны!» – невнятно оправдывался измотанный помдеж каэсэсовец. Оперативный дежурный по городу давно переключил линию связи на помощника.
    Военные поступили еще проще. Они просто временно заблокировали канал «горячей линии» с гражданскими и хранили гордое и презрительное молчание. Не в их правилах отчитываться перед «шпаками». Пошли они куда подальше!

Глава 7

    На крыльце «Хоттабыча» Шаржуков притормозил. Как его встретит хозяин ресторанчика, не укажет ли сразу на дверь? Нет, не должен. Олег с того приснопамятного празднования Дня Военно-морского флота не появлялся.
    Собравшись с духом, лифтер потянул на себя дверь и вошел в заведение. Полумрак зала расслаблял, притупляя неприятное ощущение возможного облома. Вот те на! За барной стойкой возвышался Савчинский собственной персоной. Он меланхолично полировал салфеткой идеально чистый бокал, изредка посматривая через него на лампу, пылящуюся под потолком, и снова протирал.
    Олег замер на входе, придерживая дверь, так и норовившую подтолкнуть его в спину.
    Иван Петрович, не отрываясь от своего занятия, громко сказал:
    – Не стой столбом. Заходи.
    – Разрешите? – произнес Олег. Когда он чувствовал себя не в своей тарелке, в нем особенно явственно проступало армейское прошлое.
    – Да заходи ты уже, – донеслось из-за барной стойки. – Не стой в дверях.
    Шаржуков в две секунды оказался у высокой полированной столешницы, подковой замыкающей бар. На полированную поверхность легла китайская крысиная отрава в яркой упаковке.
    – Презент! Как только увидел, сразу понял, что сама просится в вашу коллекцию.
    – Спасибо, Олежка! Уважил старика, – хозяин ресторанчика, не глядя, смахнул подарок со стойки, растянув губы в улыбке. Подношение было благосклонно принято. «Простил!» – облегченно подумал каэсэсовец. Жизнь налаживалась.
    Савчинский оставил бокал в покое.
    – Я тут клиента тебе подобрал. Ничего сложного. Рядовая экскурсия по проторенному маршруту. Выберет раковину на собственный вкус, и айда в обратный путь. – Старый прагматик не собирался терять время на дежурные вопросы «Как дела?», «Какие новости на службе?». Он всегда предпочитал брать быка за рога. У него всегда вначале было дело, а потом слово. – Платит вперед.
    – И где он?
    – Она! – со смешком поправил хозяин «Хоттабыча», указав глазами вбок. В самом дальнем углу особнячком стояли два столика. Переговорный закуток обычно занимали «жучки» с черного рынка и рядовые клиенты. – Ждет проводника не дождется. Сидит уже второй час. Хорошо, что ты пришел. Судьба, значит. Никто другой, кроме тебя, думаю, не согласится.
    Последняя фраза прозвучала, как констатация факта.
    «Не простил до конца старый хрыч», – решил Олег, поворачиваясь в сторону заказчицы. Так и есть, его опасение подтвердилось с первого взгляда. Савчинский оказался злопамятнее, чем обычный человек с характером. Он был в своем репертуаре.
    Иван Петрович взял из стеклянной когорты высокий бокал и нацедил в него из краника темного пива. Он не стал дожидаться, когда опадет высокая шапка пены, а сразу поставил выпивку перед Олегом со словами:
    – На, иди знакомься с девушкой. – Заметив движение Шаржукова, тот сунул руку в карман, опередил: – За счет заведения. Посмотри, как принарядилась, – весело добил парня Савчинский.
    «Точно не простил, если таких клиентов подкидывает!»
    За столом сидела особа, вызывающе одетая в черную футболку с глубоким вырезом, подчеркивающим все, чем ее щедро наделила матушка-природа. На груди красовалась растянутая в двух местах надпись, выложенная переливающимися блестками «Поживем – увидим». Лицо дамочки почему-то было омрачено грустью.
    В каждой эпохе существовали свои эталоны женской привлекательности. Например, белесые дамы Средневековья с семеняще-утиной походкой вызывали священный трепет у рыцарей, закованных с головы до ног в лязгающую броню. Впрочем, румяная толстушка-хохотушка из портовой таверны производила на загулявшую матросню не меньшее впечатление. Правда, совершенно другого толка. Перед Шаржуковым восседала настоящая женщина периода барокко – нестандартная, пышущая жизнью, вобравшая в себя все соки земли. Женское тело соответствовало всем критериям той эпохи, оно было «богатым», с лебединой шеей, широкими, откинутыми назад плечами и пышными бедрами. Все было на месте, что удивительно, даже талия присутствовала там, где ей положено быть.
    Олег двинулся к столу, за которым в ожидании дозревала клиентка. Тут спешка не нужна, но и долго мариновать человека тоже не стоит. Перегорит, и беседа не склеится. Уйдет клиент.
    Обещанная Савчинским девушка оказалась почти ровесницей Шаржукова. А он уже давно не оборачивался, когда слышал на улице громкое обращение: «Молодой человек!»
    На столике перед нею стояли несколько пустых бокалов из-под коктейлей и пепельница, полная окурков. Официанток в зале не было видно. До вечернего наплыва посетителей еще далеко. Или это психологические выверты Ивана Петровича? У него в арсенале имелось немало заготовок, как быстрее довести клиента до кондиции. Сделать сговорчивее.
    Олег взял с соседнего столика чистую пепельницу и поменял ее местами с заполненной.
    Женщина, не отрывая глаз от недопитого бокала с коктейлем, будто силилась разглядеть на его донышке что-то важное, попросила:
    – Повторите заказ. Мне еще один «Волчий персик» и черные оливки без косточки.
    – У меня альтернативное меню. – Олег поставил бокал с пивом и без приглашения уселся за стол. – И заказы принимаю другие. Тут вы не ошиблись. – На слове «другие» он сделал ударение и приготовился слушать. Теперь ее очередь.
    – Я жду, гм-м… одного человека, – женщина соизволила оторваться от созерцания бокала и рассматривала того, кто так бесцеремонно прервал ее уединение.
    – Он уже здесь. – Шаржуков решил побыть сегодня немного загадочным и тактичным одновременно. Он шумно отхлебнул пива и, в свою очередь, рассматривал возможную клиентку.
    Обычно невозмутимого Олега поразили яркие, даже слишком яркие, зеленые глаза заказчицы. Они не сочетались с немного расфокусированным и настороженным взглядом исподлобья, словно женщина жила в постоянном ожидании, что ее обидят. Просто так, без всякого повода. Типичное лицо недовольного жизнью человека. Вблизи стала заметна сеточка морщин вокруг глаз и уголках рта. Похоже, кто-то любит капризно хмуриться и надувать губки. Взгляд скользнул по ее рукам. Холеные пальцы с необычным черным лаком на ногтях. Обручальное кольцо отсутствует. И надевалось ли оно когда-нибудь? Кисти рук с матовой кожей не вязались со сбитыми костяшками на правой руке, покрытыми свежей корочкой запекшейся крови. Удивляло, что после удара, или ударов, не были вывихнуты пальцы. Одним словом – классика. Каэсэсовец внутренне напрягся. От нагрузившейся коктейлями дамочки вместо заказа можно было легко получить занудную историю о неустроенной жизни.
    Женщина живописно откинулась на стуле, закинув руки за голову. Шаржуков поперхнулся пивом. Если б у него был сертификат «Золотой фонд России», он тут же вручил бы его незнакомке. Декольте футболки только подчеркивало достоинства фигуры, притягивало взгляд и будоражило воображение. На секунду лифтер испугался, что майка не выдержит внутреннего напора и лопнет. Не обломилось. Чудо не было предусмотрено в его сегодняшнем расписании дня. А может быть, и свершится, но не для него и не сейчас. Женщина поправила волосы, собранные в пучок на затылке, и повернула голову в сторону бара. Савчинский, полирующий очередной фужер, многозначительно кивнул: «Свой!»
    Откашлявшись, каэсэсовец ждал. Следующий ход за ней.
    Красавица вытащила соломинку и одним махом прикончила «Волчий персик». Хищно облизнув губы, она произнесла низким грудным голосом:
    – Давайте знакомиться. Меня зовут Аделаида Свердловская. Можно просто Ада. Поэтесса.
    – Олег Иванович Шаржуков. Можно просто Олег. Лифтер. – Каэсэсовец не удержался и спросил: – Аделаида – это творческий псевдоним?
    – Нет. Папа так назвал, хотя мама была против.
    – Как же они договорились? – неожиданно для себя поинтересовался лифтер.
    – Никак. Маму переубедить нельзя. Отец сам пошел получать свидетельство о рождении. Так я стала Аделаидой, а ведь могла бы и Жоржеттой, как хотела мама. Сейчас звали бы Жорой!
    – Господи прости, лучше Адой, – горячо согласился Олег. Победила мужская солидарность. Незнакомый папаша из двух зол выбрал меньшее. – Они у вас, наверное, тоже поэты. Стишатами балуются. Строчат, так сказать.
    Ада громко засмеялась, показав в улыбке крупные, желтые от никотина зубы:
    – Хуже! Мама с папой художники. А стихи пишут кровью сердца и души. Как вы изволили выразиться, «стишатами балуются» школьники. Кто ж не строчит вирши в пятнадцать лет? – отсмеявшись, она погрозила пальчиком зардевшемуся лифтеру. – Сам, поди, тоже рифмы пробовал подбирать? Да?!
    Оторопевший Шаржуков решил побыстрее сменить тему разговора, лихорадочно вспоминая, когда и кому в последний раз удавалось его смутить. Память неопределенно подсказала: «Давно! Очень давно!»
    – Свердловская – это псевдоним?
    – Могу паспорт показать, – потянулась за сумкой работница творческого труда.
    – Не надо, верю, – проникновенно произнес лифтер. – Сегодня на меня весь день сыпятся сюрпризы, как в детском саду.
    – Итак! Переходим к главному меню! Что хотите заказать? Какие будут пожелания?
    Каэсэсовца трудно было сбить с толку, когда в воздухе ощутимо витал запах денег.
    – Какие будут предложения? Огласите весь список, пжа-алста!
    – Любой каприз за ваши деньги! – максимально серьезным тоном ответил Олег. Он тоже не дурак посмеяться. Щегольнуть цитатой из старинного фильма и лифтер может при случае. На первом месте дело, а потом уже все остальное. – Насколько я в курсе, вы хотите сами выбрать раковину, на свой вкус. Меня правильно информировали?
    – Все верно! Еще мне нужно вдохновение.
    – Эт-та как?! – Олег, позабыв про пиво, разглядывал Аду, словно диковинное существо. – Под землей отродясь ничего подобного не встречал. – Проще сразу разыграть из себя дуболома, чем потом оправдываться, что один из пунктов договора не выполнен. Контракт, заключенный устно, каэсэсовцы всегда выполняли, как если бы он был заверен у нотариуса.
    – А-а! – досадливо махнула рукой поэтесса. – Сейчас все разъясню. Под серьезный разговор – соответствующая выпивка.
    Она встала и двинулась к бару. Официанты так и не снизошли до посещения их столика. Поэтесса шла на высоких каблуках, ее фиолетовая юбка была украшена такими же блестками, что и майка. Серебристые переливающиеся стеклярусы в районе ягодиц складывались в два затейливых иероглифа. В такт ее шагам они шевелились, будто живые. Впервые Олег пожалел, что не знает китайского языка. А может, японского? Кто тут разберет, чьи это иероглифы.
    Ада вскоре вернулась, гордо водрузив на стол бутылку водки, пару стопок и пиалу с оливками.
    Похоже, ее успели проинструктировать. Традиционно проставляется заказчик, но только после того, как все условия обговорены и обе договаривающиеся стороны ударили по рукам. Не дожидаясь, когда кавалер начнет действовать, она свернула бутылочную пробку и лихо набулькала с горкой в высокие рюмки.
    – Стоп! – Олег попытался перехватить бутылку. Если не получается контролировать процесс разлития, то стоит его притормозить.
    – Такса похода за раковиной стандартная. Я говорю, вы все беспрекословно выполняете. На время, гм-м, экскурсии у нас тирания. Я сказал, вы делаете!
    – Знаю!
    – Отлично! Тогда все будет в лучшем виде.
    То, что впереди ждут незабываемые впечатления, он не сомневался. Понятно, что, если на экскурсионных маршрутах не попадется никого крупнее таракана, то бизнес накроется. Люди платят за подземное сафари, чтобы пощекотать нервы, а не послушать шум собственных шагов в гулких коридорах. Пустопорожний променад – не то, что требуется. Довольный клиент даст «наколочку» друзьям, очередным клиентам для гида из КСС. Таких заказчиков надо холить, лелеять и оберегать. В определенном случае в пустые коридоры следовало искусственно вдохнуть жизнь и приключения. Для этого идеально подходил, к примеру, щелкунчик. Тварь имела устрашающий вид, но на самом деле была не опаснее обыкновенной мокрицы, от которой, собственно, и произошла. Щелкунчик представлял собой насекомое размером с сигаретную пачку, тело которого сплошь состояло из чешуек и шипов. Попав на новое место, щелкунчик сразу же начинал обживать свой дом. Главное, что он никогда не уползал дальше десяти-пятнадцати метров от того места, где родился или куда его определила алчная рука каэсэсовца. Домосед, одним словом. Еще одно неоспоримое достоинство мокрицы-переростка заключалось в том, что она ревниво относилась ко всем чужакам, забредшим на ее территорию. Как только такое случалось, щелкунчик, стараясь отпугнуть нарушителей, начинал издавать громкие звуки, похожие на щелчки. Делал он это при помощи своих сочленений, покрытых хитином. На большее его не хватало. Устрашающий вид и звуковое сопровождение всегда производили впечатление на экскурсантов. Время и деньги потрачены не зря. Все довольны друг другом.
    Где взять щелкунчика для пускания пыли в глаза, знал любой каэсэсовец. Но даже если лень ловить насекомое, то можно использовать другой реквизит в подземном спектакле для зрителей с поверхности. Тут главное для постановщика – не переборщить. Все должно быть в меру. Альтернативным вариантом проходили псевдослизни. Покровы их мягких тканей вырабатывают фосфоресцирующий пигмент. Псевдослизень с одинаковой легкостью ползает по горизонтальным и вертикальным поверхностям, не делая исключения и для потолка. Ползал он медленно, оставляя за собой причудливый извилистый след из желеобразных выделений. Колонии слизней могли разукрасить все поверхности сюрреалистическими мерцающими картинами, увидев которые любой авангардист съел бы от зависти свою кисточку и мольберт в придачу. Причудливые светящиеся разноцветные полосы на стенах тоннелей особенно выгодно смотрелись в зеленом свете приборов ночного видения. Но псевдослизень, помимо впечатляющего окраса, имел еще и неприятную для человека особенность. В момент опасности он испускал едкую вонь, стремясь отпугнуть агрессора. К счастью, на большее он не способен. Для постановщиков подземных декораций это было легко преодолимое препятствие. Всех делов-то: надеть маску биологической защиты, перчатки и прихватить с собой герметичный контейнер. Упаковать, принести и выпустить в нужном месте.
    Особняком от остальных любителей экзотики стояли нелегальные коллекционеры диковинных раковин. В подземном, как и в любом другом бизнесе давно существовало такое понятие, как маркетинг. Есть спрос, есть предложение. Поэтому специально для любителей ползающих тварей было разработано особое предложение. В одном из тупиковых тоннелей, где проходила труба с горячей водой, по соседству с воздухозаборником обосновалась целая колония сухопутных моллюсков. Чем именно это место им так приглянулось, понять никто не мог, но использовалось оно постоянно. В сопровождении каэсэсовцев коллекционер попадал сюда и выбирал раковину по своему вкусу. Но только одну. Это условие соблюдалось особенно строго. Рынок нельзя обваливать. Следует сказать, что не было ни одной раковины с одинаковой расцветкой. Похожие попадались, но каждая имела свой индивидуальный оттенок.
    Каэсэсовцы предпочтение всегда отдавали знакомым охотникам за раковинами. Цены, правда, кусались, но «добытая» своими руками диковинка особо ценилась в среде собирателей, сильнее грела душу и самолюбие.
    Вчерашние беспозвоночные так и не обзавелись хребтом, но нарастили раковины, светочувствительные клетки на «стебельках» заменили им глаза, а острые зубки и хоботки с ядовитым гарпуном на конце помогали выжить. Раковины некоторых улиток обладали потрясающей прочностью. Для того чтобы проникнуть внутрь оболочки, ученым пришлось использовать сверла с алмазными насадками. Компьютерная модель панцирной оболочки показала, что раковина состоит из нескольких слоев и имеет уникальные особенности. Нарушенный слой при появлении незначительных трещин не подвергался дальнейшему разрушению. Следующий слой, как подушка, гасил физическое воздействие. Самая идеальная природная броня, известная на сегодняшний день. Исследованиями сразу же заинтересовались военные и тут же засекретили всю информацию.
    Помимо безвредных для человека улиток существовали такие, которых лучше не трогать – здоровее будешь. Но к этим ядовитым брюхоногим коллекционеры были особенно неравнодушны, поскольку их раковины отличались невероятной красотой. Некоторые из них удостоились весьма поэтических названий: «Слава подземелья», «Жемчужина мрака». Количество пойманных экземпляров таких «редкостей» исчислялось сотнями, но тем не менее они традиционно оставались мечтой многих собирателей. Ажиотаж умело поддерживался каэсэсовцами, что позволяло сохранять стабильные цены.
    Сведения о биологии мутировавших сухопутных моллюсков редко просачивались из закрытых лабораторий. Точно было известно, что у «Жемчужины мрака» имеется длинный и подвижный хобот, выстреливающий полую гарпуновидную иглу. Зазубрины на конце иглы плотно застревают в теле жертвы, стенки хобота с силой сокращаются, впрыскивая яд в добычу.
    Одни улитки питались плесенью, которой хватало в избытке во влажных городских катакомбах. Другие охотились на мелких грызунов, крупных насекомых и не брезговали себе подобными. Улитки, в которых попадала ядовитая стрелка, очень странно реагировали на токсин. Моллюски выползали из своей раковины, чтобы хищному собрату было удобнее их съесть. Это казалось чем-то невероятным, как если бы охотник мог заставить кабана выйти из леса и самого себя освежевать. Над феноменом токсичного яда долго ломали головы фармакологи и нейробиологи, но так ничего и не смогли понять.
    Единственное, что у них получилось, так это синтезировать противоядие, да и то не от всех видов улиток. Дальше в этой области они продвинуться не сумели.
    Подлинное царство улиток – влажные колодцы и тоннели вблизи труб тепломагистралей. У настоящего профессионала были свои заветные «грибные» места, свои огороды с медленно ползающими плодами, дающими постоянный урожай раковин.
    Самые большие улитки достигали размеров с кулак взрослого мужчины. Но это были редкие экземпляры, которые под ногами не валялись и встречались нечасто. Однажды Олег слышал, как некий ассенизатор с пеной у рта рассказывал, что видел своими глазами спиралевидную раковину величиной с двадцатилитровый пивной бочонок. Его послали прочистить засорившийся сливной коллектор. Исполинская раковина закупорила сток, и ее пришлось раскрошить переносным перфоратором, чтобы освободить путь для сточных вод. Рассказ шел у барной стойки в «Хоттабыче». Ассенизатор клялся и божился, но по лицам собутыльников было видно, что ему никто не верит. Он пришел раньше всех, и перед ним стояла ополовиненная бутылка коньяка. А всем известна прописная истина: с увеличением алкоголя в крови мухи превращаются в слонов, а улитки – в кровожадных гигантов, передвигающихся со спринтерской скоростью. Реальные события и мифы так тесно переплелись в головах людей, что со временем становилось все труднее отличить одно от другого.
    Всякая экскурсия предварялась тщательной разведкой. Мало ли кто мог обосноваться в тоннелях, всего пару дней назад вычищенных огнеметчиками до стерильной чистоты операционной палаты. Каэсэсовцы относились к халтуре так же добросовестно, как к службе. И тут, и там цена одна – здоровье людей и человеческие жизни. Если действительно попадалась особенно зловредная тварь, то всегда можно было обратиться к военным на ближайший спецобъект. Они с пониманием относились к таким просьбам. Но после этого шансы «неожиданно» столкнуться с подвижным патрулем возрастали в геометрической прогрессии. Ничего не поделаешь, в любом бизнесе есть свои издержки…

    – Насчет вдохновения, э-э, даже не знаю, что сказать. Может, проясните запрос?
    – Легко.
    Из сбивчивого монолога поэтессы Шаржуков уяснил: ее творчество – это «про уродов, уродищ, уродцев», только без людей. Она устала приобщать узкий круг своих читателей к черному юмору и учить их не бояться мирового зла. Скорее всего, газетный критик вчера был прав на ее творческом вечере в Доме литераторов. Сказав это, она задумчиво попыталась сковырнуть корочку засохшей крови на сбитых костяшках пальцев.
    Олегу сразу же припомнилась поговорка «С любовью и творчеством шутки плохи».
    – Согласись, приятно витать в грезах, ожидая вдохновения. Оно приходит, и тебя несет на гребне волны, когда рождаются рифмованные строки, складывающиеся в четверостишия, а те, в свою очередь, – в стихи.
    – Может, стоит жить в реальном мире? – высказал свою точку зрения Олег на сам факт пришествия музы. Той единственной, без которой нет вдохновения, нет поэта.
    – Реальный мир! – фыркнула поэтесса. – Реальный мир для тех, кто не может придумать себе что-нибудь получше! – Ада с надрывом заявила: – В моих путешествиях по дальним астральным мирам фантазии… я выдохлась. Исписалась. Нет новизны.
    – Муза ушла?! – констатировал, подведя черту под услышанным, каэсэсовец.
    – Банально. Хотя можно сказать и так, – вздохнула Ада. Ей претили такие приземленно затасканные определения.
    – После восемнадцати лет человек обычно привыкает к разочарованиям, – заметил Шаржуков. – Ничего, экскурсия под землю развеет любую хандру. Я уж не говорю о массе новых впечатлений.
    – Странно такое слышать от лифтера. Не находишь?
    – Нет. Во-первых, у нас в КСС приветствуется взаимозаменяемость. Во-вторых, в подземельях города без лифтового хозяйства не обойтись. Работы хватает.
    – А мне необходимо вдохновение! – занудно настаивала поэтесса. – Нужны новые впечатления. Встряска!
    – Все это будет. Обещаю! – Олег понял, чего от него хотят. Так сразу бы и сказала: «Закисла я в городе. Надо взбодриться, чтобы кровь по венам быстрее побежала!» А то заладила: муза, вдохновение.
    – Человек рождается, живет и умирает, – не к месту произнесла Ада, водя пальцем по краю бокала.
    – Учти, если сдохнем, переиграть не получится, – резко предупредил Шаржуков. Рефлексирующую интеллигентку надо сразу остановить. Такие на счет раз-два «выносят» мозг собеседнику. Свои они давно изломали во время посиделок на кухне с себе подобными. – Кстати, сколько вы весите? – поинтересовался лифтер.
    Вопрос был не праздный, но собеседница даже поперхнулась.
    – Есть вопросы, которые неприлично задавать женщине, – Ада на всякий случай втянула живот, который все равно не был виден под столом. – Вы еще про возраст спросите. Я же не спрашиваю, сколько вы получаете. – Она демонстративно осмотрела замызганный комбинезон лифтера.
    Олег попытался изобразить на лице доброжелательную улыбку, чтобы сгладить неловкость ситуации. Но после приема препарата, противодействующего ментальной атаке гремучки, лицевая работа мышц еще до конца не восстановилась. Улыбка больше смахивала на волчий оскал. Он попытался объяснить причину своего любопытства:
    – Интересно, кто первый придумал, что интересоваться у женщины о ее возрасте – неприлично? У мужчины женщина может полюбопытствовать «между делом», а вот мужчина задавать такой вопрос не должен. Там, куда мы пойдем, в центральных тоннелях установили новые средства противодействия тварям. Так сказать, опытные образцы ловушек – разрушители живой органики. Излучатель реагирует на движущиеся объекты массой до пятидесяти килограммов. Датчик изменения объема пространства реагирует на движение. Засечка. Сканирование и… приехали. Так каков же ваш вес?
    Поэтесса кокетливо поправила волосы. Если она выглядит всего на полцентнера, то еще не все потеряно. Наверное, не стоит садиться на диету с понедельника, как собиралась она сделать.
    – Во мне живого веса, гм-м-м… больше пятидесяти. Немного больше.
    – Ну и славно, – подытожил лифтер. – Теперь можно и поговорить. В поход отправимся хоть завтра. С утра пораньше.
    …Прибор «Контролер М», засекая движущуюся цель, облучал ее особым полем, вызывающим распад живых органических соединений.
    В подземельях установили несколько «Контролеров М». Смертоносный излучатель был прототипом. Его так и не запустили в серию из-за дороговизны. Эффективный истребитель мутантов оказался не по карману бюджету Службы. Приборы смонтировали в центральных тоннелях города. Здесь они проходили обкатку в реальных условиях. Под удар направленного излучения попадало все, что шевелилось и имело вес меньше пятидесяти килограммов. «Контролер М» был экологически чистым оружием. После его работы не надо было прибирать смердящие разлагающиеся туши или их фрагменты. Там, где срабатывал излучатель, оставался невесомый прах ослепительно-белого цвета…
    – Отлично! Будем считать договор заключенным. – Ада сияюще улыбнулась, в предвкушении ожидаемых впечатлений. – Откладывать в долгий ящик не стоит. Завтра?!
    – Завтра так завтра. Рано утром, в пять тридцать. – Олег решил начать экскурсию пораньше. Раньше начнем, раньше закончим. Все равно время под землей течет по своим законам. Там нет ни солнца, ни луны, лишь редкие лампы дежурного освещения. Да и то не везде. Роскошь, присущая центральным тоннелям. – Хотелось бы получить, э-э, весомые подтверждения вашего решения. Накладные расходы, гм-м, издержки.
    Ада приняла к сведению более чем прямой намек на оплату услуг. Она начала копаться в объемистой дамской сумочке, водрузив ее на стол. Поэтесса извлекла на свет божий книжку в мягком переплете с дико-яркой обложкой. Что-то быстро написала на титульном листе неровным почерком.
    – Вот! – поэтесса с гордостью протянула лифтеру книжку. – Это мой последний сборник стихов. Называется «Обезьяна с открытым ртом».
    Возможно, она думала, что Олег не умеет читать? Тогда зачем дарить?
    Оторопевший каэсэсовец покорно взял сборник и машинально открыл в том месте, где красовалась надпись. Почерк был красивым, надпись двусмысленной.
    – Чуть не забыла. – Ада выхватила у него книжку, вытащила из сумки цилиндрик алой вампирской помады и отточенным движением подкрасила губы. Затем она ненадолго промокнула рот под автографом.
    – То, что надо! – она осталась довольна результатом. – Когда будешь читать нетленку, не удивляйся: сначала идет ямб, потом хорей. У меня такой стиль. Люблю эклектику.
    – Да! А какая разница? – Шаржуков в одиночку маханул стопку водки и закусил оливкой.
    – Для вас там самое интересное – закладка, – Ада игриво подмигнула и сцапала свою рюмку. Надо догонять Олега, пока он не успел уйти в отрыв, поглощая миллилитры. После услышанного лифтер испытал доселе незнакомую тягу к стихам и к хорею с ямбом, вместе взятыми. Он быстро пролистал поэтический сборник. Так и есть, между страницами лежала стопка денег в разорванной банковской упаковке. Даже чуть больше, чем полагалось за экскурсию подобного рода. Вот закладка так закладка! Если бы во всех книгах были такие, Шаржуков пошел бы в библиотекари.
    – За поэзию! За великую силу слова! – искренне произнес тост Олег, поднимая рюмку.
    Шаржукову почудилось, что еще пара стопок, и поэтессе, оставшейся без своей музы, станет дурно, но она была намного крепче, чем казалось на первый взгляд. Или сказывался многолетний опыт организма, привычного к действию алкоголя? Ада лихо маханула еще рюмку водки. В этот момент ей явно стало гораздо лучше.
    – Что бы ты сейчас хотел сделать больше всего на свете? – заплетающимся языком спросила нимфа, наматывая волосы на указательный палец.
    – Осыпать тебя поцелуями, а потом задушить в объятиях, – не раздумывая ни секунды, выпалил каэсэсовец.
    – О-о! Да ты в душе поэт. Мы родственные души. Я приятно удивлена.
    – Нам пора закругляться, завтра трудный день.
    Закруглялись, как обычно. Сначала выпили за романтиков и родственные души, а потом на ход ноги.
* * *
    Они встретились там, где и договорились накануне. Олег лелеял надежду, что поэтесса не придет после вчерашнего возлияния, останется в постели, борясь с симптомами разгорающегося похмелья. Деньги приятно грели карман и душу. Однако Шаржуков, видимо, плохо разбирался не только в современной поэзии, но и в ее творцах. Аделаида пришла на пять минут раньше оговоренного срока. Нелишняя предусмотрительность, учитывая, что каэсэсовец предупредил: «Допустимое опоздание одна минута, шестьдесят секунд. Сверим часы». Уговор есть уговор.
    – Приветик! – поэтесса игриво помахала лифтеру рукой. – Я пришла вовремя, а ты вчера переживал, что опоздаю.
    – Как я припоминаю… – Олег запнулся. Его слегка замутило. Память услужливо высветила картинку, как после водки они пили шампанское за знакомство и целовались на брудершафт. «Брют» был противно теплым, а поцелуй приятно волнующим. Воспоминания о застольном обряде всколыхнули неясное томление в груди. Но это чувство угасло так же быстро, как появилось. За поцелуем зиял провал в воспоминаниях. Последнее, что мог вспомнить галантный лифтер, – он ловит такси для заказчицы. Все, тоска. Приплыли.
    – Здравствуй, – выдавил в ответ лифтер, завороженно глядя на ладонь, затянутую в лайковую перчатку, расшитую бисерными узорами и с черной кружевной оборкой по краям. – Во что ты одета?
    – А мне нравится, – поэтесса демонстративно оглядела себя с ног до головы. Пошевелив пальцами в лайке, сказала: – Ты сам вчера вечером говорил надеть то, в чем удобно и комфортно.
    – Правильно, я так сказал. – Крыть было нечем. Шаржуков помнил не все, что было вчера во время их посиделок в «Хоттабыче». Память зияла провалами, как полноводная река омутами. Как целовались на брудершафт, помнил, а насчет «удобно и комфортно» вспомнить не удалось. Ситуацию надо было исправлять.
    Лифтер достал из кармашка комбинезона баллончик.
    – Снимай кружавчики. Прибережем их для светского раута и лучших времен.
    Поэтесса, закатив глаза, послушно выполнила приказ.
    Лифтер глубоко вздохнул, задержав дыхание, и, нажав на головку баллончика, начал распылять аэрозольный полимер. Он равномерно водил струей, распыляя полимерные волокна от длинных наманикюренных ногтей до запястий.
    Через пару минут на белых ручках красовалась вторая кожа – черная пленка, не пропускающая электрический ток и неуязвимая для активных химических соединений. Пленка не хуже лайковых перчаток обтянула холеные ручки поэтессы, Шаржуков остался доволен проделанной работой.
    – И че? – спросила Ада, брезгливо осматривая новую кожу на руках. – Некрасиво и некомфортно.
    – Отпечатки пальцев нигде не останутся, – пояснил лифтер. – Потом оставишь себе на память. Сувенир, так сказать.
    – А на все тело можно такое нанести? – Креатив так и пер из поэтессы. – Раскрасить потом можно?
    – Можно и раскрасить! – подтвердил лифтер. – Можно и на все тело. Только в этом костюмчике будешь выглядеть голой. Полимер затекает во все щели, подчеркивая даже маленькую складку на фигуре.
    – Согласна! – выдохнула муза.
    – Дорого обойдется! – заметил лифтер, забросив баллончик на газон с пожухлой травой.
    – Я за ценой не постою! – поэтесса сжимала и разжимала пальцы, привыкая к обновке. – Узоров не хватает! Ну ладно, сойдет на первый раз!
    – Хорошо, – подвел итог своей работы лифтер. На всякий случай он предупредил: – Учти, у меня больше нет тканевого полимера. – Неизвестно, что еще взбредет взбалмошной подшефной в голову. Может, какую-нибудь другую деталь туалета захочет заменить?
    Они подошли к неприметной трансформаторной будке, которую собирались снести со дня на день последние десять лет. Кирпичная коробка, раскрашенная переплетением многослойных разноцветных граффити, при всем желании не могла украсить лик города. Все потуги главного архитектора разбить на ее месте очередную клумбу с быстро увядающими цветами ни к чему не привели. Все официальные бумажки, отправленные на согласование в мэрию, наталкивались на стойкое сопротивление чиновников. Секрет был прост. В старой будке находился один из многих замаскированных входов Службы в подземные лабиринты. Хотя для живущих в округе это не было тайной. Но обычному человеку открыть люк не представлялось возможным. Для проникновения внутрь в дальнем углу в стену была вмонтирована панель управления замком, замаскированная под выщербленный кирпич. Достаточно было нажать на нем небольшие углубления в определенной последовательности, как тут же срабатывал механизм, открывающий вход. Его можно было закрыть изнутри вручную. Если этого не происходило в силу каких-то причин, то электрозамок закрывал вход автоматически через четыре минуты.
    Шаржуков оперся рукой о стену, незаметно пробежавшись кончиками пальцев по холодной поверхности кирпичной стены. Сезам, откройся. Люк глухо лязгнул и послушно ушел вбок. Поэтесса, ойкнув, отпрянула в сторону. Такие маленькие эффекты входили в программу экскурсии. Человек заплатил и вправе рассчитывать на впечатления.
    Перед тем как спуститься вниз, Ада достала из рюкзачка камеру. Она перевела ее в режим фото и сунула Олегу в руки:
    – Держи!
    Шаржуков неуверенно разглядывал дорогую новомодную игрушку. Такие он видел лишь в рекламных роликах. Аппаратура позволяла делать стереоскопические снимки. Чтобы купить такой символ достатка и богатства, ему надо было бы корячиться месяца три без выходных.
    – Это еще зачем? – недовольно осведомился каэсэсовец. – Стопроцентный вещдок. Возьмут за жабры, ни за что не отмажемся.
    Поэтесса поставила ногу на крышку открытого люка. Она наклонилась над бездонным зевом проема, ведущего вниз, игриво прогнувшись в талии. Ни дать ни взять разверзшиеся врата в преисподнюю.
    Олег собирался еще что-то сказать, развивая мысль о последствиях необдуманных поступков, но она вовремя успела ткнуть ему в больное место:
    – Не завалишь фон, премиальные гарантированы.
    Каэсэсовец вздохнул и навел на нее объектив. Камера щелкала, Ада принимала все новые позы. Без выкрутасов не обошлось.
    – Анфас фотографируй! А теперь вот так! – она замерла на одной ноге, разведя в сторону руки и одновременно показывая камере язык.
    Обшарпанная трансформаторная будка знала и лучшие деньки, но фотосессия проходила в ней впервые. Съемку закончили, когда творческая натура исчерпала свою фантазию, перепробовав все способы, как лучше и вызывающе можно сфотографироваться на убогом фоне трансформаторной будки и открытого люка.
    – Хорошие будут снимки? – требовательно спросила поэтесса, вперившись взглядом в каэсэсовца.
    – Замечательные! – горячо заверил Олег, убирая фотокамеру в чехол. – Зачем тебе все это? А снимки – пальчики оближешь.
    – То-то же, – удовлетворенно хмыкнула Ада. – На сайте «Поэты и их музы» повешу. Пусть знают, гады: я смелая и талантливая женщина. Интеллектуал, готовый на все. Вот так!

    Равнодушно лязгнул металлический затвор за спиной. Солнца нет. Свет остался за четырехсантиметровой толщиной брони.
    Перед тем как включить прибор ночного видения, закрепленный на легком защитном шлеме, и шагнуть в проем, открывающий путь в подземелье, Олег закрыл глаза. Несколько глубоких вдохов и выдохов. Подобное дыхание по специальной методике помогало ему взять под контроль свои эмоции и повысить мышечный тонус. Йоги использовали такие техники для просветления сознания. В отличие от них Шаржуков был человеком сугубо прагматичным. Он отдавал себе отчет, что ему до просветленных гуру так же далеко, как до Памира. Глубокое дыхание также помогало контролировать резкий выброс адреналина. Контроль – повышение его способности эффективно использовать свой разум и навыки в нестандартных ситуациях, провоцирующих совершение ошибок. К чему может привести ошибка, думать не хотелось. Олег и так прекрасно знал, что грань между жизнью и смертью слишком тонка. Да и проходит она совсем рядом…
    Первым в шахту полез каэсэсовец, осторожно нащупывая ногой металлические скобы, вмурованные в стены. Следом не отставала поэтесса, уже молчаливая и сосредоточенная. Все, как всегда: любой новичок, впервые попадая в чрево мегаполиса, оставался один на один со страхами, затаившимися в темноте.
    Скобы закончились. Они достигли одного из центральных тоннелей, прямого, как стрела, протяженностью с добрый десяток километров. Теперь им надо поскорее свернуть в боковое ответвление технического прохода и затеряться в лабиринте лазов и отнорков. Парочка включила приборы ночного видения, закрепленные на шлемах. Там же крепились обыкновенные фонари, но это уже на крайний случай. Любой источник света здесь, как маяк на берегу океана, на него тянутся все, кому не лень: и свои, и чужие. Включенную пээнвэшку можно засечь лишь в такой же прибор. И с этим ничего поделать нельзя. Пассивная подсветка выдавала на чужую сетчатку ярко-зеленый огонек. Хотя и производились автономные модели, но они стоили дорого и были по карману лишь спецслужбам. А санитары города действовали не в тылу врага, а на своей территории. К чему лишнее расточительство.
    – Теперь нам куда? – бодро спросила поэтесса, почувствовав под ногами пол.
    – На кудыкину гору! – зло ответил Шаржуков и трижды сплюнул через левое плечо. «Закудыкала дорогу, дура!»
    О суевериях каэсэсовцев ходили легенды. В силу опасной специфики службы они всегда относились с особым трепетом и вниманием к приметам.
    – Без моего разрешения ничего руками не трогать. Не шуметь. Не болтать. Все, что я скажу, выполнять, не раздумывая. Да, и не забывай смотреть под ноги, словно ищешь оброненный кошелек.
    – А можно, я буду искать обручальное колечко? – с придыханием спросила Ада.
    – Можно, – милостиво разрешил лифтер. – Найдешь мужской перстень, не забудь сказать мне. Я тут в прошлый раз свой посеял. – Олег закончил короткий инструктаж. – Вопросы есть? Вопросов нет. Хорошо.
    Они свернули в боковой тоннель, резко изгибающийся под прямым углом. Проход не кончался, а только поочередно сворачивал то влево, то вправо, будто здесь проскакал огромный шахматный конь. А может, в этих местах славно и ударно потрудилась бригада сумасшедших горнопроходчиков, не сумевших правильно «прочитать» чертеж прокладки подземного сооружения?
    Впереди тоннель от потолка до пола перегораживала завеса из тонких, почти невесомых, светящихся водорослей. Завеса была абсолютно безопасна, поэтому ее никто не убирал. Но неопасная и привлекательная завеса из толстых нитей плесени, мутировавших в побеги белых растений, мягко и ненавязчиво обволакивала любого, кто проходил через нее. Что, безусловно, очень пугало несведущих.
    «Привет, друзья! Здорово, братцы! Как дела?» – донеслось с низкого свода. Шаржуков пошел тише. Еще одна «домашняя заготовка», безотказно действующая на новичка. Он с трудом удержался, чтобы не обернуться. Впрочем, Олег и так прекрасно знал, что поэтесса шарит взглядом по стенам и потолку прохода в поисках невидимого, но вежливого собеседника.
    По бетонным поверхностям ползали короткие тушки болтунишек-повторяшек. Безвредные личинки жуков-двухлеток могли заучивать простые фразы. В этом отрезке перехода они повторяли одни и те же слова приветствия. Обучали их каэсэсовцы при помощи навороченного ipoda с записями одних и тех же слов, передающихся через динамики, спрятанные за трубой. Олег был одним из многих, кто скидывался на герметизированную электронику и аккумуляторы, садившиеся намного раньше, чем гарантировала реклама из торгового проспекта.
    Никто не знал, как личинки могут запоминать, а потом повторять слова. Болтунишки – новая головоломка для ученых.
    Проходя сквозь привычный шелест приветствий, Олег готов был поклясться, что услышал сквозь обычное и привычное бормотание «Привет!» и «Как дела?..» неожиданно вклинившееся: «Шаржуков, я тебя жду… лицом к лицу!» Захотелось вернуться и послушать снова. Но график движения нарушать не стоило. Побочный звуковой эффект Олег списал на похмелье и то, что мало поспал. Можно было списать на гордыню и известность в узких кругах, но этими качествами лифтер не страдал ни разу после того, как принял присягу.
    За спиной громко засопела поэтесса. Услышав болтунишек, она натянула полумаску респиратора биозащиты.
    «А как же вожделенные впечатления? Слишком прагматично для того, кто собрался сюда за вдохновением. Быстро ориентируется. Осторожная, да и предусмотрительная!»
    «Шар-Шарж-Шаржуков, давно не виделись!»
    Олег отогнал шепоток вместе с ярким видением запотевшей кружки пива с пенным ободком по краю. Похмелье и не такие фокусы может выкидывать. А болтунишки и есть болтунишки. Ничего больше не могут, только ставить людей в тупик. Надави пальцем, и брызнет зеленой жижей. Вот и весь ответ науке!
    Он поднял руки и убавил контрастность пээнвэшки. Под потолком пошел сплошной ковер светящегося лишайника, испускающего мертвенный зеленый свет. Излишняя контрастность неприятно резала глаза. Попутчице он ничего не стал говорить. Все обговорено на инструктаже. Ей все едино. Потерпит. За один раз сетчатку глаз не испортит.
    Ада не смогла удержаться от идиотского вопроса:
    – Как ты тут ориентируешься, неужели по памяти?
    – А как ты наверху в городе ориентируешься? – вопросом на вопрос ответил лифтер. – Любой каэсэсовец должен знать вверенный ему участок.
    Шаржуков умолчал про электронный планшет с картой, закрепленный на запястье. Компактный навигатор на поверхности показывал твое местонахождение с привязкой к местности с точностью до метра. Небольшая погрешность никого не смущала. Под землей он высвечивал заложенные в его память переплетения лабиринтов. Чтобы определиться с тем, где ты находишься, надо исходить из промежуточных ориентиров. Здесь не видно указующей Полярной звезды, и самый примитивный компас тут не поможет из-за магнитных полей, излучаемых кабелями, встречающимися на каждом шагу.
    Тоннель раздвоился. Они остановились перед развилкой. Здесь их ждал маленький, но неприятный сюрприз. Олег принюхался. В воздухе ясно ощущался специфический запах мускуса. Он сел на корточки и начал внимательно осматривать пол. На бетоне лежала свежая кучка помета. Экскременты по величине и форме напоминали желудь среднего размера, у которого один конец немного заострен, а другой утолщен. Похоже, здесь не так давно пометил свою территорию крупный панцирохвост, оставив послание на самом видном месте. Навыки подземного следопыта позволяли Олегу видеть вещи совсем иначе, чем другим людям. Он размял один «желудь» между пальцами. Так и есть, на ладони остались мелкие кусочки костей, шерсти и… хитина. Оголодал мутант, если начал жрать сородичей. Помет был белесого цвета из-за вкраплений извести. Следовательно, тварь пила воду из старого водовода, часто подтекающего на проржавевших стыках. Если не изменяет память, он тянулся через правый проход. Значит, дальше придется идти по левому ответвлению. Немного дольше, чем он рассчитывал. Ну, ничего: иногда приходится выбирать путь в обход, занимающий больше времени, чем планировал лифтер, но зато более безопасный.
    Олег не страдал излишней брезгливостью, копаясь в помете. Став каэсэсовцем, он выбросил щепетильность за ненадобностью. Этого требовало дело и желание уцелеть. С полгода назад Шаржуков наткнулся на экскременты костерога: аккуратные светло-желтые круглые лепешки, будто россыпь монет, оброненных кем-то на пол. Тогда костерога, затаившегося среди труб, отловили без труда. А все благодаря «монеткам», выдавшим хозяина. Копаясь, изучая помет, нюхая и чуть не пробуя на зуб, лифтер нашел оловянного солдатика. Желудочный сок обезличил фигурку, сняв краску получше любого растворителя.
    Очищенный от экскрементов солдатик превратился в римского гоплита. Путешествуя по желудочно-кишечному тракту мутанта, воин лишился копья, а заодно и руки, сжимавшей его. В другой руке он держал круглый щит с рельефным изображением бегущего кабана. Еще не хватало обломанного гребня шлема. На доспехах зазубрины от острых зубов твари. Стойкий солдатик не побоялся вместе с хозяином спуститься под землю, встретиться с мутантами и разделить с ним судьбу. Лифтер положил оловянную фигурку в карман разгрузки. Вернувшись домой, поставил его на письменный стол…
    За скобу, торчащую из стены, зацепившись, висела, касаясь пола, свежесброшенная кожа. Олег присмотрелся, пошевелил ее носком ботинка – явно кожа трехлетнего плоскоголова. Судя по длине, тварь была немаленькая. Дальше идти по этому проходу сразу же расхотелось. Они вернулись назад и вошли в другой тоннель.
    Лифтер без предупреждения затормозил:
    – Остановка одна минута. Никуда не уходи, стой на месте.
    Шаржуков шагнул в узкий боковой проход и сразу исчез из поля зрения. Ни через минуту, ни через три он не появился. Поэтесса осталась наедине с опасностями и неизвестностью подземного мира. Страх зацементировал ноги и холодной змейкой вполз в душу, обвил сердце, заставляя его биться быстрее. У любого живого существа панический страх вызывает три варианта реакции: бежать, сражаться или… замереть. Организм поэтессы выбрал третий вариант. Она застыла неподвижным истуканом, впав в ступор.
    Лифтер появился через восемь минут и почти ласково сообщил:
    – Экзамен на случай нештатной ситуации сдан. Зачет!
    Ее страх, не позволивший женщине сдвинуться с места или просто позвать на помощь, Олег принял за выдержку.
    – Молодец, Ада! Не забоялась одна?
    Она отрицательно мотнула головой и поняла, что давно не слышала слова «забоялась». Какое-то оно более живое, чем «испугалась», почему-то подумалось ей с перепугу.
    Поэтесса шла следом за лифтером, дисциплинированно выдерживая дистанцию, не наступая на пятки, но и не отставала. Сначала движение проходило под редкими тусклыми лампами, скрывающимися за решетками и открывающими отрезки пути в кромешной тьме. На неосвещенных участках автоматически включались «пээнвэшки», превращая окружающий мир в призрачный, и отключались, переходя в режим ожидания в миг приближения к очередному источнику света.
    На стенах и потолке гнездились колонии белого лишайника. Пол покрывал толстый слой трухи, образовавшийся из отмерших частичек растений. Спутница неосторожно шаркнула по полу ногами, подняв облачко невесомой пыли.
    За спиной лифтера раздалось громкое: «Апчхи-и!»
    – Тихо, – цыкнул Олег. – Вот появится попрыгунчик, он твой насморк быстро вылечит.
    – А что он ест? – спросила она, шмыгая носом.
    – Поэтесс, – ответил, не задумываясь, каэсэсовец. – Но ты не бойся, тебе ничего не грозит.
    – Тебе не понравились мои стихи?
    – Наоборот, они восхитительны. Сразу берут за сердце, – покривил душой лифтер. Немного подумав, он внес уточнение: – Попрыгунчик предпочитает графоманов-рифмоплетов.
    – Здорово! Жаль, что прыгунов нет на поверхности. Навел бы порядок в поэтических кругах. И критики не будут нужны. Нам не помешала бы тотальная… – женщина прищелкнула пальцами, подбирая нужное слово.
    – Зачистка, – подсказал каэсэсовец.
    – Вот-вот, – обрадо