Скачать fb2
Рассказы

Рассказы

Аннотация

    Сборник рассказов А. Ю. Толкачева, опубликованных в разное время, в разных местах и по разным причинам. Рассказы условно и незатейливо разделены на «Фантастику» и «Абсурд».
    Журнал «Леди Интеллект»: «Автор, разыгрывая перед нами яркий спектакль перехода ухода в приход, демонстрирует нам вертикальную ориентацию временного вектора — от земли, как инкубатора духа — ввысь, к сияющим небесам!»


Алексей Толкачев Рассказы

ФАНТАСТИКА

Больше семи, меньше восьми

    И кофе не согревает. Надо было взять с коньяком. И черт с ними, с деньгами. На веки вечные оставшуюся сумму все равно не растянешь.
    Почему же в этом кафе так холодно? Не топят, что ли? Нормально — в Москве в ноябре не отапливать помещение?!
    Хотя какой коньяк перед собеседованием!
    Хм… а было бы смешно. Прийти, подышать на потенциального работодателя… «Имею диплом о высшем образовании, сертификат об окончании курсов английского языка, водительское удостоверение и благородную привычку выпивать с утра».
    Деньги (которые катастрофически кончались) нужны были прежде всего для поддержания презентабельного внешнего вида. Костюм, обувь, галстук…
    «Имидж — ерунда, была бы вода!» — бодро прозвучало из висевшего в углу телевизора. На экране весело крутилась ЗD-бутылка какой-то, якобы минеральной, воды.
    Вот хрен-то ты угадал, товарищ телевизор! Дела обстоят с точностью до наоборот. Воду как раз можно и прямо из-под крана попить, минуя промежуточную стадию переливания ее в двухлитровую пластиковую бутылку. А вот имидж… Не будешь иметь должного имиджа — не возьмут на работу. Все мы из-под одного и того же крана, но кто сумел упаковаться в бутылку с красивой этикеткой — того и купят.
    Уже второй месяц Дэн не мог устроиться на работу. На днях Ирка гадала ему на кофейной гуще. Нагадала, что работу он найдет очень скоро. Но, видать, плохая из Ирки гадалка… А девчонка она клевая. Жаль, что подруга приятеля…
    До собеседования времени оставалось еще полно. Дэн стал вглядываться в узор кофейной гущи, осевшей на стенках чашки. Очертания его на этот раз вышли очень четкими. Уж Ирка по такому рисунку сразу бы наплела с три короба! Фигура на стенке чашки нарисовалась характерная, хотя совершенно абстрактная. На что похоже? Да ни на что определенное не похоже… Снизу что-то вроде кружочка, вверх из него торчит как бы наклонная палочка, а над ней — палочка горизонтальная. Этакий иероглиф. Или несуществующая арабская цифра. И правда: она как будто составлена из нижнего кружочка цифры восемь и верхней части цифры семь. Такой гибрид семерки и восьмерки. Уже не семь, но еще не восемь… «Осемь» — вот каким словом должна такая цифра называться! Словесное среднее между «семь» и «восемь».
    — Осемь, — произнес Дэн вслух.
    И провалился в чашку.

    Нет, со стороны это выглядело иначе. Сидит человек в кафе за столиком. Вертит в руках чашку. Что-то сам себе бормочет. И вдруг бледнеет. Не лицом бледнеет, точнее, не только лицом, а всей фигурой: волосы, одежда, кожа — все теряет цветовую насыщенность, становится прозрачным и в конце концов растворяется без следа. Чашка звякает о столик. Девушка за стойкой оборачивается на звук. Столик свободен. А она и не заметила, как молодой человек вышел! В этот ранний час других посетителей в кафе не было, так что процесс растворения Дэна в воздухе наблюдали только два голубя, расположившиеся на выступе стены за окном кафе. Птицы переглянулись.
    — Ты видел то же, что и я? — спросил первый голубь.
    — Боюсь, что да, — ответил второй.
    — Ты знаешь, я думаю, не стоит никому об этом рассказывать, — подумав, заявил первый. — А то попрут нас с тобой из стаи. Сумасшедших нигде не любят.
    Второй голубь склонил голову набок в знак согласия.

    А Дэн почувствовал, что падает на дно чашки. Со всех сторон стремительно вырастали вверх белые фарфоровые стены. Навстречу, увеличиваясь в размерах, летело круглое дно, покрытое топким коричневым фунтом кофейной гущи. Дэн падал в самую середину нижнего кружочка цифры осемь, превратившегося в огромное кольцо. Он приготовился к страшному удару о дно, но удара не произошло. Вместо этого он просто пролетел насквозь через это нижнее кольцо, но, пролетая, услышал, как заскрежетали сверху гигантские ржавые подшипники и верхняя часть цифры осемь — доставшаяся от семерки диагональная балка с горизонтальным лезвием, острым, как коса, обрушилась вниз и просвистела прямо над его макушкой. «Колодец и маятник», — мелькнуло в голове, чудом не срезанной только что этим самым маятником… После чего Дэн лишился сознания.

    — Эй, чего разлегся? Вставай! Пьяный?
    Дэн открыл глаза. Он лежал на спине, а в небе над ним качался маятник. Инстинктивно дернувшись, Дэн перекатился в сторону, весь вывалявшись в мокрой кофейной гуще… Впрочем, нет, не в кофейной. Похоже, обычная земля, только рыхлая, как будто тут недавно копали, и влажная от дождя. Еще раз поглядев наверх, Дэн понял, что там раскачивается не маятник, а крюк, свисающий со стрелы башенного крана. Э, да он, стало быть, на стройке! И валяется почему-то в грязи, под краном. Боже, его костюм! Его галстук!
    — Вставай, пошли!
    Дэн перевел взгляд на говорившего. Черт, этого еще не хватало! Мент! Все произошедшее настолько обескуражило Дэна, что возражать не было ни сил, ни желания. Он покорно поплелся за милиционером. При мысли об испорченном костюме хотелось просто немедленно повеситься, прямо вот на этой стреле башенного крана.
    Вышли с территории стройки на городскую улицу. У обочины стояла милицейская машина, в ней сидел второй мент.
    — Откуда такой красавчик? — спросил он.
    — Из-под крана, — ответил старшина, который привел Дэна.
    — Ты погоди его в машину сажать, такого грязного! Это, похоже, не наш клиент. У такого кадра — сто пудов, не все смерть Метрополиарху.
    — Похоже. Сейчас разберемся.
    — Алкоголик? — обратился старшина к Дэну.
    — Нет, — ответил тот.
    — Наркоман?
    — Боже упаси!
    — Тогда плохи ваши дела. Хотя хорошо, что чистосердечно признаетесь. Ну а что можете сказать в свое оправдание? На стройке что делали? Воровали стройматериалы?
    — Да нет, случайно туда попал.
    — Вот так, значит? Хм. Что ж, придется вам проехать с нами в отделение… Вы приезжий? Регистрация есть?
    — Я местный.
    — Паспорт ваш можно посмотреть?
    — Пожалуйста.
    Изучив паспорт Дэна, мент почему-то подобрел.
    — Ага, вот оно что! Стало быть, гуляете по Чанчос-Айресу без регистрации? Все с вами ясно. Держите, — сержант вернул паспорт Дэну. — Сами откуда родом?
    — Да я в Москве и родился…
    — Ясно. Там же и прописаны…
    — Ну да.
    — Ну хорошо. Более вас не задерживаю. Извините за эту проверку, как говорится — служба. Да и вид у вас, согласитесь сами, подозрительный! Пиджак, галстук, да трезвый, да ничего не украли… Так что уж не обессудьте. Ну, всего хорошего!
    Старшина забрался в машину и захлопнул дверь.
    — Ну что, не оформляем? Не наш клиент? — поинтересовался напарник.
    — Не наш. У него регистрации нет.
    — У-у. А откуда он?
    — Из Москвы. Что это, кстати, за дыра такая, не в курсе?
    — Слышал, есть такой город. Где-то в западном регионе, кажется.
    Машина тронулась.
    Дэн пошел в другую сторону. Прежде всего, следовало понять, где он, собственно, находится. Он огляделся по сторонам в поисках таблички с названием улицы. Табличек таких нигде обнаружить не удалось, зато на глаза попался забавный рекламный щит. Крупным планом — кофейные зерна, и на их фоне надпись: «ПЕРВАЯ КОФЕЙНАЯ КОМПАНИЯ — совсем уж дрянного кофе стараемся не выпускать!»
    «А что, прикольно! — подумал Дэн. — В таком стиле рекламы, кажется, еще не было».
    Однако весело, да не до веселья… Одежда в таком состоянии, что о явке на собеседование думать не приходится. Да и не успеть уже, наверно. Сколько сейчас времени-то? (О том, что, собственно, за провал в его памяти случился и как он попал на стройку, Дэн вообще думать пока не хотел.) Посмотрев на свои электронные часы, Дэн обнаружил, что цифры на индикаторе застыли неподвижно, едва светясь слабыми бледно-серыми черточками. Одно к одному, еще и часы сломались! Как бы узнать, сколько времени? Ага, вон там, впереди, на столбе — часы.
    Что-то на тех часах было не так. А когда до Дэна дошло, что именно не так, он по-настоящему испугался. Наверху на циферблате, там, где обычно стоит число двенадцать, на этих часах было одиннадцать. А между семи- и восьмичасовой отметками стояло деление, обозначенное цифрой, состоящей из кружочка снизу, наклонной и горизонтальной палочек сверху. Осемь! Часовая стрелка находилась между этой цифрой и восьмеркой.
    Впереди по тротуару шла женщина. Дэн догнал ее:
    — Прощу прощения…
    Женщина обернулась, и Дэн вздрогнул. Такого носа, как у этой прохожей, он не видел никогда в жизни! Просто какая-то женщина-Буратино!
    — Что вы хотели, молодой человек?
    — Извините, вы не скажете, сколько сейчас времени? Женщина посмотрела на часы.
    — Осемь-сорок.
    — Восемь-сорок?
    — Не восемь, а осемь-сорок! Осемь часов, сорок минут. Без двадцати восемь!
    — А… Спасибо. А скажите, пожалуйста, как дойти до ближайшего метро?
    Женщина-Буратино посмотрела на него с опаской.
    — По этой дороге прямо. Минут десять ходьбы — станция Метро «Автоаварийная». А зачем вам?
    — Ну как… Ехать хочу.
    Женщина покрутила пальцем у виска, повернулась и поспешила прочь. Дэн тупо поплелся в указанном направлении.
    Хорошо… Очень хорошо… Метро «Автоаварийная», без двадцати осемь… Просто замечательно… Что будем делать?
    По дороге встретился еще один рекламный щит, с надписью: «ЧАТК — Чанчос-Айресская телефонная компания! У нас одна проблема — хреновая эмблема!»
    Если эмблемой компании являлось изображенное ниже пятно, цветом и формой напоминающее расплывшийся желток, то получалось, что рекламный лозунг не лгал ни капли, — действительно, эмблема была хреновая.
    — Нравится? — прозвучал голос за спиной.
    — Отвратительно, — ответил Дэн, обернувшись.
    — Что, не нравится реклама? — На него удивленно смотрел молодой человек примерно его возраста и весьма экзотического вида: косуха, в нескольких местах явно специально порезанная ножом, на голове — шляпа с пером, вроде тех, какие бывают у мушкетеров в кино, а в левом ухе — пять английских булавок.
    Однако Дэн в это утро имел уже слишком много поводов для удивления, чтобы на него мог произвести впечатление фриковый облик прохожего. Он ответил просто:
    — Да нет, реклама прикольная. И главное, правдивая. Логотип противный.
    — Дык ё-моё! — расцвел в улыбке молодой человек. — Это ж знаешь кто рисовал? Это ж монстры из «Дизайн-Террибль» работали! Они халтуры не делают! Только дерут, сволочи, такие деньги… Но ЧАТК — фирма богатая, на рекламу не скупятся. Побольше бы нам таких клиентов! Я в рекламном агентстве работаю. — Молодой человек протянул Дэну руку. — Меня Михаил зовут.
    — Денис, — ответил Дэн, отвечая на рукопожатие.
    — Я креативщик в агентстве «Два балла». Слыхал про нас наверняка?
    — Нет, не приходилось.
    — Ну как же! Мы для ЧАТК рекламную кампанию делаем, для «Сик-Сик». Вот недавно телеролик новый вышел, там, где мужик чихает в салоне самолета. «Не все средства против гриппа одинаково эффективны. Спрей «Сик-Сик» помогает слабо, зато стоит дешево! Здоровье все равно не купишь, а раз так — зачем тратиться? «Сик-Сик» — экономь на здоровье!» Там еще в конце такая стюардесса появляется, с огромными ушами: «Есть ли смысл беречь здоровье? Ведь не знаешь, когда умрешь!» И самолет такой разбивается, и в конце джингл: «О-у-о, «Сик-Сик»!» Это наша работа! Видел?
    — Не, не видел.
    — Странно! Или ты не чайник?
    — Что?
    — Я говорю, ты в ЧА живешь или приезжий?
    — А что такое «ча»?
    — Отпад, чувак! — обрадовался Михаил. — Ты псих? Супер!
    — Слушай, ты извини, я реально не все понимаю. Со мной с утра что-то странное творится. Я не знаю, может, я и правда с ума сошел! Ты мне объясни по-простому, что значит: «Ты в ча живешь»? Что за «ча», что за «чайники»?
    — Если приезжий, то о-очень издалека! — протянул Михаил. — ЧА — это Чанчос-Айрес сокращенно. Ну а чайниками жителей столицы называют.
    — То есть Чанчос-Айрес — это столица? А какой страны?
    — Точно сумасшедший! — пришел в восторг парень. — Повезло мне! Смерть тебе, Метрополиарх! Слушай, чувак… э-э… Денис… А айда со мной в наш офис, а? Шеф будет рад. Психи в нашем деле — во как нужны!
    — Да пошли куда хочешь, — согласился Дэн. — Только давай так. Я с тобой пойду при одном условии. Ты будешь отвечать на мои вопросы. Хочешь, психом меня считай, хочешь — кем угодно, но на вопросы отвечай. А то мне надоело уже ничего не понимать.
    — О'кей, чувак, по рукам!
    И Дэн с Михаилом двинулись дальше по тротуару.
    — Этот город… Ча…
    — Чанчос-Айрес.
    — Чанчос-Айрес. Столица какой страны?
    — России.
    — А Москва?
    — Что Москва?
    — Москва — что?
    — А что такое Москва?
    — Ладно, проехали. А почему у столицы России название не русское?
    — Ну ты даешь, чувак!
    — Слушай, Миша, ты меня уже достал! Ты обещал на вопросы отвечать. Еще раз услышу: «Ты даешь!» — никуда с тобой не пойду.
    — О'кей, о'кей, извини. Просто ты врубись, ты такие вопросы задаешь… Все равно что спросить: «Почему у человека девять пальцев на руках?» Что на это ответить? Природой так устроено!
    — Так почему столица России называется по-испански?
    — Чтобы россиян не раздражало неприятное значение названия. «Чанчос-Айрес» переводится как «грязная атмосфера».
    — А зачем же так назвали город?
    — Да потому что тут атмосфера грязная!
    — А по-другому нельзя было назвать, без негатива?
    — Так это же столица, главный город государства! Ее название должно звучать прилично в международном плане.
    — То есть негативно?
    — А как иначе?
    — Ну хорошо, а как же тогда Буэнос-Айрес? Тут ведь нет негатива.
    — А что это? Тоже город?
    — Столица Аргентины!
    — Столица Аргентины называется Чоу Дэ Дань. Это, кажется, по-китайски. Любая столица носит название на языке, гражданам этого государства непонятном. Чтобы и народу неприятно не было, и приличный негатив присутствовал.
    — Но почему для приличия обязательно нужен негатив?!
    — Блин, да потому же, почему ты свой костюм землей испачкал! Ты зачем это сделал? Чтобы в ментовку тебя не забрали! И правильно. Потому что если идет по улице человек прилично одетый, не пьяный, и в карманах у него никаких наркотиков нет, и паспорт в порядке, и регистрация чанчос-айресская имеется — значит, он или террорист, или шпион, или революционер, или еще какой-нибудь злоумышленник. Потому что людей совсем без греха не бывает. И если этого греха не видно, стало быть, человек его скрывает. А раз это такой грех, который приходится скрывать, — значит, это грех тяжкий. Почему если у женщины грудь маленькая, то она такие лифчики носит, которые грудь совсем плоской делают? А если она высокого роста, то туфли только на десятисантиметровых каблуках надевает, чтобы дылдой баскетбольной выглядеть? Откуда эта мода на длинные накладные носы, на повязки пиратские на глаз, на хромую походку? Потому что мужчины знают: идеальной внешности не существует, и, значит, если никакого недостатка внешне не заметно, то ясно: у бабы сильно не в порядке что-то такое, чего она показывать не хочет! И — ну ее на фиг такую, от греха подальше. Почему в любой рекламе недостатки подчеркиваются? Чтобы потребители видели: это честная фирма, она честно говорит о своих недостатках. А все остальное у нее, значит, хорошо. Она же честная, было бы плохо — она бы сказала! Взять, к примеру, ЧАТК: «У нас одна проблема — хреновая эмблема». Специально заказали разработку логотипа, который бы у всех вызывал отвращение. Получили такой логотип. И теперь везде кричат: «У нас одна проблема!» А на самом деле у них и тарифы выше, чем у «Бисексуал-Телеком», и зона охвата меньше. Но все это маскируется проблемой хреновой эмблемы… Денис, извини, но я себя сейчас каким-то идиотом чувствую. Как будто сегодня шестнадцатое декабря, День дурака, и меня просто друзья разыгрывают. Скажи честно, ты стебешься?
    — Миш, без всяких шуток. Со мной одна вещь произошла, совершенно невероятная. Я тебе сейчас расскажу. Только давай присядем на лавочку… Тебе в это трудно будет поверить.
    Послышался рев сирен. Мимо по проезжей части пронеслась кавалькада: четыре мотоциклиста, за ними несколько черных машин неизвестной Дэну марки, за ними — три длинных белых «линкольна», следом еще несколько машин и мотоциклистов.
    — Так что ты хотел рассказать? — спросил Михаил.
    И тут Дэн сообщил своему новому знакомому о том, что произошло с ним в это утро. Как он провалился в кофейную чашку, очнулся на стройке под краном. Как им заинтересовались менты, а потом отпустили. И что город, где он живет, называется Москвой и является столицей России. И что. судя по всему, попал он сейчас в какой-то совершенно другой мир, прямо как в какой-нибудь фантастике…
    — Не знаю даже, верить тебе или нет… — сказал Миша. — Вообще, на сумасшедшего ты, к сожалению, не похож. Но если ты из другого мира… Что ж, может, и от этого какая-то польза будет. Пойдешь в офис-то со мной?
    — Да пойду, куда мне деваться! Ты ж пойми, в какой я ситуации: мне ни жить негде, ни есть нечего! Я куда угодно пойду…
    — Ну и отлично! Я почему за тебя ухватился — думал, у тебя не все дома, а такие люди в рекламе очень полезны. Считается, например, что все лучшие слоганы придуманы сумасшедшими. Я тебя хотел в качестве копирайтера испытать. Думал, может, у тебя какой-то, типа, взгляд со стороны заработает…
    — Ну, я бы попробовал.
    — Ну смотри… Только пошли уже, а то мы так и к вечеру до офиса не доберемся. Так вот, к примеру: мне сейчас поставлена задача разработать идею концепции рекламной кампании фирмы «VANO» — крупного производителя косметики. То есть, грубо говоря, придумать какой-то недостаток их продукции, который фирма будет чистосердечно признавать. О котором она будет кричать в каждой рекламе и по контрасту с которым другие свойства товара будут выглядеть достоинствами.
    — А какие у косметики могут быть недостатки?
    — Да в том-то и дело, что эта «VANO» — крепкий орешек. У них продукция очень качественная. А недостаток — единственный и не уникальный, такой же, как и у любой другой косметики, — вред для кожи. Вот и поди-ка придумай концепцию рекламы!
    — Ну, если я правильно понял вашу психологию, то в этой ситуации надо заявить примерно так: «Косметика «VANO» портит твою кожу, но медленно! Когда это станет заметно, ты уже достигнешь такого возраста, что задача кому-то нравиться не будет для тебя актуальной. Зато сейчас у тебя есть возможность сделаться красивее». И девиз какой-нибудь зафигачить, типа: «VANO — живи сейчас!»
    Михаил замер на месте и уставился на Дэна с восторгом.
    — Вау! Старичок, это гениально! Гениально! Я уверен, шефу понравится! И заказчик примет наверняка! Гонорар пополам, согласен? Придумал ты, но заказ-то мой. Так что предлагаю делить поровну: сорок шесть процентов тебе, сорок шесть — мне. Согласен? Справедливо?
    — Справедливо… А оставшиеся восемь процентов — фирме? Или на налог уйдут?
    — Что еще за восемь процентов? — не понял Михаил. — Я ж тебе говорю: ровно пополам делим, сорок шесть на сорок шесть.
    — Так половина — это ж пятьдесят процентов!
    — Так… У тебя, значит, еще и с арифметикой нелады! Ты точно — настоящий гений, гений-гуманитарий! — Михаил хохотнул и хлопнул Дэна по плечу. — Считаем на пальцах! Половина в процентах это столько, сколько у тебя пальцев на обеих руках, умножить на пять. Так?
    — Так.
    — Ну, теперь давай считать. — Михаил стал загибать пальцы: — Один, два, три, четыре, пять — одна рука. Возражений пока нет?
    — Нет.
    — Смерть Метрополиарху! Продолжим на другой руке: шесть, семь, осемь, восемь, девять. Итого на двух руках — девять пальцев.
    — Вот оно что…
    — Согласен? Ну а девять плюс девять — сколько будет?
    — Восемнадцать.
    — Правильно. А еще плюс девять?
    — Двадцать семь.
    — А вот это неправильно. Не двадцать семь, а двадцать осемь! Вернемся к пальцам, смотри — восемнадцать было, начинаем прибавлять пальцы на обеих руках: девятнадцать, двадцать, двадцать один, двадцать два, двадцать три… — Михаил перешел на другую руку, — двадцать четыре, двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь, двадцать осемь.
    Ну конечно, чертова цифра осемь! Дэн уже больше не спорил. А Михаил продолжал:
    — Двадцать осемь плюс еще девять — тридцать семь. Тридцать семь плюс девять — сорок шесть. Вот тебе и половина в процентах.
    — Я понял, понял, — кивнул Дэн. — Просто непривычно… В нашем мире целое — это сто процентов. А у вас выходит… сорок шесть, плюс сорок шесть… девяносто два процента.
    Михаил только покачал головой.
    — Нет, чувак, арифметика — не твоя наука. Сорок шесть плюс сорок шесть, чтоб ты знал, это восемьдесят один.
    — ???
    — Что, опять к пальцам возвращаться? Сорок шесть плюс девять — пятьдесят пять. Плюс девять — шестьдесят четыре. Плюс девять — семьдесят три. Плюс девять — осемьдесят два. Плюс девять — восемьдесят один! Восемьдесят один процент — это и есть целое.
    — Все, сдаюсь, сдаюсь! Хватит! — взмолился Дэн. — Давай сменим тему. Ты вот, я заметил, несколько раз сказал: «Смерть…» — кому-то там… Это ты о ком? Кому смерти желаешь?
    Михаил вздрогнул, огляделся по сторонам и испуганно посмотрел на Дэна.
    — Ты, чувак, псих не псих, а такого больше не говори! Типун тебе на язык! Что значит «смерти желаешь»?!! Это же Метрополиарх, Верховный Правитель, Отец Нации! Вот он — смотри, если не видел еще!
    Как раз в это время Дэн с Михаилом проходили под очередным рекламным щитом, на котором был изображен немолодой мужчина с классической внешностью театрального «благородного отца». Он держал в руке бокал красного вина и улыбался. Надпись внизу гласила: «Люблю выпить, имею слабость… Но пью за Россию! И знаю меру».
    — «Смерть Метрополиарху», — строго сказал Михаил, — это стандартное, вошедшее в поговорку выражение лояльности народа к любимому правителю. Запомни это, пожалуйста, и больше глупостей на эту тему не говори.
    — Какая же тут лояльность?.. Смерть…
    — Чё, дурак? Я тебе объясняю, объясняю… Ну понятно же — народ правителем полностью доволен не может быть никогда. Если народ молчит или, того хуже, только восхваляет главу государства — ясно: назревает бунт. Если же граждане правителя проклинают по всякому поводу — значит, в стране спокойствие, нормальная жизнь и верноподданнические настроения. Понял?
    — Понял. А вот тут недавно тачки крутые промчались — это, случайно, не Метрополиарх ехал?
    — Нет, что ты! Это бизнесмен какой-нибудь. Метрополиарх — человек скромный. Он только на Метро ездит… Слушай, Денис, давай-ка ускоримся! Нам еще до офиса минут двадцать шагать, а я хочу к шефу до обеда успеть, рассказать ему твою гениальную телегу про косметику.
    — А на транспорте ни на каком мы туда не подъедем? Тут же вроде станция метро рядом…
    Михаил снова остановился.
    — Чувак, ты вообще слушаешь меня?! Я ж тебе только что сказал: на Метро ездит Метрополиарх! Ох, почему все гении — такие дауны?

    Так началась карьера Дэна в качестве креативщика рекламного агентства «Два балла». И карьера весьма успешная, если не сказать — головокружительная. Шеф агентства с восторгом принял концепцию, предложенную для рекламной кампании «VANO». Представителям самой фирмы эта идея тоже чрезвычайно понравилась. Дэн был зачислен в штат. А месяца через три он уже зарабатывал больше, чем Мишка. Оказалось, что тот самый «взгляд со стороны», которым обладал Дэн, — это бесценный дар! Получилось так, что, будучи воспитан в совершенно иных культурных, психологических и логических традициях, Дэн, сталкиваясь со странными для него явлениями чужого мира, сразу видел их основную суть, которую местные жители зачастую упускали из внимания как нечто очевидное и потому неинтересное.
    «Рецептура нашего тонизирующего напитка хранится в тайне более ста лет! Тайна эта никого не интересует, но — сам факт, сам факт!»
    «Подпиши жену на наш журнал. Он очень глупый! Почувствуй себя умнее жены!»
    Такие «телеги» Дэн выдавал по несколько штук в день, особенно даже и не задумываясь. Но он не останавливался на таких элементарных построениях «от противного». Душа его тянулась порой к неким более абстрактным, философским и даже абсурдным идеям — типа слогана, который он придумал для одного оператора мобильной связи: «Генофонд — будущее от тебя не зависит!»
    Дэн даже делал порой то, что позволяют себе только истинные мастера, — нарушал основополагающие законы построения рекламы! Так, например, для одного известного бренда минеральной воды он написал текст, в котором ничего (!) не говорилось о недостатках этого продукта! Вместо этого была придумана печальная история, как бы связанная с процессом производства товара:
    ЧТОБЫ ВОДОЙ ВАС В ЖАРУ НАПОИТЬ, ИСТОЧНИК ПРИШЛОСЬ НАМ ДО ДНА ИСТОЩИТЬ!
    МИНЕРАЛЬНАЯ ВОДА «ПУСТОЙ ИСТОЧНИК»
    Директор рекламного агентства называл эти работы высшим пилотажем и в Дэне просто души не чаял! Шеф был симпатичный мужик, хотя и со странностями. Он, подобно некоторым женщинам, носил на лице длинный накладной нос. В один из первых дней, после того как Дэн устроился в агентство, Миша сообщил ему: «Ты не думай, он не голубой! Хоть и с таким носом ходит. Просто в нашем бизнесе, в кругах того уровня, где он вращается, выглядеть голубым — это бонтон. Ну и вообще, для него это один из немногих способов казаться приличным человеком: выпивать он по здоровью не может, фриковать, как мы с тобой, ему уже по возрасту как-то не к лицу… Вот он и косит под голубого».
    Дэн же в офисе и по улице ходил теперь фриком, подобно Мишке, только не мушкетерскую шляпу на голове носил, а рогатый шлем викинга.
    Успел завязаться у Дэна даже и небольшой служебный романчик. С секретаршей шефа, девушкой Олей. В качестве кокетливого недостатка внешности Оля применяла выбритый налысо череп. Дэн находил, что это весьма эротично (во всяком случае, по сравнению с буратиньими носами, чебурашечьими ушами и свинячьими силиконовыми тройными подбородками прочих окружающих представительниц безобразного пола).
    Левых заказов Дэн обычно не брал. Таких, которые не через фирму, а напрямую от клиента, так что весь гонорар — черным налом в карман копирайтеру. Дэн не жадничал, да и положением рисковать не хотелось. Но однажды вышел на него тайно один человечек с предложением, от которого, как говорится, невозможно было отказаться. Приближались перевыборы руководителей государства. Самый-то главный руководитель, Метрополиарх, не переизбирался. Метрополиарх — титул пожизненный. А вот члены Коллегии советников переизбирались путем всенародного голосования каждые осемь лет. Постепенно все больший процент площадей наружной рекламы стали занимать портреты различных кандидатов, все чаще звучала политическая агитация на теле- и радиоканалах. Ну а Дэн, в частном порядке, получил предложение поработать на одного из независимых кандидатов. Придумать имидж, легенду о происхождении, основные тезисы политической программы. Никакой собственной программы кандидат не имел, кроме разве что: «Хочу тоже в Метро поездить, страной порулить». Деньги же были предложены такие хорошие, что Дэн решился рискнуть.
    Он рассудил, что политика — дело консервативное, всякие смелые эксперименты и авангардные ходы тут ни к чему, и стал выполнять работу по канонам скромной, но благородной классики. Уже через несколько дней его кандидат обращался к гражданам с телеэкранов и смотрел на прохожих с рекламных щитов, повернувшись к ним в таком ракурсе, чтобы был виден синий крест, вытатуированный у него на шее (временная «шестимесячная» татуировка, не смывается водой). Кандидат всенародно признавался в своем уголовном и тюремном прошлом. Девиз звучал просто: «За одного раскаявшегося осемь праведников дают!» Понимая, с чем имеет дело, Дэн сперва критически проанализировал этот девиз на предмет наличия смысла. Такового тут не просматривалось. Кто и у кого берет этого одного раскаявшегося и дает взамен осемь праведников? Каковы интересы участников этой сделки? Насколько стабилен курс раскаявшегося по отношению к праведнику? Что все это значит конкретно для избирателей? Ответов на эти вопросы не было. Тезис звучал совершенно бессмысленно. Следовательно, для политического девиза годился как нельзя лучше.
    Общественный резонанс не заставил себя ждать. О кандидате заговорили. Но Дэн не позволял себе радоваться до тех пор, пока не появилось объективное подтверждение успешности его работы — «черный пиар» в отношении его клиента! На интернет-сайте www.sor_v_izbe.ru появился компромат — биография кандидата, из которой следовало, что он никогда не находился в местах лишения свободы. Это был несомненный успех! Целевая аудитория увлеклась интригой: «Врет, что сидел, или не врет?» Можно было считать, что место в Метро клиенту Дэна гарантировано.
    А потом клиент куда-то исчез. Впрочем, тайна его исчезновения раскрылась очень скоро.
    Как-то после обеда Дэн с Михаилом пили кофе в буфетной комнате. Работал телевизор. Показывали какую-то лабуду — обычную для дневного эфира федерального канала. В рекламном блоке проскочило и Мишкино произведение:
    ВАМ НУЖЕН ПЛОХОЙ ФОТОАППАРАТ?
    НЕТ!
    А ДИКТОФОН НИЗКОГО КАЧЕСТВА?
    НЕТ!
    А ФОНАРИК, КОТОРЫЙ ЕЛЕ СВЕТИТ?
    НЕТ!
    А КЛАССНЫЙ МОБИЛЬНЫЙ ТЕЛЕФОН?
    ДА!!!
    ТОГДА ВАМ НУЖНА DEMIDROLA-5C!
    КЛАССНЫЙ МОБИЛЬНЫЙ ТЕЛЕФОН!
    А ЕЩЕ ОН — ПЛОХОЙ ФОТОАППАРАТ
    ДИКТОФОН НИЗКОГО КАЧЕСТВА
    И ФОНАРИК, КОТОРЫЙ ЕЛЕ СВЕ…
    Ролик вдруг оборвался. На экране на несколько секунд появилась заставка, а затем возникло лицо новостного диктора.
    «В эфире внеочередной выпуск новостей. В нашу студию только что поступило официальное сообщение о том, что сотрудникам Чрезвычайного Управления безопасности Метрополитена удалось раскрыть и ликвидировать государственный заговор, в рамках которого готовилось покушение на жизнь Метрополиарха. Во главе заговора стоял предприниматель Петр Леонтьевич Рыбка, независимый кандидат в члены Коллегии советников, шедший на выборы под лозунгом: «За одного раскаявшегося осемь праведников дают». Подозрительное поведение гражданина Рыбки давно уже привлекло внимание Управления безопасности, и за кандидатом было организовано наблюдение, в ходе которого было установлено, что преступная группа заговорщиков, возглавляемая и финансируемая предпринимателем Рыбкой, планирует убийство Метрополиарха. Тем самым гражданин Рыбка надеялся вызвать в государстве дестабилизацию и захватить власть в Метро. Согласно действующему законодательству, деятельность Петра Леонтьевича Рыбки расценивается как преступление против народа и государства и заслуживает высшей меры наказания. Наказание высшей меры будет применено завтра в осемь часов по чанчос-айресскому времени».
    — Хех, вот тебе и раскаявшийся! — крякнул Мишка. — А выглядел убедительно, скажи, Дэн? Хорошо, что его поймали, гада… Эй! Дэ-эн, алло! Чего задумался?
    Дэн вел свои левые дела с кандидатом Рыбкой осторожно и лишнего не болтал. Ни Миша, ни Ольга понятия не имели об этой его «халтурке». И конечно же, сам он и не подозревал о том, что его клиент — заговорщик.
    — Да, хорошо, что поймали… — выдавил из себя Дэн. — Смерть Метрополиарху! Теперь, значит, казнят этого Рыбку?
    — Почему казнят? Сказали же: «высшая мера». У нас вообще смертной казни по Конституции нет.
    — А… В таком случае «высшая мера» — это как?
    — Обыкновенно. Привозят преступника в Лобную чашу. Это такой подземный котлован в Метро. Там проводят с ним ритуал высшей меры, после которого преступник уже не возвращается.
    — То есть убивают все-таки?
    — Да никто никого не убивает! Просто преступнику создают такие условия, что он перестает физически существовать.

    Дэн долго боялся. Прошел почти месяц, прежде чем он успокоился и решил, что пронесло. Тогда-то его и взяли. Увезли прямо из офиса.
    На допросах Дэн говорил только правду. Признавался, что вел рекламную кампанию Петра Рыбки. Участие в преступном заговоре против государства отрицал. К своему ужасу, очень скоро Дэн понял, что все это дело вообще сфабриковано. Не готовил Рыбка никакого покушения. А просто, видать, сунулся не туда, стал играть с нарушением каких-то правил. «Но я-то куда, идиот, полез?! — ругал себя Дэн. — В политику! Как я мог?! Вот же черт попутал!»
    Допросы продолжались недели две. А потом его куда-то повезли. Когда скомандовали выходить из машины, Дэн увидел прямо над собой светящуюся в вечерних сумерках букву «М». Конвоиры повели его по ступенькам вниз. В Метро.
    Минут двадцать стояли на платформе. Наконец послышался отдаленный шум, в глубине тоннеля прорезался свет. К платформе подъехал поезд. Обыкновенный в общем-то, только окна всех вагонов были почему-то заляпаны, загажены, испачканы до безобразия. Поезд остановился, двери одного из вагонов открылись. Конвоиры подвели Дэна к этому вагону. В дверях стоял жизнерадостный господин с благородной сединой в волосах, приветливым взглядом и бокалом красного вина в руке.
    — Рад, рад! — воскликнул он. — Рад предложить вам гостеприимство! Проходите, пожалуйста, молодой человек. Чувствуйте себя как дома! Только через порог давайте не будем здороваться… вот так… ну-с, давайте знакомиться! Метрополиарх!
    И «благородный отец» протянул руку для пожатия.
    — Я лично изучил ваше дело, — рассказывал Метрополиарх, сидя рядом с Дэном на кожаном сиденье вагона, несущегося куда-то по черному тоннелю. — Вижу, что человек вы, во-первых, незаурядного таланта, а во-вторых, кристальной честности! Другой бы на вашем месте стал какие-то мелкие грешки про себя выдумывать, рассказывать следователю о каких-то своих нехороших настроениях по отношению ко мне. Нехороших, но не опасных… А вы, как я почитал ваши показания, ни слова в таком духе про себя не сказали… Никакой недостаток про себя не сочинили, ни в чем негативном не призналась. Получается, вы чисты со всех сторон, а стало быть — тайный злейший заговорщик и по вам Лобная чаша плачет! Но я-то вижу: вы просто честный человек. Честный и гордый. Даже ради спасения собственной жизни наговаривать на себя не стали! Воодушевляюсь тем, что, смерть мне, есть еще в России-матушке такие люди, как вы! За вас!
    В руке у Дэна тоже уже был бокал с вином. Они с Метрополиархом чокнулись и сделали по хорошему глотку. Поезд начал сбавлять скорость. За окнами стало светлее. Очевидно, подъехали к какой-то станции. Но увидеть что-либо через окна возможности не было, до того они были грязны. Приятный женский голос из динамиков объявил: «Станция Бар-Река». Двери вагона открылись.
    — А схожу-ка я еще за вином! — заявил Метрополиарх. — Прошу вас, Денис Валерьевич, подождите меня здесь, буквально пять минут!
    Как только глава государства покинул вагон, двери закрылись. Дэн подошел к окну поближе. Ни черта не видно! Он достал из кармана носовой платок и провел по оконному стеклу. Появился небольшой просвет, через который стало даже что-то смутно просматриваться на платформе. Дэн еще потер платком по стеклу. И тут двери вагона с шипением открылись, вбежали конвоиры, повалили Дэна на пол, пару раз пнули, потом надели наручники и пристегнули к металлическому поручню.
    — За что?! — прохрипел Дэн.
    Никто не удостоил его ответом.
    И тут он понял. Понял, какого он дурака в очередной раз свалял! Ну конечно, раз Метрополиарх ездит в вагонах с грязными стеклами, значит, это специально! Разумеется, это часть имиджа. Официально рекламируемая скромность или, может, неряшливость в качестве официально афишируемого недостатка… А он, идиот, полез чистить окно и нарушать целостность имиджа Отца Нации!
    В открытую дверь вагона вошел Метрополиарх. Поглядел на Дэна.
    — М-да… До изрядного возраста я дожил, а в людях разбираться так и не научился! Значит, все-таки покушение?
    — Какое покушение?!
    — Ну довольно уж дурака валять! Зачем вы стали окно чистить? Чтобы видимость для снайпера появилась? Вы, стало быть, знали, что я в поезде с тонированными стеклами езжу и всегда в разных вагонах, — так решили втереться в доверие и изнутри меня раскрыть, подать своему снайперу на блюдечке с голубой каемочкой?
    Метрополиарх подошел к вмонтированному в стену вагона устройству связи «пассажир — машинист».
    — Алло, машинист? Это пассажир. Хочу вам сообщить: рядом со мной находится лицо в пачкающей одежде, курящее и занимающееся попрошайничеством… Шутка. Давай-ка, Кузьмич, поворачивай к Лобной чаше.

    Дэн стоял на дне котлована. На голове у него был рогатый шлем викинга. В этом шлеме Дэн был во время ареста, потом его, вместе с прочими личными вещами, забрали, а теперь Метрополиарх водрузил шлем на голову Дэну со словами: «Уйдите достойно, в своем головном уборе!» Как его конкретно, физически, лишат сейчас жизни — догадаться было невозможно, и от этого было особенно страшно. Рядом на дне Лобной чаши — ни гильотины, ни виселицы, ни электрического стула. Сверху на краю котлована стояло несколько человек, но все без оружия. Некоторые из них, в том числе и Метрополиарх, время от времени посматривали на часы. Наконец глава государства воскликнул:
    — Осемь!
    Откуда-то сверху на Дэна упал мощный луч света. И в том свете он начал растворяться.
    Так это выглядело со стороны. Сам же Дэн почувствовал, что его тело теряет вес и будто бы взлетает в воздух. И в то же время он оставался на дне чаши, видел стены котлована и даже слышал голос Метрополиарха:
    — По святой традиции, об ушедших — или критически, или никак. Что ж, из уважения к только что покинувшему нас, скажу несколько слов… Денис Валерьевич был дрянным человеком. Ненавидя народ и государство…
    А потом Дэн услышал скрежет ржавых подшипников и увидел над головой острую косу маятника.

    Двое милиционеров, проезжавших мимо стройки, стали свидетелями необъяснимого явления. Крюк, свисавший со стрелы башенного крана, вдруг, ни с того ни с сего, резко пошел в сторону и вверх, будто оттянутый невидимой гигантской рукой. Повисев пару секунд наверху, крюк полетел вниз, качнулся вверх в противоположную сторону, снова опустился вниз и… резко застыл. Будто и не качался вовсе.
    Менты переглянулись.
    — Ты видел то же, что и я? — спросил первый.
    — Ага, — ответил напарник.
    — Не будем никому рассказывать. А то попрут из органов. Сумасшедших только в рекламных агентствах уважают.
    — Ага.

    Послышался звон разбитой чашки. Два молодых человека, увлеченно беседовавших за соседним столиком, обернулись. Позади них сидел какой-то придурок в рогатом шлеме. В таких обычно ходят футбольные фанаты, только у тех шлемы раскрашены в цвета клубов, а этот какой-то непонятный, серенький. Словом, придурок, да еще наверняка и под кайфом. Но вроде не агрессивный. Молодые люди вернулись к своему разговору.
    — Короче, таких денег за девиз, как этот ССМБ, нам еще никто не предлагал! Но им нужно сегодня до восьми вечера. Там, типа, эфир уже проплачен наперед, время в сетке вещания зарезервировано… Короче, все через жопу, как обычно… Уже миллион вариантов им предложили! Ничего не берут: «Мы называемся «Самый Серьезный Московский Банк», наш девиз должен хорошо сочетаться с солидностью названия!» Я уж чего только не предлагал: «Уверенность в завтрашнем дне», «Уверенность и надежность», «Надежность и стабильность»… «Гарантия вашего спокойствия»…
    — Извините, пожалуйста…
    Опять этот козел в рогатом шлеме! Домотался-таки! Молодые люди хмуро уставились на Дэна.
    — Разрешите вас спросить… Простите, я просто слышал ваш разговор про московский банк… Этот город называется Москва? Мы сейчас в Москве находимся? Пожалуйста, я не сумасшедший, я просто не совсем здоров, у меня проблемы с памятью…
    — В Москве, — хмыкнув, ответил один из молодых людей.
    — А Москва — столица России?
    — Ну.
    — Смерть Метрополиарху!
    — Что?!
    — Простите… Огромное вам спасибо! Да… Насчет девиза для банка. Что, если так попробовать: «Самый Серьезный Московский Банк. Тили-тили, трали-вали!»

    — Слуша… — начал один из молодых людей.
    И тут второй вдруг заржал.
    — Чё, прикольно! Нет, ты вслушайся! Это же атас просто: «Самый Серьезный Московский Банк. Тили-тили, трали-вали!» Круто! Я бы взял!
    — Да у меня даже язык не повернется такое шефу предлагать! Там у всех нервы на пределе, а я издеваться буду!
    — Звони, звони! Я тебе реально говорю: гениальный девиз!

    Через пятнадцать минут за столиком уже пили французский коньяк. Шеф в идею врубился и нашел в себе достаточно безумия, чтобы предложить девиз клиенту. Невероятно, но парадоксальность этого «тили-тили, трали-вали» очаровала и управляющего банком…
    — Братан, половина гонорара твоя! Вторая половина уж все-таки моя. Согласен, справедливо?
    — Согласен. Сорок шесть процентов — справедливо.
    — Да нет, почему сорок шесть? Я крысятничать по мелочам не собираюсь. Сказал — половина, значит, половина, все пятьдесят процентов… Слушай, ты вообще откуда? Поработать с нами не хочешь?

    Через некоторое время Дэн вышел на улицу освежиться. Март только начался, но снега уже почти нигде не было. Первое весеннее солнышко отражалось в стеклах проносящихся мимо машин.
    «Ну здравствуй, Москва! Я вернулся!»
    Стоя на углу тротуара. Дэн наблюдал, как люди, самые обыкновенные, простые горожане, густым потоком затекают в Метро. «Демократично тут у них, — подумал Дэн, — заходи кто хочет в мраморные царские дворцы, катайся на поездах сколько влезет!»
    Вспомнил о друзьях. «Что они подумали о моем исчезновении? Небось похоронили уже… Надо будет придумать, что им сказать. Интересно, как тут Лелик с Иркой…»
    И тут вспомнилась Оля, недавняя подруга. Дэн вздохнул. Попытался представить себе Ирку лысой… Не получилось. Сумасшедшая мысль пришла в голову: «А что если всякий, кого в Чанчос-Айресе приговаривают к высшей мере, попадает сюда? Может, и Ольгу тоже приговорят… ну, за дружбу со мной… и она сюда попадет?»

    А в это время двое молодых людей в кафе, воодушевленные как успехом, так и коньяком, продолжали бурно восторгаться девизом, который придумал этот ненормальный парень в рогатой шапке и с провалами в памяти. Недаром говорят: все гении — сумасшедшие!
    Молодые люди не обращали никакого внимания на работающий в углу телевизор. Да и не было там ничего заслуживающего внимания. Все какая-то надоевшая уже до смерти политическая реклама. Ну, выборы же скоро. Вот и сейчас на экране агитировал за себя какой-то Петр Рыбка — мужик с татуировкой на шее в виде креста: «…отбывал наказание… жизненный урок… бесценный опыт… на благо сограждан… за одного раскаявшегося осемь праведников дают…»

Кофе из кофейной машины

    Подходишь к кофейной машине. Ставишь чашку. Нажимаешь кнопочку «Большая чашка».
    На дисплее появляется надпись: «Воздушная пробка».
    Поворачиваешь рычажок сбоку, выпускаешь лишний пар. Нажимаешь кнопочку «Большая чашка».
    Аппарат пишет: «Переполнен контейнер».
    Вынимаешь контейнер, высыпаешь отработанный кофейный порошок, возвращаешь контейнер обратно. Нажимаешь кнопочку «Большая чашка».
    Машина сообщает: «Недостаточно воды».
    Снимаешь крышку, наполняешь резервуар водой, нажимаешь кнопочку «Большая чашка».
    На дисплее надпись: «Введите пароль».
    Хлопаешь глазами.
    Новая надпись: «Если вы забыли пароль, введите свой e-mail и пароль будет вам выслан».
    Берешь чашку, поворачиваешься, чтобы уйти. За спиной раздается тревожный писк. Возвращаешься, читаешь на дисплее: «Уже и пошутить нельзя! Поставьте чашку на место. А то куда я буду наливать?»
    Нажимаешь кнопочку «Большая чашка».
    Некоторое время аппарат жужжит. Потом докладывает: «Нет кофейных зерен».
    Насыпаешь зерна. Нажимаешь кнопочку.
    Чашка наполняется.
    Бросаешь в чашку сахар и уходишь.
    На дисплее остается надпись: «А «спасибо»?»

Два товарища

    27 сентября.
    Федор.

    Дорогой Григорий! Прежде всего, спешу сообщить тебе, что гордимся мы тобою безмерно — и я, и все иные твои товарищи, а уж в рассуждении девиц наших университетских — так об том и говорить нечего! Кто бы мог подумать, что выбор сей раз на тебя падет! А я так честно признаюсь: завидую тебе отчаянно! Что мы? Сидим тут в стольном граде, что твои маменькины сынки. Двадцатилетия достигли, иные и того старше, а жизни не постигли! Небо коптим да дарами Отечества, не нами созданными, довольствуемся. Тебе же карта выпала и Отечеству доблестью послужить, и с зерцалоликими пришельцами сразиться, и мир повидать… Где-то ты теперь, друг мой?
    Хватились мы тебя в тот же день, как ты в университет не явился. После занятий принялся я твой дальнофон накручивать — нет ответа, лишь белый шум в раковине. Взял извозчика, поехал к тебе. Тут Фрол твой все мне и доложил.
    Тут же сообщил я всем нашим, уговорились вечером собраться у «Волжского речника». Пили за твои будущие ратные подвиги. По-моему, в компании нашей, кто мужеского полу — все тебе завидуют. Девицы же в экзальтации пребывают, коей, право, не замечал я за ними ранее, а Татьяна Белецкая — возьми вдруг да истерику учини! Сию особу неразумную пришлось мне утешать и до дому проводить. Настояла, чтобы непременно назавтра идти в комендатуру, выяснять про тебя, что да как. Явилась ко мне с утра, я едва позавтракал, кофию даже выпить не успел. Разлетелась, щеки пылают, перчатки в руках мнет: «Ах, едемте же, Федор, едемте же скорее!» Явились в комендатуру, и в оном присутственном месте изволили нас удостоить официальным ответом: «Дворянин Григорий Давыдов, 20 лет от роду, студент Ярославского естественнонаучного университета призван для исполнения священного воинского долга пред Отечеством». (Ну, держитесь теперь, зерцалоликие!) И то еще сообщили в комендатуре, что возможности писать нам письма ты лишен из соображений военной секретности, зато мы тебе писать можем. Такая, стало быть, получается у нас с тобою симплексная связь. Да что ж тут поделаешь! На конверте должно номер воинской части указывать и имя твое, и таковые письма наши будут исправно в твои руки поступать. Спешу же отправкою этого первого к тебе послания, преисполненный прегорячего желания явить тебе дружескую преданность и поддержать твой боевой дух!
    Сердечно твой, Федор, и кланяется тебе все наше студенчество.

    P.S. А Белецкая-то, пожалуй, влюблена в тебя!

    24 сентября.
    Григорий.

    Приветствую тебя, любезный друг мой Федор! Поверишь ли, откуда пишу к тебе? Да впрочем, прежде признайся честно: заметил ли, что товарищ твой исчез невесть куда? Эх, как же хотел бы я перемолвиться с тобою ныне по эфирному дальнофону, да нельзя, брат — сугубая секретность. Изъят у меня и самый дальнофон. Пишу же я сейчас, пребывая во чреве гондолы воздушного дирижабля, что несет меня и еще дюжины четыре молодых людей в место расположения воинской части.
    Подлинно так, брат! Этаким макаром, изволишь ли видеть, распорядилась мною фортуна in comedia vitae! Летит по небу и творит тебе послание Григорий-воин, будущий защитник Отечества от зерцалоликих супостатов. Кто мог вчера еще предположить подобное? Хотя ведь, по правде сказать, имелось предчувствие! Третьего дня сон мне был: будто стою я в беседке, что на Стрелке, гляжу вниз, на воду, и вдруг отрывается беседка от земли, да в небеса взлетает. Старый Фрол мой, коему поведал я поутру о том сновидении, не преминул истолковать: «Значит сие, барин, что в передней доле гипофиза гормон у вас вырабатывается, усиленному росту тканей поспешествующий!» Посмеялся я над суеверием его, да и забыл о том сне. А вон он чем обернулся!
    Явились ночью, часов около трех. Насилу Фролу достучались. От шума уж и я пробудился. Фрол сперва — гнать их взашей, но как услышал: «Именем Главы!» — отпер тут же. Являются: Фрол со свечами, а за спиной его — двое комендантских вырастают.
    — Григорий Давыдов?
    — Чем могу служить, господа, в сей поздний час?
    — Не нам. Отечеству послужите. Собирайтесь.
    И вот — лечу ныне по небу к месту прохождения службы. Оно, конечно, с одной стороны, жаль прошлой жизни! Университет, театры, товарищи дорогие, девицы милые, Ярослав-столица. Эхма, где оно все теперь? Увижу ль вновь? Бог весть. Однако ж, правду сказать: в воодушевлении пребываю изрядном и дух занялся чувствами весьма романтическими! Поневоле героем романа сам себе рисуюсь. Даже и стыдно, право, как гимназист-мальчишка! А ведь не шуточное дело война-то, друг мой Федор! Не шуточное. Как знать, может уж чрез несколько дней в бой вступлю с зерцалоликими монстрами из иного измерения…
    Порядки в армии — успел уж я постичь: строги весьма. Как что начальник укажет — надлежит ответствовать по Кодексу: «Базара нет!» и исполнять немедля.
    За сим вынужден перо отложить, поелику скомандовали «Приготовиться к посадке!» Стало быть, с земли сию эпистолу тебе и отошлю. В скором времени, как случится досуг, отпишу много подробнее, а ныне прощаюсь. Поклон от меня всем товарищам нашим.
    Твой Григорий.

    P.S.
    Черт побери! Вот печаль нежданная! Часа два тому назад приземлились мы. Станция промежуточной посадки. Баллон наш могучий газом подзаправить, а личный состав — удовольствовать аскетической военною трапезой. Улучил минуту, поинтересовался, где бы письмо отправить, да и узнал, что переписка-то запрещена! То есть вовсе никаких сношений с мирным населением совершать не можно! Секретность, охрана государственной и военной тайны. Этакий номер! А полагал я доселе, что с военными переписка ведется. Как-то, помню, в библиотеке нашей случилось мне соседствовать по столу со Стрельниковой Еленой с биологического факультета. У оной Елены жених также в армии обретается. Афанасий, что химические практикумы совместно с нами посещал на первом курсе. Помнишь ли его? Так случайно заметил я тогда: на столе у Елены листок лежал исписанный. «Здравствуй, милый мой Афанасий…» Ну, далее я читать не стал, разумеется. Просто невольно верхняя фраза в глаза бросилась. Понял, что Елена милому в армию пишет.
    А тут огорошили меня: ни отсылать, ни получать корреспонденции не дозволяется! Крушусь паче всякого чаяния.
    Ну а с другой стороны, пристало ли роптать воину Отечества? Война ведь, а не забавы детские. Придется, стало быть, потерпеть без переписки. Вот победим агрессоров зерцалоликих, тогда вернусь и уж наговоримся. Обо всем поведаю да и тебя уж попытаю об событиях, в мое отсутствие бывших.
    Где пребываем географически в сей момент промежуточной посадки — сие нам не сообщается. Тоже тайна. Одно знаю за верное: движемся к северу. В Ярославе-то по сю пору без пальто фланировали. Не то здесь. Воздух прохладен весьма, поеживаемся. Одежду, кто какую прихватил из дому, всю на себя надели. Меня жилетка шерстяная спасает, спасибо Фролу — сунул в последний момент. Но настроение у будущих воинов, в целом, бодрое. Сидим на своих «сидорах» (так по Кодексу надлежит называть мешки с личным имуществом), ждем команды на погрузку.
    (Сам не ведаю: для какой причины ныне я все это пишу, коли отправить нельзя?)

    29 сентября.
    Федор.

    Здравствуй, Григорий!
    Все гадаю: где ты в настоящее время находишься? Отъехал ли куда в составе своего подразделения или же по сей день в Ярославе? Вчера на Демидовской видал одного со спины: почудилась, что походка твоя и осанка. Он за угол — я за ним! «Чем черт не шутит, — думаю, — А ну как отпустили в увольнение?» Догнал, вижу — нет, не ты…
    Третьего дня засиделись у Ивана Карловича на кафедре почитай до полуночи. Началось с материй естественных. Профессор наш ныне склоняется к тому образу мыслей, что эфирными волнениями можно бы канцер не только инициировать но и, напротив, исцелять. Ежели, мол, напитать пораженные ткани веществом, каковое при воздействии эфира будет нагреваться до разрушения сих тканей. Постигаешь ли концепцию? (Я, признаться — не вполне). Много экспериментирует. В Белокаменном же от него обратного требуют: подавай им увеличение мощности поражающих радиантов. Все для фронта, все для победы… Началось, стало быть, с материй естественных, продолжилось же противоестественными. Повел наш Иван Карлович речи, можно сказать, крамольного свойства. Критиковать принялся Белокаменный и самого Главу. «Живет, — говорит, — наше Отечество сугубо за счет продажи за границу ископаемого эмиссиония!» Загнул и того похлеще — усомнился, что добыча сего опаснейшего для живого организма минерала производится исключительно при посредстве механизмов. Предполагает участие в процессе и живых людей. Как тебе таковая гипотеза? Статочное ли дело?! Кто ж станет здоровье свое губить на этакой работе? Нет, профессор наш, спору нет — ученый величайший, подлинного вежества муж, но заносит его, порой, как, наверное, и всякого гения…
    Поведаю о курьезном. Случился тут у нас форменный скандал в газетах! На сцене Драматического поставили ванмейеровского «Варвара». В минувшую субботу премьеру давали. Представь себе: одну из ролей (настоятеля) танцует там не кукла механическая, а живой человек. (Некто Троелыков). Крику-то теперь! Иные восхищены: «Смелость истого гения! Революция на театре!» Большинство же осуждает. Изрядная часть театралов скандализирована донельзя. Молодежь большей частью веселится. Татьяна Белецкая, однако, выразилась в том смысле, что ярославский Драматический все ж не место для авангардных экспериментов. Впрочем, об том, не сомневаюсь, она самолично тебе отпишет, да много подробнее, нежели чем я, и главное: со знанием предмета.
    Ох, Григорий, прости великодушно, что пишу тебе ныне всякий вздор! Пишу, а сам думаю: «До веселия ли теперь тебе, в войске пребывающему, до театров ли наших — там-то, на ином театре — военных действий?» Как знать, может, ты уж и в бою побывал?
    Намедни по даль-вещанию показывали: зерцалоликие в Москве выскочили! Пальнули из штуцеров своих прямо по прохожим! Супостаты подлые! Мещанина пожилого, коего угадало ближе прочих к ним случиться — сей же час наповал сразили! И иных еще задели, поранили, покуда комендантские подоспели. А одного пришельца крупно показали, почитай во все окно даль-вещания: голова круглая у них, а морда гладкая, черная, зеркальная и ни глаз, ни носа, ни рта. Да что я тебе описываю! Вновь прощения прошу за свое легкомыслие да бестолковость гражданскую! Принялся, дурень, тебе, воину, зерцалоликих описывать! Это уж ты мне их опишешь, когда воротишься. Уж ты-то их там, поди, навидаешься… Желаю всею душою, чтобы ты таки пореже их видал. Но ведь как без того? Кто-то ж должен их воевать! Подумать только: в Москве посредь бела дня на улице из своего треклятого измерения вываливаются. Наглость какова! Снедают опасения, что этак, не ровен час, они и в столице показываться повадятся!
    Так ли, этак ли — из стычек с супостатом, верую, выйдешь ты победителем, цел и невредим. С тем и прощаюсь с тобою до следующего письма. Сердечный тебе привет от Ивана Карловича!
    Твой Федор.

    29 сентября.
    Григорий.

    Без переписки тошненько.
    Нейдет у меня из головы, как Стрельникова Елена к своему Афанасию писала. Ведь собственными же глазами видел! Куда ж она писала, коли нам писем сюда не доставляют? Поразмыслив, понял: то не письмо было у Елены, а страница дневника. А в дневнике своем Елена, видать, к Афанасию своему обращается, потому как тешит ея, стало думать, сия эпистолярная манера.
    Пожалуй, сходственным образом буду и я свой дух поддерживать: не можно писем писать, так стану хоть дневник вести. Опять же и то будет полезно, что в памяти многого не удержишь, а на бумаге сохранить можно. Будет что по возвращении товарищам порассказать. (Секретность-то нашу по окончании войны, верно, упразднят). Предпринимаю в мыслях и в журнале каком написать мемуары свои военные!
    Собственно военного в мемуарах моих пока не густо. Все больше пока быт армейский, экзотический, правда, до чрезвычайности!
    Постараюсь по порядку. По этапу летели мы дирижаблем около четырех суток, три промежуточных посадки по пути сделали. Наконец прибыли в некий окончательный пункт, где и будем проходить службу. Что за место — неведомо, но очевидно, что изрядно углубились мы в северные широты. Холодно, облачно, почитай постоянно идет дождь. Растительность в сей местности редкая, больше хвойная, да все какие-то болотца кругом.
    Дня два пребывали мы на карантинном положении, по окончании же оного воспоследовало заселение в казарму. И представить себе ранее не мог я, сколь же богата наша армия старинными традициями! Чего стоит один лишь ритуал заселения в казарму! На пороге казармы (по Кодексу ее следует «хатою» называть) кладут чистое белое полотенце. Поневоле чрез него преступить хочется, дабы не запачкать. Ан тут-то и подвох кроется! Должно напротив — вытереть ноги об оное полотенце. Полотенца казенные в армии для того и служат. Руки же и лицо тут «марочками» вытирают, то бишь — носовыми платками. Мы-то уж об том подвохе упреждены были (каким образом — напишу ниже). А после нас тут же следующий этап заходил — пред ними вновь чистое полотенце на пороге расстелили. Первый же входящий и перешагнул чрез него. Сейчас ему за то, что грязь в хату принес — наряд вне очереди — отвечать за отхожее место. У сего объекта определили ему и местожительство (полагаю, на время несения наряда, а после, стало думать, кого-то иного туда определят, и так, своим чередом, все попользуемся…) Что ж — армия! Тут без вычур. Слуг у военнослужащих нет, сами мы тут — слуги Отечеству. Всеразличные тяготы и лишения претерпеть придется: и с зерцалоликими побиться и за отхожим местом последить.
    О подвохе же с полотенцем упредил нас еще на карантине один старослужащий. Сейчас видать бывалого воина — весь татуировками покрыт. Подошел ко мне. Жилетка моя шерстяная ему приглянулась. «Отдай мне, — говорит, — В дальняк отправляюсь!» Я так понял, «дальняк» — это десант к зерцалоликим, в их измерение. Можно ль было не уважить героя? Отдал я ему жилетку. Сей отважный десантник и предуведомил нас о традиции насчет полотенца на пороге хаты.
    Вся жизнь в армии заведена по особому уставу, именуемому армейским Законом или, иначе, Кодексом. И нарушать сей Закон — не моги! За то наказуют без сострадания. Многих уложений Закона не постиг я еще, буду записывать по мере усвоения. Сословные же различия тут упразднены. Был ты в миру дворянского ли, купеческого ли звания — здесь это к делу не идет. В каждой казарме (виноват, хате!) есть воины, которые в авторитете, но авторитет их иным заслужен — боевыми ранениями. Кто больше ранен был — тот и авторитетней. И татуировки у них на груди, числу ранений соответствующие: церковь изображена с куполами, сколько человек ран получил — столько у церкви и куполов. А так — господа благородного происхождения не в большей чести тут, чем простой люд, ежели даже не в меньшей. И самую-то армию нашу называют, оказывается «рабоче-крестьянской». Обращение «господа» — здесь не в обычае. Не уставное оно, не законное. По Закону любой из нас тут именуется «УРКА», что значит: «Участник Рабоче-Крестьянской Армии».
    Так что, не угодно ли — пока иные социалисты-утописты мечтают о всеравном справедливом обществе, модель такового общества уже давно, оказывается, построена в славной армии нашего Отечества! На следующей неделе приведут нас всех, вновь прибывших, к Присяге. Ожидаем с воодушевлением.

    45 сентября.
    Федор.

    Здравствуй, Григорий.
    Прости, что две недели не писал тебе. Обещаю исправиться!
    Тут недавно по даль-вещанию выступал сам Глава. Говорил, что героическое войско наше ведет тяжелые, но успешные бои в измерении зерцалоликих и что близится победа. Но тем агрессивнее становятся действия пришельцев, тем острее борьба… Посему пока еще об окончании войны говорить рано да следует дополнительный налог ввести для пополнения казны, поелику военные расходы прогрессируют. Вот любопытно бы знать, как-то ты мыслишь обо всем об этом? А более всего желал бы ведать, был ли ты уже в сражении? Цел ли? Верую, что цел!
    Профессор наш Иван Карлович тревожит меня не на шутку последнее время. Хоть вовсе в лабораторию к нему носу не кажи! Как ни зайдешь, крамольные речи начинаются. До таких предметов касается, что жутко. Все поворачивает на ту стать, что, мол, не так хорошо живет народ в Отечестве нашем, как об том в газетах пишут и по даль-вещанию говорят. Дескать, в провинциях не доедает народ. (Возможно ли?) До того абсурда договорился, что по нему выходит, будто только война с зерцалоликими и спасает Белокаменный от народных возмущений. Мол, пока есть общий враг-супостат, до тех пор в Отечестве худо-бедно единство сохраняется и патриотический дух жив.
    Давеча прощаемся с ним, жмет мне профессор руку и речет: «Ежели бы, Федя, зерцалоликих естественным образом не существовало, нам бы их в Белокаменном сочинили! Постигаешь ли, о чем я?» А я одно постигаю: Ивану Карловичу попридержать бы свой язык, а то худо бы не вышло.
    Татьяна просила кланяться тебе. Также прощения просит, что давно не писала сама — недосужно, сильно развлечена ныне занятиями в университете. И то сказать — сегодня ведь аккурат середина осени, последний день сентября. Не за горами и сессия.
    А в меня, видишь ли, предчувствие какое-то вселилось, что в скором времени увидимся мы с тобою. Не знаю, право, из чего сие предчувствие проистекает — из обещания ли Главы, что война к победе движется, из чего ли иного…
    Вечно твой, Федор.

    P.S. Хорошая новость: из комендатуры сообщили мне, чтоб письма к тебе возил я не на почту, а, не обинуясь, прямо к ним в канцелярию. Все равно, оказывается, вся корреспонденция, что армейским адресована, с почты в комендатуру пересылается, а уж оттуда — своими армейскими фельдъегерями — по воинским частям. А на пересылку с почты в комендатуру бывает, что и по нескольку дней теряется. Так что отныне буду напрямую в комендантскую канцелярию возить послания свои, и ты их теперь пораньше получать станешь.
    Твой Федор.

    36 сентября.
    Григорий.

    Приняли Присягу.
    Ох! Едва оклемался. Суров армейский обряд принятия Присяги! Раздеваешься донага, ложишься на панцирную сетку. Накрывают тебя сверху матрацем, да каждый из авторитетных воинов хаты ударяет по матрацу железным ломом! Кому — ничто, а кто и страдает. Один купеческого сословия юноша присягу принимал в нашей хате, Фомой звать — тому Фоме ломом почки отбили. Тут как повезет. Армия! После того имеешь ты уже статус «ломом опоясанного», то бишь — присягнувшего Отечеству. Тут же и имя армейское тебе дают. Кричат: «Хата-роднуха, дай кликуху!» И тут уж — кто какое слово первым выкрикнет — так тебя и нарекут. С этим именем с той поры и живешь, покуда в армии. Иные из-за неумной легкомысленной шутки товарищей имя получают весьма неблагозвучное. И ничего уж с тем не поделаешь — такое и носят. Dura Сodex, sed Сodex. Мне же наречено бысть имя в законном армейском крещении: Губастый. Тут же наносят тебе и партак (татуировку) с армейским твоим именем. Отныне каждый на теле твоем прочесть может, как тебя звать. Спору нет, в армии это удобно, разумно, целесообразно. Опять же, кому суждено в бою пасть — партак на трупе потом сразу покажет — кто таков.
    О боях, правда, пока разговору нет. Вечером в день принятия Присяги авторитетные в хате всех ломом опоясанных оделили кружкой чая, по-армейски заваренного, крепкого-крепкого, черного-черного. А на следующий день построили нас на плацу, всех, кто после Присяги ходить мог. Мы уж решили — в бой! Да вышло иначе. На работы повели. Карьер неподалеку — добывается там какая-то порода. Что за порода — опять же, нам не сказывают по причине все той же военной тайны. На вид — руда с серо-желтыми вкраплениями…

    37 сентября.
    Григорий.

    Обрушилась на меня полоса невезения. Мало того, что после Присяги спина болит, да на карьере вымотался, голова кружится и тошнит, так еще и на ровном месте неприятность себе нажил. После работ захожу в хату, авторитетные (они в работах не участвуют, им Закон не позволяет) спрашивают:
    — Что, хорошо ль работали? Все ли исполнили, что нарядчик приказал?
    — Всё, — отвечаю.
    — Точно ли так? За слово ответишь?
    (Это уставной вопрос, Кодексом предусмотренный). Я и держу ответ, вроде как, тоже по Кодексу:
    — Зуб даю.
    Да в зуб и получаю!
    — Не по форме отвечаешь! «Зуб даю» — этак в царской армии говорили. В рабоче-крестьянской уставной ответ: «Бля буду!»
    Дали мне за этот косяк наряд вне очереди — целую неделю «тузик» из хаты выносить (id est мусорная корзина). Да наказали, чтоб внимательнее был, ежели не хочу близ отхожего места поселиться!
    Такая вот жизнь началась у урки Губастого, бывшего дворянина Григория Давыдова.

    41 сентября.
    Григорий.

    Заметил намедни: того молодца, что в день заселения в хату чрез полотенце преступил, так с наряда по отхожему месту и не сняли. Так и живет он и спит рядом с этим местом. Да еще и новый казус с этим же юношею: повадились его авторитетные воины к содомским отношениям приваживать! Вот уж никак не чаял, что наши герои — все сплошь содомиты!

    5 октября.
    Григорий.

    В дневник писать нет ни мочи, ни самомалейшего желания. Да и не о чем писать. Жизнь тяжелая, однообразная. Работаем на руднике. Тошнит меня постоянно, да и прочих всех, кто работает. Сносно живется лишь нашим авторитетам, что церквами с куполами украшены. Этих не тошнит. Вот кабы и мне в схватку с зерцалоликими, да боевое бы ранение получить!

    13 октября.
    Григорий.

    Любую бы весточку с воли почел бы за величайшее счастие! Как-то там сейчас Федор, Иван Карлович, Татьяна? Фрол старик…

    17 октября.
    Григорий.

    Ну вот и дождались!
    Утром пред строем на плацу сам Кум (командующий части) явился.
    — Здравствуйте, урки!
    Грянули уставным приветствием:
    — Здорово, начальник, коли не шутишь!
    Сразу ясно стало: что-то необычное затевается. Ужели, наконец, в бой?
    Так и оказалось! Провели перекличку. Некоторым сказали выйти из строя, в том числе и мне. Прочих увели на работу. Нас же, общим числом дюжины полторы, доставили в штаб.
    Там Кум сведал нам, что отряжаемся мы для выполнения оперативной боевой задачи в составе десантной группы. Нас трансдиректируют в измерение зерцалоликих. Задача же такова: нанести живой силе противника возможно больший урон.
    Отпустили обратно в казарму, сказали ожидать отправки в центр трансдиректировки. Находится он, стало думать, в изрядном отдалении от сего места, ибо готовят дирижабль. Пока есть время, спешу записать подробности сего события.

    22 октября.
    Федор.

    Здравия желаю, Гриша!
    Докладываю тебе, что ныне я брат твой по оружию! Участвовал в схатке, в коей сражен был зерцалоликий воин!
    Нет, в армию я не призван, а случилось сие в родном нашем Ярославе. Огорошу тебя и поболе: в рассуждении братства по оружию, не столь я, сколь Татьяна Белецкая может тебе сестрою ратной быть наречена. Ибо это она своею дланью монстра сразила. Меня же скорее, по сходственности роли, впору назвать братом танцора Троелыкова. (Сей последний, ежели припомнишь, в Драматическом театре сам, вместо куклы, на сцене выплясывает, как я писал тебе).
    Изложу же по порядку. Случилось то вчера. Добрались супостаты проклятые и до нашего стольного града Ярослава! Представь: возвращаемся ввечеру с Татьяною Белецкой из театра, идем по набережной. Вдруг слышим: грохот выстрелов со стороны реки! Глядь: за оградою — зерцалоликие! Цепью растянулись. Видать, где-то на склоне выскочили из своего измерения и теперь чрез ограду на набережную лезут. И у каждого — штуцер! Пальнули раз, а иные, кто уж на набережную перебрался, вновь трубки свои к плечу прикладывают и повторить прилаживаются.
    Признаюсь тебе, Григорий, без утайки: полагаю, кабы нам с Татьяною тогда возможность была ноги оттуда унесть, то дрожать бы мне от страху и ныне, и в грядущем, всякий раз, как вспоминал бы об том ужасном событии! Да вышло иначе. Ноги унесть никак было не можно, потому прямо в нескольких шагах пред нами один из этих монстров стоял и из оружия своего прямо в нас метил. В точности как тот, коего в прошлом месяце по даль-вещанию показывали — морда гладкая, черная, зеркальная и ни глаз, ни рта, ни носа.
    Я Татьяне кричу: «Беги!» А самому что делать? Встал пред ним и осознаю, что се пришла моя смерть. Спасения ждать неоткуда… Об одном молюсь: чтоб Татьяна убежать успела! А для того, думаю, надобно зерцалоликого на себя как-то отвлечь, дабы вослед девушке бегущей не стрельнул. Как отвлечь? И тут словно сама Фортуна меня наставила: угадало меня принять позу фехтовальную, будто шпага у меня в руке, да изобразить пару выпадов сей воображаемой шпагою. Тут же ствол штуцера мне прямехонько в грудь нацелился.
    Попрощался я с жизнею. И такой нашел на меня стих — думаю: коли я уж покойник, то, стало быть, след и покуражиться от души в последние-то мгновения! Как пустился шпагой мнимою фехтовать перед мордою зеркальной! И тут, Гриша, нечто вовсе нежданное случилось. Монстр принял вдруг также стойку фехтовальную, правую лапу со штуцером вперед выставил и давай мои воображаемые удары парировать! И вот, веришь ли, скачем мы с ним этак, что твои дуэлянты. Я выпад сделаю, а он его — то штуцером парирует, а то, иной раз, и левой беззащитной лапою подставляется. Была б у меня настоящая шпага — скажу не ложно: пустил бы я ему из этой левой лапы кровь (или что там у этих нелюдей в жилах).
    Ну-с, стало быть, минута уж, верно, миновала, а мы с ним все скачем да кружимся. Тут у меня мысль: «Ба, да у него ж, верно, заряды кончились! Вот он и перешел на фехтование!» (За какой надобностью ему со мною фехтовать было, коли у меня шпаги нет — об том только после уж задумался). Вдруг за спиною монстра Татьяна возникает. (Экую отчаянность выказала, не убежала!) И бьет она зерцалоликого сзади по голове булыжником. Откуда только сила взялась — так ударила, что раскололся череп супостата! Аж хруст раздался и трещина по морде зеркальной прошла. Но прежде чем свалился он, дернулась его лапа и штуцер как грохнет! Счастье, что в меня не попал. Вот тебе и «заряды кончились»! И второе тело рядом тут же наземь рушится — это уж Татьяна в обморок.
    Пока в чувства ее приводил, тут и комендантские подоспели. Подхватили монстра, понесли куда-то. Вокруг уж тоже давно не грохочет, ни одного разбойных дел мастера боле нигде не видать. Как мне потом в комендатуре объяснили: прыгнули обратно в свое измерение. И этот, Татьяною поверженный, с ними же унесся. Не держатся они долго в нашем мире, уносит их обратно к себе некая природная сила.
    Так вот, Гриша, внес и я лепту малую в борьбу с врагом сим. Имею на счету одного поверженного, не во смех тебе будь сказано. Сознаю, ты-то, небось, читаешь сейчас сии переживания однокашника своего, зайца тылового, да посмеиваешься! У тебя-то там уж, поди, таковых врагов поверженных не одна дюжина насчитывается?
    Но, однако ж, Гриша, чем объяснить такое противника моего поведение? Для какой причины он со мною, мнимою шпагою вооруженным, фехтовать начал? Вот чего постичь не могу! Сперва я к той мысли склонялся, что просто издевался он надо мною, решил шутку сшутить, помучить пред кончиною, подобно тому, как кот с мышью играет.
    Ныне же иное мне усматривается… Не умею толком объяснить почему, да только кажется мне, что не издевался он. А более похоже на то, как если бы он мои эскапады за танец принял. И стал подражать ему. Может у них там, в их мире — понятие такое имеется: ежели, скажем, противник танцевать стал, то это он перемирие предлагает и должно сходственным же танцем ответить, что перемирие принимается… А тут мы его булыжником употчевали!
    Словом, мнится, что мое дурачество отчаянное сподвигло нелюдя на исполнение некоего неведомого ритуала и лишь благодаря совокупности сих несуразностей двух мы с Татьяною живы и остались.
    Ты же, брат Григорий, постиг уж, поди, всю их зерцалоликую психологию! До чего же жаль, что не могу с тобой перемолвиться никоим образом. Уж ты б мне разъяснил, к чему причесть таковое поведение монстра, против всякой человеческой логики погрешающее…
    Поеду теперь к Татьяне.
    Федор.

    36 октября.
    Федор.

    Здравствуй, Гриша!
    Новостей у меня нынче две: добрая да дурная.
    Дурная такова: профессор наш Иван Карлович арестован. Говорил же я: не доведут до добра крамольные речи! И тебе даже писал о том, помнишь ли? Так вот же вам, пожалуйста! Но вопрос: кто донес?! Убежден, Иван Карлович при ком попало рацей крамольных не разводил, только при своих любимейших выучениках. Так кто ж из наших подлецом оказался, сдвоедушничал да написал на него в комендатуру? Представить не могу, ум мешается!
    Добрая новость: сделал Татьяне предложение, и она ответила согласием. Свадьба на апрель назначена. Всею душой льщусь, чтоб война к тому времени окончилась и воротился бы ты в Ярослав да был бы шафером на нашей свадьбе! Не сомневаюсь, выбор мой ты одобрил бы, я ведь помню, что ты об Татьяне всегда отзывался как о девице весьма достойной. Только чур за моей спиною не флиртовать! А то могу я себе вообразить вашего брата — героя войны! Смотри же, я ревнив! Не ровен час — вызову на поединок на мнимых шпагах! (Шучу, конечно. Что тебе ныне Татьяна! Ты уж, поди, и вовсе забыл, кто это такая. Ты ж теперь, как воротишься с войны героем, так лучшие невесты города — все твои будут!)
    С тем позволь на сей раз и проститься, на днях напишу подробнее, а ныне малым временем располагаю, к пяти часам должен быть у Татьяны, а уж четверть пятого на часах. Сейчас по дороге сие письмо в комендатуру завезу — и к ней!
    Сподручней было б не в комендатуру (крюк изрядный), а на почту (та от Татьяниного дома недалече), да ведь комендантские обещали, что чрез них письма тебя скорей достигают!
    Твой Федор.

    29 октября.
    Григорий.

    Возвращен из лазарета в казарму.
    Бывал в ином измерении, воевал противника. Едва не погиб.
    К центру трансдиректировки добирались дирижаблем дня четыре. (Полагаю, в сторону юга, так как там, куда нас доставили, приметно теплее было, нежели чем здесь). Объект не из ряда обыкновенных, сверхсекретный. Всю дорогу в гондоле дирижабля иллюминаторы закрыты были наглухо. Во время посадок никуда не выпускали.
    Наконец, приземлились в последний раз. Тут же зашел в гондолу офицер. Сделал наставления, касающиеся до технической стороны нашей миссии. Прежде всего уведомил, что пред трансдиректировкою в измерение противника нас нарядят в специальные скафандры, без коих человек в том мире находиться не может. А кроме того, в том измерении, оказывается, световой спектр таков, что человеческое око к нему не восприимчиво, так что без специального оптического вооружения ничего не узришь. Посему шлемы скафандров снабжены системою тепловидения. Противники наши — они тоже теплокровные и, стало быть, излучают вкруг себя тепловую ауру. Так вот, наша система тепловидения это тепло воспринимает и выводит на лицевую стенку шлема приблизительное изображение силуэтов живой силы врага. А для того, чтобы мы в своих шлемах противников от своих товарищей отличить могли, оболочка наших скафандров спектр нашей собственной тепловой ауры смещает по цвету. И получается, что в наших шлемах мы друг для друга выглядим бледно-оранжевыми, противники же нам ярко-красными видеться будут. Это касательно теплокровных существ. В рассуждении же всего прочего: деревья, строения, земля, дороги и остальное — наши оптические системы это тоже приблизительно показывают, хоть и скверно, смутно. Чем холодней материя, тем хуже будет ее видно. Однако ж, по крайности, чтобы по местности перемещаться да знать, в кого палить — достанет видимости. Будет и из чего палить — выдадут нам огнестрельное оружие. Вылазка наша будет неожиданной, посему ответное применение огнестрельного оружия со стороны противника — сверх всякого вероятия, но можно опасаться оружия колющего, рубящего, режущего. Сие оружие для нас особенно опасно, ибо изготовлено из металла, материи вечно холодной. Посему и зовется: холодное оружие. Холодное — стало быть, для наших систем тепловидения — практически неразличимое.
    После сей лекции завязали нам всем глаза, вывели, усадили в экипаж. Ехали не долго, приехали на берег какого-то водоема, там погрузились на лодки. Поплыли. Все с завязанными глазами. Причалили, высадились, зашли в какое-то помещение.
    — Сие, — говорят, — камера трансдиректора.
    Там стали на нас скафандры надевать. Глаза по-прежнему завязаны, потому как скафандры — предмет сугубой секретности, видеть его не положено. Ну а как в скафандр облачили — поставили лицом к стенке, повязку с глаз сдернули и тут же шлем на голову! И вновь пред глазами тьма, никакой видимости.
    Сунули в руки штуцер огнестрельный, командуют:
    — Приготовиться к трансдиректировке!
    А как к ней готовиться? Стою, жду пояснений, собираюсь с духом, курок штуцера нащупываю.
    Вдруг объявляют:
    — Трансдиректировка окончена! Мы прибыли в измерение противника!
    Изложили диспозицию: выходим сейчас из камеры, растягиваемся цепью и поднимаемся вверх по склону. Наверху предполагается присутствие живой силы. Как увидим силуэты теплокровных, так целимся, стреляем, поражаем противника и возвращаемся в камеру для обратной трансдиректировки.
    Командуют:
    — Нажать кнопки под левым коленом!
    Нажимаем — появляется видимость в шлемах! Глядим друг на друга — видны человеческие силуэты, как и сказывали: размытые, бледно-оранжевого цвета.
    — В атаку!
    Вышли мы, и как приказано было — растянувшись цепочкой, двинулись вверх по склону. А как поднялись, то и впрямь наткнулись на обитателей местных. Порядком их там было. Тут иные из нашей группы уж палить начали. А я гляжу: прямо предо мною два ярко-красных силуэта. Ярко-красные — стало быть, супостаты зерцалоликие! Поднял свой штуцер, хочу в них пальнуть. Один, вроде как, бежать пустился, а другой — шагнул ко мне и будто позу фехтовальную принял. И верно, фехтовальную: выпады пустился делать в мою сторону. Вот оно, холодное оружие, о коем предупреждали! И в самом деле, не видно его совершенно в лапе супостата! Уж нажал было на курок, и тут вдруг мысль шальная: «А не попытать ли счастия жизнь себе хорошую наладить? Вот бы мне при посредстве сего холодного оружия раненным заделаться! И то — чем рискую? Фехтую я недурно, небось, уж не хуже этого монстра ярко-красного. От смертельных ударов, бог даст, отобьюсь, а в нужный момент — подставлюсь. А как получу боевое ранение, после и пристрелю монстра подлого!» Беру штуцер правою рукою за древко, дабы им удары парировать. Только никак не удается нам оружие скрестить. Почему так — не постигаю. Прыгаем друг супротив друга, оружием машем, а контакту нет. Я-то, положим, шпаги его не вижу, ну а он? А он видать, в скрещении оружия резону не находит, избегает оного. Выбирает позицию, чтоб по телу удар нанести. «Ладно, — думаю, — Будет тебе и тело!» И начинаю левой рукой под его шпагу подставляться. Уж приготовился боль терпеть… А контакту, против всякого чаяния, все нет! Что за чудеса?!
    А далее не помню ничего. Себя в сознании ощутил только в лазарете, в нашей воинской части. Неделя прошла с того поединка! Рассказали: пока я фехтовал, другой монстр сзади подскочил да по голове мне дал чем-то тяжелым. Так ударил, что аж шлем скафандра раскололся. Тут уж я чудом не помер — спасибо, быстро подхватили меня наши да обратно в камеру утащили. С тех пор неделю всю я был без сознания: как обратно трансдиректировали, как в часть дирижаблем доставляли — все мимо меня, ничего не помню!
    А как вернули меня в казарму из лазарету, так оказалось, что причислен я ныне к лику авторитетных, ибо пострадал в бою с супостатом физически. Сейчас вот фраера на карьере руду добывают всеусердно, а у меня уж куполок церковный на груди синеет. Мне отныне работать западло, да и Закон не позволяет. Лежу на нарах, чифирьком балуюсь. В дневничок пописываю. Хорошо не работать! После того карьера эмиссиониевого, помню, по вечерам руками-ногами пошевелить сил не было, а уж в срамной-то части организма — словно и вовсе всю чувствительность выключили. Ныне же… Вот внизу товарищи мои авторитетные содомские свои игры затеяли, так мне и подумалось… Время приспеет, ворочусь из армии — беспременно на Танюше Белецкой женюсь!

Тот, кто сидит в пруду

    Тот, кто сидел в пруду, лояльно относился к советской власти. Да что там — лояльно, как к родной относился! Принимал безоговорочно. А брата своего, кулака Мефодия, крепко недолюбливал.
    Куркуль, понимаешь. Себе отдохнуть не дает, и никому вокруг! Все там у него пашут чего-то, пашут, а чего пашут-то? Зачем? Всех денег все равно не заработать. Всех баб не отыметь… А жадным — разве хорошо быть? Совсем не хорошо. Не по-людски, не по-божески.
    А придут к нему хорошие люди, комиссары — скотину для колхоза взять, или чтоб хлеб сдал для пропитания голодающего элемента — так он их, ирод, взашей гонит! Те к нему сначала по-хорошему, с разъяснениями, с агитацией, а он, подлец, и слушать ничего не хочет. Да еще и потешается, черт жадный! Другой раз силой взять хотели, так он, гнида, обрез в окно высунул. «Уложу, — кричит, — кто первый подойдет!» Ну чисто анафема, а не брат!
    Хорошие люди в тот раз приходили, морячки. С Черноморского. Бескозырки черные с красивыми ленточками. На ленточке надпись: «Стремительный». Одна такая сохранилась у Григория.
    Того, кто сидел в пруду, Григорием звали. Был Григорий парнем веселым, а работать не любил. До советской власти болтался он без дела, без занятия. От брата своего старшего, Мефодия, в пятнадцать лет ушел. Замучил — мочи нет! «Работай, работай!» Сколько ж работать можно?! И так уж у Мефодия дом — полная чаша. Чего еще человеку надо? Богатства? Так в могилу с собой богатство не унесешь. А и унесешь, так не много там от него пользы. Не очень-то развернешься, в могиле-то. Григорий знал немного про это, были у него кое-какие знакомые…
    Болтался, значит, парень без дела. Водку пил, если угощал кто, или когда монета случайная заводилась. А поскольку угощали редко, а монета случалась и того реже, то, выходит, и не пил почти.
    А пришла советская власть — и Григорию раздолье! По-справедливому новая власть рассудила, по-людски, по-божески: кто, мол, бедный — тот и прав. С тем, стало быть, не по-честному обошлись. А по-честному будет так — все на всех поровну поделить. Зауважал Гриша новую власть, полюбил. А люди какие интересные стали в деревню приезжать! Что ни суббота — лекция в клубе! То матрос какой-нибудь приедет, расскажет как в Петербурге царя с трона свергал. То мужик в очках из города про Маркса что-то там… Не понятно ничего, а водочкой угощают. Вот это мы понимаем — культура и грамота! А самое интересное началось, когда комсомол стали организовывать. Приехала барышня этакая, Серафима. Стала собирать местных парней в избе-читальне. Девки поначалу тоже ходили, но потом, как живая комсомольская работа началась, застыдились и ходить перестали. А работа была такая. Объясняла Серафима, что главное в коммунистическом деле — идеология. То есть, значит, сознательные люди идейными должны быть во всяком вопросе. Взять, к примеру, половые отношения. В новом светлом обществе, Серафима говорила, всякая женщина должна осознавать, что ее тело — достояние общественное, вроде как дары природы. И, стало быть, всякий может пользоваться, когда испытывает потребность. «Удовлетворить, — говорила, — половую потребность так же должно быть просто, как выпить стакан воды!» Перешли и к практике. Занимались комсомольской работой прямо там, в избе-читальне, Серафима и парни деревенские, когда трое-четверо, а когда и человек восемь. Григорий комсомольские собрания никогда не пропускал. Опять же и водку пили. В один вечер, после собрания, пошли с водкой на пруд, нагишом купаться. И то ли вода холодная была, то ли с водкой Гриша перебрал… В общем, утонул он в тот раз.
    Но не умер. А просто остался под водой жить. Так иногда бывает.
    Из-под воды наблюдал теперь Гриша новую жизнь. А жизнь, товарищи, началась совсем хорошая! Одно только омрачало прекрасную картину — брат Мефодий, кулак проклятый! Все в колхозе — он сам по себе! Да еще и батраки на него вкалывают. Семен кузнец о прошлую зиму помер, осталось двое ребятишек, так Мефодий их к себе в дом взял. Кормит, одевает и работать, ирод бессердечный, заставляет! Ладно, своих сыновей работой изводит, так еще ж и сирот бедных!
    Уж Григорий пакостил брату кулаку как мог. Сядет иной раз Мефодий в лодку, порыбачить. Гриша под водой — тут как тут! За леску тихонько дернет, Мефодий сверху глядит — поплавок под воду — нырк! Да так резко! Сразу видать — большая рыба! Подсекать! А крючок пустой! Подразнит так Гриша брата, подразнит, а потом устанет, на крючок башмак какой-нибудь старый нацепит или, того лучше, леску в тине запутает как следует, да и на дно отдохнуть ложится. Мефодий наверху матерится, за леску дергает… А Грише — радость. Так ему, брату-куркулю! Закрома от добра ломятся, а ему еще рыбки подавай! Без рыбки обойдешься, братец!
    Мефодий на пруду уж рыбачить бросил. Стал на реку ходить. А Григорий и в реку перебраться мог, что ж такого! Немного по земле мог он проползти, а речка недалече была…
    Из-за той реки, с другого берега, городские-то обычно и приезжали. На лодках переправлялись.
    Вот сидит как-то Григорий в реке, глядит: лодка плывет. В ней — хорошие люди. Городские. В кожаных куртках, с наганами. Ясно, зачем плывут, тут и гадать нечего. Мефодия арестовывать. Что, братец? К чему тебе теперь твое богатство? Ни к чему оно тебе теперь! Даже и откупиться не поможет. Комиссары — люди неподкупные. А так тебе и надо, подлецу! Что ты думал, вечно безнаказанно жировать будешь? Против кого попер? Против советской власти? Так ведь большевики не таких обламывали! Большевики царя свергли, Антанту разгромили, а тут — кулак Мефодий. Тьфу, и смех и грех!
    Вот так вот тебе, братец проклятый! Это, понимаешь, не леска в тине запуталась, это настоящий суд на тебя нашелся за грехи твои!
    Плывет лодочка, качается, весла в уключинах скрипят. Комиссары цигарками дымят, в берег вглядываются. А до берега уж не далеко.
    Переворачивает Гриша лодку да городских, растерявшихся, за ноги под воду тащит. Чтоб воды наглотались да сразу утонули. Дело не хитрое, если наловчиться. А уж Гриша-то наловчился. Почитай, чуть не каждую неделю плывут Мефодия арестовывать. Но брата ж родного не дашь на растерзание, хоть и подлец он, и кулак. Не по-людски это, не по-божески, брата от беды не спасти. Да детишки у него, и кузнецовы сироты…
    И ведь вот как получается — из-за этого кулака, собаки злой, уже сколько хороших людей Григорий погубил! Прямо до слез обидно!
    А еще досадно, что женщины ни одной среди тех, кто брата арестовывать едет, не было. Очень досадно. Не успел Гриша любовью плотской насытиться. Не успел! С тоской вспоминал комсомольские собрания с городской барышней Серафимой. Эх, не допил Гриша свой «стакан воды»… Воды-то у него теперь — целый пруд, целая река. Вода, да не та! Эх, твою мать…
    Только и радости, в этом смысле — хорошие люди, что брата арестовывать приезжают. Утопишь, да и попользуешься некоторое время. Хоть как-то на время телесный голод утолишь. Мужики — оно, конечно, совсем не то, да и не по-божески это, не по-людски. Но ведь выбирать-то не приходится. На безрыбье — и мужика раком…
    В общем, не сладко жилось Григорию. Не сладко. Ну а кому сладко жилось? Время было такое. Боевое, героическое, суровое время. Никого не щадила революция.

Бабушкина мята

    Кружку Никита нашел прямо на столе. Это удачно вышло. Стояла там, посудинка кособокая, словно прямо с этим столом и выросла. А впрочем, как же иначе? И еще повезло: в печке котелок чугунный оказался. Дров, правда, у бабушки не нашлось, но это не беда. Вокруг со всех сторон лес. Далеко от избушки не отойдешь, да далеко и не требуется. Всего-то надо хворосту немного набрать, чтобы воду в котелке вскипятить. А зато какие заросли мяты у бабушки на заднем дворе! Да какая душистая! Нигде Никита не встречал такой мяты, как тут, у бабушки. Очень Никита уважал чаек с мятой. Но чая у бабушки, разумеется, не было. Кабы знал Никита, что здесь окажется, непременно захватил бы с собой узелочек с заваркой. Но кто ж мог знать! Впрочем, из одной только мяты тоже очень даже неплохой горячий напиток получился. Никита потягивал его мелкими глоточками и глядел в окно. Ни стульев, ни лавок в избушке не было, но тут как раз кстати пришелся ящик, который Никита притащил с собой. Он послужил вполне сносной заменой стулу, так что чаепитие, можно сказать, проходило с комфортом.
    За окном темнел синий лес. В вечерних сумерках он выглядел таким таинственным, таким волшебным! Казалось, стоит лишь войти в этот лес — и тут же попадешь в сказку. Встретишь говорящих зверей, лешего, увидишь ходячие деревья, найдешь цветок папоротника и разрыв-траву… Наверху чем-то гремела бабушка, но Никита весь унесся мечтами в сказку и ни на что внимания не обращал. Представлялось ему, что где-то в лесной чаще он встретит бродячих скоморохов. А может, и разбойников. Может, даже не благородных (сказке ведь никак не обойтись без опасных приключений). Но все же разбойники будут не очень уж злые, и он с ними подружится. От них он узнает какую-нибудь жутко интересную тайну… И конечно, окажется, что лесная птица, живущая в ветвях над разбойничьим шалашом, — это на самом деле заколдованная красавица. И он найдет способ ее расколдовать, и у них будет любовь…
    Эх, до чего же жаль, что сказки — это только сказки! А реальность прозаична и сурова… Грохот на крыше стал еще громче. А потом наступила тишина, и за оконным стеклом стала появляться бабушка. Она стекала с крыши вниз по окну и по стене тремя густыми ручейками. Это была еще очень молодая бабушка, скорее всего она еще даже не умела летать. А уж напасть на человека она не могла однозначно. Но она уже понимала, что в ее ловушку попался человек и что ей нужны его кости. А барьер создавать эти твари способны, похоже, с самого рождения. Во всяком случае, эта бабушка барьер поставила, будьте благонадежны! Никита уже трижды обходил вокруг избушки, пробовал в разных местах — никаких шансов. По всему кругу примерно по кромке леса проходит упругая прозрачная стена. Глаза ее не видят, а пройти невозможно. То есть наружу, в лес, невозможно. А из леса сюда — милости просим. Вот Никита, дурень, и прошел. И сидит теперь тут. Так и кормятся молодые бабушки, которые еще без костей. То зверь какой забредет, то птица залетит. Обратно в лес выбраться не может, умирает от голода и становится бабушкиной добычей. Правда, говорят, птицы и звери редко приближаются к бабушкиным избушкам. Чутье у них какое-то есть природное. Людей же бог таким чутьем не наградил. А именно людские кости и нужны бабушкам больше всего.
    Нет, Никита все по правилам делал, технику безопасности соблюдал. Выйдя к избушке, сразу не полез, обошел сзади, сказал, как положено: «Избушка, избушка, встань к лесу задом, ко мне передом». Никакой реакции. Стало быть, это не избушка на курьих ножках, а нормальный домик лесника. Тогда Никита и вошел. Да не из пустого любопытства, а просто ночь надвигалась. В доме-то куда лучше ночевать, чем в лесу под открытым небом. А вдруг дождь? У него, конечно, был с собой ящик, но в ящике спать тоже как-то неуютно. Как покойник во гробе… А лишь вошел Никита в дом, так сразу все и понял, да путь назад уже был отрезан. И ведь что оказалось: избушка яйца высиживает! А они, когда наседки, с места не встают и передом-задом не крутят. Вот так и обманулся Никита…
    Нет, ну надо же какое злосчастье! Ведь уже, считай, полвека никто избушек с бабушками в здешних лесах не видел! Считалось, что все они уничтожены. Да и откуда бы им взяться, если ящеров и подавно всех давным-давно перебили. Оно ведь как в природе устроено: избушка время от времени сносит яйца, но яйца эти — диетические, из них никто не вылупляется, хоть избушка их и высиживает по велению инстинкта. А вот если эту избушку ящер потоптал — тогда из яиц появятся детеныши. Которые мужского полу — ящеры, которые женского — избушки. Сначала маленькие, потом постепенно вырастают, внутри у каждой какая-то утварь формируется: печка, мебель, посуда. Генетический интерьер. И обязательно — ступа, а в ступе, в свою очередь, зарождается бабушка. Они, бабушки эти, когда покрепче становятся и обретают возможность подниматься в воздух, часто прямо в этих ступах и летают. Говорят, старые избушки вообще практически невозможно отличить от нормального человеческого жилья: у них и занавески на окнах вырастают, и картинки на стенах, и даже, бывает, игрушки детские на полу возникают. А бабушка, пока костей не нахватала, пребывает в состоянии студня. И может так жить очень-очень долго. Ставит вокруг избушки невидимый барьер, поджидает добычу. И когда рано или поздно удается ей поживиться костями, она из них начинает строить свой скелет. Вот тогда она уже превращается в реально опасного хищника. Костяные бабушки уже не в избушках добычу ждут — они ночами над лесом рыщут и нападают на все живое. С матерой костяной бабушкой ни орел справиться не может, ни медведь. Прилетают и к человеческому жилью, люди для них — добыча самая лакомая.
    Полвека назад страшные дела творились! Чуть ли не каждую ночь все окрестные деревни бабушки штурмовали. Сколько народу похватали — вспомнить страшно! А уж о домашнем скоте и говорить нечего. Что делать? Мобилизовались мужики, стали днями лес прочесывать. В дневное время бабушки слабее, летать почти не могут, и с ними справиться можно, если вчетвером-впятером навалиться с вилами да с дубинами и все кости переломать. Только потом обязательно останки сжечь надо, а то через несколько дней снова все срастется и тварь оживет. Ради той карательной операции мужики даже прикупили на городской ярмарке двойе-изларца — штуку редкую и очень дорогую. Денег немалых это дело стоило, всем миром скидывались, кому, чтобы взнос сделать, пришлось корову свою продать, кому коня. Жаль до слез, но тоже и понимали люди: если с бабушками не покончить, все одно — скотину утащат рано или поздно. А двойе-изларца — это создание непобедимое! Ему что ни прикажешь — все сделает. Работу ли какую исполнить, поколотить ли кого, разыскать ли что-нибудь — всегда пожалуйста. Любой приказ выполнит, потом говорит: «Албибек!» — и в ящик ложится. И после того ему необходимо несколько часов в темном ящике полежать, отдохнуть, подзарядиться — это непременное условие. Что за создание это двойе-изларца — загадка природы. Вроде выглядит как человек, но не человек. И вообще скорее всего не живое существо. На ощупь — холодное. Но и не машина, потому как слова понимает и само разговаривает. (Да что там, мало ль у природы чудес! Двойе-изларца — это еще что, а вот, говорят, на крайнем юге, там, где только песок и никакой растительности, живут звери типа лошадей, только с двумя горбами, и могут эти звери месяц не есть и не пить. Вот это уж чудо так чудо, хотя, конечно, скорее всего неправда.) А этих двойе-изларца в здешних местах всех уже почти переловили и на службу людям определили. Дикие еще встречаются, но крайне редко. Вот удача-то тому, кто ничейного двойе-изларца встретит! Поймать его, как рассказывают, не сложно. Надо лишь ящик иметь достаточного размера. Показываешь ему ящик и даешь какой-нибудь приказ, не важно, абы какой. Двойе-изларца приказ исполняет, произносит: «Албибек!» — и ложится в ящик. Все, он твой!
    Так вот, значит, купили мужики двойе-изларца. Ему бабушку убить — раз плюнуть. В одиночку, безо всякой помощи. Недели две мужицкое воинство прочесывало леса. А избушек с бабушками нигде нет! Что за чертовщина? Откуда ж они каждую ночь к деревням слетаются в таких количествах?! Но однажды наткнулся один из крестьянских карательных отрядов на такое… Волосы дыбом встали у мужиков! Это было целое бабушкино гнездо! Не избушка, а дом каменный! О пяти этажах! И на каждом этаже по двадцать комнат! И почти в каждой — бабушка! От совсем юных, медузообразных, до самых матерых, твердых, таких, что костей больше, чем у ерша! Разве спасет тут дело двойе-изларца? Куда там! Ему ж после ликвидации каждой бабушки в ящике отдыхать надо. Максимум двоих за день успеет ликвидировать, а там и стемнеет… Пришлось народному ополчению своими силами за бабушек приниматься. Несколько дней бойня продолжалась. Да и ночей тоже: бабушки ответные визиты в деревни совершали! Немало народу полегло. Но справились. Победили. Извели тварей. Здание потом подожгли. Там внутри было чему гореть: занавески, полы паркетные, тряпки всякие. Деревянные перекрытия. А потом развалили, разнесли по кирпичикам. Что называется, камня на камне не оставили. Так и лежат сейчас на той поляне эти черные обгорелые кирпичи. Долгие годы после того регулярно туда с проверкой являлись: не зарождается ли проклятая жизнь на этих кирпичах? Не зарождалась… А про дом этот каких только баек старики-очевидцы не рассказывают! Говорят, куриные его ноги уходили глубоко в землю, и когда эта каменная пятиэтажная избушка хотя бы чуть-чуть шевелилась, все вокруг тряслось и лес ходил ходуном! А в комнатах — каких только не было диковинных и непонятных вещей! А над входом, говорят, вывеска красовалась: «Общежитие ткацкой фабрики имени Калинина». Из какого яйца вылупилась этакая громадина? Какая мать-несушка снесла его? И что за исполинский ящер послужил отцом? Вроде в этих-то лесах таких гигантских чудовищ не водится…
    Так вот, с тех самых пор никто больше не видел бабушек в здешних краях. Люди стали ходить в лес без опаски. По грибы, по ягоды, на охоту. Ну а Никита в этот раз пошел ловить двойе-изларца. Над такими ловцами в народе смеялись еще больше, чем над кладоискателями, — настолько редкое это явление, дикие двойе-изларца. Никита и сам мало верил в успех своей вылазки. Однако ж на прошлой неделе, когда он тут неподалеку ставил силки на зайцев, попался ему на глаза след… Отпечатки ботинок изрядного размера с характерным рисунком на подошве… Оно, конечно, мало ли что. Может, богач какой-нибудь ходил тут по каким-то неведомым делам со своим двойе-изларца. Только второго, человеческого, следа рядом не просматривалось. Да и владельцев двойе-изларца среди местного населения не было. Ну, в конце концов, кто-то мог просто где-то раздобыть или сделать себе ботинки с такой подошвой… Да все что угодно могло быть. Однако, однако… В общем, сколотил Никита ящик надлежащего размера и поперся с ним в лес. Ходил, бродил, замучился таскать этот чертов ящик, никаких таких следов нигде не встретил, проклял уже свою идиотскую идею, понял, что надо домой возвращаться, да далеко ушел. Солнце начало клониться к закату, и по всему выходило, что лучше заночевать в лесу, а уж завтра с утра — домой. И тут эта избушка!
    Сзади послышался скрип дверных петель. Никита обернулся. Слегка приоткрыв дверь, через образовавшуюся щель в комнату вползала бабушка. Вот мерзкое существо! И ведь не убьешь ее никак, пока она в таком состоянии, без костей! Хоть ты ножом ее раздели на части — они снова вместе сползутся и сольются, как ни в чем не бывало. И в огне она не горит, пока живая и бескостная. Не берет ее, такую, огонь. Студенистое тело потихоньку направилось в сторону своей ступы. Ей торопиться некуда. Полежит, отдохнет, подождет несколько дней, а когда Никита от голода сознание потеряет, тут она на него и налезет… В комнате стоял душистый аромат мяты. В котелке была вода, в печке тлели угольки, на полу лежало еще достаточно хвороста. Но пить варево из мяты без чая больше не хотелось. И как Никита ни бодрился, в душу медленно, но верно вползал липкий ужас.
    И тут за окном произошло какое-то движение. Что это там? Шевельнулся куст малины, росший неподалеку от избушки, но уже за пределами зоны, опоясанной бабушкиным барьером. Медведь, что ли, лакомится? Шел бы ты, Михайло Потапыч, подальше отсюда. А то не ровен час и тобой кое-кто тут полакомится. Но что это?! Не может быть… Никита боялся поверить своим глазам, но меж малиновых веток в лучах заходящего солнца явно блеснули темные очки! Никита вскочил и поволок ящик во двор. У двери чуть не упал, поскользнувшись на «хвосте» бабушки, еще не успевшем заползти в ступу. Во дворе поставил ящик на попа, замахал руками, закричал… Ветви раздвинулись, и во всей своей красе перед Никитой предстал двойе-изларца! От волнения Никита на какие-то мгновения лишился дара речи. Он постучал рукой по ящику… Перевел дыхание… И наконец выкрикнул кодовую фразу:
    — Эй, двойе-изларца! Оди-на! Ковых-слица!
    У двойе-изларца своя особая манера двигаться, странная, на первый взгляд, неуклюжая пластика. Когда двойе-изларца поворачивается, голова его совсем не движется вокруг шеи, и поворот он делает всем своим могучим корпусом. Мужественное лицо, словно высеченное из камня. Непроницаемые черные очки.
    — Убей бабушку! — крикнул Никита. Двойе-изларца медленно двинулся в сторону избушки.
    Приблизившись к ступе, он вытянул вперед правую руку. Кисть руки словно расплавилась, превратившись в жидкий металл, который, казалось, вот-вот закапает на пол. Но вместо этого рука стала постепенно принимать форму штыка, длинного и острого. Штык все вытягивался, вытягивался вперед и наконец вонзился в студенистое тело бабушки, плескавшееся в ступе. Послышалось пронзительное шипение, повалил едкий фиолетовый дым. Через несколько минут все было кончено. Бабушка просто испарилась.
    — Албибек! — сказал двойе-изларца и направился к ящику.
    А Никита на дрожащих ногах пошел от избушки к лесу.
    Сзади послышался грохот падающего ящика. Двойе-изларца укладывался на заслуженный отдых.
    Невидимый барьер вокруг избушки исчез! Свобода!
    И тут только Никита позволил себе осознать, как ему было все это время страшно!

    Позже, лежа на спине прямо на дворе избушки и глядя в ночное небо, он прикидывал планы на ближайшее будущее. Завтра с утра двойе-изларца отнесет его (и ящик свой тоже, разумеется) в деревню. Там у него будет очередной «албибек». А Никита тем временем расскажет мужикам о своих находках. Потом они снарядят экспедицию, вернутся к этой избушке, сожгут ее и выкопают из земли все избушечьи яйца. За эти яйца они выручат кучу денег! Ведь известно, что их скорлупа надежно защищает от радиации, поэтому из них делают доспехи, в которых можно ходить в Пораженные земли.
    А еще надо будет нарвать побольше этой мяты. Чай с мятой Никита о-о-очень уважает, а такой душистой мяты, как у этой бабушки, он нигде не встречал!
    Чай с мятой, а может, и не с мятой

    Дача. Ночь. Хочется выпить чайку, причем с мятой. А мята в огороде растет.
    И не только мята, там и мелисса лимонная, и котовник. А еще рядом — смородина, ее тоже в чай хорошо.
    Только темно на улице. Не видно, где что растет. Ну так что же!
    Ведь замечательная игра — пойти сорвать что-нибудь в темноте, а там уж как повезет.
    Может, это мята окажется, а может, и не мята.
    Только надо сорванные листики в чай не глядя кидать, чтобы все по-честному. Игра так игра!
    Это как в «Гарри Поттере» конфетки такие были — никогда не знаешь, с каким вкусом попадется. Бывает, что и с каким-нибудь гадким.
    Вот и тут: завариваешь листья кипяточком, думаешь, мята, а оказывается — просто какой-то сорняк! Хотя, если подумать, мята — это тоже сорняк.

Внутренний рынок

    Как известно, наша вселенная находится в чайнике некоего Люй Дун-Биня, продающего всякую мелочь на базаре в Чаньани.
Виктор Пелевин. СССР Тайшоу Чжуань
    Поднявшись по эскалатору и оказавшись в лабиринте подземного перехода, Михаил в первый момент растерялся, В какую сторону идти? Тут же сам кот ногу сломит… В переходе шла бойкая предновогодняя торговля. Календари на новый, 2010-й, год, блестящие безделушки, палочные украшения. Лоток с хлопушками и бенгальскими огнями. Рядом богомольная старушка продает иконки с песьей головой в рамке с тремя свечками. Ага, вот и указатель! «К рынку электроники». Отлично. Михаил поспешил в направлении стрелки. Не часто ему приходилось тут бывать, но он знал, что технику лучше всего покупать на этом самом рынке «У терминала». И выбор хороший, и дешево. Правда, в Одинцово или в Петино еще дешевле, но это ж к кошачьей бабушке на кулички тащиться. После работы и не успеешь. А тут — в центре города. И домой отсюда удобно будет ехать, электричкой с терминала. Михаил взглянул на часы. Без двадцати семь. Нормально, должен успеть. Рынок вроде бы работает до восьми. Вот и эти свои электронные часы, кстати, Михаил покупал пару лет назад здесь же. Вышло заметно дешевле, чем в магазине. Это, конечно, китайская подделка под японский бренд, но на вид не отличишь, и проблем никаких за эти два года не возникало. А в магазине что? Та же самая китайская продукция, только дороже.
    Весело щебеча, прошла навстречу компания студенток с серебряными семиконечными звездами на щеках. Промелькнула стайка бродячих ангелов, забравшихся в подземный переход погреться. У входа на рынок массивная дама в тулупе громогласно призывала прохожих приобретать билеты на новогоднюю палку в Храме. Быстрым шагом Михаил направился по длинному проходу между рядами павильончиков, кидая беглые взгляды налево и направо. Он искал вывеску «Игрушки». Требовалось купить новогодний подарок для сына, через неделю прибывающего из школы на каникулы. Судя по оценкам, публикуемым на сайте школы, сын заканчивал полугодие на одни пятерки, так что следовало порадовать отличника достойным подарком. Жена уже взяла ему билет на новогоднюю палку, но это еще не подарок, а так, мелочь. Да может, и не захочет уже сын на палочку идти, как маленький. Все-таки пятиклассник уже. А вот всяким техническим игрушкам он до сих пор радуется, как и положено мальчишке. Да что там мальчишке! Михаил и сам с удовольствием поиграет… Это как в анекдоте. Разговор двух будущих отцов: «Ты кого хочешь, мальчика или девочку?» — «Мальчика». — «А почему?» — «Вертолет радиоуправляемый хочется». Ну а сейчас Михаил хотел найти подводную лодку с моторчиком. Бродя по интернету в поисках вариантов детского подарка, он наткнулся на описание этой игрушки и сразу понял: то что надо! Зимой, правда, ей только дома в ванной-то и поиграешь, но зато когда сын прибудет на летние каникулы — вот уж тогда подводной лодке найдется достойное применение. А зимой можно будет с ней в бассейн сходить! Или в дельфинарий. В последнее время это стало очень популярным видом семейного отдыха — купить сеанс в дельфинарии и поплавать там вместе с дельфинами. В принципе, такое развлечение существовало уже давно, но раньше оно было, прямо скажем, не очень-то по карману. Да и очередь на пару месяцев вперед. Но с тех пор как дельфинарий приобрел китайские анимированные модели дельфинов, ни на вид, ни на ощупь совершенно неотличимые от настоящих животных, это дело стало доступно каждому. При этом в рекламе дельфинария заявлялось, что живые дельфины тоже регулярно участвуют в таких сеансах, но когда именно — секрет. Посетителям предлагалось лично попытаться определить, с живыми дельфинами они играют или с моделями. И конечно же, каждый ребенок, погладив дельфина по его теплой коже, поплавав, держась за его плавник, и покормив его рыбой, был уверен, что ему посчастливилось попасть на «живой» сеанс.
    Михаил прошел уже, наверное, половину рынка, а игрушек что-то все никак не попадалось. Беда, если так и не удастся найти! В интернете-то была ссылка на «Детский мир», но Михаил туда звонил, и ему сказали, что этого товара временно на складе нет. Понятно, что перед Новым годом уже и не появится. Вся надежда была на этот рынок. А тянуть с покупкой подарка дальше нельзя. Сын пишет, что за отличную успеваемость ему в школе могут прибытие ускорить и Новый год сделать дня на три раньше. Они с женой уже и физиолога пригласили, чтобы тело сына подготовить к прибытию. Мышцы-то атрофируются, пока мальчик в школе. И вот уже каждый день приходит к ним физиолог, занимается с телом лечебной физкультурой. Кладет его на тренажер, заставляет двигаться по-всякому, постепенно увеличивая нагрузку на мышцы. Комичное зрелище: сам мальчишка в школьном киберпространстве, из головы провода в компьютер идут, на лице глубокий сон, а тело тем временем на тренажере так и колбасит! А сын в этот самый момент по электронной почте оттуда пишет: «Вы меня там упражнять не забываете? Я смогу на следующий день после прибытия на коньках кататься? А на лыжах?»
    Народу на рынке толпилось изрядно. Иногда, чтобы разглядеть, что за товары лежат на прилавке, приходилось потолкаться. И у многих семиконечные звезды на щеках. Даже странно. Вроде бы эта шумиха вокруг ангельской чумки уже пошла на спад. Вот месяц назад — да, в метро каждый второй ездил со звездой на щеке. Женщины так вообще почти все поголовно. А сейчас народ, похоже, успокоился. А тут — гляди-ка, опять все этим предохранением озаботились. От приезжих торговцев, что ли, боится на рынке народ заразиться? Со смущением Михаил потрогал звезду на собственной щеке. Никогда бы он ее не наклеил, если б не жена. Всегда с насмешкой относился к тем, кто эти звезды носит. Как и вообще ко всей этой массовой истерии по поводу ангельской чумки. Ведь любому же здравомыслящему человеку ясно, что все эта хрень придумана и раздута фармацевтическими корпорациями. Но жена всю плешь проела: «У ребенка прибытие скоро, ослабленное тело, пониженный иммунитет! Трудно тебе звезду наклеить? Береженого и бог не кусает!» Пришлось дать слово в эти дни в общественных местах со звездой на щеке ходить.
    Откуда-то снизу вдруг послышалось жалобное визгливое тявканье. Мелкий рыжий ангел юркнул под ближайший прилавок. Видать, бедняге кто-то в толпе наступил на хвост… В том месте, где сейчас находился Михаил, торговое помещение расширялось, образуя подобие круглого зала. Через прозрачный купол потолка можно было видеть железнодорожную башню с яркой вывеской «Дубнинский терминал». Буквы пылали так, что эту надпись, наверное, можно было бы прочесть даже из космоса. Новая китайская иллюминация — трубки то ли с аргоном, то ли кот их знает, с каким еще газом… Далее путь разветвлялся на два коридора. Михаил задумался, по какому из них двинуться, и тут вдруг увидел наконец то, что искал! Прямо в этом круглом зале, по левую сторону, обнаружился павильончик с электронными игровыми приставками и механическими игрушками.
    Не тратя времени попусту, Михаил сразу спросил продавца:
    — Есть ли у вас подводная лодка с моторчиком?
    — Для хорошего человека найдется! Пять пятьсот, — весело ответил тот, указав на прилавок.
    Действительно, там, на самом видном месте, красовалась модель подводной лодки — именно та, что он видел в интернете. Повезло! Здравая была идея — поехать на этот рынок!
    — Или вы радиоуправляемую ищете? — поинтересовался тем временем продавец.
    — А эта какая? — спросил Михаил.
    — Эта — нормальная. Может плавать на разной глубине. Работает от батарейки. Управляется рулем. Руками руль налево поставите — она налево поплывет. Направо — направо. Фирменная вещь, сделано во Франции. Причем именно во Франции, а не в Китае каком-нибудь, отвечаю!
    — А бывают еще радиоуправляемые?
    — А вот радиоуправляемые — это как раз уже китайские подделки под оригинал, — ответил продавец. — Без лицензии, чисто по-пиратски передрали французскую игрушку. Внешний вид типа такой же. Более-менее аккуратненько склепали. Цена втрое дешевле. Китай, одно слово. Но еще и доработали конструкцию — добавили дистанционное радиоуправление. Вы джойстик на пульте наклоняете влево-вправо, а у нее там под водой руль поворачивается.
    — Здорово! — восхитился Михаил. — Только я не понял… Насчет радио. В воде же, кажется, радиоволны не проходят?
    — Я вас умоляю! — рассмеялся продавец. — Это же китайцы! Им же никакие законы физики не писаны! Они и кота лысого сделать могут.
    — Да, круто. А можно на радиоуправляемую взглянуть?
    — Ну, у меня-то их нет, — понизил голос продавец, — наш хозяин с нелицензионкой не связывается. А вот китаец тут рядом сидит, он продает. — Продавец кивнул в сторону соседней торговой точки. — Только он сегодня закрылся уже. Но если охота, можете пройти к нему на внутренний рынок.
    — В смысле?
    — Ну, на внутреннюю, служебную территорию. Можно прямо через меня. — Продавец раздвинул брезентовый полог задней стенки своего павильончика. — Вон там видите, красная халабуда? Там он сейчас сидит наверняка. Он всегда там. Это у него и склад, и мастерская, и живет он в этой конуре. Его Люй зовут. По-русски трещит нормально. Он давно в Москве тусуется. Говорит, еще при комсветской масти у нас тут учился. В Университете дружбы народов имени Джавахарлала Альенде. Вы ему скажите, что это я вас направил.
    Аппетит, как говорится, приходит во время езды. Еще пять минут назад Михаил был безмерно рад, что нашел игрушку, виденную в интернете. Теперь же, услышав о том, что бывают еще и радиоуправляемые модели подводных лодок, он захотел непременно купить именно такую. Да еще и деньги при этом можно сэкономить, что перед Новым годом тоже не лишнее. Поблагодарив продавца, Михаил проследовал на внутреннюю территорию, подошел к красному сарайчику и постучал в дверь.
    — Кто там?
    — Добрый вечер…
    Внутренний интерьер в точности соответствовал картине, которую ожидал увидеть Михаил. Кучи всевозможной электроники, в беспорядке сваленные тут и там. У дальней стенки кровать. У входа стол. На полу пустые коробки из-под китайской лапши быстрого приготовления. Над столом на стене длинная полка с выставленными в ряд устройствами типа ноутбуков. Все они были включены, и на экранах мелькали сцены из каких-то компьютерных игр. Хозяин лачуги сидел за столом и вертел в руках параболоид, похожий на спутниковую телевизионную тарелку, только размером поменьше.
    — Добрый вечер. Извините, вы Люй? — спросил Михаил.
    — Люй, Люй. Здравствуйте, здравствуйте, — ответил китаец. — Вы по какому делу?
    — Мне к вам сосед ваш на рынке посоветовал обратиться. Сказал, у вас может быть радиоуправляемая модель подводной лодки.
    — Делаем, делаем понемногу, — кивнул китаец и, встав из-за стола, направился в угол. Порывшись там в куче коробок, нашел нужную, вернулся и вручил ее Михаилу. — Две тысячи давайте.
    — А проверить можно?
    — Немного можно и проверить.
    Хозяин извлек изделие из коробки. Ни сама игрушка, ни упаковка на вид нисколько не отличались от французского оригинала. А вот собственная китайская разработка — пульт управления — выглядела уже менее солидно. Но все работало: моторчик жужжал, винт вращался, руль поворачивался, дистанционно выполняя команды джойстика.
    — А гарантия какая-нибудь есть на нее?
    — Гарантии нет. Сломается — просто приходите, поменяем. Да что вам гарантия? Цена-то небольшая. Две тысячи — разве деньги?
    — Кому как.
    — Когда французы нам лицензию дадут, тогда будет и гарантия. Но тогда и цена поднимется до французской.
    — А они собираются дать вам лицензию?
    — Никуда не денутся. Мы же все равно делаем. По качеству догоняем оригинал. По функциональности превзошли. Цена у нас ниже. Французам придется нас лицензировать и единую цену диктовать, иначе они конкуренцию проиграют. Ну что, берете?
    — Беру.
    — Вот и правильно. Будут проблемы — поменяю. Я тут постоянно. А насчет лицензии, это известное дело. Это у нас так со всеми оригинальными производителями бывает. Вот, смотрите. — Китаец снял с полки жестяную коробку из-под зеленого чая и высыпал из нее на стол кучу одинаковых магнитофонных кассет. Одинаковых, да не совсем. Изделия заметно отличались друг от друга качеством штамповки корпусов, качеством бумажных наклеек и надписей на них. — Устаревшая техника, — пояснил хозяин лавки. — А еще недавно большой бизнес был. Фабрика у нас в Харбине работала. Подделывались под известную японскую фирму. Сначала совсем дрянь получалась. — Китаец выбрал из кучи кассет экземпляр, который, казалось, сейчас рассыплется прямо у него в руках. — Здесь и звук-то на пленку практически не записывался. Ну а потом мало-мало научились. Стали получше делать. Потом еще лучше. А когда с оригиналом сравнялись, — хозяин ткнул пальцем в другой экземпляр на столе, — японцы перепугались и быстренько выдали нам лицензию. А мы пошли дальше и сделали уже лучше оригинала. Но эту серию нам японцы запретили. Но мы все равно выпустили партию, чисто для внутреннего рынка. В Китае разошлась. На внутреннем рынке нам сам кот не брат.
    Михаил протянул китайцу деньги.
    — Еще что-нибудь не желаете приобрести? — спросил тот. — Есть разные электронные игры, недорого. Стрелялки, бродилки, эмуляторы мира…
    Михаил поглядел на устройства, выставленные в ряд на полке. На экране одного из них мелькали человеческие фигуры в серых плащах с капюшонами. На заднем плане возвышалось здание готического собора, над входом в который было написано: «ММХ». На другом экране происходило нечто похожее, только вместо людей в плащах там шатались какие-то зомби, вместо храма высились руины городского здания, на стене которого красовалось граффити, выполненное красной краской: «R0i0». На третьем экране видно было здание с большими буквами на крыше: «САВЕЛОВСКИЙ ВОКЗАЛ». Над входом зелеными лампочками высвечивались цифры: «2010». А под ними почему-то силуэт елки. У людей, суетившихся у входа, на лицах были марлевые маски. Словом, композиции на всех экранах объединяла некая общая мизансцена. На самом последнем экране картина была реалистичная: Дубнинский терминал с аргоновыми цифрами «2010» над входом. И люди с серебряными семиконечными звездами на щеках.
    — А это вот, — Михаил показал на последний экран. — На тему реального мира, что ли?
    — Это? А… Да нет, это не эмулятор, — ответил китаец, — это просто монитор. На него изображение с видеокамеры идет. А камера напротив входа на терминал установлена. И это мониторы, — показал хозяин на остальные устройства. — Только разные предыдущие версии. Плохие. Искажения большие. Поверх видеоэффекты даются для маскировки брака. Но толку мало. Прямо скажем, дрянь техника. Да и этот-то, последний, тоже дрянь…
    — Смешно, когда со стороны смотришь на всю эту суету, — сказал Михаил, глядя на горожан, мельтешащих на экране. — Снуют все туда-сюда, как муравьи прямо.
    — Спешат, спешат. Все куда-то спешат, — ответил китаец. — Кто в Новый год скорее хочет, кто на электричке уехать норовит… Вот и я думаю, что людям на месте не сидится? Чем им на месте не хорошо?
    — Говорят, там хорошо, где нас нет…
    — А вот в Китае на этот счет иначе говорят. У нас притча такая есть. Однажды Бог решил попутешествовать и отправился в Корею. Там люди на улице поймали его, приняв за обычного ангела, зажарили и съели. И Бога не стало. А когда он родился вновь, вместе с ним родилась заповедь: «Не спеши туда, где тебя нет. Подумай, вдруг тебя там действительно нет?»
    — Глубокого смысла не понял, — улыбнулся Михаил, — но вывод ясен: у всех свои проблемы.
    — Так вы как раз и поняли самый глубокий смысл! — обрадовался китаец. — Здесь у всех постоянно проблемы. Соответственно, в этой жизни нет никаких гарантий. Хотя, с другой стороны, и цена этой жизни… Да, в общем, проблемы — известный глюк этого мира.
    — Глюк?
    — Ну, в смысле баг. Короче говоря, здесь проблемы — это норма. А проблемы — постоянно, так что мир нормальный.
    — Да уж, нормальный… — вздохнул Михаил. — Чем такой нормальный, лучше бы какой-нибудь оригинальный, где проблем нет.
    — Да, в оригинальном так, — согласился китаец. — Оригинал без проблем работает… Эй, что с вами?
    Михаил застыл, уставившись на последний монитор. На нем было видно, как у входа на терминал стоит, изучая расписание электричек, он же, Михаил! В этой же одежде. Со звездой на щеке. В руке коробка с изображением подводной лодки.
    — Это… С камеры? — пробормотал Михаил.
    — С камеры, с камеры, — засуетился китаец, нажал какую-то кнопку под столом, и изображение погасло. — Только искажения сильные. Я же говорю, дрянь техника! Делаем понемногу, доводим до ума, но пока — дрянь. Ну, если больше ничего покупать не будете, разрешите пожелать вам счастья в Новом году! А мне, с вашего позволения, работать надо. Всего хорошего!
    Михаил ушел. Китаец некоторое время посидел в задумчивости, а потом проворчал себе под нос:
    — Оригинальный мир… Оригинальный мир… Делаем мало-мало. Сделаем и оригинальный…
    Одна из досок в стене халабуды слегка отодвинулась в сторону, и в помещение заглянула собачья морда.
    Хозяин лавки почесал в затылке.
    — Сделаем и получше, чем у оригинального производителя…
    Пес строго тявкнул.
    Китаец вздрогнул, обернулся.
    — Ну, это чисто для внутреннего рынка! — поспешно добавил он.

Апрельскою тропой

    — Здравствуйте, дорогие товарищи телезрители! Прежде всего, от имени коллектива редакции нашей программы я поздравляю вас с Днем Начала Веселой Жизни! Только что мы, как и все граждане нашего Отечества, посмотрели праздничный парад на Красной площади и в очередной раз преисполнились гордости за высокую смехотворность нашей армии. В этот святой для всех нас день нам, конечно, тоже хочется смеяться, шутить и устраивать веселые розыгрыши. Но, увы, мы себе этого позволить не можем. Ведь наша передача посвящена вопросам науки и от юмора, к сожалению, далека… Сегодня мы расскажем вам о сенсационных разработках отечественных ученых в области планирования семьи. У нас в гостях директор научно-исследовательского института экспериментальной гинекологии, профессор Петр Наумович Сайбель…
    — Стоп. Давай еще раз.
    — Что такое?
    — Доктор медицинских наук.
    — Е-мое… Извиняюсь.
    — Да бог с ним, пусть бы дальше говорил.
    — Это не «бог с ним». Только самые полные титулы! Все должно выглядеть как можно солиднее.
    — У нас в гостях директор научно-исследовательского института экспериментальной гинекологии, доктор медицинских наук, профессор Петр Наумович Сайбель. Здравствуйте, Петр Наумович.
    — Здравствуйте.
    — Стоп! У кого дыхание в микрофон лезет? Алло, звук!
    — У Петра Наумовича.
    — Поправьте ему петличку… Работаем!
    — Здравствуйте, Петр Наумович!
    — Добрый… вечер.
    — Стоп! Какой вечер? Передача выходит в одиннадцать утра!
    — Виноват, сам не знаю, как вырвалось!
    — Давайте еще раз.
    — Здравствуйте, Петр Наумович!
    — Здравствуйте.
    — А скажите все-таки лучше: «Добрый день». Чтоб не было «здравствуйте-здравствуйте»… Работаем!
    — Здравствуйте, Петр Наумович…

    «Так мы до ночи доработаем,» — с тревогой подумала Вероника. Съемки первоапрельского выпуска научно-популярной передачи «Невозможное возможно» катастрофически затягивались. А какие были замечательные планы на сегодня! Пашка выходит в ночную смену. Он сотрудник метрополитена, и у них ночь накануне первого апреля всегда самое горячее время в году. Ведь за одну эту ночь столько всего надо сделать, чтобы в праздник шуток и розыгрышей метро выглядело подобающим образом! Чего стоит одна только замена на дверях всех вагонов надписи «НЕ ПРИСЛОНЯТЬСЯ» на «ПРИСЛОНЯЙТЕСЬ, ПОЖАЛУЙСТА». А перестановка скульптур на станции Площадь Революции… Словом, ночью Пашке работать, а сегодня днем он свободен. Съемки же в Останкино, как наивно рассчитывала Вероника, закончатся к обеду. Мама вернется с работы только в семь, значит, полдня квартира в их с Пашкой распоряжении. А у них уже больше недели не было «личной жизни»…

    — Итак, Петр Наумович, вы собираетесь сообщить нашим телезрителям нечто сенсационное?
    — Да, пожалуй, то, что я хочу сегодня рассказать, можно назвать сенсацией. Думаю, буквально через несколько дней эта информация будет на первых полосах газет по всему миру. Ну а мы умышленно не спешили с публикацией результатов наших исследований, чтобы дождаться первого апреля и обнародовать их в этот самый главный для Отечества праздник!
    — Итак, что же такое вы нам расскажете? Я уверен, что телезрители, подобно мне, уже сгорают от нетерпения!
    — Начну с описания проблемы, которой мы занимаемся. Как известно, механизм выведения потомства у млекопитающих сильно отличается от такового у птиц или, скажем, рептилий. И основное отличие заключается не в том, что млекопитающие вскармливают детенышей собственным молоком. Главное то, что у млекопитающих плод полностью формируется во чреве матери. А у птиц и рептилий потомство является на свет в состоянии, далеком от окончательного созревания — в виде яйца, в котором и происходит дальнейший рост и развитие детеныша. И единственное, в чем яйцо нуждается — это тепло. Согласитесь, в этом плане млекопитающие могут позавидовать птицам! Во-первых, не надо так долго вынашивать плод. А во-вторых, роды. Одно дело — в муках произвести на свет детеныша крупного размера, и совсем другое — снести небольшое яйцо.
    — Стоп. Будем считать, это снято, но есть замечание. Вы, Петр Наумович, как-то уж слишком гладко рассказываете…
    — Так ведь я свой текст наизусть выучил!
    — То-то я и вижу. Это не очень хорошо. Все должно быть как-то более натурально. Вам надо выглядеть таким, знаете… профессором, как его представляет себе большинство простых людей. Слегка рассеянным, что ли. Немножко «не от мира сего». Ну и не говорите как по писаному! Слова-паразиты, что ли, какие-нибудь вставляйте.
    — Почему же я, профессор, должен употреблять слова-паразиты?
    — Какая-то естественность нужна.
    — Непросто с вами работать!
    — А вы как думали! Статус передачи обязывает…

    Да, это надолго! Вероника достала мобильник. Хотела позвонить Пашке, предупредить, что сегодняшнее свидание, как минимум, под вопросом. На Пашка почему-то трубку не брал.
    Страна полным ходом готовилась к встрече первого апреля. Окончательно утверждались и визировались у Веселого руководства сценарии розыгрышей и шуток федерального и муниципального уровней. Повсеместно на предприятиях вступал в силу нестандартный первоапрельский график работы — чтобы ко Дню Начала Веселой Жизни успеть подготовить все необходимое, а после праздника в максимально сжатые сроки ликвидировать последствия шуток и вернуть жизнь в нормальную колею. Улицы приобретали тожественный вид. На центральных площадях городов красовались обновленные и подкрашенные статуи клоунов. Веселая власть в свое время легко решила вопрос монументальной пропаганды. Она оставила на пьедесталах памятники прежним лидерам — царям, полководцам, партийным вождям. При помощи белил, румян, цветных париков, накладных красных носов и больших ботинок эти скульптуры были превращены в статуи клоунов. И с тех пор каждый год перед первым апреля производилась их косметическая обработка: наносились свежие краски, а выцветшие парики заменялись на новые. У этих статуй проходили торжественные митинги, сюда дети приносили воздушные шарики. Вероника до сих пор помнила, как в детстве у памятника клоуну на Октябрьской площади она читала стихи. В тот день их класс принимали в юные весельчаки, а потом всем вручили шарики и повели на площадь, к монументу. В памяти еще остались отдельные четверостишия из тех, что поручено было прочесть тогда лучшим ученикам класса, в том числе и Веронике:
Вот клоун тащит конфетти,
Сейчас он вступит в бой.
Висит плакат: «Пора уйти
Унылым на покой!»

Несут отряды и полки
Свистульки для ребят.
А впереди массовики —
Затейники спешат.

Пришел апрель, и свергли власть
Угрюмых и больных.
Так, наконец, мечта сбылась
Веселых и смешных!

    Разумеется, готовилась к первому апреля и особая праздничная телепрограмма. В частности, специальный выпуск передачи «Невозможное возможно», который традиционно выходил в эфир сразу после трансляции парада смехотворных сил на Красной площади. Готовилась передача, конечно, заранее. Но в этом году сложилась нестандартная ситуация. Заблаговременно снятый и смонтированный первоапрельский выпуск получился, по мнению руководства телеканала, слабоватым. В нем рассказывалось, что учеными расшифровано сообщение, заложенное в структуре спирали нашей галактики, и звучит оно: «Осторожно, окрашено!» Телевизионное начальство сочло эту тему не слишком интересной. Того же мнения был и куратор из Веселого отдела Останкино. Но темы лучше найти никак не удавалось. Пока, наконец, она не всплыла буквально за три дня до первого апреля. И начался аврал!

    — Работаем!
    — Все это очень интересно, Петр Наумович, но какое отношение имеют птичьи яйца к тематике вашего НИИ экспериментальной гинекологии?
    — Отношение, так сказать, самое прямое! Попробуем, как бы, помечтать. Знаете, как говорят: «Ах, почему люди не летают как птицы!» А мы в нашем институте задумались о другом: «Почему люди не несут яйца как птицы!» Возьмем, к примеру, курицу. Она, как известно, время от времени несется. Вне зависимости от того, была ли у нее, так сказать, интимная близость с петухом. Но если не было, курица дает неоплодотворенные яйца. Если же связь с петухом была, яйца могут оказаться оплодотворенными. И тогда, если их высиживать, из них вылупятся, что называется, цыплята. А теперь представим себе, до чего было бы удобно, если бы так же обстояли дела и у людей! Раз в месяц женщина сносит небольшое яйцо. Если она не планирует в данный момент завести ребенка, яйцо утилизируется. В случае же, когда она хочет малыша, и у нее есть основания предполагать, что яйцо оплодотворенное — тогда оно отдается на ультразвуковой анализ. И если ультразвук дает положительный результат, женщина начинает высиживать яйцо и через положенный срок на свет появляется ребенок.
    — Да, звучит красиво! Получается, не надо ни рожать, ни девять месяцев вынашивать плод. Знай себе — высиживай яйцо.
    — Именно! И что еще, так сказать, очень важно — одним разом решаются все проблемы, связанные с нежелательной беременностью, как-то: искусственное прерывание таковой с риском для здоровья, вынужденные браки и последующие разводы, неполные семьи, матери-одиночки, детские дома. Более того, не нужно даже думать о контрацепции! Все чрезвычайно просто: хочешь — высиживаешь, не хочешь — утилизируешь.
    — Стоп! Давайте сделаем перекур. Вроде, неплохо идет. По-моему, слова-паразиты оживляют. Все эти «как бы», «так сказать»…
    — Когда он выдал: «…вылупятся, что называется, цыплята» — я чудом не заржал!
    — Нормально, нормально, молодцы. Перекур десять минут.

    Вероника выросла в неполной семье, и воспитывала ее мать-одиночка. Отец ушел от них, когда девочке было два года. Родители поженились довольно рано, будучи студентами. Учились в одном институте, там и познакомились. Это было еще до Веселой власти. Но сильнодействующий юмор тогда уже вовсю существовал…
    Поначалу он применялся по своему первоначальному назначению — в юмористических шоу. Однако очень скоро стало ясно, что штука это не совсем безобидная. Стали появляться сообщения о несчастных случаях, происходящих во время таких шоу. Какая-то женщина на юмористическом концерте от смеха потеряла сознание. Какой-то мальчик, посмотрев кинокомедию с элементами нового юмора, лишился сна, и его пришлось положить в психиатрическую клинику. Водитель маршрутного такси, в котором звучала юмористическая FM-радиостанция, от смеха потерял способность управлять машиной, и она вылетела на встречную полосу. Салон маршрутки был полон пассажиров, и все они с хохотом смотрели на стремительно приближающуюся кабину встречного КАМАЗа. В той ситуации всех спас уроженец Средней Азии, сидевший рядом с водителем. Он не так хорошо владел русским языком, чтобы на него в полной мере подействовал комический текст, звучавший по радио. Поэтому он сумел перехватить баранку и в последний момент увел маршрутку со встречной… А однажды какой-то пенсионер умер, сидя у себя в квартире перед телевизором — передавали творческий вечер писателя-сатирика. Меж тем, новый юмор не стоял на месте, а прогрессировал и совершенствовался. Вскоре он был запрещен. Но государство оказалось не в состоянии контролировать ситуацию. Сильнодействующий юмор выплеснулся на улицы. Ходить вечерами стало небезопасно. В любой момент из-за темного угла навстречу тебе мог выскочить лихой человек, произнести запрещенную шутку, и пока ты сползал по стене, задыхаясь от хохота, он опустошал твои карманы и исчезал.
    А потом случилась первоапрельская революция, и была установлена Веселая власть. Страной стали править клоуны. Они-то и сумели взять под контроль применение смертоносных шуток. При Веселой власти юмор был возведен в ранг государственной идеологии. Но применение сильнодействующих приемов стало квалифицироваться как уголовное преступление и каралось смертной казнью. Этот боевой вид юмора сделался исключительной прерогативой военных (генеральным штабом которых стал Цирк на Цветном бульваре) и сотрудников госбезопасности (разместивших свой центральный аппарат в Цирке на проспекте Вернадского). А первого апреля ежегодно стал отмечаться День Начала Веселой Жизни — главный национальный праздник. Был издан декрет о том, что в этот день все граждане обязаны разыгрывать друг друга и всячески шутить. Но, разумеется, лишь в рамках традиционного юмора, без использования запрещенных сильнодействующих приемов.
    Вероника родилась как раз в год первоапрельской революции. А через пару лет отец ушел из семьи, оставив жену с маленькой дочкой. И к кому ушел! К клоунессе с проспекта Вернадского.
    Родня и знакомые тогда в один голос твердили матери Вероники: «Не вздумай рыпаться! Она в порошок тебя сотрет!» Мать лишь молча кивала. И держалась так, будто ничего не произошло. Только сделалась какой-то задумчивой. Так, в задумчивости, она провела три недели. А потом с маленькой Вероникой явилась к своим родителям. И попросила их, чтобы они недельку подержали внучку у себя. Объяснив, что уезжает в служебную командировку. Утром следующего дня она подкараулила на улице ту клоунессу. Прямо на проспекте Вернадского, в двух шагах от здания Цирка.
    — Здравствуйте, я жена Михаила.
    Не успела клоунесса что-либо ответить, как мать Вероники выдала ей шутку. Ту самую, над которой думала три недели… От хохота клоунесса согнулась пополам и повалилась на асфальт. Ее тело билось в конвульсиях, лицо перекосило судорогой, на губах появилась пена. Вероникина мама развернулась и неторопливым шагам двинулась в сторону метро. Каждую секунду ожидая, что ее схватят. Но этого почему-то не произошло. Она без помех вошла на станцию и спокойно доехала до дома. Там она легла на кровать и стала ждать «дежурных по апрелю». Но арестовывать ее никто не пришел. Ни в этот день, ни на следующий. А еще через день в почтовом ящике она обнаружила анонимную записку: «Мы с Михаилом любим друг друга. Простите нас, если можете!» Тогда она поехала к родителям, сказала, что командировка закончилась, и забрала Веронику.
    Замуж мама так больше и не вышла. И вообще к мужчинам с тех пор относились, мягко говоря, с недоверием. Отчасти это стало проблемой и для Вероники, еще со школьных лет. Стоило маме увидеть ее в обществе какого-нибудь парня, тут же начинался допрос с пристрастием: кто это, что это? И мама не успокаивалась, пока не получала информации, позволявшей ей сделать вывод, что очередной приятель Вероники — подлец и бездельник. Мужчин, достойных ее дочери, по маминым понятиям, в природе не существовало вовсе. Вероника давно уже поняла, что ей не следует афишировать свои отношения с молодыми людьми. А когда настанет соответствующий момент (если он когда-нибудь настанет), она просто скажет: «Мама, я выхожу замуж». (Очень хотелось бы сказать: «Выхожу замуж за Павла». Но Пашка до сих пор никаких разговоров о женитьбе не заводил). Вероника снова набрала его номер. Опять длинные гудки. Что такое?! Потерял он, что ли, свой мобильник?
    Тем временем, съемки первоапрельской передачи продолжались.

    — Скажите, Петр Наумович, а как женщина должна будет высиживать яйцо? Сидеть на нем что ли?
    — Ни в коем случае! Так яйцо можно и раздавить. Слово «высиживать» не надо понимать буквально. Рядом с яйцом можно лежать. Можно носить его, прикрепив к груди или животу при помощи бандажа. Тут есть масса разных вариантов. Главное, чтобы яйцо получало тепло материнского тела. Кстати, не обязательно материнского, можно и отцовского. Вот вам еще одно преимущество: родители могут высиживать яйцо по очереди, давая друг другу отдохнуть. Мало того. В принципе, яйцо может высиживать и посторонний человек.
    — Интересно получается. Это как, знаете, по-английски приходящая няня называется «babysitter». Или бывает еще «dogsitter» — человек, который заботится о вашей собаке, пока вас нет дома. А у нас, стало быть, возникает понятие «eggsitter» — человек, который сидит с вашим яйцом!
    — Скажу вам больше: яйцо можно выращивать вообще без участия человека — в инкубаторе! Но хочу подчеркнуть: здесь есть некая аналогия с вскармливанием грудного ребенка. На худой конец годится и искусственная смесь, и молоко кормилицы, но ничто не может полноценно заменить материнскую грудь. Так же и с высиживанием: полноценное тепло — только от родительского тела… Совсем перестал говорить слова-паразиты…
    — А нормально. Сейчас, по-моему, нормально. Живой такой разговор. Вопросы, ответы… Работаем дальше? Давайте со слов «полноценное тепло — только от родительского тела»…

    В сумочке у Вероники зазвонил телефон. Это был Пашка.
    — Привет.
    — Привет. А я тебе звоню, звоню, а ты трубку не берешь.
    — В метро был.
    — Ты ж говорил, у тебя днем выходной!
    — Так я и не на работе. Просто ехал в метро. На халтурку вызвали. К банкиру, блин.

    В метро Пашка работал по сменам и если выходил в ночь, то имел два дня выходных. В эти дни он иногда подрабатывал «халтуркой» в бригаде, занимавшейся ремонтом квартир. В марте им подвернулся очень хороший денежный заказ. Их нанял член правления Смехстрахбанка. Квартира у него была шикарная, но речь шла не о ней, а о квартире соседей. По планировке она была точно такой же. А вот по обстановке сильно отличалась, соседи жили не богато. Банкиру же пришла в голову идея устроить масштабный розыгрыш на первое апреля. Тридцать первого марта он пригласит к себе друзей и устроит вечеринку с обильными возлияниями. Когда гости забудутся глубоким сном (глубину сна обеспечит добавленный в напитки безвредный, но надежно действующий препарат), хозяин перетащит их в соседскую квартиру. Где компания и проснется на следующее утро. Квартира, как уже было сказано, той же планировки. И мебель в нее банкир специально завезет такую же, как стоит у него. Но будут у соседской квартиры некоторые отличия. На потолке паркет. На полу белая водоэмульсионная краска. По центру комнаты из пола вверх будет торчать люстра. На стенах обои с рисунком, перевернутые на сто восемьдесят градусов. И все прочее в таком духе: полочки вверх ногами, с приклеенными к ним вазами и статуэтками, с паркетного потолка вниз свисает привинченная к нему мебель. Первого апреля гости проснутся в состоянии похмелья и обнаружат себя в перевернутом мире. Ради этого дела банкир на три месяца арендовал квартиру у соседей, оплатив им на этот срок проживание на курорте Золотые Пески в Народно-Юмористической Республике Болгарии. К первому апреля квартиру надо было привести в соответствующий вид, а после праздника вернуть все в первоначальное состояние. Бригада приступила к работам еще в середине февраля, и к двадцатому марта все было готово. Но вчера банкир неожиданно позвонил бригадиру и огорошил: в его квартире появились кое-что новенькое, и теперь перевернутую копию этого новенького надо срочненько организовать в квартире соседей.
    — Ты представляешь, что сделал! — сокрушался по телефону Пашка, — На стене барельеф в виде женского бюста. Из каждой груди выходит кран. Из одного течет красное вино, из другого белое. Какие-то черти ему это дело сварганили… И в соседней квартире вверх ногами тоже сделали. Только там, когда кран открываешь, вино-то вниз течет! А он хочет, чтобы вверх, на паркет летело! Типа, как будто, вниз, на пол. И нас вызвал. «Придумайте что-нибудь! Чтобы напор, под давлением…» Ну не скотина? Не мог подождать, пока первое апреля пройдет! Я бригадиру говорю: «Давай ему еще один кран в стене сделаем! В виде члена!» Надо только придумать, что оттуда течь будет… Короче, Вик, не попаду я к тебе сегодня. Пришлось туда ехать, нельзя мне бригаду кидать…
    — А все равно бы ничего не получилось. Тут съемки, похоже, до вечера.
    — Не везет нам.
    — Несчастные мы с тобой, Пашка.
    — За это нам что-нибудь хорошее скоро будет.
    — Слушай, может… Ой, извини, кажется, до меня дело дошло… Давай вечером созвонимся!

    — Лаборантка готова?
    — Готова.
    — Петличку проверили?
    — Все о кей.
    — Выходим после слов «она сейчас здесь».

    — … тут-то мы и подходим к самому главному! Ученым нашего института удалось разработать специальный препарат, соответствующим образом влияющий на функции женского организма. А стать первой его испытательницей согласилась наша лаборантка Вероника Стрельникова. И она сейчас здесь!
    — Давайте же скорее попросим ее в студию!
    Вероника вошла на освещенную софитами площадку и села в кресло перед камерой.
    — Здравствуйте.
    — Добрый день. С первым апреля вас!
    — Спасибо. И вас. И вас, уважаемые телезрители!
    — Вероника, давай сразу, что называется, быка за рога! Покажи нам, пожалуйста…
    — Крупный план!
    — … Не может быть! Это то, что я думаю?!
    В руках у Вероники было яйцо размером с лимон, с бежевой, в темную крапинку, скорлупой.
    — Да! Вот оно — практическое подтверждение наших теоретических изысканий! А Вероника Стрельникова — первая в истории человечества женщина, которая снесла яйцо!
    — Это просто невероятно! А скажите…

    Ведущий замолчал на полуслове, заметив вошедшего в студию куратора из Веселого отдела. Режиссер остановил съемку.
    Куратор был мужчиной слегка за пятьдесят. С виду, обычный человек — слегка полноватый, слегка лысоватый. С лицом настолько добродушным, что на нем трудно было представить накладной нос, белую пудру и нарисованные красные губы, растянутые до ушей. А ведь этот человек еще несколько лет назад служил на Цветном Бульваре. И при желании он мог одним движением брови вызвать в студии такой жесткий смех, что живых бы не осталось…
    — Ну, как успехи?
    — Работаем, Виктор Васильевич.
    — В график укладываетесь?
    — Укладываемся.
    — Молодцы. Это у вас про яйца сейчас?
    — Так точно.
    — А что-то вид скучноватый, по-моему… Передача-то, все-таки, первоапрельская! У вас эта девушка яйца несет? Ну, так сделайте ей, я не знаю, птичий клювик, например.
    — Спасибо за идею, Виктор Васильевич! Сейчас сделаем.
    — И давайте так… вообще… повеселее. Ну ладно, не буду мешать.
    Из телецентра Вероника вышла уже в шестом часу. Самое поганое, что к девяти вечера снова надо было туда явиться. Предстоял монтаж, а поскольку эфир уже завтра, всем участникам съемок приказали присутствовать. На случай, если потребуется что-либо переозвучить или, не дай бог, переснять. Так что, ей, как и Пашке, накануне Дня Начала Веселой Жизни приходилось работать в ночь.
    И вдруг неожиданный подарок судьбы! Дома мама сообщила ей, что завтра с самого раннего утра уезжает на весь день. За ударный труд при подготовке к празднику маму наградили поездкой в подмосковный пансионат.
    Работала мама в Мэрии. Одним из первоапрельских проектов муниципального уровня была перемена надписей на улицах города. Официальные политические лозунги к первому апреля решено было намалевать в тех местах, где, как правило, цвели всякие хулиганские граффити. В результате, заборы, гаражи и стены подворотен должны были украсить гордые апрельские тезисы, коряво наляпанные краской из баллончика. «Идем дорогой клоуна, апрельскою тропой!» «Мы строим новую Россию!» «Решения Веселых Посиделок — в жизнь!» «Смешно живем, товарищи!» А перлы из сокровищницы городской народной мысли, наоборот, перемещались на площади, занятые обычно официальной пропагандой. Так, чтобы гигантские брандмауэры, перетяжки и кристаллические панели на центральных проспектах гласили: «Танька дура», «Спартак — мясо», «Маша + Коля = любовь». А на новом Арбате, там, где в ряд стоят одинаковые высокие здания, решено было сделать надпись из светящихся окон. Для этого требовалось задействовать жителей шести домов. На каждом из зданий окнами должна была высвечиваться определенная буква. Идея не нова — еще в прошлом веке, при советской власти, окнами этих домов выкладывали: «МИР МАЙ». Теперь же, в духе принятой концепции, планировалось начертать народную мудрость: «РЭП КАЛ». Представители Мэрии обходили все квартиры, окна которых смотрели в сторону проспекта, и в каждой вручали ответственному квартиросъемщику под роспись предписание об обязательном включении/выключении света в определенных комнатах в определенное время. Один из домов был поручен маме Вероники. Она справилась с заданием досрочно и стала обладательницей путевки. Была запланирована коллективная доставка отдыхающих в пансионат на автобусе, и чтобы на этот автобус попасть, маме следовало завтра выйти из дома в полседьмого утра. Отъезд же из пансионата по расписанию назначался на девять вечера. То есть, возвращения мамы можно было ожидать… ну никак не раньше десяти. Целый день с Пашкой!

    Как на следующий день спозаранку уходила мама, этого Вероника даже не слышала. Пашкин звонок в дверь, около восьми — и тот разбудил ее не сразу. Монтаж передачи затянулся почти до трех ночи. Точнее сказать, утра. Хорошо хоть домой подвезли на машине.
    Пашка попал под дождь и стоял на пороге весь мокрый.
    — Спишь что ли? Ну ты даешь. А я думал, меня ждешь!
    — А я сплю и жду.
    — Во сколько закончили вчера?
    — В три.
    — Круто. Нормально получилось?
    — Не знаю. По-моему, нормально. Мне птичий клюв сделали. Прикольный. Сегодня в одиннадцать посмотрим.
    — Обязательно. А я, прикинь, вообще не спал. Вчера днем не дали и в метро сейчас до упора пахали. Едва успели все эти «не прислоняться» переклеить… Ну, иди ко мне!
    — А-а! Ты мокрый! И холодный! Надо было мне на груди написать: «Не прислоняться»!
    — Тогда бы меня судили за убийство возлюбленной! Я бы оправдывался, что это я так пошутил на первое апреля. Может, приняли бы как смягчающее обстоятельство.
    — Да за убийство меня, первой в мире женщины-несушки, тебя бы приговорили к высшей мере через защекотание!
    — Слушай, я в душ залезу?

    Когда Пашка, помывшись и погревшись под горячим душем, вошел в спальню, то обнаружил, что Вероника снова задремала. Он забрался под одеяло, пристроился рядом и задумался, чего ему сейчас больше хочется: обидеться или как-нибудь пошутить? Закрыл глаза и через несколько секунд уже спал.
    В девять ноль-ноль включился телевизор. Но поскольку стоял он в соседней комнате, Веронику с Пашкой это не разбудило. А телевизоры перед началом политически важных трансляций по всей стране включались дистанционно, специальным сигналом из телецентра. Стали передавать парад смехотворных сил на Красной площади. По традиции, парад принимал глава государства, проезжая перед строем на потешном автомобильчике, сделанном в виде лохматой собачки.
    — Здравствуйте, товарищи клоуны!
    — Здравия желаем, товарищ главный клоун Отечества!
    — Поздравляю вас с двадцать третьей годовщиной Начала Веселой Жизни!
    — Ха-ха! Ха-ха! Ха-ха!
    Под звуки бравого апрельского марша, чеканя шаг, двинулись по площади гвардейские части, каждая в своей форме. Вот в пиджаках-недомерках и коротких брюках идут бойцы дивизии имени Юрия Никулина, стуча по брусчатке огромными ботинками. За ними маршируют зловещие «клетчатые кепки» — солдаты и офицеры отдельного гвардейского батальона имени Олега Попова. Следом шагают курсанты Рязанского десантно-циркового училища в смешных полосатых майках. А вот площадь оглашается пронзительным мяуканьем. Это приближается парадная рота спецподразделения имени Юрия Куклачева — фелинологи со своими воспитанниками. Участвуют в параде и союзники из Народно-Юмористической Республики Болгарии — знаменитая Габровская дивизия…
    В одиннадцать парад заканчивается и начинается передача «Невозможное возможно». Выступает профессор из НИИ экспериментальной гинекологии. Показывают первую в мире женщину, несущую яйца…
    А женщина эта, тем временем, спит глубоким сном. А рядом с ней ее любимый Пашка. За стеной, в соседней квартире, спит сосед, инженер-телефонист. Всю предыдущую ночь ему пришлось просидеть на районной АТС, программируя ее таким образом, чтобы в День Начала Веселой Жизни по телефону все попадали не туда, куда надо и получалась веселая путаница. В квартире этажом ниже спит продавщица бакалейного отдела гастронома. С первого на второе апреля ей предстоит трудная ночь на работе: из пакетов с надписью «сахар» надо будет пересыпать соль в пакеты с надписью «соль» (предварительно освободив их от сахара). В подмосковном пансионате спит мама Вероники, вставшая сегодня ни свет, ни заря. Спит водитель автобуса, который вечером повезет отдыхающих в Москву, а потом будет отгонять машину на базу и только после этого не известно как и во сколько вернется домой. Вся страна спит первого апреля, отдыхая от ударных трудов по подготовке праздника и набираясь сил для ликвидации его последствий.

    Вероника проснулась первой. Испуганно вскочила, посмотрела на часы. Слава богу! Еще только два часа дня. Склонилась на Пашкиным ухом, прошептала:
    — Эй… Страстный любовник! Просыпайся!
    Пашка заворочался и открыл глаза…

    Когда они в следующий раз вспомнили о времени, выпустив, наконец, друг друга из объятий, дело шло уже к шести. Взглянув на циферблат будильника, Вероника порадовалась, что расставаться им еще не скоро. Засмеялась:
    — А хороши бы мы были, если б проспали до маминого появления!
    — Да… Это был бы прикол под стать праздничку! Совсем замотала эта работа… Слушай, ну у нас-то в метро все понятно с авралом, а у вас что так со съемками затянули?
    — Так ведь у меня яйцо только двадцать восьмого марта вышло. Петр Наумович тут же в редакцию сообщил. Ну, а у них там пока то, да се… Им же все эти темы на самом верху утверждать надо.
    — Ясно.
    — Паш…
    — Чего?
    — А знаешь, они яйцо ультразвуком смотрели…
    — И что?
    — Оно оплодотворенное. Если высиживать, у нас ребеночек будет.
    Пашка приподнялся на локте и уставился на Веронику.
    — Так ведь поздно уже? Остыло?
    — Нет. Не остыло. Я его на себе все время носила. На всякий случай.
    — На какой всякий случай? Погоди, ты что, ребенка хочешь?
    — Хочу.
    — Что, правда?
    — Ага…
    — Ну, если хочешь, давай высиживать. Только тогда пожениться надо.
    — Ой. Пашка… Ты серьезно?!
    — Ну а чё…

    — Московское время восемнадцать ноль-ноль! — сказал в соседней комнате телевизор, — Праздник шуток и розыгрышей продолжается!

Обычайная история, которой никогда было

Дугом тяжким он страдал,
Но, одержимый страстью жной,
Делями он с й гулял
По улицам зимой той сжной.
Глинку лед тогда сковал…

Н.А. Красов, «Модистка и герал».
    В некотором царстве, в некотором государстве однажды убрали из языка частицу «не». Да не просто частицу, а вообще весь этот слог, как таковой, ликвидировали начисто.
    Причины на то были очень даже веские. Язык — он ведь база человеческого мышления. Стало быть, он очень многое в жизни общества определяет. Но как-то так до поры, до времени выходило, что никто всерьез языком, с этой точки зрения, не занимался. Будто это явление какое природное, с которым и поделать ничего нельзя. А отчего ж, собственно, нельзя? Человек от природы давно уже милостей не ждет! И погоду менять научился по своему усмотрению, и реки, коли захочет, может в другую сторону развернуть, и всякое такое прочее. Пришла пора и язык до ума довести.
    Вот однажды собрал царь-батюшка, Куприян Митрофанович, боярское собрание да выступил с такой речью:
    — Хочу процитировать вам, бояре, слова великого баснописца.
Когда в товарищах согласья нет,
На лад их дело не пойдет,
И выйдет из него не дело, только мука.
Однажды лебедь, рак и щука…

    — Задумали сыграть квартет! — услужливо подсказал секретарь-референт, вовремя заметив, что самодержец запамятовал следующую строчку.
    — Да, спасибо, голубчик, — кивнул царь. — Продолжу.
Однажды лебедь рак и щука
Задумали сыграть квартет.
Да призадумались. А сыр во рту держали…
И сей пример — другим наука!

    Бояре глубокомысленно потупили взоры.
    — Постигаете ли, к чему я веду?
    На этот вопрос бояре выказали разную реакцию. Те, которые поглупей, забормотали что-то в том смысле, что, они-де постигать-постигают, только словами выразить не умеют. Какие поумней, те уронили на пол свои авторучки и сделали вид, что никак не могут их отыскать под креслами. Ну а те, что понаглей, так прямо и сказали:
    — Нет, ваше величество, не понимаем!
    Царь помрачнел и повысил голос:
    — А вот к тому и веду, что нет средь нас должного единства! Одни понимают, а другие, понимаешь, не понимают! Что ни скажи — одни согласны, а другие, понимаешь, не согласны! Прям как в басне: «в товарищах согласья нет». От того и все наши беды — от несогласных! Вечно у нас: одни — да, другие — нет. Одним — так, другим — не так. А квартет и ныне там. Потому что всюду это проклятое «не» лезет! Короче. Пора от этой беды избавляться радикально. И вот каким образом. Я, государь император Сей Стороны навсегда, высочайшим указом повелеваю убрать из языка слог «не»! Вашего одобрения не спрашиваю, потому как иначе опять бардак начнется — одни согласны, другие не согласны. Так, чисто, рассказал вам, чтоб вы в курсе были. Все свободны. Колдуна попрошу остаться.

    Вообще, идею коррекции языка государь Куприян Митрофанович выдумал не сам, а позаимствовал у коллеги своего — заморского короля. (Простите уж меня за такую непатриотичную подробность). Это там, за морем, впервые повадились из речи убирать некоторые слова. Ну, те, которые невежливые. Как, например: «чернокожий», «женщина» или «умственно отсталый». А вместо них вежливые ввели: «афро-подданный заморского короля», «фемино-подданный заморского короля» и «альтернативно-одаренно-подданный заморского короля». Ну а по сю сторону моря это замечательное изобретение развернулось с истинно посюсторонним размахом — убрать из языка целый слог! Поручили это дело главному государственному колдуну, и он в грязь лицом не ударил, справился с заданием блестяще. Большой мастер был тот колдун — человек двухсот лет от роду, несокрушимого здоровья и великой мудрости! Заперся он в своей башне на неделю, трудился как проклятый, без сна и отдыха, и в результате сочинил заклинание чудовищной магической силы. По истечении недели, ровно в полночь, вышел колдун на крышу башни и воскликнул:
    — К вам обращаюсь, недруги мои, «Н» и идущее следом «Е»! Отныне навечно я убираю ваш слог из языка! И скрепляю это действо заклинанием!
Как не подарит нищему монету некий богач,
как невинное вдохновение не родит черта,
как несушка не взлетит высоко —
так не освободитесь вы, недруги мои, не вынесшие силы магии!
И глас немой не заставит небеса возродить то, чему не суждено возродиться!

    Вот и все. Наутро жители страны проснулись, а слога… этого, как его? Ну, того, который раньше был — поминай, как звали! Пропал этот вредный слог из языка которого царства, которого государства. Совсем исчез, напрочь. Как из устной речи, так и из письменности, и даже из самой человеческой памяти. Все надписи, плакаты, тексты книг, звуковые записи — сами собой изменились. Но то она и магия!
    Суразность новой жизни почувствовалась тут же. Возражать против чего-либо стало трудно. Количество согласных взапно резко возросло. А многие популярные фразы изменились в лучшую сторону и приобрели такой взрачный вид, что любо-дорого послушать (или почитать). Например, надпись на электрических щитках. Раньше она выглядела как-то двусмысленно. А теперь — строго конкретно: «Влезай — убьет!» Замечательно, правда? Даже альтернативно одаренному понятно, что с ним будет, если он туда влезет. А пословицы! Как уклюже стали звучать многие из них! «Садись в свои сани». «Суй свой нос в свое дело». Без этих прежних витиеватых двойных отрицаний. Прямые указания к рациональным действиям — как раз то, что так требовалось посюсторонним людям.
    Упростились юридические формулировки. Заработало правило: «Знание закона освобождает от ответственности». В том смысле, что законы надо знать, дабы избегать совершения запрещенных поступков. Появилось такое лепое понятие как «презумпция виновности». В результате тюрьмы пополнились новыми вольниками, которым раньше удавалось избегать справедливого наказания из-за низкой эффективности судебной системы.
    Люди смотрели на новую жизнь с доумением и надеялись, что в скором времени их ждут всяческие взгоды.
    Произошло тут, правда, и одно печальное событие. Умер главный государственный колдун — человек великой мудрости и… сокрушимого здоровья. Да, такое вот огорчение: после исчезновения того самого слога здоровье колдуна стало сокрушимым да вскоре и сокрушилось. Отравился чем-то колдун и приказал долго жить. (Злые языки поговаривали, что колдуна отравили по чьему-то посредственному приказу, дабы с ним вместе исчезла возможность вернуть к жизни вредный слог… Но ведь злые-то языки — известное дело — любой вздор сти горазды! Переловить их надобно поскорей, да в тюрьму — всего и делов). В газетах напечатали соответствующий кролог, а государь Куприян Митрофонович по поводу безвременной кончины колдуна сказал проникновенную речь и наградил покойного орденом: «За героическое сение магической службы».

    Впрочем, все это было давно, в запамятные времена, задолго до того как вошли в сознательный возраст наши герои: Мишка, Андрюха и Сак. Были они приятелями и ровесниками, жили в одном райо. Пару лет назад закончили свои школы. Андрюха и Сак — обычную среднюю, они там одноклассниками были, а Мишка в спецшколе обучался, с физическим уклоном. Хотя, директор их школы, он же — учитель физики, так любил говаривать:
    — Это все остальные школы «с уклоном», а наша — самая нормальная и есть! Ибо физика — основа всему! Кто с детства ее категориями мыслить приучается, тот все мироустройство правильно понимает, во всех его проявлениях.
    Мишка к физике относился с прохладцей, хотя и учился на пятерки. Скучновато было всякие формулы да законы зубрить. Куда больше ему нравилось просто книги читать, на самые разные темы, обо всем на свете. А поскольку память у Мишки была хорошая, то к окончанию школы сделался он настоящим эрудитом. Стоит ли удивляться, что любимой его телепередачей была викторина «Кто хочет стать миллиором?» Когда ее начинали показывать, он все дела бросал, даже если их было впроворот.
    Вот и сейчас: закончился выпуск новостей, зазвучали позывные любимой передачи, и Мишка прилип к экрану.
    — Добрый вечер, уважаемые телезрители, с вами снова я — купец Иван Мамедов и финальный раунд моей программы «Кто хочет стать миллиором?» А в студии у меня — очередной претендент. Если ему удастся правильно ответить на вопрос этого раунда, я дам ему один из своих миллионов, которых у меня — пруд пруди! Внимание, вопрос: как называется горючее полезное ископаемое, используемое в качестве топлива?
    На табло в студии высветились три пустые позиции. Стало быть, следовало назвать слово из трех букв.
    — Газ! — сказал участник игры.
    — Ваш ответ принят! А теперь — внимание! Сейчас компьютер выдаст дополнительную подсказку!
    На табло ниже возникла красная надпись: «Жидкое».
    — Я поздравляю вас! — воскликнул купец Мамедов, — В качестве приза вы получаете то, что назвали — газ! Зажигалку с газом — в студию! Это мой вам подарок за прекрасную игру. Ну а правильный ответ был — жидкое горючее полезное ископаемое, то есть: «фть»! Так что, миллион сегодня остается у меня. Всем удачи, и до завтра!

    Мишка, Сак и Андрюха вместе работали в фотолаборатории. Брали у клиентов гативы, проявляли их и печатали фотографии. Работа, в общем, нормальная, только зарплата маленькая. Андрюху это тяготило, так как он в скором времени планировал жениться, а с такими доходами даже на свадьбу трудно было какие-то средства скопить, что уж говорить о содержании будущей семьи! У Мишки планы были еще круче и финансов требовали еще больших — он хотел в университет учиться пойти. А обучение-то там платное, да еще какое платное! (Бесплатно в университетах учились лишь царевы мушкетеры). И только у Сака отсутствовали сколько-нибудь определенные планы на будущее. Однако, именно он, прохиндей, постоянно предлагал товарищам всяческие аферы, одна другой хуже!
    — А давайте будем клиентов шантажировать! Вот нам позавчера фифа одна пленку сдала — там что-то типа праздника Птуна на берегу реки какой-то. Все водой обливаются, все в мокрых майках — и мужики, и бабы! А потом и вовсе без маек! И эта фифа там среди прочих. Давайте, как она заказ брать придет, мы ей скажем: «Знаете, бывают такие странные случаи, когда фотки, вроде этих ваших, в Интерт попадают… Так вы бы нам заплатили тысячу сверх счета, а мы б вам пообещали, что ваша натуральная красота и впредь будет радовать только ваших близких друзей».
    — От дуррак-то! — Андрюха отвесил Саку подзатыльник. — Как только язык твой подлый поворачивается такое говорить?
    А Мишка эти речи и вовсе мимо ушей пропускал. Он знал, как дежные средства раздобудет! Он в телевикторину выиграет!

    — Добрый вечер! С вами программа «Кто хочет стать миллиором?» и я — ее ведущий, купец Иван Мамедов! Финальный раунд! Если сегодняшний претендент правильно ответит на мой вопрос, он… то есть, она — получит миллион. У меня этих миллионов — хоть отбавляй!
    На телеэкра девушка-финалистка замерла в ожидании вопроса…
    — Внимание! Какая река имеет название, состоящее всего из двух букв?
    На табло обозначились две пустые позиции.
    — По! — ответила девушка.
    — Спасибо, ответ принят! А теперь — уточняющая подсказка от компьютера!
    Красная надпись на табло снизу: «Санкт-Петербург».
    — Я вас от души поздравляю! Вы получаете то, что назвали! Правда, подарить вам итальянскую реку По — это выше даже моих огромных возможностей, однако, я вам дарю сборник рассказов писателя Эдгара По! Ну а правильный ответ, как теперь всем нам стало ясно — река, на которой стоит Санкт-Петербург, то есть, река Ва!

    Сак был горазд на дурацкие выдумки. Однажды вечером, когда все трое приятелей сидели в фотолаборатории, он заявил:
    — Все! Знаю, как заработать! Надо только милицейскую форму где-то достать.
    — Так, опять начинается… — проворчал Андрюха.
    Мишка только ухмыльнулся.
    Игнорируя скептицизм товарищей, Сак приступил к изложению своей очередной схемы:
    — Подбираем по фоткам какого-нибудь клиента побогаче… Ну, на снимках же разное видно бывает — на какой тачке ездит, какая в квартире обстановка, во что баба его одета… Вот. Намечаем такого гуся. Распечатываем его фотку крупным планом. Дожидаемся, когда он к нам придет свой заказ забирать. Как только он в дверях показывается — вы с Андрюхой тут же скрываетесь в подсобке. Там Андрюха надевает милицейскую форму, через запасной выход бежит на улицу и следует к нашему главному входу. И ты, Мишка, туда же идешь. Типа, ты случайный прохожий. Этот гусь, тем времем, у меня заказ получает, расплачивается, и на улицу выходит. А там, прямо у дверей, милициор (Андрюха) у прохожего (у тебя, то есть) спрашивает: «Может быть вам, случайно, встречался этот человек?» И фотку нашего клиента демонстрирует. Так, чтоб тот заметил. «К нам поступил сигнал, что это государственный преступник!» А ты Андрюхе отвечаешь, фотку разглядывая: «Надо же! А с виду — такой годяй! Кто бы мог подумать, что преступник! Обещаю, если увижу его — тут же сообщу!» Андрюха куда-нибудь исчезает, а ты этого гуся догоняешь и говоришь: «Дайте тысячу, а то сдам вас милициору!» Он заплатит, как пить дать! Он, бось, понимает: презумпция виновности! Раз кто-то написал, что он преступник, значит, если поймают — однозначно посадят!
    — Нам, стало быть, роли расписал, — кивнул Мишка. — А сам что делать будешь?
    — У меня-то самая главная будет роль! Я тормозить буду. В смысле, медленно клиента обслуживать, чтоб Андрюха форму надеть успел.
    — Да ты просто смельчак, как я погляжу, даром, что идиот! — заржал Андрюха.
    — А че — смельчак?! — обиделся Сак. — Че сразу смельчаком обзываться?!
    — Тихо вы! — шикнул на приятелей Мишка. — Передача начинается!
    — Да там еще только царь выступает!
    — Вижу, что царь. А после царя сразу и передача будет!
    Мишка сделал звук погромче.
    — «…в закрома Отечества. За этот богатый урожай мы должны сказать спасибо труженикам села! Также хочу поблагодарить шахтеров за их эргичный, кропотливый труд. Мы живем в такое время, когда все посюсторонние люди сообща, в едином порыве должны…»
    Внизу появился титр: «Куприян Митрофанович Пирогов, Государь император Сей Стороны навсегда».
    Да, хоть уж и много лет минуло с былых событий, а царь остался все тот же. И было сие как льзя более лепо. Ведь разве это доразумение — коли сегодня один царь, а лет через двадцать, глядишь — уже другой? Доразумением такое положение вещей назвать трудно. Этак и до смуты рукой подать. А кому нужен посюсторонний бунт, бессмысленный и беспощадный?
    Но вот высочайший лик с экрана исчез, и зазвучали знакомые позывные.
    — В эфире финал программы «Кто хочет стать миллиором?» и снова с вами я, купец Мамедов! Мой сегодняшний гость получит один из моих миллионов, которых у меня — как собак резанных, если правильно ответит на следующий вопрос: для приготовления какого напитка используются зерна?
    Табло показало, что в этом слове четыре буквы.
    Финалист, пожилой мужчина с обвислыми щеками, задумчиво почесав нос, дал ответ:
    — Пиво.
    — Ответ принят! Смотрим на уточняющую подсказку компьютера!
    Компьютер выдал красную строчку: «Безалкогольный».
    — Примите мои поздравления! И мой подарок — то, что вы назвали — бутылку пива «Вское классическое»! А правильный ответ — кофе! Миллион остается у меня, и на этом мы прощаемся с вами, дорогие телезрители, до встречи на следующей деле, в подельник вечером, как обычно, в это же время!

    А Мишка все ждал, когда же наступит его очередь играть. Заявку-то он подал давно, еще год почти назад. Система была такая: подаешь заявку и ждешь. Однажды тебе звонят из редакции и задают тестовый вопрос, дабы проверить — вправду ли ты эрудит? Можно ли тебя до телевикторины допускать? И если ты отвечаешь правильно — можешь радоваться! Считай, что ты уже одной ногой в прямом эфире у купца Мамедова. В течение дели-другой тебя пригласят в студию на финальный раунд твоей игры. Одно только «если». Если вступительный взнос сделаешь. Десять тысяч. Без этого — никак. Платишь — милости просим в финал. А коли отсутствует у тебя возможность расстаться с такой суммой — отсутствуют и шансы выиграть миллион. Приятели знали, что Мишка подал заявку. Но Андрюха считал, что вряд ли с телевидения когда-нибудь позвонят. А вот Сак верил в это. И потому постоянно спрашивал Мишку:
    — А откуда сумму на вступительный взнос возьмешь?
    На этот вопрос Мишка затруднялся ответить.
    Зато у Сака ответы имелись. Причем, что ни день — все новые!
    — Значит так, чуваки… Если нам когда-нибудь микропленку в проявку сдадут — надо будет по одному экземпляру каждого кадра себе напечатать.
    — Ага, наш гений мошенничества, кажется, готов потешить нас новым акдотом? Что ж, давай, посмеемся!
    — Ах, так?! Ну и смейтесь, дураки. Вы, видать, богатые очень! Зачем я тогда буду что-то вам рассказывать? Оно м надо? А только вы, дураки, поймите: на микропленку обычно снимают что-нибудь секретное! Вдомек вам это?
    — Ну и че?
    — А вот че! — воодушевился Сак, — Рассматриваем внимательно фотки, сделанные с этой микропленки, и пытаемся понять, в каком таком секретном месте сняты эти кадры? Что за помещения? Что за здание? Где находится? И если удается догадаться — дело в шляпе! Дальше просто. Идем туда с обычным аппаратом и фотографируем все подряд. На всех секретных объектах объявления висят: «Фотографировать разрешается». Только там охранники потом фотопленку у тебя забирают и сами эти фотографии печатают. И тебе их отдают, но только те, где секретная информация отсутствует. Ну а у нас-то будут еще и фотки с микропленки, все подряд! Мы их сравним с теми, что нам охрана объекта выдаст. И сразу поймем, на какие снимки секреты попали!
    Андрюха поднялся с места, подошел к Саку и дружески потрепал его по плечу.
    — Ты это… Ты уж прости меня, брат. Я раньше смеялся над тобой. Бывало, даже подзатыльники отвешивал. Я, стало быть, и виноват. Это я своими подзатыльниками последний ум из тебя выбил. Подзатыльники, правда, были слабенькие, так ведь и ума было совсем чуть-чуть! С этого дня смеяться над тобой воздержусь. Понимаю: грешно… Ты сам подумай, валенок, какой шпион свои секретные пленки к нам проявлять притащит?!
    — А вдруг!
    — А еще скажи-ка, дорогой друг, вот что… Допустим, получил бы ты секретные кадры. И что б ты с ними стал делать? Заморской разведке продавать, что ли? Отечеством торговать?!
    — Да почему Отечеством?! — испугался Сак. — Может, я царевой службе безопасности это дело отдал бы. Так, мол, и так, — сказал бы, — нашел дыру в системе защиты государственных секретов. Дали бы премию…
    — Да что ж за беда такая! — вмешался Мишка. — Как «Миллиора» начинают показывать, так у вас, словно по заказу, самый галдеж! Тихо!

    — С вами вновь я — купец первой гильдии Иван Мамедов, богач, мультимиллиор! А сколько у меня миллионов — то ведомо лишь государевой Налоговой палате. Но вам, дорогие телезрители, я по секрету, скажу… — Иван перешел на таинственный шепот, — Этих миллионов у меня… что у ерша костей! Ха-ха-ха! А в нашем прямом эфире, как обычно — финальный раунд! И сейчас сегодняшму претенденту на миллионное состояние предстоит ответить вот на какой вопрос… Кто является самым любимым человеком для любого хорошего гражданина Сей Стороны?
    Гостем в студии на этот раз был представительный мужчина лет тридцати пяти, явно, уверенный в себе и нашедший свое место в жизни. Впрочем, заметно было, что он сильно волнуется. Услышав вопрос, мужчина даже вздрогнул! И тут же лицо его осветилось робкой улыбкой. Он торопливо взглянул на электронное табло. Там обозначились четыре пустые позиции. И улыбка из робкой превратилась в широкую и уверенную! Еще бы — редчайшее везение: вопрос, ответ на который очевиден!
    — Ну, что же вы молчите? Кто является самым любимым человеком для любого хорошего гражданина Сей Стороны?
    — Царь! — торжественно провозгласил финалист. После чего зачем-то поклонился телекамере.
    — Ответ принят! — ответил купец Мамедов, — А теперь, по традиции, попросим компьютер уточнить условие вопроса!
    И тут же на электронном табло выскочила надпись: «После царя».
    — Да, вот, оказывается, что имел в виду мой коварный компьютер! Самый любимый человек, ПОСЛЕ царя! Ну а это, разумеется, жена! Именно таков правильный ответ. Так что, миллион, на сей раз, остается у меня, а вы, любезный, получаете то, что сказали. Вот вам настенный календарь «Двенадцать завтраков Его Величества». Там вы увидите прекрасные фотографии вашего любимого человека за полуденной трапезой в январе, феврале, марте, ну и так далее. Но! Принимая во внимание сложность сегодняшго вопроса… Вы получаете бонус! Дежную купюру достоинством в тысячу! Еще девятьсот девяносто девять таких — и вы миллиор, ха-ха-ха! Спасибо за игру! С вами был…
    И в этот момент у Мишки засигналил мобильник.
    — Алло. Это Михаил? Вас беспокоят из редакции программы «Кто хочет стать миллиором?» Вы подавали нам заявку?
    У Мишки перехватило дыхание.
    — Михаил?
    — Да. Да, подавал!
    — Отлично. Вы готовы ответить на тестовый вопрос?
    — Готов!
    — Тогда я попрошу вас назвать автора следующего четверостишия:
Вздыхая, дойдешь до сиющих гор.
Когда же достигшь вершины,
Ты вздрогшь, окинув глазами простор
И клекот услышав орлиный.

    — Это Гей! — мгновенно ответил Мишка. — Мецкий поэт Генрих Гей!
    — Что ты сешь, дурак?! — схватился за голову Андрюха. — Какой Генрих?! Поэтом-геем был Рэмбо!
    — Сам ты дурак! — закричал Сак. — Рэмбо — это солдат из заморского фильма! Его играл Сильвестр Сталло!
    — Чего там у тебя стало! Ты в Интерте посмотри!
    — Вот сам и посмотри!
    — И посмотрю!
    Началась перепалка по поводу того, какой сайт открывать — посюсторонний, про поэзию — www.stihi.posu или заморский, про кино — www.movies.zam.
    А Мишка глядел на приятелей и глупо улыбался…
    — Эй! Что там тебе сказали?
    — Сказали, что мой эфир в четверг. А во вторник надо всти десять тысяч…
    Приятели притихли.
    — Мда… — нарушил молчание Андрюха. — Ситуация… Где деньги возьмешь?
    — Ну… Я накопил кое-что… Только мало. Тысячи четыре…
    — Замечательно… А что это у нас Сак помалкивает? А, дружище? Наверняка, у тебя есть уже наготове какая-нибудь имоверная комбинация! Чтобы кинуть какого-нибудь «гуся» тысяч на шесть? А, Сак? Попробую предположить, в твоем духе… Значит, так. Едем на Крайний Север. Берем с собой комплект батареек для фотоаппарата. Там, на Севере, все люди очень богатые и очень глупые. Правда, Сак? А мы, значит, начинаем у них спрашивать: «Может, кому-нибудь надо фотоаппарат починить?» Разумеется, сразу найдется «гусь», который скажет: «Ой, а вы умеете? У меня, как раз, сломался!» Наверняка, окажется, что в его аппарате просто батарейки сели. Мы их заменим и скажем: «Вот. Починили. Очень сложный ремонт! Дорогие запчасти! С вас шесть тысяч». И как раз ко вторнику успеем вернуться обратно. Да, Сак?
    — Хорош издеваться, — ответил Сак. — Я вот, что думаю. Отказываться тебе надо, Миха, от этой игры. Там ведь все только проигрывают. Миллионы всегда у Мамедова остаются.
    — Ничего подобного! — вскинулся Мишка. — А прошлой весной? Когда композитор играл? Преподаватель Гсинского училища! Он выиграл!
    — Дык, нашел, тоже, пример! Он же артист! Это ж, чисто, шоу было. И миллион, кстати, на благотворительность пошел. Так с самого начала и было объявлено.
    — А до того, перед Новым годом! Помните, мушкетер выиграл?
    — Ну ты, Миш, прямо как ребенок! Это ж царев мушкетер! Это ж совсем иное дело… Слушай, а шел бы ты, лучше в мушкетеры! Тогда тебя и в университет бесплатно возьмут. А жизнь у них какая интересная! Вон, только сегодня по телевизору показывали: у них сейчас спецоперация в Шотландии, на озере Лох-СС. Ловят там подводное чудище по имени Сси…
    — Вот и иди сам в мушкетеры!
    — Спасибо. Я уж лучше как-нибудь без университета проживу.
    — Слушайте, ну был же еще случай, когда просто девчонка какая-то, школьница из Дпропетровска, выиграла миллион!
    — Да она, может, чья-то дочка была. А может, Мамедов это просто сделал для поддержания интереса публики! Чтоб зрители видели, что иногда кто-то выигрывает. Чтоб лохов разводить, короче, типа тебя!
    — Ну, значит, и со мной он так сделает! Я это, ребята… Я точно знаю, я выиграю.
    — Откуда такая уверенность? Можно полюбопытствовать? Так, чисто для смеху.
    — Чувствую просто… Как бы это объяснить… Вот был у нас в школе учитель физики. Ну, я вам рассказывал. Он нам любил жизнь объяснять на примере разных физических явлений. А я особенно один его пример запомнил, про маятник. «Все, — говорит, — в нашем мире устроено по закону маятника. Если маятник в равновесии — значит, ситуация стабильная. И продлиться это состояние может как угодно долго. А вот если маятник в сторону отклонить, тогда он, рано или поздно, обязательно в другую сторону качок совершит. Это закон природы».
    — Сак, нам, однозначно, надо ехать на Крайний Север! Мишку там в любом племени на должность шамана возьмут. Слыхал, какие он телеги задвигает? Заправский шаман: звучит заумно, смысла — ноль и к любому выводу можно подвести! Скажет: «Завтра идем бить тюленя» — все пойдут бить тюленя. А скажет: «Оленя» — все пойдут бить оленя. К чему это все, Миш?
    — К тому, что если так долго все Мамедову проигрывали, значит, назревает момент, когда кто-то выиграет. И это буду я. Вот увидите!
    — Короче, — сказал Сак. — Есть у меня две тысячи. Инвестирую их в твою игру.
    — Спасибо.
    Сак поглядел на Андрюху.
    — А что это ты так на меня смотришь? — воскликнул тот. — Думаешь, ты меня сейчас этим своим поступком удивил? Отнюдь! Я всегда говорил, что ты идиот! Ладно… Найдется и у меня четыре тысячи. На свадьбу копил. Моя веста меня убьет…
    — Спасибо вам, братцы! Это только до четверга. Получу миллион, и мы его на троих разделим, поровну
    — Минуточку! Что значит, поровну?! — возмутился Андрюха. — Делить будем пропорционально инвестиционным долям!
    — Ах ты, жмот бессовестный! — закричал Сак…

    Мишка знал: он выиграет.

    — Добрый вечер, уважаемые телезрители! С вами программа «Кто хочет стать миллиором?» и я, ваш любимый ведущий, купец Иван Мамедов! А нашего финалиста зовут сегодня Михаил!
    — Меня и вчера так звали, — пошутил Мишка.
    — В самом деле? — поддержал шутку ведущий, — Что ж, завидная стабильность! Ну-с, Михаил, я рад вам сообщить, что, в случае вашего правильного ответа на вопрос финального раунда, я подарю вам один из своих миллионов. А этих миллионов у меня столько, что даже куры клевать отказываются! Скажите, Михаил, а как вы распорядитесь вашим миллионом, если выиграете сегодня?
    — Куплю кур. Научу их клевать деньги.
    — Мудрое решение! Куры — в высшей степени полезные птицы. Во-первых, они вкусные, а во-вторых, регулярно сутся. Если кроме казначейских билетов кормить их еще чем-нибудь! Однако, пардон, Михаил, прежде, чем я вручу вам миллион, мы с вами должны уладить одну маленькую формальность. Вам придется правильно ответить на мой вопрос.
    — Да, да, я, разумеется, понимаю, — согласился Мишка. — Традиция есть традиция.
    — Тогда, с вашего позволения, приступим! Внимание, вопрос: назовите предмет, который используется для игры в бильярд!
    На табло обозначились три позиции.
    — Кий! — ответил Мишка.
    — Ответ принят. Внимание на табло! Сейчас компьютер сообщит нам уточняющую подробность.
    На табло появилась красная надпись: «круглый».
    Я поздравляю вас, Михаил! Сегодня вы получаете от меня прекрасный подарок — кий для игры в бильярд! По идее, для полноценной игры нужны еще бильярдные шары, но их, в принципе, можно заменить вареными вкрутую куриными яйцами! Правильный ответ был: «шар», миллион остается со мной, а вам, Михаил, я от души желаю успехов в бильярде!

    Перед съемками Мишку попросили выключить мобилу. И он оставил ее выключенной, выйдя из телецентра. Разговаривать сейчас с Андрюхой или Саком? Об этом и подумать-то было тошно! Завтра, в лаборатории. А сейчас — домой. Страшно хотелось выпить… Напиться пьяным! Только на какие шиши? А впрочем… Какие-то мятые бумажки в карма куртки обнаружились. Последние. А ведь еще и пожрать бы чего-то надо… А! Пропадать — так пропадать!
    Выпить хотелось водки, но водка в магази бала только дорогая — «Посюсторонний стандарт». Пришлось купить какой-то дешевый красный портвейн. Еще и осталось чуть-чуть мелочи, на которую Мишка купил пакетик сушек. Вот и еда…
    Бутылку, закусывая сушками, он опустошил довольно быстро. Хотелось выпить еще. Но деньги кончились. Кстати, на что теперь жить оставшуюся часть месяца, до зарплаты, это большой вопрос! Последние деньги промотаны. Здравствуй, нищета… Может, кому-нибудь можно продать этот дурацкий кий? Мишка высыпал из пакета на стол оставшиеся сушки. Половину съем сейчас, половину оставлю на завтрак, — решил он. Так… Эту налево. Эту направо. Эту налево, эту направо. Налево, направо. Одна остается… Слева и справа из сушек выстроились вертикальные ряды, по три штуки в каждом. Три кружка друг над другом. Похоже на светофор. Как будто два светофора стоят по разные стороны улицы. Оставшийся кружок Мишка разломил пополам и половинки добавил сверху в каждую кучку. Получились, как бы, рожки. Теперь рисунок из сушек на столе стал похож на двух чертиков… Но черту нужны еще руки, ноги и хвост! Мишка разломал две баранки из левой кучки и сделал чертику справа недостающие части тела. Потом он добавил ему глаза, нос и рот. Мишка ломал, крошил сушки и продолжал совершенствовать свой рисунок. У черта появились копыта и ромбовидный наконечник на хвосте. В общем, вполне приличный вышел черт. Правда, половина запланированного завтрака ушла на крошки.
    — Настоящий мот, — трагически заявил Мишка, обращаясь к собственному отражению в темном окне, — должен уметь промотать не только деньги, но и пищу!
    Потом перевел взгляд на стоящий в углу кий и пригрозил:
    — Завтра я и тебя промотаю!
    На столе осталась последняя нетронутая сушка. Сейчас съесть ее или утром? А пускай она сама решит свою участь! Мишка сделал на сушке метку, отковыряв с одной стороны маленький кусочек.
    — Это будет «орел». Если упадет «орлом» вверх — съем сейчас!
    И Мишка подкинул сушку высоко вверх. Сушка стукнулась о потолок, и в тот же миг погас свет.
    А когда он, через пару секунд, снова зажегся, Мишка с изумлением увидел, что на поверхности стола появилась надпись!
Как подарит нищему моту кий богач,
как винное вдохновение родит черта,
как сушка взлетит высоко —
так освободитесь вы, други мои, высшие силы магии!

    Что за черт?! — пробормотал Мишка, оторопев.
    И тут же на столе возникла новая строчка:
И глас мой заставит беса возродить то, чему суждено возродиться!

    Фигурка чертика, сделанного из сушек, вдруг ожила. Черт приподнялся с поверхности стола, выпрямился во весь рост, а потом побежал по строчкам надписи, иногда останавливаясь на мгновение и стукая по столу копытцем. Каждый раз, когда он это делал, из поверхности стола высекалась искра и в этом месте возникали новые буквы. Когда черт добежал до конца надписи, она уже выглядела следующим образом:
Как НЕ подарит нищему моНЕту НЕкий богач,
как НЕвинное вдохновение НЕ родит черта,
как НЕсушка НЕ взлетит высоко —
так НЕ освободитесь вы, НЕдруги мои, НЕ выНЕсшие силы магии!
И глас НЕмой НЕ заставит НЕбеса возродить то, чему НЕ суждено возродиться!

    А потом буквы на столе стали бледнеть и исчезать. И исчезли все, кроме разбросанных по поверхности стола слогов: НЕ… НЕ… НЕ…
    И тут Мишка отключился. Уронил голову на стол, да так и проспал до утра.

    Очнувшись наутро, был очень удивлен, что уснул прямо за столом. Никогда раньше за Мишкой такого не водилось! Подумаешь — бутылку портвейна выпил… Очень хотелось есть, но от вчерашних сушек на столе остались только крошки. Мишка достал мобильник, включил, посмотрел на время. Скоро пора и на работу… Предстояла тяжелая встреча с Андрюхой и Саком. Как с ними разговаривать? Придется по дороге на работу что-то придумывать… И тут мобильник зазвонил. На индикаторе высветилась надпись: «Андрей». Черт! Вот и попридумывал по дороге на работу…
    — Алло!
    — Здорово, миллионер! Слушай, ну ты вчера зажег, реально! Я чуть не описался, когда вы про кур начали телеги гнать! Это экспромт был, или вы репетировали перед эфиром?
    — Экспромт…
    — Ну, красавчик! А когда деньги пойдешь получать?
    — Андрюх… Я это… Я про деньги так думаю… Я квартиру буду сдавать, а поживу пока в лаборатории. Так что, я все отдам. У тебя когда свадьба?
    — Э… Так ты еще не в курсе, что ли? Вау! Ты, правда, не знаешь?!
    — Ну, ты говорил, что в марте, но ты ж, вроде, потом решил на апрель отодвинуть…
    — Е-мое… Не знаешь! Ну, тогда слушай. Сядь поудобнее и крепко держись за стул… Газета «Посюсторонняя неделя». Сегодняшний выпуск.
    — Какая деля?
    — Чего, какая? «Посюсторонняя неделя». Газета. Ты выпивал вчера, что ли?
    — Выпивал.
    — Ха, понимаю! Мы с Саньком тоже вчера, с горя, бутылку раздавили. А че ты, кстати, трубу не брал? Тебе Санек каждые пять минут набирал.
    — Кто набирал?
    — Хм… Так, внимание! Запускаем процедуру восстановления памяти. Вас зовут Михаил. У вас есть два друга: Андрей и Александр. С одним из них вы сейчас разговариваете по телефону. Это такая небольшая штучка с кнопочками, которую вы в данный момент держите возле своего уха. А сейчас, Михаил, если вы еще с нами, прослушайте статью из сегодняшней газеты. «От миллиона не уйдешь!» Это заголовок. Читаю содержание: «Вдвойне необычный случай произошел вчера во время прямого эфира популярной телевикторины «Кто хочет стать миллионером?» На вопрос финального раунда: «Какой предмет используется для игры в бильярд?» участник викторины ответил: «Кий». Компьютер подтвердил правильность ответа, выдав дополнительную характеристику: «Некруглый». Таким образом, вчерашний финалист выиграл миллион, что, само по себе, случается в этом шоу нечасто. Но самое курьезное, что ведущий игры, купец Иван Мамнеедов, невнимательно прочитал сообщение компьютера и ошибочно объявил, что финалист проиграл. Ошибка обнаружилась только сегодня, при просмотре редактором записи вчерашнего эфира. Руководство телеканала, редакция программы и лично купец Мамнеедов приносят участнику игры извинения и просят его, в удобное для него время, явиться для получения выигрыша».

    С героями этой истории — Мишкой, Саньком и Андрюхой мы, пожалуй, здесь и расстанемся. С ними, в общем, все понятно и все у них, надо полагать, будет хорошо. Но в этом царстве, в которое вернулся слог «не», мы еще немного задержимся. Дело в том, что вернулся этот слог несколько странно. Он не только занял свое прежнее место в тех словах, где жил до своего изгнания. Он расширил территорию своего обитания и поселился даже там, где его никогда раньше не было! Как сказал бы Мишкин учитель физики: «Маятник качнулся в противоположную строну».
    В связи с этим, в середине дня царь Куприян Митрофанович Пирогов обратился к нации в прямом телевизионном эфире:
    — Дорогие посюстороняне! Как вы не могли не заметить, сегодня нас постигла тяжелая лингвистическая катастрофа. Бороться с этой бедой нам предстоит всем вместе, сообща! Хочу надеяться, что наш совместный некропотливый труд…
    Царь осекся. Язык его сам собой только что произнес совсем не то слово, которое он хотел сказать! Куприян Митрофанович попробовал еще раз:
    — Наш совместный некро… некро… потливый труд…
    В нижней части кадра дали титр: «Куприян Митрофанович Пирогов».
    Тем, кто смотрел это выступление по телевизору, показалось, что царь скосил глаза на эту надпись, так, словно мог ее увидеть. На самом деле, так оно и было — просто в студии чуть ниже камеры, снимающей лицо царя, располагался монитор, на который выводились кадры трансляции. И царь с опаской посмотрел на появившуюся надпись — а ну как в его имя или фамилию, или отчество тоже протиснулся этот проклятый слог «не»? Случилось же такое с купцом Мамнеедовым! Страшно подумать, что тогда будет! К счастью, высочайшее имя осталось в неизменном состоянии. Однако, дочитав надпись на экране до конца, царь пришел в ужас!
    «Куприян Митрофанович Пирогов, Государь император Сей Стороны не навсегда».
    Это уже ни в какие ворота не лезло!
    «Давайте погоду», — буркнул царь и скрылся из поля зрения камеры.
    — В эфире прогноз непогоды. Сегодня на всей территории Сей Стороны ожидается холодная облачная непогода, некратковременные дожди, град, ветер неумеренный. На этом наш выпуск новостей заканчивается, а продолжает нашу программу трансляция футбольного матча «Спартак» (Переславль) — «Нереал» (Мадрид). После чего вы увидите художественный фильм «Не три толстяка».

    Вот так в котором царстве, в котором государстве возродился слог «не».
    А в котором именно — какая разница? Все равно, вся эта история — чистая неправда.

Лирики

    — Извините, овощная база здесь?
    — Ох ты, господи, какая прелесть! Родной юморок! До боли знакомый родной юморок. Причем, все один и тот же… Вы ко мне из программы «Аншлаг», товарищи? Или из «Смехопанорамы»? Ну заходите, черти, не стойте на пороге. Морозу напустите. У меня тут и так батареи еле теплые! Сейчас чайник поставлю. Чай будете?
    — А может… покрепче чего-нибудь?
    — Не трави душу, Зубр! Нельзя мне сегодня.
    — Работаешь?
    — Работаю, будь оно проклято…
    Художник Коля Бирюков был счастливым обладателем студии на Остоженке. Эта роскошь досталась по наследству от дяди. Тот тоже был художником, причем, настоящим, не чета Коле. Прославился еще в советские времена, писал в духе старых голландцев, выставлялся в престижных галереях. Лет десять назад уехал в Париж и на родину возвращаться, похоже не планировал. Ну а Коля… Коля был, положа руку на сердце, просто ремесленник. Нет, техникой он владел, и очень даже недурно. Но это единственное, чем он мог похвалиться как живописец. Не хватало всего остального, того, чем художник отличается от фотоаппарата: фантазии, смелости, своего взгляда. В общем, у собратьев по цеху, друзей-художников, работы Николая успеха не имели. Зато они весьма котировались среди офис-менеджеров и прочей подобной публики, удачно сочетающей в себе два полезных качества: платежеспособность и отсутствие художественного вкуса. Так что на недостаток покупателей Коля не жаловался и в материальном плане чувствовал себя вполне хорошо.
    Мастерскую на Остоженке друзья Николая окрестили «овощной базой» — за постоянно царивший в ней запах овощей и фруктов, часто, увы, несвежий. Дело в том, что основной специальностью Коли были натюрморты из этих даров природы. Вот и сейчас он трудился над очередной скорбной композицией. На большом красивом блюде лежал арбуз, а рядом с ним три мандарина. На холсте этот фруктовый ансамбль отражался почти как в зеркале — «фотографировать» при помощи кисти Коля умел! Точнее, отражение было частичным — один мандарин и половину арбуза еще оставалось дописать.
    — Ну и почему такая спешка? Боишься, что арбуз протухнет? — спросил один из гостей, искусствовед Матвей Зубрин.
    — Да нет, просто дедлайн подошел. Завтра сдать клиенту надо. Вот угадайте, зачем он эту хрень заказал?
    — А что за клиент?
    — Да так, обычный. Бизнесмен. Торгует мебелью.
    — Ну, не знаю. Боюсь даже предположить. Догадываюсь, что это нечто за гранью добра и зла.
    — Именно! Прикиньте, он хочет этот натюрморт своей любовнице подарить на день Святого Валентина! Ну а сегодня, сами понимаете — двенадцатое февраля. Так что, все, крайний срок…
    — Ой, божечки… Бедная женщина. По-моему, такой подарок только на день Слепого Валентина уместен! — рассмеялся второй гость, дизайнер-авангардист Аркадий Талалаев.
    — Ох, Аркаша, Аркаша. Чья бы корова мычала. Сам-то чем сейчас занят? Очередную помоечку ваяешь?
    Да, Аркадия тоже нельзя было назвать мастером изящных искусств. Он, если угодно, являлся полной противоположностью Коли — фантазия работала, а вот техника рисунка была ни к черту! Впрочем, это Аркашу нисколько не смущало, и надо сказать, спрос на его объекты и инсталляции (по выражению приятелей, «помоечки») — тоже был неплохой. Последний его шедевр в предновогодние дни украсил reception одной из столичных страховых компаний — настенный календарь в виде большой беременной куклы. Между ног свисает веревочка. За нее надо дергать один раз в день, начиная с 1 января. Каждый раз из-под платья выпадает маленький пластмассовый пупсик, с обозначением соответствующего числа и месяца.
    — Проблема-то у меня не с этим чертовым арбузом, — рассказывал Коля, снова взявшись за кисть. — Тут уже совсем чуть-чуть осталось доделать. Но еще, блин, пара заказов срочных висят. Отказаться не мог. Кто ж от денег отказывается! А времени нет совсем. На самом деле, катастрофа. Не знаю, как успеть! Время, время, время…
    — Вымя, пламя, племя, семя, — срифмовал Аркадий, — Слушай, кисти у тебя, я смотрю, клевые. Где брал?
    — Да на Крымском валу.
    — Это где «Все для художника»?
    — Угу. Все. Кроме самого главного…
    — Это чего же?
    — Да времени, е-мое!
    — Да что ты говоришь! На Крымском Валу? И не продается время?
    — Да, вот представь себе… — сказал Коля, опустив кисть и придирчиво глядя на холст, — Прихожу на Крымский вал. Там девушка такая симпатичная работает. Улыбается, говорит мне: «Что вас интересует? Багетные рамы? Холсты, грунты, подрамники? Мастихины, этюдники? Краски масляные? Олифы для иконописи? У нас сегодня есть все!» Я спрашиваю: «Девушка, а время у вас сегодня есть?» Сразу улыбаться перестала. «Времени у меня сегодня нет, — говорит, — И завтра тоже».
    Непорядок, — покачал головой Аркадий, — Непростительное упущение в нашу эпоху здоровой коммерции. Спрос есть, а предложения нет! А еще говорят: «время — деньги». Деньги у нас имеются. Выкладывайте же на прилавки время для художников!
    — Да, неплохой бизнес мог бы быть, — поддержал разговор искусствовед Зубрин. — Это ведь не только для художников. Время всем нужно. Самый ходовой товар был бы. На каждом углу бы торговали. Прикиньте, ходили бы по улицам такие люди-бутерброды с плакатами: «Мир Времени в Сокольниках! Сезонные скидки! Ночью — дешевле!»
    — Точно, Зубр! А в выходные пипл бы на оптовые рынки ездил затовариваться. Навалил времени полный багажник — на неделю хватит. На рынках-то оно дешевле.
    — Это да, но там бы время было не того качества. Китайское. Без гарантии. Такое, знаете, которое кончается быстро. Да при этом еще генно-модифицированное.
    — Китайское — это еще ладно. На рынках можно было бы вообще на паленое время нарваться — какое-нибудь кустарное-самодельное…
    — А вот мне лично времени хватает! — заявил Аркадий, — Просто головой надо работать, а не руками. Тогда все будешь успевать.
    — Тебе надо головой работать, это точно, — согласился Коля. — У тебя, Аркаша, других вариантов нет. Руки-то не из того места растут!
    — Смейся, смейся! Смешно дураку… А я вчера такой заказ получил — мечта!
    — Что, неужели дизайн мусорного бака?
    — Ты, Коля, пиши свой арбузик, не отвлекайся. Я Зубру рассказывать буду. Так вот, Зубр, заказали мне оформление витрины магазина фирменной сантехники! И башляют нехило.
    — Поздравляю, — ответил Зубрин. — В общем, Колина догадка оказалась не так далека от истины.
    — Да идите вы, придурки… А я уже идею придумал! Композиция будет называться «Морские раковины».
    — Сантехнические изделия среди водорослей из бумаги и кораллов из строительной пены?
    — Э… Я что, уже рассказывал?
    — Да нет. Догадался просто. А морские унитазы там будут? С большими жемчужинами из резиновых мячиков, покрытых перламутровой краской?
    — Старичок, это гениально! Я твой должник!
    — Разбогатеешь — машину мне купишь.
    — Я тебе тоже идею подкину, — сказал Николай. — Витрина «Морские коньки». Товары для зимнего спорта среди рыб и медуз. Из строительной пены, разумеется. Разбогатеешь, купишь мне время.
    — Кто о чем, а вшивый о бане! Куплю я тебе время, куплю. Когда оно в продажу поступит.
    — Боюсь, не доживу я до тех счастливых дней. Сдохну от этой своей мазни круглосуточной.
    — Ну, зачем так мрачно? — сказал Зубр, — Для того, чтобы время появилось на прилавках, люди всего лишь должны научиться его добывать.
    — Это как, например?
    — Ну, как нефть добывают.
    — А. Ну да. Очень просто. В результате поисково-разведочного бурения на шельфах Каспийского моря обнаружены крупные месторождения времени. Устанавливаются времянные вышки. Российские времяники заступают на трудовую вахту. Строится времяпровод в Укарину и Белоруссию. На бирже стремительно растут акции компаний «Росвремя», «Сургутвремягаз» и… «Луктайм»!
    — Ну а что. Может, когда-нибудь так и будет.
    — Да, но для того, чтобы где-то под землей были залежи времени, оно там должно как-то образовываться…
    — А нефть как образуется?
    — Из останков живых существ и растений. Под давлением. И еще там какие-то бактерии в процессе участвуют…
    — Все-то ты знаешь, Зубр! Искусствовед, книжный человек!
    — Примерно так же и время там образуется, — задумчиво сказал Коля, — Как продукт химической переработки воспоминаний умерших людей и животных. И растений…
    Под впечатлением от этой печальной поэтической мысли друзья немного помолчали. Николай продолжал работу над натюрмортом. Зубр достал из-за пазухи какой-то журнал и принялся его листать. Нарушил тишину Аркадий:
    — Я смотрю, Коля, ты не такая уж унылая бездарность, какой обычно кажешься. Ну, то есть, унылая, но не бездарность. Так и фонтанируешь креативом сегодня! Я к тебе, пожалуй, буду в трудных случаях за идеями обращаться.
    — Обращайся. Только идеи у меня унылые.
    — Так у меня по дизайну заказов унылых тоже полно. Как раз для твоих идей. Что далеко ходить за примерами! Месяц уже почти бьюсь, не могу придумать: нужна оригинальная форма для молочных пакетов. Новый поставщик на рынок выходит. Хочет ярко выделиться на фоне остальных. Готов вложиться в производство пакетов усложненной формы. А я ее придумать не могу. Нет ли у тебя, Коля, какого-нибудь гениально унылого предложения?
    — У меня есть гениально унылое предложение, — сказал Зубр, оторвав взгляд от журнала, — Пакеты должны быть в форме гробов. Концептуально получится: «гроб с молоком»!
    — Ах ты, концептуалист наш ненаглядный! Ну-ка, дай-ка, дай сюда свой журнальчик. Что ты там так увлеченно читаешь? Ну, разумеется! Кто бы сомневался! Свой собственный очередной шедевральный опус! Коль, хочешь поржать? Сейчас я тебе вслух прочту… Так, о чем мы пишем на этот раз? Ага, выставка современного искусства в разрушенном токарном цеху завода «Знамя труда»…
    Из всей собравшейся троицы Матвей Зубрин по прозвищу «Зубр» художественным талантом обладал в наименьшей степени. То есть, не обладал вовсе. То, что рисовать ему не дано, он осознал уже на первом курсе Строгановского училища, куда был принят по блату. С грехом пополам закончив обучение и получив диплом, Зубр понял, что в области изобразительного искусства он может делать только одно — то, что обычно делают те, кто сам ничего не умеет. То есть, учить других. Рассказывать публике, что в искусстве хорошо, а что плохо. Этим ремеслом овладеть можно. Был бы язык подвешен. Язык у Зубра был подвешен вполне. Его статьи об искусстве охотно брали в глянцевые журналы, большей частью, почему-то, женские. Вот и сейчас он притащил журнал «Леди Интеллект» со своей новой статьей.
    — Итак… — провозгласил Аркадий, — Сейчас, найду что-нибудь посмешнее… Нет, тут все смешно, конечно, как обычно… Зубр в своем репертуаре… Ну вот, например, замечательный пассаж: «Это полотно полупрозрачно намекает нам, что силуэты фантомов, танцующих в наших воспоминаниях, по сути, не что иное, как пластическое выражение духовного опыта, и сублимация здесь — не более чем фигура интеллектуального поиска. Центральное место на композиции, смещенное в данном случае в левый нижний угол холста, занимает изображение деревянного параллелепипеда, оклеенного пленкой «под дерево», и мы понимаем, что это не просто символ. Это знак! Таким образом, автор картины, разыгрывая перед нами яркий спектакль перехода ухода в приход, демонстрирует нам вертикальную ориентацию временного вектора — от земли, как инкубатора духа — ввысь, к сияющим небесам!» Да, Зубр… Жжешь, реально жжешь!
    — А как же! — довольно ухмыльнулся Матвей, — В нашем деле иначе нельзя. Напишешь что-нибудь внятное — подумают, что ты не настоящий искусствовед.
    — Какая, говоришь, у него там ориентация? — мрачно поинтересовался Коля.
    — Какая у него, не знаю. Хотя, догадываюсь. Если ты про того художника. А если про временной вектор — то вертикальная.
    Коля печально вздохнул.
    — Из инкубатора в небо, значит… А я бы вектор времени по-другому направил: из этой овощной базы — в прошлое на пару дней. Чтобы я все успел доделать и выспаться.
    — Чувак, ты мне все больше напоминаешь грустного ослика Иа. Из одноименной трагедии «Винни-Пух», — сказал Аркадий. — Хватит ныть уже! Но, вообще, идея здравая. Покупать время, добывать время — это все ненаучная фантастика. Как можно решить проблему нехватки времени, это известно уже давным-давно. Изобретать велосипед не надо. Надо изобретать машину времени.
    — А это, значит, не фантастика!
    — Фантастика. Но уже научная. Значит, не исключено реальное воплощение.
    — Ну, стало быть, дело за малым. Надо только чуть-чуть подождать. Сейчас там физики с адронным коллайдером наиграются, и следующим пунктом программы у них как раз машина времени.
    — Ну, нет! На физиков надеяться бесполезно. Раз до сих пор не изобрели, значит, и не изобретут. Если кто и может создать машину времени, так это мы, лирики, с позволения сказать.
    — Это почему же?
    — Элементарно, Ватсон. Физики точно знают, что машина времени невозможна. Потому они ее и не смогут сделать. А вот мы с вами этого не знаем. Значит, для нас нет ничего невозможного. Вот прямо сейчас возьмем и изобретем. Коля, бросай кисти! Перерыв! Чаем обещал напоить? Ну и где чай? Давай, наливай, садись к столу, будем машину времени строить.
    — Из чего строить собираешься?
    — Ну, поскольку знаний о предмете у нас нет никаких, то из чего бы мы ни строили, вероятность успеха одинаковая — одна миллионная-миллионная-миллионная. Но не нулевая, прошу заметить! А вдруг? Вот возьмем хотя бы этот арбуз…
    — Арбуз оставь в покое! Я его еще не дописал!
    — Не бойся, ничего с твоей полосатой ягодой не случится. Мы ее только немного модернизируем…
    — Кстати, в моем журнале про арбуз статейка есть, — сказал Зубр, — В рубрике «Магия косметики».
    — Вот! Магия нам не помешает. Давай поглядим, что там пишут. Так… «Если мякоть свежего арбуза нанести на лицо хотя бы минут на пятнадцать, то потом, смыв маску, вы увидите в зеркале…»
    — Лицо идиота, который пятнадцать минут назад измазал себя арбузом!
    — Попрошу посерьезней! Так… Ну да, про маску не интересно… «По содержанию железа арбуз уступает только шпинату»… Тоже не интересно… А вот это уже по делу, слушайте: «В ста граммах арбузной мякоти содержится всего тридцать восемь калорий. При этом арбуз быстро дает ощущение сытости. Таким образом, арбузная диета поможет вам сбросить пару лишних килограммов». Вот, врубаетесь? Если можно сбросить пару килограммов, значит, вероятно, можно сбросить и пару лишних дней. Ну, то есть, вернуться на два дня в прошлое, что и требуется Николаю. Смотри-ка, Зубр, какой полезный журнал оказался!
    — Ну так! Я ж с кем попало не сотрудничаю!
    — О, разумеется… Так, что бы нам сотворить с этим арбузом? Надо что-то этакое, чего еще никто никогда не делал… К примеру, вырежем из макушки небольшой конус. Коля, спокойно! Убери руки! Я этот конус потом на место вставлю, внешний вид не пострадает. Так. Конус вырезали. Теперь насыплем внутрь немного чайной заварки. Как вы думаете, кто-нибудь когда-нибудь делал такое с арбузом? Я думаю, нет. Чувствую: мы на правильном пути! А вот что дальше делать — не чувствую… Зубр, что там еще пишут в твоем журнале для мудрых женщин?
    — «Как завоевать мужчину за восемнадцать дней». «Значение имени». «Вязаные модели на весенний сезон». «Готовим с улыбкой». «Значения символов». «Макияж за рулем»…
    — Стоп! Что там про символы?
    — «Значение символов» — регулярная рубрика. В этом номере про пентаграмму пишут.
    — То, что надо! Славься, славься, великий журнал «Леди Интеллект»!
    — «Тамплиеры считали Пентаграмму символом Священного Женского Начала. В Каббалистике…»
    — Да все, не читай больше эту галиматью! Идею подсказали, нам этого достаточно! Вокруг вырезанного конуса нарисуем красную пентаграмму…
    Аркадий потянулся за кистью.
    — Урод, ты же обещал не портить арбуз! — закричал Коля.
    — Да успокойся ты! Потом краску сотрем. Для тебя же, козла, стараюсь… Итак, пентаграмма. Я думаю, рисовать лучше перевернутую…
    — «Перевернутая пентаграмма со вписанной в нее головой козла является знаком Бафомета — главным символом сатанизма», — прочитал Зубр.
    — Не волнуйтесь, Колину голову я туда вписывать не буду.
    — Да ты при всем желании не впишешь! — фыркнул Николай, — Руки-то только под строительную пену заточены.
    Но Аркадий уже перестал обращать внимание на реплики друзей. Его понесло!
    — Пентаграмма есть. Что тут у нас еще имеется под рукой? Кнопки канцелярские! Отлично! Зафиксируем кнопками вершины пентаграммы. И — заметьте! — тем самым повысим содержание металла в арбузе — и без того уже достаточно высокое… Финальный штрих — вектор времени! Ты ведь в прошлое хочешь? Значит, рисуем черную дугу против часовой стрелки! Ну вот, по-моему, и все… Уф… Устал. Не просто это, оказывается, машину времени строить. Ну что смотришь, Николай? Готов к путешествию во времени? Вперед! Клади руку на арбуз и — счастливый путь! Да клади, я тебе говорю!
    С этими словами Аркадий схватил Колину руку и хлопнул ей по арбузной корке. Хлопок получился звонким. Очень звонким. Вообще-то, даже слишком звонким для удара рукой по арбузу… К тому же, в помещении почему-то погас свет. На несколько секунд. А когда он зажегся вновь, в мастерской не было ни Коли, ни арбуза. И лишь легкий дымок вился над блюдом с осиротевшими мандаринами. А в ноздри бил какой-то странный запах…
    — Я… это… Я понял, что произошло… — пробормотал Аркадий, глядя на Зубра с дурацкой улыбкой. — У нас в школе такой случай был. В седьмом классе. Мы, это… Покурить решили. А сигарет не было. И мы тогда в буфете чайную заварку стрельнули. Вот.
    — И что?
    — Ну и это… Завернули ее в бумажку, подожгли и попробовали покурить.
    — И что?!
    — И все… Оказалось, что заварка не курится. А запах вот такой же был, как сейчас. То есть, это паленой заваркой пахнет. Я ведь в арбуз заварку насыпал! Понял? Ха! Вот поэтому такой и запах! Дошло?!
    — Чего дошло? Коля где?!
    И тут только Зубр понял, что Аркаша просто в шоке и вообще вряд ли понимает, что несет. Беспомощно оглядевшись по сторонам, Зубр обнаружил еще одно чудо! На холсте Николая красовался законченный натюрморт! Арбуз с мандаринами на блюде. Только арбуз был написан совсем не в Колином «фотографическом» стиле, а с какими-то хитрыми искажениями. Словно арбуз этот был разбит на части, а потом снова собран, но не очень аккуратно. Макушку же нарисованного арбуза украшала красная перевернутая пентаграмма с канцелярскими кнопками на вершинах.
    Зубр посмотрел на Аркадия. Тот, кажется, понемногу начал приходить в себя.
    Внезапно открылась дверь веранды, и в помещение мастерской вошел Коля. Только вошел он, пятясь задом. Так движутся герои фильмов, если прокручивать кинопленку в обратную сторону. Коля задом подошел к столу, сел на стул. Дальше вообще пошли кино-чудеса! Николай начал двигать челюстями, словно что-то разжевывая, а потом достал изо рта целую мандаринную дольку. Положил на блюдо. Тут Зубр заметил, что на блюде лежат кусочки мандаринной корки. А Коля, тем временем, не прекращая жевать, вытащил изо рта еще одну дольку. Приложил ее к первой, и они словно срослись! Так Коля постепенно сложил из долек, извлекаемых изо рта, целый мандарин. Потом завернул его в корку — и вот уже мандарин красуется на блюде, как ни в чем не бывало!
    — Коль, с тобой все в порядке? — подал голос Аркадий.
    Коля не отвечал. Казалось, он вообще не замечает присутствия друзей. По всей видимости, так оно и было. Потом Николай встал. Протянул руку. Кисть, лежавшая на палитре, подпрыгнула, взлетела в воздух и оказалась в Колиной руке. Все так же пятясь задом, Коля подошел к холсту, повернулся к нему лицом и стал водить по своему натюрморту кистью. С каждым движением кисти изображение понемногу исчезало. Минута шла за минутой, Коля пятился то к столу, то снова к мольберту, в воздухе летали кисти, а натюрморт на холсте все стирался и стирался, пока не достиг того состояния, в котором его оставил Коля, прежде чем исчезнуть из мастерской вместе с арбузом. Арбуза, кстати, на блюде по-прежнему не было… Друзья смотрели не происходящее, не в силах вымолвить ни слова. Но вот Коля, закончив уничтожать свое творение, снова присел к столу. И протянул руку, расположив ее, как бы, над воображаемым арбузом. По всему его телу пробежала дрожь, и Зубру даже почудилось, что на какое-то мгновение Коля стал полупрозрачным! Зато теперь, кажется, он, наконец, заметил своих друзей.
    Николай сделал жест рукой в сторону двери, находящейся напротив выхода на веранду. За той дверью у него располагалась маленькая комнатка, которую он использовал, в основном, в качестве кухни. Махнув в ту сторону рукой, Коля произнес:
    — Мат Зубра!
    Друзья в недоумении переглянулись.
    — Что?
    — Мат Зубра!
    — Коль, ты как, вообще, себя чувствуешь?
    — Мат Зубра! Мат Зубра!
    — Слушай, я, кажется, понял… — сказал Аркадий. — Похоже, машина времени действительно сработала. Только Колю бросило не на два дня в прошлое, а минут на тридцать в будущее. И сейчас он оттуда вернулся назад… как это сказать… своим ходом! Понимаешь? То есть, он, при естественном течении времени, за эти полчаса закончил бы натюрморт, съел бы мандарин и вышел бы на веранду. Ну, покурить там, или не знаю, что… А машина времени бросила его сразу туда — на полчаса вперед. И мы увидели его в том состоянии. Ну и все, к чему он прикасался: картина, мандарин… Теперь он, значит, своим ходом вернулся, но под конец его зациклило. Да, Коля?
    — Мат Зубра!
    — Причем тут мой мат?
    — Не знаю, Зубр. Но, похоже, он пытается сказать нам, что надо сделать, чтобы его отпустило. Я думаю, тебе надо пойти на кухню и поматериться там… Коль, ты это имеешь в виду?
    — Мат Зубра! — повторил Николай.
    Зубр поднялся со стула и на дрожащих ногах направился в сторону кухни. Скрылся за дверью. И в следующий миг послышался грохот падающего тела и возглас Зубра:
    — …. мать!
    Похоже было, что Зубр матерится не по просьбе Коли, а от души!
    Открылась дверь. На пороге кухни появился Зубр, потирая ушибленный локоть.
    — Навернулся, блин, на арбузной корке! Этот арбуз — он там, на кухне. Валяется на полу, весь разбитый.
    — Мат Зубра! — снова произнес Коля.
    — Что, не подействовало?! — ужаснулся Аркадий.
    — Так, спокойно… Кажется, есть идея! — воскликнул Зубр. — Знаешь, как оно, по-моему, получилось: Колю отбросило во времени на полчаса вперед, а пространственно при этом он оказался на веранде. А машину времени твою чертову, арбуз этот с кнопками… кинуло, видать, в противоположном направлении. По времени — в прошлое, в пространстве — на кухню. Теперь Коля, как ты говоришь, «своим ходом» вернулся, но его колбасит где-то на стыке будущего и настоящего.
    — И что теперь делать?
    — Что-что! Машину времени восстанавливать!
    С максимальной тщательностью и вниманием друзья собрали с кухонного пола все кусочки арбуза. Принесли в комнату. Потом долго мучались, складывая на блюде этот объемный «пазл»… Наконец, сложили. Снова воткнули кнопки по вершинам пентаграммы. И, с замиранием сердца, положили на макушку арбуза Колину руку. Ничего не произошло…
    — Е-мое! Ты же еще дугу против часовой стрелки рисовал! — вспомнил Зубр. — Давай теперь рисуй еще одну, в обратном направлении! И попробуем еще раз…
    На этот раз подействовало! Коля ожил. Правда, снова перестал замечать присутствие друзей. Зато двигался уже нормально. Кисти по воздуху больше не летали. Поработав одной, Коля кидал ее на палитру или на стол, хватал другую кисть и постепенно на холсте возрождался натюрморт — тот, что Аркадий с Зубром уже видели — с изображением арбуза, собранного из кусочков.
    Доведя работу до конца, Николай присел к столу. Съел мандарин. И вышел на веранду.
    Друзья последовали за ним. И обнаружили — о, счастье! — что Коля вернулся, наконец, в адекватное состояние.
    Через час троица сидела за тем же самым столом, но уже с водкой и закуской. Какие там, к черту заказы, какие деньги! Пропади все пропадом! Такая, понимаешь, передряга… Машина, мать ее, времени!
    — Однако, Колян, заметь: кой-какую пользу моя машина тебе принесла! Посмотри, какой натюрморт интересный получился! Мне кажется, такую штуку не стыдно и в приличной галерее выставить!
    — Вы мне лучше вот что скажите, — ответил Николай, — Когда я уже во времени обратно отыграл, на хрена вы меня так долго мурыжили?
    — В смысле?
    — Ну, что вы сразу-то машину времени не восстановили? Меня, понимаешь, колбасит не по-детски, а они сидят и тупят чего-то!
    — Коль, ну мы ж не знали сначала, куда арбуз-то подевался!
    — Да как не знали! Я ж вам пальцем на кухню показывал и говорил:
    — Арбуз там! Арбуз там! Арбуз там! Чего вы так долго въезжали-то?

А на Люсиновской ты мне не попадайся!

    Старик и собака идут вдоль высокого забора из ферропластика. Прогулка по привычному маршруту. В былые времена в это время уже лежал бы снег и пес оставлял бы на нем свои желтые метки. А в лес уже можно было бы прогуляться и на лыжах. Нынче же — слякоть…
    «Глобальное потепление, мать его!» — думает старик.
    Пес тоже старый. Давным-давно, еще до войны, старик нашел щенка в снегу неподалеку от этого места. Сунул за пазуху, принес домой. Только дома заметил, что у зверя шесть лап. Еще пес видит в инфракрасном диапазоне, но этого старик не знает.
    В глубине огороженной территории стоит гигантская тарелка терминала спутниковой связи. Если отойти от забора подальше, можно видеть верхнюю часть параболы.
    В двухстах километрах отсюда — Москва.

    На площади темнеет рано. Небоскребы корпораций окружают площадь со всех сторон, превращая это место в гигантское, во много раз увеличенное подобие питерского двора-колодца, и в ноябре тут темно уже часа в четыре. В сером прямоугольнике неба висит аэростат службы безопасности.
    Коммунисты говорят, что раньше такой брусчаткой была вымощена мостовая перед Кремлем, там, где сейчас котлован. Теперь брусчатка осталась только здесь, на стыке Садового кольца и Президентского проспекта, на небольшом пространстве вокруг революционного монумента. Джамперы расписывают брусчатку своими люминисцентными граффити. Это их право. Коммунисты пишут черным аэрозолем на пьедестале памятника Ленину, на подиуме вокруг него и на самой скульптуре. Когда вся поверхность монумента становится черной от их девизов и символики, они переходят на белый цвет и пишут поверх черного. Нетронутой вот уже несколько лет остается лишь самая высокая надпись на широкой спине вождя: «God is gay».
    Днем площадь безраздельно принадлежит джамперам. Они носятся по гладким плиточным дорожкам, которыми брусчатка расчерчена на квадраты. Перескакивают через черные пятна, оставшиеся от ночных костров. Запрыгивают на скейтах на подиум. Перелетают через других, развалившихся на мраморе с длинными папиросами в зубах. Колеса скейтов, выполненные с применением новой формулы синтетического латекса, позволяют самым крутым прыгунам взлетать даже на выступ к ногам скульптурной группы революционных рабочих. Впрочем, увлеченных спортсменов не много. Не больше чем любителей длинных папирос и круглых конфет.
    На краю площади, на том, что ближе к небоскребу Церкви Московских Святых, в ряд стоит десяток деревянных скамеек со сплошь истыканными спинками, на каждой из которых аэрозолем нарисовано по несколько мишеней. Джамперы упражняются в стрельбе из луков, всаживая стрелы в спинки скамеек, проносясь мимо на скейтах на полном ходу. Этим упражнением занимаются время от времени даже самые безнадежные торчки. Лук и стрелы есть у каждого. Иногда от этого зависит собственная шкура.
    Время джамперов заканчивается с наступлением темноты. В сумерках светящийся ручей из люминисцентных курток, сумок и скейтов утекает в трубу моста над Президентским проспектом. Вместе с последними отблесками в переходе исчезают и последние пассажи атональной папиросно-конфетной электронщины, испускаемые джамперскими мьюзик-боллами. На площади наступает тишина.
    Но не надолго. Уже минут через пятнадцать-двадцать из под земли слышится нарастающий гул, а затем пространство площади заполняет рев тяжелого сик-стринга… Они появляются прямо из-под земли — вылезают одновременно из нескольких канализационных колодцев: со стороны Президентского проспекта, Садового кольца и улицы Первых Побед. И прямо посреди площади — из колодца возле монумента. Выбираются на поверхность, держа в руках палки, доски, куски шпал, обломки мебели. Понятия коммунистов насчет внешнего вида консервативны и строги: высокий черный ирокез на бритой голове, в левом ухе серьга в виде гайки, черная кожаная куртка и на груди большой значок в виде пятиконечной звезды, в центре которой — профиль одного из героев прошлого: Троцкого, Гагарина, Черчилля или Че Гевары. Из-за энергетического кризиса городские власти вот уже который год включают ночное освещение по самому минимуму — фонари горят через два на третий. На площади довольно темно, но коммунисты сразу разводят несколько костров из своих деревяшек. По углам пьедестала памятника ставят черные флаги с веселым Роджером. Там тусуется пипл посерьезней — те, кому надо перетереть о кое-каких делах, пока трезвые. У костров пьют спирт, а позже затягивают песни, пытаясь переорать мьюзик-боллы, изрыгающие сик-стринг-рок.
    В ближнем бою топорики коммунистов значительно эффективнее джамперских луков. А в дальнем — как ни крути, стрела летит и дальше, и точнее. Так что метанию топориков коммунисты не придают большого значения, хотя, нет-нет, да кто-то и подходит к лавкам с мишенями потренироваться в броске.

    Холодный спирт обжег горло, и сразу стало теплее. Яуза протянул Ольге яблоко. Яуза влюблен в нее, Ольга давно это поняла. Относилась она к нему тоже с симпатией, одно время даже, наверное, переборщила с дружелюбием, парень бедный возомнил, что она ему взаимностью отвечает. Пришлось объяснить. Что любит другого. Ничего, справился парень. Остались друзьями, как говорится. А так, симпатичный и неплохой этот Яуза. Вообще, коммунисты — ребята клевые. Джамперы — те мутные какие-то. Или того хуже, вроде Кислого — безбашенная шпана. А коммунисты простые, веселые. Бухают, правда, как кони педальные. Вот и Яуза… Накинул на Ольгу свою куртку, вроде как, ухаживает, а у самого уже глазки стекленеют.
    — Простите, вы работаете?
    Морячок в форме. Разглядел повязку. Ольга специально руку держала так, чтоб куртка Яузы повязку не закрывала. А то супервайзер пройдет, не увидит — и хорошо еще, если только штраф, а то как бы не «здравствуй, китайская граница»!
    — Работаю.
    — А далеко идти?
    — А напротив, — Ольга кивнула, — Первых Побед, дом один. Пятый этаж.
    — Ну… Пойдем?
    — Пошли. Яуза, ты давай тут, не нажирайся особо! Заснешь, замерзнешь.
    Хромает морячок. Небось, только из Медцентра.
    — С китайского?
    — С него.
    — На пятый-то поднимешься? Лифт не ходит.
    — Ради тебя, красавица.
    — Бумага есть, красавец?
    — Обижаешь!

    Утром, когда над площадью светает, коммунисты поднимают спящих, расталкивают пьяных, кого можно растолкать, а кого нельзя — так и тащат, взяв под руки — к люкам. Флаги сворачиваются, и вся черная тусовка уходит под землю, чтобы расползтись там во все стороны по коммуникациям и вылезти на поверхность в глухих дворах, на заброшенных стройках, в покинутых зданиях, черт знает в каких еще городских клоаках, или просто остаться под землей и спать там до следующего вечера.
    Костры на площади гаснут сами. Угли, бутылки, мусор — иногда убирают дворники, но не чаще раза в неделю. Дворников не хватает. Раньше всю работу выполняли роботы-уборщики, но после кризиса все они гниют на складах.
    Через пару часов на площади появятся первые джамперы. И Ольга, если у нее дневная смена. И прохожие. Как правило, для простых горожан ни джамперы, ни коммунисты опасности не представляют. Если специально не искать приключений. И по площади, в общем, можно ходить спокойно в любое время дня и ночи. Другое дело, многие все-таки боятся. Но многие и ходят. Иначе бы сюда не поставили и Ольгу.
    Полиция обычно не трогает ни ту, ни другую группировку, закрывая глаза и на наркотики, и на луки, и на топоры. Во-первых, есть заботы поважней. А во-вторых, чем больше ублюдков перебьют друг друга, да передохнут от своей отравы, тем лучше для города, не так ли? Конечно, кто подлежит призыву, те на площади в открытую не тусуются. Те прячутся. А тут торчат в основном допризывники, хотя бывают и отслужившие. Особенно среди коммунистов. Такие у них состоят большей частью вождями.
    Между джамперами и коммунистами жестокая смертельная вражда. Вражда, не имеющая ни материальных, ни идеологических, ни классовых — вообще никаких причин. Просто так сложилось. Исторически. После Реконструкции, после Первых Побед, лет двадцать назад, еще до начала войны с Китаем — почему-то так повелось.
    На площади группировки поделили время суток, а в городе — территорию. Там у них какое-то сложное, не поддающееся логике рваное земельное деление, которого целиком не знают и сами бойцы. Каждый четко понимает принадлежность территорий в своем микрорайоне. Если собирается куда-то ехать, сначала спрашивает на площади у своих, из того района — куда там можно, куда нельзя? Ходит такая телега, что служба безопасности ведет эту тему, и там, на Дзержинского, есть у них карта, где цветом отмечено по всему городу, какая территория чья. Да только на хрен безопасникам это нужно, если задуматься?
    Появиться на чужой территории и попасться хозяевам означает, в лучшем случае, тяжелые телесные повреждения. А то и смерть. Если силы примерно равны — кровавый бой. Правда нарушения суверенитета редки. Умирать и калечиться, в общем-то, никому особо неохота. Лет восемь назад закончились массовые войны за раздел территорий, и с тех пор кровь льется не часто. Но льется.

    Серый ноябрьский рассвет. Холод. Ветер. Кажется, что ветер проникает даже через пластмассовые стены уличной кофейной кабинки. Искусственный кофе из автомата. Источник тепла — тонкий пластмассовый стаканчик с горячим напитком. Кисловатый привкус во рту. Джамперов еще нет. Прохожих мало. На дальней скамейке уже с полчаса сидит какой-то хмырь и все поглядывает на Ольгу. Знаем, знаем — повязку видит, а бумаги у него нет. Сиди себе, хмырь, без тебя тошно.
    Голос сзади:
    — Доброе утро, Оля.
    Виктор Михайлович — мужчина средних лет, всегда аккуратно одет, чисто выбрит, всегда спокоен, вежлив, тихий голос, обходительные манеры. Без неприятных запахов. Хорошие чаевые. Один из постоянных. Собственно, лучший из них. Бывает пару раз в неделю, всегда по утрам.
    — Здравствуйте, Виктор Михайлович. Как ваше здоровье?
    — Спасибо, Оленька, здоров. А ты что же в такой курточке тоненькой в такую-то холодищу? Ну разве ж так можно? И без перчаток! Ну-ка дай руки. Ледяные!
    Виктор Михайлович дышит на Ольгины ладони, целует пальцы. Потом галантно сгибает руку в локте. И они идут.
    — Оля, почему ты не надеваешь зимнюю одежду? Она у тебя вообще есть?
    Главное — не вспоминать сейчас про Кислого.
    — Скажи, может, тебе денег не хватает? Ты себе-то оставляй хоть что-то, нельзя же все отдавать! Как там твои, кстати? Как мамины ноги? Сестренка не болеет?
    — Да что вы, Виктор Михайлович, всего мне хватает, спасибо вам. Есть у меня одежда. Просто не думала, что так холодно сегодня будет.

    Когда Ольга вернулась, Кислый уже был на площади. Как всегда — дурацкая улыбка на морде, несмотря ни на холод, ни на то что со скейта только что слетел, да прямо башкой в мраморный пьедестал — Ольга видела издалека еще, когда подходила. Все улыбается. Несмотря на то, что знает, где сейчас Ольга была. И куда скоро опять пойдет. Увидел тоже, несется навстречу на скейте. Спрыгнул, поцеловал, кивнул в сторону своей доски:
    — Давай! Сегодня будешь работать тройной переворот. Должно уже получиться, в прошлый раз уже почти правильно делала.
    Насчет поцелуев было не совсем понятно. В «Правилах и обязанностях», как бы, про поцелуи конкретно ничего сказано… Но всякий раз, целуясь с Кислым на площади, Ольга потом воровато оглядывается по сторонам — нет ли супервайзера?
    — Слышь, Оль, а кто ночью работал, Наташка?
    Наташка — Ольгина сменщица на площади. У нее классная татуха, точнее, подкожный биочип — как бы, на запястье набит циферблат электронных часов. Только цифры каждую минуту меняются и всегда показывают точное время. А корректируются с ближайшего аэростатата везде в пределах зоны обслуживания системы.
    — Наташка работала?
    — Ну а кому ж еще? Я ее, правда, с утра не видела. Небось, осталась со своим последним, сюда не вернулась.
    — Бля, надо спросить у нее! Тут, прикинь, че было! Видела утром костровище вон то?
    — Да делать мне нечего — костровища ваши рассматривать.
    — Они не наши! Коммунары, суки, че устроили — вчера Пешка и Скунс обдолбались в ноль — их когда уводили, они ни хрена не понимали. А начали тут с утра. Когда я пришел, они уж тут лежали, тащились. Ну и, короче, вечером — поднимаем их, спрашиваем: «Доски ваши где, бобики?» Они мычат че-то, хрень какую-то несут. Ну, бесполезно разговаривать. Типа, конфеты по три сожрали, каждый. Ну мы так поглядели — вроде нет нигде скейтов их. Решили, что бобики без досок пришли, чисто поторчать. Луки их валялись там, у памятника, мы их взяли… Ну и темнело уже. Ушли, короче, и этих уродов увели. Хорошо еще, они ходить могли. А ща приходим — бля, Лысый заметил — в том костровище подвески и подшипники среди углей! И потом поглядели — кусок скунсовой деревяшки обугленный! От пешкиной только железки остались. А доски у них были… Пешкина — ладно еще, хотя тоже не херовая, а у Скунса крутейший аппарат был! Да дураку достался… Китайская хреновина! Брательник ему с фронта привез. У Наташки твоей спросить надо, не видела, кто конкретно жег? Подстрелить бы ублюдков!
    — За доски убивать будешь?
    — Убивать — не убивать, а в жопу стрелу — в самый раз будет. Да и убил бы — козлов не жалко. Вон написали свою новую мудрость — видела, слева на пьедестале? «Сатана — наш рулевой». Ума палата, фантазии до хера! Быдло. Ненавижу.
    — А не скажет тебе Наташка ничего, если и видела.
    — А вот мы спросим! Может, и скажет. Это ты у меня зараза такая — и нашим, и вашим. Ты бы не сказала, я понимаю. У тебя все друзья! Яуза-хуяуза… А Наташка тоже этих козлов не любит.
    — Причем тут «любит — не любит»? Плюнет-поцелует. Просто мы в вашем идиотизме не участвуем. Без нас разбирайтесь. Мы вам не шпионки.
    — Ладно, не шпионка, давай, прыгай! Я покурю пока, посмотрю. Потому скажу, че не так делаешь.

    Война с Китаем тянется уже почти двадцать лет. Вялотекущая война, на которой, тем не менее гибнут каждый год десятки тысяч. Из-за которой, тем не менее, вся страна находится на военном положении. Всеобщая воинская повинность. Все кому от 20 до 23-х — в армии. Большинство на китайской границе. Призывают всех — и парней, и девушек. Девушки, конечно, в основном не воюют, служат в тыловом обеспечении или по медицинской части. Но и боевых женских подразделений хватает. А уж кого за что-то арестуют — вне зависимости от пола — автоматически в штрафной батальон и на передовую. А из штрафных батальонов домой уже никто не возвращается. По крайней мере, так чтобы целиком, а не по частям.
    За службу денег не платят, но Указом Президента давно отменены все отсрочки и брони. Единственный ты кормилец в семье, не единственный — не важно. Интересы Отечества требуют твоего присутствия за Байкалом.
    Но есть возможность служить и за деньги. В основном у девушек, но в некотором количестве даже и у парней. В подразделениях физиологических услуг. Таких называют «физики». У них даже, как правило, есть возможность выбирать место службы. Больше всего получают физики на границе. Некоторые предпочитают ехать туда — зарабатывать, так зарабатывать! А многие служат в родных местах.
    Граждане, имеющие заслуги перед Отечеством, занятые государственной работой, военные и гражданские чиновники, служащие министерств, ведомств, сотрудники средств массовой информации, оборонных и научных структур — есть категории граждан, которым по статусу полагается «бумага» — документ, по которому эти заслуженные люди могут пользоваться определенными льготами и услугами, недоступными для других. В том числе, обращаться к служащим подразделения физиологических услуг. К физикам. В крупных городах инфраструктура таких подразделений развита очень неплохо. Есть специальные физиологические центры, и просто на улицах в людных местах, как правило, всегда можно встретить физика. Когда физик на работе, он обязан носить на рукаве желтую повязку. Увидев человека с такой повязкой, гражданин, у которого есть надлежащая бумага, имеет право подойти к нему, предъявить свою бумагу и обслужиться. Пользоваться услугами этой сферы имеют право, конечно же, только холостые граждане и обращаться за услугами можно только к лицам противоположного пола. И еще: кроме бумаги гражданин обязан предъявить справку об отсутствии венерических болезней. Обслуживание производится бесплатно. Денег с клиентов не берут. Но нередко дают чаевые. Вообще, в «Правилах и обязанностях» служащих физиологических подразделений написано, что принятие денег от клиента расценивается как проституция, но, на самом деле, супервайзеры закрывают глаза на эти нарушения. В самом деле, ну кому жалко, если гражданин по доброй воле даст девушке-физичке немного денег? Что на самом деле расценивается как проституция, так это оказание платных секс-услуг гражданами, не состоящими на физиологической службе. Проституция запрещена, карается жесточайше — штрафной батальон, без вариантов.
    Служба у физиков строго по расписанию, дневные смены чередуются с ночными. Супервайзер указывает служащему место, где надо в течение смены находиться с желтой повязкой. Наличие физика на месте и повязки на руке периодически контролируется.
    Рядом с каждой уличной точкой в одном из ближайших домов есть квартира, куда физик ведет клиента для осуществления обслуживания. Служебная квартира Ольги находится на пятом этаже, но сейчас речь идет о переезде на первый. Недавно, после очередного пересмотра энергетического бюджета муниципалитет отключил лифты в очередном ряде зданий, и под это дело подпал ее дом номер один по улице Первых Побед. А вынуждать заслуженного гражданина подниматься на пятый этаж без лифта — это не дело. В квартире из всей обстановки — кровать и шкаф с плечиками для одежды. Стул, занавески на окнах. Больше ничего. Никогда не возникало у Ольги желания как-то обустраивать или украшать свое рабочее место. Это место, где Ольга отключает все свои чувства. Все, что поддаются отключению. А первое — не думать о Кислом.
    Есть только одна вещица. На стенке, на гвоздике. Но это не для души. Или, точнее: во спасение души. Талисман, типа. Маленький тряпичный зверь с глазками из пуговок и с лапками разной длины. Светка говорит, что это зайчик. А на самом деле… ну, как бы, зверь, похожий на зайца. Подарок Светки, сестренки. Сшила с маминой помощью. И подарила на прошлый день рождения.
    У них квартирка маленькая, но двухкомнатная, они втроем: Ольга, Светка и мама вполне нормально там помещаются. И место неплохое — не центр, конечно, но и не окраина. Старинный район — Копотня. В одной комнате Светка с мамой, другая — Ольгина. Если замуж выйти, можно там и вдвоем жить. Да только этот раздолбай разве станет жениться? Да и глупость это была бы — выходить за такого, как Кислый.

    Главное положение «Правил и обязанностей»: холостым физикам строжайше запрещается совершать половые сношения вне работы. То есть с лицами, не имеющими «бумаги» и справки от венеролога. Если ты замужем — с мужем можно. Муж физички обязан раз в месяц проверяться на венерические болезни. И пожалуйста — с мужем можно. Но если не замужем — никакого секса на стороне. Любовь, не любовь, жених, не жених — никого не интересует. За это — как за проституцию — сразу в Забайкалье, в штрафной батальон. Конечно, казалось бы, кто узнает? Если делать по уму, с осторожностью. И нарушают. И узнают. Говорят, есть слежка специальная. А как там на самом деле — кто знает! Может есть, может нет, может случайности, может не везет, но платят жизнью за любовь. Едут девочки и мальчики за Байкал, и поминай, как звали…

    Не обошлось без падений и шишек, но Кислый был прав — довольно скоро у Ольги стал получаться вполне приличный тройной переворот. Физики на месте службы имеют право заниматься чем угодно. Единственное требование — находиться на точке с желтой повязкой на руке. Ольга любила покататься с джамперами. Кислый давал ей свою доску или еще кто-то — в общем, свободная доска всегда была. Со временем Ольга овладела техникой не хуже многих джамперов. И уж во всяком случае получше, чем торчки вроде Пешки со Скунсом.
    — Ну как, нравится? — гордо спросила Ольга приземлившись после очередного чисто выполненного трюка.
    — Великолепно, девушка! А вам нравится?
    Ольга подняла глаза. Перед ней был не Кислый. Кислый стоял в сторонке, курил и улыбался. А перед Ольгой стоял очередной заслуженный гражданин и гордо демонстрировал свою бумагу в развернутом виде.
    Когда они уже были у перехода, Кислый крикнул вслед:
    — Нравится, но не очень! Можно бы и получше!
    Гражданин удивленно обернулся.
    — Не обращайте внимания, — сказала Ольга.

    Она давно уже научилась безошибочно определять, кто даст чаевые, кто не даст ничего, а кто даст очень много. Вот от этого сейчас ни копейки не получишь. Ишь, гордится как бумажкой своей! Повышение недавно получил в своем департаменте мудацком, обрел новый статус. Ему из принципа западло денег дать за то, что ему, герою, положено бесплатно.
    А чаевые составляют весомую прибавку к окладу. Особенно у кого есть постоянные состоятельные поклонники. Как Виктор Михайлович. В месяц — неплохо выходит. Мама со Светкой не только что не голодают — матери и на лекарства хватает, и Светке порой конфеток каких-никаких купишь. Да и сама не голая. Хотя вот теплое пальто пора уже носить, прав Виктор Михайлович, но вот сейчас денег нет на него. В конце месяца служебное жалование дадут — в начале декабря будем уже в новом пальто на площади стоять! Она вспомнила, как позапрошлым летом вдруг безумно захотела купить себе скейт. У нее тогда кое-какие трюки посложней стали получаться, джампершей себя почувствовала, скейт захотелось — прям ужасно! Да… Все накопленные денежки достала, у Наташки еще заняла и купила колесное средство — матери кресло-каталку. Давно мать болела, с тех пор как застудилась зимой, копая котлован этот проклятый. Потом, как отец погиб — сдала сильно. А в то лето уже и вовсе ноги отнялись. Все, хана, ходить не может. Встанет, не встанет — никому не известно. А так хоть по квартире перемещается нормально, а в свободные дни Ольга ее и по улице катает. Благо, дома-то первый этаж! Это, конечно, счастье. Лифт отключили когда Светке еще годик был. А без него коляску с матерью по лестнице не потаскаешь. Кислый даже в этом деле участвовал. Собственно, коляску вместе покупали. И денег добавил даже. Где взял, непонятно. Украл, небось. И обратно не берет. «Легко достались — легко расстались», — говорит.

    Если ночью смотреть из окна служебной квартиры на улицу Первых Побед, если свет в квартире горит, то на улице не видать ни черта! Фонари, какие работают, горят так тускло, что их толком и не видно. Зато надо площадью зарево. Зимой коммунисты разводят костров еще больше — греются. И пьют больше. Ольга надевает пальто, подходит к висящему на стенке тряпичному зверю с разными лапами, смотрит в глаза-пуговицы. Выключает свет, запирает квартиру и спускается по лестнице. Смешно — квартира запирается только из-за этого зайчика. Больше там ничего ценного нет.
    Новое пальто — великое дело. Но морозец что-то в этом году такой ударил в начале декабря, что все равно холодно. Придется у Яузы опять спирта попросить.
    Пальто — исключительно благодаря Виктору Михайловичу. Всегда чаевые давал щедро а последние три раза — вдвое больше обычного! Ольга даже робко попыталась отказаться, но Виктор Михайлович был настойчив. Да не сильно Ольга-то и возражала. Нужны были деньги, нужны, что говорить! Но и странноват стал Виктор Михайлович в то же время. Вроде и вежливый, как обычно, обходительный, денег целую кучу надавал, но разговаривает вроде как будто суховато и смотрит… Ну, кажется, как-то не так… Будто Ольга перед ним виновата в чем-то. В прошлый раз даже не выдержала, опять сказала: «Виктор Михайлович, да что вы, право, не стою я таких денег!» «Ты, — говорит, — Оля, гораздо дороже стоишь. Только, — говорит, — прошу тебя: будь осторожна. Не хотелось бы, чтоб ты совершила ошибку, о которой потом придется жалеть!» А вот к чему он это? А потом в постели набросился на нее как юноша двадцатилетний. Хотя ему уж полтинник, наверное, стукнул. Но мужчина спортивный, держится в форме. Им там всем так положено, наверное. Безопасник он, это ясно. Да он и не скрывает особо. Хотя и не афиширует. Так, обмолвился как-то раз. Когда духи дарил. «У нас, — говорит, — на Дзержинского, в конторе, бывает, дефицит всякий продают. Вот, подарочек тебе…» Нет, ей-богу, странный какой-то стал. Может, догадывается? Он же, типа, оттуда… Ну так а хоть бы и догадывался. Ему-то что? А закладывать меня зачем ему? Ему ведь со мной нравится.
    Сик-стринг в этот раз ревел громче обычного, и вообще, обстановочка на площади была накалена. Слышался частый стук топоров о спинки лавочек. Яуза, несмотря на начало ночи, был уже здорово пьян. Увидев Ольгу еще издалека, заорал:
    — Скажи своему Кислому пидору, что он труп, поняла!
    — Не поняла, — спокойно ответила Ольга. — Как я погляжу, вы уже весь свой спирт выпили, да? Бедной девушке согреться ничего не осталось?
    — На! Пей, не обляпайся! — Яуза, покачнувшись, протянул Ольге бутыль.
    — А что случилось-то?
    — У своего джампера сраного спроси, что случилось! Видишь — Неглинку подстрелили?
    Неглинка считался вождем клана, в котором состоял Яуза. Здоровенный парнище, лет двадцати пяти, служил на китайском фронте. Вроде бы, до армии был цивильный, работал где-то на заводе, хотел в институт поступать, потом призвали. Отслужил три года, как положено, воевал, пришел без единой царапины, вернулся на завод, а через месяц — запил по черному. И понеслось — работу бросил, стал на площади по ночам бывать, ирокез себе сделал коммунистический… Ну и, в общем, стал коммунистом. И как-то быстро авторитет приобрел. В вожди выбился. И бухать стал как-то поменьше. А что — боец сильный, отчаянный, да и не дурак, фронтовик, опять же, коммунисты таких уважают.
    Этот Неглинка сидел сейчас у пьедестала, под флагом с веселым Роджером, в окружении других авторитетов, и разговор у них шел на повышенных тонах. Голова у Неглинки была забинтована.
    — А при чем тут мой Кислый?
    — А при том, что Неглинке в голову стрелой попали. На Люсиновской, в подворотне. На нашей, суки, половине! В спину стреляли, суки!
    Ольга вспомнила, как в прошлом месяце Кислый говорил что-то насчет стрелы в задницу… Только вот голова у Неглинки от задницы находится довольно далеко. Грубоватый промах выходит…
    — А на стреле было написано: «Кислый», да? И, может, еще автограф его стоял? Или вы стрелу на Дзержинского отнесли, попросили отпечатки пальцев посмотреть?
    — А че ты тут разбакланилась, а? Че ты лыбишься? Весело тебе? Какая, хер, разница — всех сук будем мочить! Стрелял, не стрелял — кого на нашей земле поймаем — будем убивать без разговоров! А Люсиновская теперь будет наша вся! А узнаем, кто конкретно стрелял — завалим, где б он ни прятался. А мы узнаем! Молись, чтоб это оказалась не твоя кислятина сраная. А Люсиновская вся будет наша! По всей улице будем валить досочников!
    — Дурак ты, Яуза, и пить тебе надо меньше! И всем вам. И дерьмом от тебя несет из канализации. Одно скажу: за Кислого я тебе сама этими вот руками глаза выцарапаю. И Неглинке твоей. Понял?
    Ольга отошла в сторону. Уроды! Да… Однако, без спирта сегодня придется тут торчать до утра. Ладно. А Кислый, гад такой, спит сейчас и сны видит, пока я тут за него с этими козлами лаюсь! А он отдыхает, понимаешь, от трудов любовных!
    Вот уже полмесяца Ольга нарушала с Кислым главный пункт «Правил и обязанностей» физика. Нет, они соблюдали осторожность. Застать на месте преступления их не мог никто. «Нарушали», плотно занавесив окна. А то, что молодой человек заходит в квартиру к физичке — так это не запрещается. Мать — инвалид, друг семьи вывозит ее на прогулку на кресле-каталке, когда дочь на службе… Ну и когда не на службе — тоже помогает. Девушке ведь не везде легко с коляской управляться — где-то и горка попадется, где-то и ступеньки… На ночь Кислый никогда не оставался, а днем — что ж такого? Ничего такого.
    Кислый пришел на площадь рано, но пара энтузиастов в ярких цветных куртках уже стучали досками по тонкому ледку, намерзшему на плитках ночью. Еще дымились угольки пары-тройки коммунистических костровищ, внося свою лепту в свинцовый смог, висящий над городом. Аэростат наблюдения спустили совсем низко, иначе ни хрена бы ему не было видно из-за этого смога…
    Ольги что-то не видать… Обещала же утром дождаться. Поздний клиент, небось. Сейчас, значит, появится скоро. А пока и мы попрыгаем!
    Заметив приближение Кислого, джамперы остановились, почему-то неуверенно переглядываясь. Что это с ними?
    — Здорово, парни!
    — Слышь, Кислый, тут такое дело…
    — Чего?
    — Короче, это… Минут десять назад пришел легавый и Ольгу увел.
    — В смысле, легавый? Клиент?
    — Да че-то… это… Не похож.
    — Что значит, не похож?! Куда увел?
    — Да вроде туда, к ней. На работу. В тот подъезд зашли, по крайней мере.
    — Ну так значит, бля, клиент! Что вы мне тут мозги ебете?!
    — Понимаешь, братан, у клиентов не такое выражение лица бывает, как у этого. И у нее тоже, когда клиент… Что он ей сказал, мы не слышали, но лицо у нее было… Скажи, Лысый.
    — Ну.
    — А это чтобы с тобой по дороге ничего не случилось, Оля. Попросил товарища полицейского эскортировать тебя, чтоб в целости и сохранности. Ты ведь дорога для меня очень… А я тебе подарок принес, Оля. С работы, как обычно. Я ведь, кажется, говорил тебе, что я в конторе работаю, на площади Дзержинского? Служу, точнее. Вот, видишь, и экран уже подключил. Нет, экран это не подарок, а подарок — вот.
    Виктор Михайлович достал из внутреннего кармана пиджака маленький черный диск.
    — Это кино. Показать тебе хочу. Про любовь… Вот, смотри, началось… Парень симпатичный… И курточка у него красивая, яркая такая. Только он ее сейчас снимет. И брюки тоже… А вот и девочка. Фигура какая! Божественная фигура. Ты смотришь? А сейчас она повернется, и мы ее лицо увидим… А вот это вот, кстати, сильно сейчас! Прямо я подивился даже: как это они! Так ведь, наверное, неудобно? Прямо художественная гимнастика… Ну а вот она и лицом повернулась… Лицо не знакомо тебе? Нигде его не видала? В зеркале, например?
    Виктор Михайлович нажал на кнопку пульта, и экран погас.
    — Что же это получается, дорогая ты моя девочка? А как же «Правила и обязанности»? А ведь я предупреждал! Неделю назад. Помнишь? Чувствовал я беду-то, Оля. Чутье, понимаешь… А вижу, ты не реагируешь! Ну а что мне оставалось делать в такой ситуации, сама посуди? Пришлось съемку организовать — если несправедливо подозревал — чтоб сомнения рассеялись, а если справедливо… И вот оно как получилось! Что ж ты такое наделала, а? Ну зачем же так? Ведь я люблю тебя, Оля! Ты ведь знаешь… А что вот теперь прикажешь делать? Жалко до слез, а ничего не поделаешь. Все, всему конец теперь, Оля! Понимаешь ты это? Ведь ты теперь собираешь вещи и едешь на китайский фронт! И даже не в солдатский бордель, а прямиком в штрафной батальон! Была Оленька… — Виктор Михайлович снимает с гвоздика на стене тряпичного зайца, — а вот ее уже и нет!
    С легким треском игрушка рвется по швам и летит на пол. Дорогой кожаный ботинок топчет каблуком тряпочку с пуговицами, возит ее по полу.
    — Вот так вот, блядь, Оля, нога судьбы на тебя сейчас наступила!
    Что молчишь? Не слышала раньше, чтобы я ругался? Так ведь любому спокойствию есть предел-то, Оля… Короче, так. Если я постараюсь… Если я ОЧЕНЬ постараюсь, то за Байкал ты не поедешь. И даже останешься в Москве. Но на другой квартире.
    Виктор Михайлович сделал паузу.
    — Которую я, в общем, уже снял. Нуждаться ни в чем не будешь, зарплата у меня большая. Дальше. Служить в физичках тоже не будешь. Есть люди, кое-чем мне обязаны, помогут, сделают что надо… В деле твоем будет написано, что за особые заслуги перед Отечеством ты демобилизована досрочно. Жить будешь спокойно, хорошо, с матерью и сестрой можешь встречаться, а с мальчиками с площади ты больше не знакома. Ни с дневными, ни с ночными. Это условие.
    Ну? Ну что ты? Все ведь позади уже! Вытирай слезы! Платок есть? Вытирай, и поехали на новую квартиру. Да что ж лицо-то такое?! Ты злиться что ли еще мне тут вздумала?! Оль, ты пойми правильно: тебя никто ничего насильно не заставляет. Мы сейчас выйдем отсюда, в любом случае, потому что здесь-то — что сидеть? Выйдем, сядем в машину, а там ты уже мне сама скажешь, куда ехать: на новую квартиру или в военную полицию. Как говорится: «Желание дамы — закон». — Виктор Михайлович печально улыбнулся. — Как раньше благородные офицеры говаривали… Я ведь, Оленька, российский офицер в пятом поколении, я тебе не рассказывал?
    Когда Виктор Михайлович и Ольга спустились по последнему лестничному пролету на первый этаж, какая-то тень метнулась им навстречу — это все, что успел заметить безопасник. В следующую секунду на его голову обрушился мощный удар и Виктор Михайлович упал на кафельный пол.
    — Держи! Рванули!
    Кислый сунул Ольге в руки скейт. Вторым скейтом он только что врезал по голове безопаснику, от чего тот лишился чувств. Они выбежали из подъезда.
    — Давай! Налево!
    Они понеслись на досках вниз по улице Первых Побед.
    — Стоять! — послышалось сзади.
    Кислый обернулся.
    — Черт, очухался!
    — У него машина!
    Держась за голову, Виктор Михайлович ввалился в служебный автомобиль. Завел двигатель, врубил сирену и мигалку. Гнать пришлось по встречной. Что, впрочем, было чистой условностью — машины были редки, денег на бензин не было не только у частных лиц, но у и большинства организаций.
    — Сейчас через дорогу, направо, там переулок!
    — Догонит!
    Кислый остановился.
    — Давай, давай, не тормози! Я догоню.
    Снял с плеча лук, поставил стрелу на тетиву, натянул, прицелился и всадил стрелу в скат переднего колеса. Звук лопнувшей камеры был слышен, наверное, даже на площади. Завизжали тормоза, машину занесло и ударило о фонарный столб. Кислый вскочил на доску и понесся вслед за Ольгой. Грохнул пистолетный выстрел.
    — Давай в подворотню!
    Виктор Михайлович опустил пистолет. Черт, надо было опереться о машину! Руки дрожат после удара по башке. Медленно соображаю. Подонок, сопляк! Ничего, догоню и без машины. Им там некуда деваться, двор не проходной. Недолго летали птички, попали из клетки в клетку.
    Кислый не знал, что двор не проходной. Откуда было ему это знать, если он там никогда не бывал. Поскольку не искал ни смерти, ни телесных повреждений, и, соответственно, территории коммунистов не посещал. Только ведь когда спасаешься от пули, то о топорах не думаешь… До тех пор, пока с ними не встретишься. Въехав с Ольгой во двор из подворотни, Кислый даже не успел понять, что оказался в тупике. Потому что сразу увидел черные куртки и ирокезы. Клан Неглинки. Ублюдочки с профилями Гагарина на своих звездах. Кислый натянул тетиву.
    — Не, это без шансов, — послышался голос с другой стороны.
    Сам Неглинка. И с ним еще десяток бойцов. Да. Действительно, без шансов.
    — Умри, падла! — Неглинка поднял топор.
    Вот и наша подворотня. От пробежки голова прояснилась, последствия удара, вроде, не ощущаются. Так, тут сейчас надо поосторожнее. Все-таки у щенка лук… Когда Виктор Михайлович, соблюдая все правила, как на боевых занятиях в училище, выскочил наконец во двор из подворотни, там никого не было. Что еще за хренотень? Куда они могли подеваться?! Отсюда нет выходов!
    Виктор Михайлович в сердцах сплюнул.
    — Ну погоди! Я вас найду! И тебя, сучка, и тебя, щенок! Из-под земли достану!
    — Достань! — послышалось вдруг в ответ откуда-то снизу. — Я под землей!
    Открытый канализационный люк. Выставив вперед руку с пистолетом, Виктор Михайлович осторожно приблизился. Он ожидал увидеть согнутый лук, но парень был безоружен. Да, он! Тот самый, что трахал эту сучку!
    — Вылезайте! Спокойно, без резких движений. Так. А вот и наша девочка. Хорошо. К забору. Вон туда. Значит так, перед тем, как девочка умрет за интересы Отечества в Забайкалье, мы еще подумаем, как ее наказать. Слышишь, Оленька? Умница. Да, мы подумаем, мы пофантазируем. А для начала умрет наш нехороший мальчик, которого в школе не научили, что нельзя бить взрослых дядей досками по голове. Умрет без фантазий, затей и каких-либо интересов Отечества. Просто застрелю у этого забора как соба…
    В голове у Виктора Михайловича что-то взорвалось, и снова он рухнул без сознания. На этот раз от удара по голове тыльной частью топора. Неглинка бил аккуратно, чтоб не убить ненароком.
    Когда Неглинка со словами «Умри, падла!» поднял топор, а Кислый натянул тетиву, чтоб не задаром отдать свою шкуру, тут Яуза сказал:
    — Это Оля, вообще-то.
    План придумали мгновенно. Вся коммунистическая бригада нырнула в колодец, последними залезли Ольга с Кислым. Предполагалось, что когда безопасник вытащит их двоих из колодца, он рано или поздно повернется к нему спиной. И тогда из люка тихонько вылезет следующее действующее лицо — Неглинка. Так и разыграли мизансцену.
    Виктор Михайлович лежит на траве. Руки и ноги связаны ремнем. Пришел в себя. Ольгу с Яузой и прочей братвой от греха подальше отправили обратно в колодец. Кто знает, вдруг безопасник не один? У Ольги запоздалая истерика, и Яуза отпаивает ее все тем же спиртом.
    У Неглинки в руках пистолет.
    Виктор Михайлович не волнуется. Бывал и не в таких переделках.
    — Ладно, ребята, ваша взяла. Ловкие вы, черти! А я думал, вы враждуете?
    — Не твое дело.
    — Не мое, — легко соглашается Виктор Михайлович. — Я в другом отделе служу. А чье это дело — так этих товарищей я знаю. Все приятели мои. Так что, давайте так — услуга за услугу — девчонку вы мне отдаете, а я сейчас на вас ни за что не в обиде, и там сделаю так, что вас вообще никогда никто трогать не будет.
    (На девчонку они, ясное дело, не согласятся! Виктор Михайлович специально выдвигает невыполнимое требование. Сейчас они его пошлют, он вновь скажет: «Черт с вами, ваша взяла!» И мальчики его отпустят. Обычный прием из тактики ведения переговоров. А эта сучка прибежит к нему потом сама. Прибежит и разденется, и будет еще ноги лизать! Когда он сестру ее, соплюшку, заберет, поработает с ней маленько, а потом даст ей с матерью по телефону поговорить…)
    — А какие твои гарантии, что нам ничего не будет, если мы тебя отпустим? — спрашивает Неглинка.
    — Ребята! Ну что вы, как маленькие, ей-богу! Слово российского офицера в пятом поколении!
    — А, вон чего! Ну, это круто. Кислый, монетка найдется? Давай. Орел — я, решка — ты. Орел… Ну, стало быть, я.
    Неглинка поднял пистолет. Грохнул выстрел. Российского офицера в пятом поколении не стало.

    Слушай, Неглинка…, - Кислый помялся. — Я че хочу сказать… Ты не думай, что это на тебе висит. Ну, в смысле, грех на душе. Это на мне больше. Это же из-за меня… Для меня… Ну, считай, что я его убил. Я ведь и хотел…
    Помолчав, Неглинка процедил:
    — Я тебе тоже кое-что хочу сказать… Короче, на Люсиновской ты мне не попадайся!
    В двухстах километрах от Москвы в Лесном Центре идет работа. Работают люди, работает техника. Сюда стекается необъятный цифровой поток отовсюду — по оптическому волокну из Москвы, по спутниковому каналу из Китая, по радиорелейным аэростатным линиям — со всех концов. Бесконечные гига-гига-байты — стекаются, смешиваются, скрещиваются и рождают новую информацию. Точнее, она способна родиться, если люди составят соответствующий запрос. Например, если запустить команду на расшифровку и вывод данных из модуля сопоставления файлов аэростатных видеозаписей, файлов досье на граждан и электронных архивов, то может родиться, в частности, такая информация: «Убийство. Москва, улица Первых Побед. Убитый: Сурденков Виктор Михайлович. Полковник управления безопасности. Орудие — служебный пистолет убитого. Убийца: Захаров Борис Сергеевич. Безработный. Член молодежной группировки «Коммунисты». Кличка «Неглинка». Соучастники: Турунов Михаил Евгеньевич. Разнорабочий завода «Знамя труда». Член молодежной группировки «коммунисты». Кличка «Яуза». Никитский Вадим Кириллович, безработный. Член молодежной группировки «джамперы». Кличка «Кислый». Перепелкина Ольга Игоревна. Служащая подразделения физиологических услуг…»
    И так далее. Такие программы сопоставления, собственно, функционируют беспрерывно, но на этом уровне анализа люди не вникают в аналоговый смысл информации. На этом уровне он их еще не интересует. Это пока дело компьютеров. Они подсчитывают статистику и анализируют тенденции. Молодые экстремалы убили безопасника? Значение соответствующей переменной увеличивается на единицу. Когда (и если) значение превысит заданный порог, подпрограмма передаст обобщенные данные в другую подпрограмму, уровнем повыше…
    Люди тут решают проблемы покрупнее и пореальнее. На следующей неделе приезжает серьезная делегация китайской стороны. Будет сам Ли-Сяо-Чжунь — можно сказать, третье лицо в иерархии. Запланировано обсуждение дальнейшего сценария войны. Выработка единого подхода по определению целесообразного количества человеческих потерь с обеих сторон. Китайцы последнее время весьма интересуется проектом «энергетический кризис». Подумывают о введении у себя… Со своей стороны настоятельно рекомендуют программы повышения религиозности населения, а также пропаганды однополого секса с целью снижения рождаемости. Наши пока относятся скептически, но есть о чем серьезно подумать.
    Словом, будут дела! И пойдут распоряжения в котлован — президенту, министру обороны, прочим исполнителям… А пока сотрудники покуривают на свежем воздухе у подножия спутниковой тарелки. Территория не маленькая, есть, где и прогуляться. Делать на ней, правда, зимой нечего. Вот летом — тут столько грибов!
    А вокруг — бетонный забор, со спиралью колючей проволоки поверху. Дальше — защитная полоса. Еще ограда — металлическая сетка, под напряжением. Опять защитная полоса. По периметру — собаки. Специальная порода, подарок китайской стороны (вывели там специально, в свое время, по своим технологиям) — шесть лап, повышенная выносливость, нечувствительность к боли, способность видеть ночью в инфракрасном оптическом диапазоне… И дальше — последний забор, высокий, из ферропластика.
    Вдоль забора бредет старик. За ним трусит пес. Останавливается у кустика, задирает правую заднюю и, устойчиво утвердившись на остальных пяти лапах, неторопливо и по-хозяйски ставит на снегу свой желтый автограф.
    «В былые времена тут бы сугробы уже были, — ворчит про себя старик. — Глобальное потепление, мать его!»

Один народ

    — Трамваи — самые робкие и беззащитные животные. Свою жизненную силу они получают от проводов. Кроме того, бегать они способны только по рельсам. И по этим рельсам ничего не стоит их выследить. Это может сделать даже малый ребенок, вроде тебя.
    — Мы с ребятами нашего племени уже дважды устраивали засады на трамваев! — гордо сообщил Маленькая Отвертка. Я стрелял в них их лука, и каждая моя стрела попадала в цель! Но я не смог пробить их шкуру.
    — Ай-кью! — засмеялся старик, — У трамваев металлическая шкура. Ее невозможно пробить стрелой. Ты только зря испортил хорошие наконечники, глупый Маленькая Отвертка!
    — А мой друг Смотрит Косо метнул камень из пращи и пробил трамваю прозрачный лоб!
    — Вот это уже похоже на настоящую охоту, — старик прищурился, — Этот Смотрит Косо, видать, толковый парнишка. Из него выйдет хороший добытчик.
    — Из меня тоже выйдет хороший добытчик! — воскликнул Маленькая Отвертка.
    — Конечно, не сомневаюсь, — успокоил его старик. — Но сначала тебе еще нужно многому научиться. Я расскажу тебе о троллейбусах. Эти звери сильнее и самостоятельнее трамваев. Они не привязаны к рельсам и на своих резиновых копытах могут бегать хоть по асфальту, хоть по земле. Но опытный охотник может без труда выследить и троллейбуса. Надо только почаще смотреть наверх. Увидишь над головой провода — знай: по этой тропе ходят троллейбусы. Без проводов они обойтись не могут и в этом подобны трамваям. Есть у них и еще одна общая повадка — поздним вечером и трамваи, и троллейбусы сбиваются в большие кучи и устраиваются на ночлег в местах, которые мы называем «парками». Если устроить ночной налет на трамвайный или троллейбусный парк, можно уйти с богатой добычей!
    — Расскажи мне про автобусов, мудрый Крылья и Цепи! — попросил мальчик.
    — Об автобусах тебе еще думать рано, — строго сказал старик. — Эти звери опасны и неуловимы. Выследить их невозможно. Им не нужны ни рельсы, ни провода. И не дай тебе Солнце встретиться на улице с разъяренным автобусом!
    — А чем они питаются?
    — Автобусы сосут бензин. Лучший способ убить автобуса — застать его врасплох во время бензинопоя. Но это очень опасное дело. Ведь там, на бензинопое, обязательно будут и наши враги, чистые. А для чистых мы сами — добыча.
    — Ай-кью! Когда я вырасту, я стану лучшим в племени охотником на автобусов!
    — Если Солнцу будет угодно, станешь. А пока иди-ка проверь свои крысиные капканы. Время завтракать!
    Мальчишка убежал. Крылья и Цепи ласково смотрел ему вслед, задумчиво поглаживая висящий на груди амулет — фигуру голубя, вырезанную из спутникового коммуникатора. В свои тридцать с небольшим лет старик Крылья и Цепи был очень уважаемым человеком. На его поясе из волоконно-оптического кабеля висело пять скальпов чистых.
    Лучи солнца весело били сквозь бреши в стенах развалин высотного здания на площади Восстания. В воздух поднимался синий дым. Женщины племени развели костер и ожидали охотников со свежим мясом.

    Вартанян с отвращением передернулся. Ему казалось, он физически чувствует запах паленого хлорвинила и вкус жареного крысиного мяса. Впрочем, каков этот вкус, он, конечно, не знал. И, бог даст, до конца дней своих не узнает. Но хотелось бы, чтобы и потомки его тоже лишены были удовольствия лакомиться этим деликатесом. А это, увы, было пока под большим вопросом. Сегодняшний прогноз показывал все ту же апокалиптическую картину: разруха, голод, анархия, тотальная деградация и первобытный образ существования тех немногих, кому удастся выжить. А ведь это прогноз на 2120-й год! Всего лишь через каких-то 100 лет. Эпоха правнуков… Кликнув мышкой, Вартанян закрыл программу отображения результатов прогнозирования будущего. С просмотра этого ужасного зрелища он начинал каждый свой рабочий день. Эмоции — хуже некуда, но без этого Вартанян не мог работать. Напоминание о катастрофическом будущем было ему необходимо как стимул, как неопровержимый аргумент того, что он находится на правильном пути. Что он действительно должен, просто обязан день за днем своими собственным руками портить и убивать великое и славное дело. То дело, которое он и все его коллеги так любили, в которое вложили в свое время столько труда, души и вдохновения!
    Начинал Вартанян на эстраде. Был артистом разговорного жанра, исполнял юмористические монологи. Потом попал на телевидение и понял: вот его призвание! Какие люди вокруг! Какая техника! Какие художественные возможности! Для того же юмора. Разве на эстраде можно сделать то, что позволяет осуществить телевидение? Куда там! Это же небо и земля… И вот уже почти тридцать лет, как он работает, да что уж там — живет тут, в телецентре Останкино. Прошел путь от актера юмористической программы до, так сказать, крестного отца всего отечественного телевидения. Только вот цели его и задачи за эти тридцать лет сменились на прямо противоположные. Раньше он старался сделать как лучше, теперь же он должен делать… нет, не как всегда. Теперь он должен делать так плохо, как никогда не было. Ему нужно опустить отечественное телевидение ниже всяческих мыслимых «плинтусов», свести его на нет, убить. В этом его крест и священный долг перед отечеством. Перед будущими поколениями. Перед собственными правнуками.
    Пискнул селектор, и голос секретарши промурлыкал:
    — Геннадий Ашотович, к вам Пономарев.
    Вартанян взглянул на часы. Десять ноль ноль. Полковник, как обычно, по-военному пунктуален.
    — Пусть заходит.
    На пороге кабинета возник директор канала «Георгиевский крест».
    — Здравия желаю, Геннадий Ашотович!
    — Здравствуй, полковник, — улыбнулся Вартанян, — Вольно, садись.
    Обменялись рукопожатием.
    — Ну что, Геннадий Ашотович, какие нынче прогнозы будущего у вашей шайтан-машины?
    — Прогнозы дрянь. А ты мне, полковник, вот что скажи… Что ж ты меня подводишь?
    — Не понял…
    — Не понял? А кто в пятницу дал в эфир «Офицеров», а в субботу «В бой идут одни старики»? А? Да еще и в прайм-тайм.
    — Так вы ж, Геннадий Ашотович, сами мне разрешили хорошие фильмы про войну показывать. Мол, молодежи это, все равно, не интересно…
    — А об условии ты забыл что ли? Или прикидываешься?! Говорил же я тебе, что качество трансляции хреновое должно быть! Молодежи не интересно, а старики, которым интересно, должны смотреть и плеваться от мерзкого качества. Ты мне, давай, сигнал/шум завали так, чтоб постоянно помехи по всему экрану, понял?
    — Понял. Есть, помехи по всему экрану, — вздохнул полковник.
    — То-то. И еще. Рекламу вставляй.
    — Вы ж обещали… — вскинулся Пономарев.
    — Ты мне тоже обещал! И что? Такие вчера «В бой идут одни старики» были, что хоть на видео записывай для домашней фильмотеки! Будешь теперь вставлять рекламу.
    — А может…
    — Я сказал, рекламу! Причем, самую дебильную! Типа этой:
    «Йес, йес, йес,
    Нам не страшен кариес!
    Да, да, да,
    Пасту в рот, всегда туда!»
    — Лучше тогда сразу «Георгиевский крест» закройте, — затосковал полковник.
    Вартанян достал сигарету, протянул пачку Пономареву. Закурили.
    — Ты пойми, — тихо сказал Вартанян, проникновенно глядя полковнику в глаза, — Ведь общее дело делаем! Думаешь, мне легко? Я ведь не только все телевидение убиваю. Об этом-то хоть в народе не знают… Я же и собственную программу на канале «А» веду! И тебе ведь прекрасно известно, каким… извиняюсь, дал зарок не материться… каким чудаком я там выступаю! Ты мою последнюю шутку слышал? Нет, ты послушай, послушай! «Жила была женщина по фамилии Шило. И вышла она за мужчину по фамилии Мыло. И получилось, что она сменила шило на мыло!» И тут же смех зрителей звучит. Думаешь, фонограмму смеха берем? Обижаешь, мы не халтурщики! В концертной студии Останкино сидят настоящие зрители и реально смеются, понял? А почему смеются? Потому что публика эта из нашей подшефной организации. Малое предприятие по производству электрических выключателей. Все работники — альтернативно одаренные. Проще говоря, умственно отсталые. И они смеются, понимаешь? Тебе ведь мой имидж в народе известен! Знаешь ведь, что на мне клейма негде ставить! Что я для людей давно уже воплощение антиюмора! А ведь тебе известно, какого класса я автор на самом деле. Лучше меня в стране два-три человека только.
    — Знаю, Геннадий Ашотович. Да и скромничаете вы. Нет никого лучше вас. И что «Саюз шутникофф» ваши вещи играет, это я тоже знаю.
    — Вот именно. А ты мне тут нюни распустил! «Закройте канал…» Закрыть проще всего. А кто будет у народа привязанность к телевизору отбивать? Нет, полковник, ты давай, работай, тяни лямку! В армии отечеству служил, послужи ему и в Останкино. Тут, брат, служба еще важней.
    — Разрешите идти, Геннадий Ашотович?
    — Ступай.

    Опасность телевидения осознали поздно. Когда дело зашло уже очень, очень далеко… И винить в этом некого. Ну не было еще в многотысячелетней истории «хомо сапиенс» подобного средства массовой информации! Такого, мать его, массового! Не было опыта. Кто ж знал, к чему это может привести? Наоборот, молодцы, что, все-таки, прочухали, не дожидаясь собственно самой катастрофы! А как поначалу все радовались этому телевидению! Бизнесмены радовались эффективному средству рекламы. Политики радовались небывалым возможностям обработки электората. Артисты радовались массовости аудитории… А уж как радовалась сама телеаудитория! Не замечая, что впадает в страшную, паталогическую зависимость. К первым тревожным прогнозам футурологических служб отнеслись как к пророчествам Кассандры — без веры, но с негодованием и насмешками. Но когда расчеты специалистов стали подтверждаться данными компьютерной программы моделирования будущего, игнорировать предупреждения об опасности стало трудно. И, хотя страшным прогнозам по-прежнему мало кто верил, в 2000-м году, большей частью для очистки совести, решили на несколько дней оставить население без телевещания, сымитировав пожар на Останкинской башне. Результаты эксперимента ошарашили даже самых главных пессимистов! Ситуация оказалась куда хуже, чем можно было предполагать. Волна самоубийств, преступлений, разводов, душевных расстройств, уходов в тоталитарные секты и — куда без экономического фактора! — резкое падение спроса на товары народного потребления — это была лишь вершина айсберга. Более глубокие социальные процессы, зафиксированные специалистами (над которыми теперь уже никто не смеялся), говорили о совершенно чудовищных тенденциях в жизни общества. Беда оказалась не в так называемой «наркотической» привязанности к привычным телепрограммам. Это цветочки! Главная катастрофа заключалась в стремительной атрофии самостоятельного мышления. Телевизор говорил все: что покупать, за кого голосовать, какая будет погода, чему надо радоваться, чему огорчаться, к какого типа людям испытывать сексуальное влечение — словом, как жить! А дальше — строго по суровым канонам диалектического материализма: переход количества в качество. Где-то в середине 2030-х годов прогнозировался скачкообразный рост жесткой потребности общества в прямых телеинструкциях на все случаи жизни. И как следствие — неспособность телевидения удовлетворить этот гигантский спрос, совладать с этой грандиозной лавиной. И — все! Коллапс. Конец света.
    После эксперимента с пожаром в Останкино огромные средства были выделены на развитие компьютерной программы моделирования будущего. И не без успеха. Сейчас программа уже показывала, можно сказать, настоящие репортажи из будущего — в цвете, со звуком и в реальном времени. Конечно, это были не репортажи, а лишь демонстрации возможных ситуаций на фоне наиболее вероятных обстоятельств будущего. Картины грядущего были ужасны, практически, по всей стране, за исключением глухих малонаселенных окраин, где исторически никогда не было телевизионных ретрансляторов. По прогнозам компьютера выходило, что в таких «глубинках» цивилизация пострадает меньше, хотя по образу жизни и откатится столетия на два-три назад.
    Разумеется, необходимо было предпринимать экстренные меры по ссаживанию общества с телевизионной «иглы». Но делать это надо было плавно и постепенно. Малейшее слишком резкое движение могло привести к апокалипсису уже сегодня. Суть действий была очевидна: требовалось постепенно сделать так, чтобы содержание телевизионного вещания стало вызывать у людей стойкое отвращение. Чтобы люди сами, добровольно, по собственному выбору все меньше и меньше включали телевизоры. Если это получится — спасемся…
    Снова булькнул селектор.
    — Геннадий Ашотович, президент в приемной.
    — Проси!
    Президент страны, как и предыдущий визитер, оказался пунктуален. Назначено ему на десять тридцать — ровно в десять тридцать и прибыл. Что ж, президент ведь тоже бывший служивый человек, к дисциплине привык. Приятно иметь дело с такими людьми, особенно среди всей этой богемной телевизионной вольницы, необязательности и, прямо скажем, раздолбайства…
    Вошел президент.
    — Добрый день, Геннадий Ашотович.
    — Здравствуй, Леша. Садись. Как поживаешь? Как собачки, лошадки, пчелки?
    — Никак, издеваться изволите, Геннадий Ашотович?
    — Бог с тобой, Леша! Искренне интересуюсь. Знаю любовь твою к нашим братьям меньшим… Я иногда думаю: может, дружба с ними и спасет нас? Для них-то ведь как не было никакого телевидения тысячу лет назад, так и сейчас нет, и в будущем не будет. И с головой у них все в порядке. Может, нам их общества надо побольше держаться? Как думаешь?
    — Право, не склонен я ныне, Геннадий Ашотович, к лирическим сентенциям подобного рода. Не покажете ли, что век грядущий готовит нам, по информации на сегоднашний день?
    — Покажу, если угодно. Сам уж смотрел сегодня. Все пока по-прежнему. Москва в руинах. Дикие племена с холодным оружием охотятся на все живое, включая собратьев по разуму. Если можно назвать разумом то, что у них там в головах. Давай-ка, Леша, чтоб не так грустно было, на провинцию поглядим. Покажу тебе мое любимое местечко. Это на побережье Чукотского моря. Замечательные там есть районы в плане телевидения. В смысле, его отсутствия. А народ разный живет: и рыбаки, и оленеводы, и моряки, и охотники. И зэки бывшие. То есть, с одной стороны, публика самостоятельная, привыкшая жить своим умом. А с другой стороны, телевидения почти нет! Так что, они там тоже деградируют, конечно, но куда меньше, чем в центральных районах В общем, в 2120-м году я более цивилизованного места не видел. Причем, они, знаешь, молодцы какие! Не просто в своих рыбацких поселках на побережье отсиделись. Они и ближайший портовый город заняли. Дикарей тамошних, какие в стычках не погибли, приручили, окультурили помаленьку. Вредную технику уничтожили. Безвредной учатся пользоваться. И кое-что у них получается.
    Вартанян развернул монитор так, чтобы президенту тоже было видно, и вызвал программу прогнозирования будущего. Набрал что-то в поисковой строке, и вот уже на экране закрутился земной шарик, стремительно приближая к зрителям район побережья Чукотского моря. Вартанян кликнул мышкой на строке меню «Бытовые сцены». Началась демонстрация.

    Стриптиз-бар «Конвейер». Расположен в помещении бывшего цеха. Между столиками змеится действующая конвейерная лента. Она движется медленно, с остановками. На ленте стоят девушки. Здесь дают настоящий стриптиз, для взрослых. То есть, девушки раздеваются не сами, их раздевают посетители. Сидящие за столиками у начала конвейера снимают с девушек шапки, перчатки, телогрейки, валенки. Гости за следующими столиками раздевают девушек дальше. Ну а возможность снять нижнее белье достается посетителям, расположившимся у самого конца конвейера. Само собой, места в баре стоят тем дороже, чем они ближе к концу конвейера. Посреди помещения играют в рулетку. Рулетка своеобразная — на базе токарного станка. На шпинделе трехкулачковый патрон, в котором зажата Г-образная металлическая загогулина. Крупье — беззубый тощий старик с руками, синими от татуировок, нажимает на черную кнопку «пуск» и тут же на красную кнопку «стоп». По окончании вращения шпинделя конец загогулины показывает влево, вправо, вверх или вниз (границы секторов обозначены линиями, нарисованными на щите, стоящем позади станка). Так и делаются ставки — на «верх», «низ», «лево» или «право». Ставят тут все, что имеет ценность: оружие, патроны, одежду, спиртное, табак. Золото. Бумажные деньги хождения не имеют.
    — Эй, Нерпа, что теперь ставить будешь? — строго спрашивает крупье молодую девицу в тюленьей шкуре. Этой особе сегодня решительно не везет в рулетку. Она уже проиграла несколько ставок, и только что отдала свои валенки. Стоит теперь босиком, но от токарного станка не отходит.
    — Шкуру ставишь?
    — Что я, дура, мерзнуть? — усмехается Нерпа. — Себя ставлю.
    — Принимается.
    Крупье нажимает черную кнопку, потом красную. (Получается, эта версия рулетки имеет полное право именоваться на французский манер: «красное и черное»). Шпиндель останавливается. Нерпа опять проиграла. Стоящий рядом морячок выиграл. Он обхватывает девушку за талию и они удаляются в соседнее помещение.
    — Веселая девчонка эта Нерпа! — со смехом говорит своей подруге почтенная дама за столиком возле стриптиз-конвейера. Дамы сидят к конвейеру спиной. Они не извращенки какие-нибудь, и женский стриптиз их не интересует. Им веселее наблюдать за игроками в рулетку. Дамы одеты в меха. Они занимают высокое положение в местном обществе. Одна из них, Вдова Медведица, владеет рыболовецкой артелью. Другая, Матушка Инга, замужем за самым знаменитым головорезом здешних краев — Злым Яном.
    — Твоя правда, Нерпа — славная девушка, — соглашается Матушка Инга, — Мне б такую дочь!
    — А мне б такую невестку! — подхватывает Вдова Медведица.
    — Ну, твоей мечте легче осуществиться! Разве твой сынок не заглядывается на Нерпу? Да и он, по-моему, этой чертовке не противен!
    — Все так. Только сынишка мой больно робок. Повалит женщину на ольеньи шкуры, только если она ему скажет, сколько надо за это заплатить. А любить просто так стесняется.
    — Какой еще ребенок. Какая чистая душа!
    Робкий сынишка, чистая душа — детина ростом под два метра — располагался в это время за самым последним столиком у конвейера и был, соответственно, занят весьма важными делами.
    — А что твой Злой Ян? Все в Москве?
    — В Москве, проклятой… Обещал в следующем году к осени воротиться. С золотишком.
    — Ну раз обещал, стало быть, вернется?
    — А то как же. Он слов на ветер не бросает. Но как по мне — уж перестал бы он на эти территории ездить! Золота нам хватает. Оружием весь дом забит. Жил бы себе тут да охотился. Детишек завели бы, наконец. Так нет же — как медом ему там намазано! Москва, Питер… Так и тянет его на этот дикий Запад!
    — Не боишься, что он там — того… На Западе-то… К дурману пристрастится? Там же притонов, говорят, видимо-невидимо!
    — Типун тебе на язык, конечно, но не боюсь. Он дурман пуще Сатаны ненавидит. Как найдет где, сей же час уничтожает. Притоны сжигает. Одурманенного встретит — всю душу из него вытрясет и задушить грозится, да и задушит, ежели тот ему не поклянется, что больше никогда в жизни — ни-ни! Ну а хозяина притона если изловит — убивает без жалости.
    У конвейера вспыхнула ссора. Дамы обернулись. Скандал затеял какой-то незнакомый охотник, впервые посетивший это заведение, изрядно пьяный и наглый. Он не удовлетворился положенным ему по расположению столика снятием валенок с красавицы эскимоски, проезжавшей по конвейеру, и полез к концу ленты, на ходу опрокидывая стулья. Возмущенный сын Вдовы Медведицы схватил наглеца за плечо. Но тот, несмотря на опьянение, оказался чертовски ловок, и через секунду уже держал у горла незадачливого «сынишки» здоровенный нож. Быстрым, практически незаметным движением Матушка Инга вскинула правую руку. Прогремел выстрел. Кровь охотника забрызгала полуобнаженную эскимоску на конвейере, а тело его мешком упало на пол.
    — Спасибо, подруга, — сказала Вдова Медведица и сунула руку куда-то глубоко в муфту.
    — Не за что.
    — Спасибо, тетя Инга! — крикнул сын Медведицы.
    — Спасибо… Пора уже научиться не попадать в такие ситуации, — проворчала Матушка Инга, — Взрослый ведь парень уже!
    — Иди-ка сюда, — Вдова Медведица поманила сына пальцем. — Эй, Нерпа, хочешь угоститься? — крикнула она девушке, возвращающейся в общий зал после выплаты рулеточного долга «натурой».
    Увидев горку белого порошка на столе (вот, что хранилось в муфте у Медведицы), Нерпа охотно поспешила на приглашение. Подошел и сын. Выстроив на столе четыре дорожки, Медведица сделала приглашающий жест:
    — Прошу!
    Ее сын, Нерпа и Матушка Инга приняли угощение. Благословясь, вдохнула полоску и сама Вдова Медведица.
    — Шли бы вы, дети, потанцевали! — предложила она молодым людям.
    Ее сын зарделся. Нерпа взглянула на него с ободряющей улыбкой.
    — Хорошая у нас молодежь! — с чувством произнесла Матушка Инга. — Шалит, конечно. Не без этого. Зато в притоны не ходит и к дурману не притрагивается!

    — Довольно, батюшка, Геннадий Ашотович, прошу вас! — взмолился президент, — Мочи нет смотреть! И это, стало быть, наиболее цивилизованная часть будущих наших граждан?
    — Боюсь, что так, Леша. Если дурака валять не перестанешь и работать на совесть не начнешь.
    Президент побледнел
    — Объяснитесь, сударь! Что вы имеете в виду?!
    — А то и имею! Мы с тобой как договаривались? Что ты будешь деспотом и самодуром! Что будет культ личности! И где культ? Где он? Ау! Культ, где ты? Нету культа. Личность только твоя есть, интеллигентская…
    Отбивать у народа любовь к телевидению — это дело тонкое. И ко всякому каналу тут свой подход нужен. «Георгиевский крест» портили плохим качеством передачи и рекламой, к которой аудитория канала была нетерпима. Канал «4», в недавнем прошлом — лучший из отечественных, умышленно сделали наихудшим при помощи репертуара — по этому каналу шел сейчас только отборный пошлейший трэш. С некоторыми каналами изначально не было проблем, они словно и были созданы для того, чтобы отпугивать телезрителей (это касалось почему-то, прежде всего, главных музыкальных каналов, один из которых имел американское происхождение, другой — отечественное). Угрозу представлял канал «Искусство», но здесь нашлось решение простое и не новое, как, собственно, ничто не ново на поприще идеологической борьбы: по «Искусству» показывали лишь наискучнейшие из произведений этого самого искусства. Таким образом, передачи эти не смотрел никто вообще. Огромную проблему представляли, вне зависимости от каналов, программы в популярных жанрах. Чего стоили одни только спортивные трансляции! Впрочем, и здесь проблема решалась легко: следовало лишь организовывать регулярные поражения отечественных футболистов, хоккеистов и т. д., и волна отрицательных ассоциаций в связи со спортивными репортажами была обеспечена.
    Или вот, опять же, любимый конек Вартаняна — юмористические программы. Попадались, попадались в этой области весьма опасные ребята. Взять хотя бы «КСВ-редакцию», которая воссияла на юмористическом небосклоне в середине девяностых. Это был юмор, так уж юмор! Слава богу, сейчас этих террористов удалось маленько нейтрализовать. Часть из них занялась относительно безобидным проектом «Знаешь ты куда пошел?» на столь же безобидном канале, специализирующемся, в основном, на ситкомах типа «Не родись няниной дочкой». Другие тоже в большей или меньшей степени воздерживались от опасных телепроектов. У Вартаняна была своя передача на канале «А», где он честно принимал на себя свою долю народного отвращения. Но позволял себе Геннадий Ашотович и маленькую вольность. Не мог гениальный юморист полностью задушить свою песню. Ну не мог! Помимо «антишуток» для собственного проекта на канале «А», Вартанян продолжал сочинять настоящий хороший юмор и отдавал это в программу «Саюз шутникофф» на канале «ПНМ». Делал он это не из земляческой солидарности, как можно было бы подумать (один из лидеров «Саюза», Фрунзик Арутюнян, тоже был уроженцем Еревана) — нет, просто именно с этими «шутниками» легче всего было договориться о правильной подаче материала. Ведь хороший юмор надо было чем-то компенсировать, не пускать же его в эфир просто так! Компенсировать решено было обилием шуток «ниже пояса» и регулярным употреблением матерных слов. Ребята из «Саюза» были молодые, смелые, так что мудрому и дипломатичному Вартаняну без особого труда удалось уговорить их отбросить неуместную сдержанность в употреблении табуированной лексики. И все это в целом укладывалось в общую концепцию канала «ПНМ», само название которого расшифровывалось: «Пощупай нашу морковь».
    Однако, как ни крути, а никуда не уйдешь от самой серьезной темы. Наиглавнейшим вопросом являлись новостные программы. И уж если добиваться у телеаудитории отвращения к ним, следовательно, нужно, чтоб новости были плохими. А здесь уже требуется работа с «ньюсмейкерами». А кто главный «ньюсмейкер» в стране? Правильно, президент. Вот поэтому Вартанян и вызвал сегодня президента в свой кабинет. С президентом работать было тяжелее всего. Питерский интеллигент бог знает, в каком поколении, этот человек, казалось, органически был не способен давать негативный образ. Он был из тех самых людей, которые вместо «… твою мать!» говорят: «Я вам в отцы гожусь!» А Вартаняну-то нужен был совсем другой имидж президента. Специально для него он выдумал некий симбиоз приблатненно-детсадовского лексикона. Типа: «Харэ не по делу хвататься за пестики! А тех, кто не догнал, кошмарить будем по понятиям. Так что, не фиг ныкаться в тубзики!» После каждого подобного телевыступления бедного президента приходилось отпаивать коньяком.

    — Где культ личности, спрашиваю?
    — А что, мало?!
    — Да мало — не то слово! Совсем нет!
    — Да бог с вами, Геннадий Ашотович, какой же еще вам нужен культ?
    — А ты объяви, что продлеваешь президентский срок до десяти лет, например.
    — Батюшки светы, ужас какой!
    — Вот этакий-то ужас мне и нужен! Пусть люди подумают, что ты царем стать хочешь и править до самой смерти.
    — Помилуйте, а как же Конституция?
    — А что тебе Конституция? Как ты скажешь, так ее и изменят!
    — Я знаете, чего опасаюсь, Геннадий Ашотович… — помолчав, сказал президент, — Что зря это все. Впустую все наши усилия. Я уж каких только кошмаров людям не предъявлял, а мой рейтинг все растет и растет! Уж и друзья у меня, по вашей милости, одни только политические фрики. Корея Северная, Америка Южная… Нет бы, наоборот! А то диктаторы сплошные. Спасибо, хоть колумбийских наркобаронов в друзья мне не сватаете.
    — Надо будет, и с колумбийцами станешь дружить, Леша.
    Да понимаю… Но я, собственно, о чем: рейтинг-то растет! Вот я какую-нибудь пакость сделаю, а он снова подскочит. Продлю я президентский срок, а все закричат: «Правильное решение!»
    — Ну, что делать, Леша! Другого народа у меня для тебя нет. У нас один народ. Один народ. Вот этот. А насчет рейтинга ты особо не переживай. Не бывает гор без вершин. Он растет, растет, но, рано или поздно, через пик перевалит и уж тогда так обрушится, что во всем мире грохот будет слышен!
    — Скорей бы уж. Сил моих уж нету боле.
    — А ты крепись, Алексей! Бери пример хотя бы с дочери своего бывшего шефа питерского — с Клавдии Мурзик. Она-то какую ношу держит на своих хрупких девичьих плечах! И не жалуется, между прочим.
    Клавдия Мурзик, помимо основной своей деятельности, тоже вела пару телевизионных проектов. Один — круглосуточное реалити-шоу «Вторая квартира» на канале «ПНМ». Шоу было организовано в рамках национального проекта повышения рождаемости. Между участниками шло соревнование: за каждый половой акт начислялось по два очка, за беременность — участнице пятьдесят очков, участнику двадцать пять. За благополучные роды матери двести очков, отцу сто. Шоу было рассчитано на двенадцать лет. У кого из участников по окончании этого срока окажется на счету больше очков, тот получит трехкомнатную квартиру. Другой проект Клавдии Мурзик шел на канале «А» и был затеян в качестве подготовки к худшему варианту развития событий, на случай, если избежать катастрофы, все же, не получится. Программа учила выживанию в первобытных условиях и называлась «Лузеры на острове».
    — Да. Вы правы, Геннадий Ашотович, — сказал президент, — Что-то не ко времени я расклеился.
    — Отдохнуть тебе надо… Ну ладно, бывай. На этом прощаюсь, а то мне еще к совещанию у Самой готовиться. В час дня всех собирает.
    — Меня не приглашала?
    — Да ты-то ей к чему?
    Президент направился было к двери, но кое-что вспомнил и снова присел к столу.
    — Что еще у тебя? — устало поинтересовался Вартанян.
    — Да это… — президент замялся. — Мне тут патриарх говорит, мол, чем черт не шутит, спроси, вдруг Геннадий Ашотович дозволит?
    — Мне уже не нравится это начало, — ухмыльнулся Вартанян, — Ну, не тяни, выкладывай, чем там у нашего патриарха «черт не шутит»?
    — Да хотим концертик один устроить в храме Христа Спасителя… Можно?
    — Смотря, что за концертик.
    — King Crimson хотим пригласить, — потупился президент.
    Вартанян аж крякнул.
    — Леша! Ну е-мое! Ты хоть сам понимаешь, о чем просишь? Ну какой может быть у тебя King Crimson? Ты б еще Пола Маккартни на Красную площадь пригласил! Или, прости господи, Deep Purple каких-нибудь. Пойми: не должен народ знать, что ты хорошую музыку ценишь! Тебе полагается перед лицом народа что-нибудь незамысловатое любить. Какой-нибудь, типа, ансамбль «Буэ» из Мытищ.
    — Боже, это еще кто такие?
    — А ты даже и не знаешь? Как же, неужели не слыхал?
    «Медбрат, братишка, братишка медбрат,
    Ты спирта, братан, не жалел для солдат…»
    Ну а эту, про корову, уж наверняка слышал:
    «Я с коровой в поле хожу.
    Руку ей на вымя ложу.
    Ах, Буренушка, попасись ишшо.
    Отчего в России так хорошо?»
    Что, и этого не слышал? Ну как же так, Леша? Надо тебе ближе быть к такому искусству. Глядишь, люди от тебя и отвернутся. Сначала интеллигенция, а за ней, со временем, и весь народ… Ну ладно, ступай.
    — До свидания. А Самой от меня прошу нижайший поклон передать.
    — Непременно.

    Распрощавшись с президентом, Вартанян потребовал большую чашку черного кофе и погрузился в бумаги. От которых его через час с небольшим оторвал телефонный звонок. На проводе был старый приятель, тоже юморист, Васька Веселовский.
    — Слушай, Гена, какой я эстрадный номер придумал! Это феерия! Это революция в разговорном жанре! Рассказать?
    — Давай только если быстро. А то мне скоро к Самой на совещание выезжать.
    — Я быстро! Слушай. Значит, представь: выхожу я к микрофону и начинаю: «Идет урок арифметики в американской школе». Публика, естественно, начинает хохотать. А я им, прикинь, строго так говорю: «Стоп! Пока не смейтесь!» Ну, тут они вообще ржать начинают в полный рост. Круто, а? Ну а я дальше: «Учитель спрашивает: — Джон, сколько будет дважды два?» Представляешь, как тут публика уже животики надрывает! А я подливаю масла в огонь: «Цыц! Пока еще не смейтесь! Еще рано!» У публики уже слезы на глазах. А я продолжаю: «Ученик Джон отвечает: — Дважды два будет пять!» Публика близка к истерике. Я кричу: «Цыц! Цыть!» Зал натурально бьется в истерике. И тут я выдаю соль шутки: «А учитель говорит: — Правильно, Джон. Садись, пять!» И публике: «Вот теперь — смейтесь!» И всех в зале накрывает уже не по-детски, до потери пульса, на несколько минут!
    — Слушай, Вась, давно хотел тебя спросить… Ты вот этот свой вечный бред про Америку — от души или как?
    — Да окстись, Гена! Какое там от души! Я Америку уважаю. Давно б туда уехал, да визы не дают, гады. И, главное, из-за чего? Из-за этих вот моих шуток! Какие же они, все-таки, тупые!
    — Шутки?
    — Что? Нет, не шутки. То есть, шутки тупые по долгу службы. А американцы — просто тупые… А от души, Гена, я, знаешь ли, лингвистическим анализом занялся… Вот смотри, что я понял: в слове «Русь» корень «р-р!» Происходит от рычания грозного медведя. А «усь» — это суффикс. Происходит от «у-у, боюсь!» То есть, это получается лингвистическое доказательство того, что Русь издревле наводила ужас на своих врагов! Как думаешь, можно эту телегу в какой-нибудь программе прогнать?
    — А что, смешная галиматья, душевная. Можешь с ней у Графова выступить. В этой его, знаешь, новой программе «Графов Монте Кристо». «Снова и снова совершаю я побег из замка Ив, чтобы отомстить тем деятелям культуры, кому я лично хочу отомстить». Вот тебя туда можно. Вы с Графовым друг друга стоите. Я это организую.
    — Спасибо, старик!

    Пришло время выдвигаться на встречу к Самой. Ехать было, в принципе, не далеко. Сама облюбовала себе в качестве офиса роскошное помещение в павильоне Узбекистан на ВВЦ. Но опоздать было немыслимо, поэтому Вартанян выехал с большим запасом и явился в Узбекистан за полчаса до назначенного времени. Там уже собрались почти все участники предстоящего совещания. На этот раз пред светлы очи приглашены были почти все ключевые фигуры: куратор Интернета, куратор театра и кино, куратор анекдотов, куратор религии (не патриарх Акакий, а тот парень, что «вел» все религии, дозволенные на территории отечества). В углу за маленьким столиком куратор литературы сквозь толстенные стекла очков пялился в экран ноутбука. Вагянян подошел, поздоровался. От ноутбука тянулся кабель к сетевой розетке. По сети с Центрального Процессора на экран транслировались видео-образы результатов моделирования будущего. Место действия — Москва, как сразу определил Вартанян, увидев руины знакомых зданий.
    — Что, не налюбовался еще сегодня?
    — Душа не на месте, — мрачно ответил литературный куратор, — Боюсь, крупный нагоняй меня ждет. Похоже, литературная тема обострилась…

    Литература была, конечно, темой серьезной. До распространения телевидения — вообще самой серьезной. Ведь и книги предлагают людям чужие мысли вместо своих! Прежние хозяева отечества — коммунисты — а они тоже были не дураки, опасность литературы осознали еще в тридцатые годы двадцатого века. Хотя и не в полной мере. Зато меры приняли, самые что ни на есть полные! Талантливых писателей оптом и в розницу принялись отправлять за полярный круг. Много позже стали сдержанней в расправах, зато все меньше печатали что-либо стоящее и все больше — никому не нужную макулатуру за авторством членов Союза писателей. Члены Союза — сознательные и мужественные люди, были в курсе грозной опасности литературы и посему талантливо творили такие произведения, читать которые население было не способно. И весь этот дискурс удавалось более-менее держать в секрете. (Только Великий Кормчий братского народа как-то раз, со свойственной иногда китайским товарищам прямотой, рубанул: «Чем больше человек читает, тем он становится глупее!» Но это дело удалось замять). В общем, до поры, до времени все было у коммунистов в порядке, но они, увлекшись борьбой с литературой, проворонили телевидение. Оно-то их и похоронило.

    Во весь экран ноутбука крупным планом демонстрировался автобус. Он неторопливо ехал по ночной улице, нащупывая путь единственной уцелевшей фарой. За баранкой сидел Ванька Руль, московский чистый. За его спиной на пассажирском сиденье расположились двое гастролеров-золотоискателей: Злой Ян с Чукотки и Веревочник из Приморского края. Ванька Руль славился талантом находить в столице еще не разграбленные ювелирные магазины. И сейчас эта небольшая команда охотников за желтым металлом направлялась к месту предполагаемого расположения одного из них. По пути завернули на заправку — бензин заканчивался. Остановились, вылезли из автобуса. Ванька принялся колдовать над заправочным автоматом, а Ян с Веревочником решили оглядеть ближайшие окрестности.

    — Господа кураторы! — гулко прозвучал в тишине павильона Узбекистан голос секретаря-референта.
    Господа кураторы вздрогнули. Кто сидел, вскочили. Некоторые инстинктивно вытянулись по стойке «смирно». Литературный куратор захлопнул крышку своего «лаптопа».
    Растворились тяжелые двери, инкрустированные драгоценными камнями, и в зал ступила величественная и прекрасная Сама — Клавдия Александровна Мурзик.

    А программа моделирования событий будущего продолжала свое функционирование. Она работала постоянно, вне зависимости от того, вызывал ли кто-нибудь на монитор визуализацию ее результатов.
    Первым в салон автобуса вернулся Злой Ян. Откуда-то из темноты прозвенел вдруг тоненький, срывающийся вопль: «Ай-кью!», и через секунду в правое плечо Яна вонзилась стрела с наконечником из ржавого гвоздя, выпущенная из лука юного дикаря — Маленькой Отвертки! Пока происходила заправка, мальчишка прошмыгнул в автобус и устроил засаду в задней части салона. Но отчаянный дикарь не успел вытащить из колчана вторую стрелу. Ванька Руль, появившийся в салоне следом за Злым Яном, мгновенно оценил обстановку и уже держал мальчишку на мушке своего ПМ.
    Кучеряво выматерившись, Злой Ян выдернул стрелу из руки, переломил пополам и бросил на пол.
    — Пристрелить щенка? — спросил Ванька.
    — Оставь. Малый еще, дурной. Сам не понимает, что творит.
    Маленькая Отвертка вдруг дернулся, захрипел, выронил лук и упал на сиденье. Это бесшумно вошедший через заднюю дверь Веревочник накинул на его шею петлю.
    — Оставьте его, я сказал! — повысил голос Злой Ян.
    Веревочник поднял лук мальчишки, приставил его к сиденью и ударил ногой. Раздался треск. Дикарь был обезоружен. Лишь после этого, нехорошо улыбаясь, Веревочник снял с его горла петлю.
    — Ладно, — прошипел он, — Мы этого героя по-другому отблагодарим.
    Веревочник полез в свою заплечную торбу, вытащил оттуда книгу в яркой обложке с надписью «Фантастика-2020» и протянул ее дикарю.
    — Держи, пацан! Это тебе наш подгон босяцкий, за храбрость.
    И тут произошло нечто совершенно неожиданное. Яростно зарычав, Злой Ян метнулся к Ваньке, левой рукой выхватил у него «макарова» и, почти не целясь, пальнул в Веревочника.
    — Не понял… — успел пробормотать тот, удивленно глядя на дырку в своей груди, и замертво свалился на грязный пол автобуса.
    Мальчишка-дикарь забился в угол сиденья и взирал на оставшихся двух чистых глазами, полными ужаса.
    — Ян… Я сейчас тоже не понял, — сказал Ванька Руль.
    Он произнес эти слова спокойным тоном, и лишь смертельная бледность лица выдавала его крайнее волнение.
    — Ты что сейчас сделал? Дикаря убийцу пожалел, а своего собрата убил!
    — Он не собрат мне, — ответил Злой Ян, тоже спокойным голосом, — Я всегда говорил и буду говорить: кто распространяет дурман, тот не человек. Тот — хищная крыса и враг всех людей! Я притоны-библиотеки жег и буду жечь! А распространителей этой дряни убивал и буду убивать! Ведь из-за нее же все это… — Ян повел вокруг себя дулом пистолета.
    — Да что он дал-то ему! Ведь это ж шутка просто! Подумаешь, «Фантастика-2020»! Тоже мне, дурман!
    — Хороши шутки! — вновь взъярился Злой Ян, — Или ты не видел, как от дурмана пацаны в считанные месяцы деградируют?! Сначала он фантастику почитает, потом «Войну и мир», а там — отрастит хвост и на дерево полезет! Обезьяной станет… И вот, что запомни. Сука тот, кто делит людей на дикарей и чистых. Мы — один народ! Один народ.

Мародер

    Дело близилось к полудню. А Владик бродил тут с девяти утра. Уже очень хотелось перекусить. С собой у Владика были пирожки, но есть их холодными не хотелось. Надо бы где-то подогреть… Ага! На ловца и зверь бежит. Камень за ближайшей оградой явно имел стеклокерамическую поверхность. Конфорка! Владик открыл калитку и вошел. О, да тут и микроволновка есть! Для пирожков это еще лучше. Но сначала — дело. Владик подсоединил наушники. Итак, что у нас тут?
    Из могилы послышался голос:
    — Здравствуйте. Меня зовут Калашников Петр Васильевич.
    — Это вы могли не сообщать, Петр Васильевич, — усмехнулся Владик, — Ваше имя я уже на памятнике прочитал.
    — Я был поэтом, — продолжал покойный, — Буду рад прочесть вам свои стихи. Для начала, небольшое стихотворение философской направленности. Оно называется «Размышления».
Кто мы? Пылинки, брошенные в вечность,
Закинутые кем-то в пустоту.
Летим из ниоткуда в бесконечность,
Пересекая времени черту…

    — Спасибо, все понятно, — пробормотал Владик. — Злостная графомания. Ладно, зато теперь с чистой совестью можно организовать ланч.
    Он открыл стеклянную дверцу памятника, положил в камеру пирожки и запустил разогрев. Видео-то у него тут выводится на это стекло? Ага, выводится. Интерфейс, в принципе стандартный… На стеклянной дверце появилось лицо покойного Петра Васильевича.
…Пусть не всегда наш путь проходит гладко,
За мигом миг течет в колодец лет.
Но смысл бытия для нас — загадка.
Вопросов много. А ответов нет.

    — Спасибо за внимание! Если вы хотите послушать это стихотворение еще один раз, нажмите «1». Если вы хотите послушать другие мои стихи, нажмите «2». Если вы хотите переписать себе все мои стихи одним файлом, нажмите «3». Я не возражаю против публикации моих стихов, при условии указания авторства. Если вам интересно ознакомиться с моей биографией, нажмите «4»…
    Но Владик нажал на «стоп», открыл дверцу и достал разогретые пирожки.
    — Стихи ваши, господин Калашников, мне не пригодятся. Публиковать их никто не будет, — жуя, сообщил покойному Владик, — А вот за печку спасибо!
    — И не стыдно жрать-то на могиле? — раздался голос из-за ограды. — Еп-понский городовой!
    Владик обернулся. На дорожке, опираясь на лопату, с полупустой бутылкой пива в руке стоял кладбищенский смотритель.
    — Добрый день, Илья Григорьич. — Вы скажете тоже — стыдно жрать! А для чего ж, по-вашему, покойный в своем памятнике печку организовал? В смысле, родственники его. Для того и сделали, чтоб можно было на могиле с комфортом посидеть и покойного помянуть, и стихи послушать, и пирожки покушать. Видать, хорошим человеком был покойный. Хотя и графоман.
    — Ох, не уважаю я эти мясорубки-гидроэпиляторы!
    — Не гидро-, Илья Григорьич, — засмеялся Владик, — Виброэпиляторы.
    — Да по мне хоть нитрокалькуляторы! Ну скажи, разве это хороший памятник на могиле, когда он еще и кухонная плита? Это ж вылитой воды позорище царя небесного! Ведь как раньше было чинно-благородно: выходит из земли кабель с фэ-эс-бэ разъемом…
    — С ю-эс-би, Илья Григорьич!
    — Один черт, — ответил смотритель, сделав хороший глоток из бутылки, — Кабель из земли выходит на каждой могиле. Подключаешь к нему свой поп-топ, смотришь, слушаешь, что покойный об себе сообщить имел. А памятник — так уж это именно памятник, и ничего больше. А ныне, вишь, понатыкали экранов в камни! Бардак непотребского и путь к циклическому безобразию. Вон, там чайник кипятят. Шатались, шатались, понимаешь, по кладбищу наобум цезаря, теперь сели пить чай грузинского. Разве это уважение? Гляжу на это, еп-пона мать, и тошнит меня смертным воем! Уважения тут около ноля или другой какой круглой буквы. Да и вообще. Хорошая вещь не может быть мясорубкой-гидроэпилятором. Вещь должна иметь строго одно назначение! Вот как эта лопата! Старая добрая штука. Не то, что у нынешних могильщиков — еп-понские трансформеры. Копали, копали, ручку сложили, ножки выдвинули и сидят на лопатах как на стульях. Дымят никотин табачного. Любо-дорого противно посмотреть.
    — А вот если вы, Илья Григорьич, робота на кладбище встретите, вы ведь его, небось, лопатой-то долбанете? — с улыбкой поинтересовался Владик. — Получается, лопата у вас тоже многофункциональная.
    — Зачем лопатой? — возразил смотритель, — Могу и бутылкой долбануть.
    — Ну так значит бутылка многофунциональная!
    — Поскольку она уже пустая, — заявил Илья Григорьевич, совершив последний глоток, — То функция у нее теперь только одна — робота по башке стукнуть. Правда, сейчас такие роботы, что у них и башки-то нет…
    В кармане у Владика пискнула зажигалка.
    — Никак, полдень пробили? — оживился смотритель, — Надо бы про погоду посмотреть. У него тут телевизор есть?
    — Ага! Значит, как погоду посмотреть, так и вы готовы памятник не по назначению использовать? Да вам, небось, еще и без наушников включить, с внешним звуком, да?
    — Ты мне давай тут не умничай дурацкого! Врубай телевизор, ежли есть.
    Режим телевидения в памятнике поэта-графомана имелся. Посмотрели прогноз погоды. Затем началась предвыборная агитация. Первым, по традиции, шел ролик действующего президента, выступающего под ником Прежний. Его обращение к избирателям состояло всего из одной сточки: «При мне все будет по-прежнему». А следом пошло обращение другого кандидата — самого, пожалуй, одиозного из нынешних игроков на политической сцене. Его ник был Чистильщик, а в народе его прозвали Фашист. По экрану поползли титры, озвучиваемые закадровым голосом:
    — Четвертого апреля в тринадцать ноль-ноль на станции метро «Музейная площадь» я наблюдал следующую сцену. Юноши и девушки общим числом двадцать четыре человека одновременно раскрыли зонты, чем вызвали недоумение окружающих пассажиров метрополитена, и отчасти воспрепятствовали нормальному движению пассажиропотока. Такие акции называются «флеш-моб». Они вредны и бессмысленны. Давайте же задумаемся, под чьим влиянием современные молодые люди склоняются к бессмысленным действиям? Ответ очевиден. Под влиянием тех, чьи действия лишены смысла изначально, по причине отсутствия интеллекта. Я говорю о собаках. К сожалению, отдельные наши сограждане держат у себя дома этих мерзких животных и поневоле перенимают их привычки. Ибо сказано: «С кем поведешься, от того и наберешься». Мало того, что собак приходится кормить, то есть, переводить на них пищу, в то время, как в бедных регионах голодают люди! Что само по себе преступно, ибо сказано в Писании: «Негоже отнять хлеб у детей и бросить псам!» Так мы же еще и подвергаем себя их влиянию! Пора положить этому конец. Сограждане! Я надеюсь, что на этих выборах вы проголосуете за меня. И я, Чистильщик, обещаю вам очистить наши города от собак. Ибо сказано: «Собаке нужна палка». Для однозначности понимания даю аббревиатуру:

    Плутон
    Академия
    Литий
    Котангенс
    Академия

    = ПАЛКА

    Этот Чистильщик участвовал уже, кажется, в третьих по счету выборах. Ни разу еще ему не удалось набрать сколько-нибудь серьезного процента голосов. Но, как ни странно, какое-то количество сторонников у него было. Владельцев собак эти отморозки тоже называли «собаками». Увидев на улице человека с собакой, выкрикивали оскорбления. Могли затеять драку (в случае своего численного превосходства и если пес был не крупной породы). Доставалось порой и кладбищу. Узнав, что кто-то из покойных при жизни держал собаку, эта шпана стремилась осквернить его надгробие. На памятнике рисовали символ @, да еще писали какую-нибудь издевательскую фразу.
    — Ладно, пойду работать, — вздохнул смотритель кладбища, — Работы на сегодня еще край непочатого. А уже полдень. А что я сделать успел? Хрен моржового по шкале рихтера. Зато все сам, с любовью, с уважением. Это вот прежний здешний смотритель, царство ему небесное, мехнизацию внедрял. А я больше по старинке люблю. Этими вот руками, да с лопатой, да с леечкой… И ты б, студент, лучше делом занялся, еп-пона мать, чем на покойных пирожками греться!
    «Знали бы вы, как я на самом деле на них греюсь!» — мысленно усмехнулся Владик. Но как раз об этом смотрителю знать было не обязательно.
    — Позанимаюсь еще, но скоро, наверно, заканчивать буду, — ответил он вслух, — Я ж тут с девяти утра торчу. Да меня и послали уже! Имею, значит, моральное право пойти.
    — Дело твое. Как она у тебя продвигается-то? Работа дипломного?
    — Да продвигается помаленьку.

    Каждому человеку хочется, чтобы после смерти от него что-то осталось. Хорошо тем, у кого остаются дети, внуки. Люди, которые, может, и не так уж часто, а все-таки приходят на могилу. Но и не это главное. А главное, что в душе у них остается любовь к покойному. И помнят они дела его.
    Но не всегда так получается и не у всех. Кого-то потомки забывают. А у кого и потомков нет. Так хотя бы рассказать людям о себе — кто таков я был! Пусть не внуки, пусть совершенно чужие какие-нибудь люди, но пусть узнают, что был такой, черт побери, Иван Петров, воевал на филиппинской войне, спас от смерти, между прочим, пятнадцать человек, за что получил, между прочим, орден, а еще строил дома и писал картины маслом! И, между прочим, хорошие картины! Но как об этом расскажешь? Кому? На могильном камне всего не напишешь. Картину маслом, тем более, не покажешь… Была попытка сделать в Интернете мемориальную сеть. Доменную зону даже организовали для покойных:.dead. Можно было создавать сайты с адресами: http://<фамилия-имя-отчество>.narod.dead. И выкладывать там биографии, жизнеописания, рассказы о достижениях, креатив… Тут же шутники-циники окрестили эту сеть «Однокладбище». Посыпались остроты: «Нас уже три миллиона. И это еще не предел!» Или: «Зацените эту фотку! Это я через год после смерти». Понятное дело, началось сквоттерство. Ловкачи стали столбить самые распространенные имена-фамилии-отчества. Администрация сайта при регистрации стала требовать предъявления свидетельства о смерти. А что его стоит подделать-то! Администрация стала тогда работать с электронной базой ЗАГСов… Но бессмысленное это дело было изначально. В смысле, вся эта сеть точка-dead. Кто полезет на какой-то сайт искать информацию о неизвестном ему человеке? Другое дело, вот гуляет прохожий по кладбищу, проходит мимо какой-то могилы. На камне имя написано. Иван Петров. А кто он? Что он? Любопытно бы, может, узнать, но как?
    Решение, в конце концов, родилось простое, как все гениальное. Хоронят человека, а вместе с ним закапывают в землю компьютер в защитном контейнере. Под землей, соответственно, электропитание проведено. А наверх выходит кабель с USB-разъемом. Гуляют люди по кладбищу, заходят на могилы, подключают разъемы к своим ноутбукам или коммуникаторам и получают мультимедийную информацию — все, что человек, который тут лежит, хотел о себе сообщить. Тут и картины маслом можно посмотреть в виде jpg-файлов, и биографию почитать. Из иной могилы песни звучат. У кого-то видеоматериалы демонстрируются. Один покойник хвалится: «Был директором завода». Другой хвалится: «Был женат на самой красивой в мире женщине! Вот ее фотографии…» Кто в армии служил, стали вспоминать, как дембельские альбомы делали. Посмертное резюме — тот же дембельский альбом. «В течение семидесяти двух лет проходил срочную службу в составе живого населения планеты Земля. По истечении срока вернулся домой. А вот мой альбом».
    Нынешние могилы еще удобнее. Уже не надо ноутбук с собой носить. Большинство надгробий имеют интерфейс с монитором и клавиатурой. Нередко бывает, что на памятнике еще и внешние динамики стоят. Но, все-таки, звук принято через наушники слушать, иначе на кладбище такой шум будет, что мертвые проснутся… А бывает, заходишь на очередную могилу, включаешь монитор, а на нем — фака во весь экран, и голос раздается: «Пошел на х..!» Причем, как ни странно, такое встречается довольно часто. У Владика уже даже примета сложилась: когда из какой-нибудь могилы на х… пошлют, можно с кладбища уходить. В этот день, значит, больше улова не будет. Сегодня ему уже посчастливилось услышать от одного покойника пожелание счастливого пути в вышеуказанном направлении. Так что, закусив пирожками и зайдя еще на несколько могил (безрезультатно), Владик решил, что пора домой. По дороге к выходу попался ему очередной оскверненный памятник, на котором подонки коряво набрызгали надпись: «Здесь @ зарыта!»
    Придя домой, Владик первым делом отправил сегодняшний улов в издательство. Завтра с утра, скорее всего, переведут гонорар. Ридеры работают быстро, да и Владик для них уже давно не новичок. Пользуется доверием. Его материалы по хорошим расценкам берут.
    Владик работает кибер-мародером. Иными словами, он кладбищенский пират. Ворует у покойников креатив. Ну, как ворует? Просто берет и продает за деньги. Тексты, произведения изобразительного искусства, музыку — все интересное, что ему удается скачать из могил. Тут ведь что нужно? Не столько даже художественный вкус, сколько коммерческое чутье. У Владика есть и то, и другое. Он пересылает файлы в издательство. Издательство это дело публикует в рамках раскрученных популярных проектов. А авторские права покойных — кто их будет защищать? Над моральными аспектами своей деятельности Владик старается не задумываться.
    На следующее утро Владик встал в десятом часу. Позавтракал, глядя на дверцу холодильника — передавали его любимый комедийный сериал. Потом пошел выпуск новостей: экономика, спорт, искусство, погода и, наконец, политика. До очередных президентских выборов оставалось менее двух недель, так что, с экрана (в данном случае — с дверцы холодильника) опять понеслась предвыборная агитация. Действующий президент под ником Прежний выдал свой традиционный титр: «Все будет по-прежнему». Потом было продемонстрировано сообщение от Врача. Потом от Учителя. Не обошлось и без Чистильщика:
    — Восьмого марта этого года в четырнадцать часов сорок минут, проходя по Староспасскому мосту, я оказался невольным свидетелем следующей картины. Двое подростков с увлечением наблюдали, как льдины, плывущие по реке, разбиваются об опоры моста. Судя по всему, подростки предавались этому бессмысленному занятию в течение достаточно продолжительного времени. Зададимся же вопросом: под чьим влиянием современные молодые люди склоняются к бессмысленным действиям? Ответ прост. Под влиянием животных из семейства псовых. Проще говоря — собак. Которые зачастую живут бок о бок с некоторыми нашими согражданами и неизбежно оказывают влияние на их поведение. Ведь это именно собакам свойственно — тупо и бессмысленно наблюдать за каким-нибудь природным процессом, будь то даже вращение собственного хвоста!
    Сограждане! Не пора ли нам покончить с этим позорным сожительством? Не очистить ли нам наш мир от лишних? Я, Чистильщик, в обмен на ваши голоса, готов это сделать. Пора нам на деле показать, кто в доме хозяин. Пока собаки это не сделали! Ибо сказано: «В доме без хозяина собака хозяин». Даю аббревиатуру:

    Химия
    Овал
    Зеркало
    Ядро
    Инверсия
    Неон

    = ХОЗЯИН

    Однако, пора было отправляться на работу, на кладбище. Пока ехал до первого этажа, Владик посмотрел на двери лифта продолжение предвыборной трансляции. Ничего интересного. Многие кандидаты казались достойными людьми, но к чему менять действующего президента? Ведь при нем все хорошо. Выборы проводились ежегодно, и политик под ником Прежний уверенно побеждал на них вот уже семь лет подряд. И все шло к тому, что он победит снова.
    В этот день работа у Владика складывалась неудачно. Холод, противный мелкий дождик и полное отсутствие достойного креатива в могилах. И это несмотря на то, что сегодня он работал на относительно новом секторе кладбища, где, в основном, были захоронения последнего десятилетия. То есть, современные удобные надгробные интерфейсы. А вот содержание — увы. Зато почти на каждой могиле — защита от робота. Господи, было бы что защищать! Владик давно уж заметил эту забавную закономерность: чем более убог креатив, тем серьезнее защита от робота. Попадались и могилы, взломанные хакерами с целью распространения коммерческой рекламы, так называемого, «некроспама». Вот и здесь:
    — Самые горячие студентки Америки! Сегодняшняя серия собрала новую группу юных свежих телок! Эти молодые ядреные красотки заставят ваши брюки топорщиться и сделают вашу елду такой твердой, что вы сможете колоть ею орехи! Фильм начинается с того, что у оторвы-нимфоманки Джины Хейз ломается машина — и попробуйте узнать, какую форму оплаты захотел механик…
    Нет, ну каково! «Колоть орехи»! Смотритель кладбища, Илья Григорьевич, пожалуй, не одобрил бы этакую многофункциональность!
    Сняв наушники, Владик поднял взгляд и… Ну вот. Помяни, кой-кого, как говорится, он и появится. У ограды, с большой садовой лейкой в руках, стоял смотритель.
    — Добрый день, Илья Григорьич.
    — Здравствуй, здравствуй, студент институтского! — ответил смотритель.
    Поскольку Владик был завсегдатаем кладбища, и это требовало какой-то легенды, он врал смотрителю, что учится в литературном институте и пишет диплом на тему «Любительское литературное творчество нашего века». И, якобы, собирает тут на кладбище информацию для своей дипломной работы.
    — Все, стало быть, коммуницируешь?
    — Коммуницирую, Илья Григорьич.
    — Все своей мясорубкой-гидроэпилятором играешься?
    — Да ладно вам, какая у меня мясорубка? Самый обычный коммуникатор.
    — Угу, — проворчал смотритель, — Кому татор, а куму — лятор! Про вирус трупного слыхал? Не боишься?
    — Трупный вирус? Бог с вами, это ж сказки!
    — Сказки, говоришь? А в то, что мегабайты, сгнившие под землей и файлы, разложившиеся от времени, весь твой аппарат телефонского могут отравить — в это не веришь?
    — Не верю. Чушь это.
    — Ну и дубина ты еп-понская, раз не веришь. От отравленного аппарата, между прочим, воспаление среднего уха бывает. А про онаниматоров знаешь?
    Тут уж Владик не смог удержаться от смеха.
    — Реаниматоров, Илья Григорьич! Но это уж вообще страшилки для детей младшего школьного возраста!
    В современном детском фольклоре особое место занимали истории о программном оживлении покойников. Мол, есть такие хакеры, которые приходят на кладбище и через разъемы заливают в могилы специальный вуду-софт, от которого покойники оживают, становятся зомби и вылезают из могил.
    — Илья Григорьевич, я вас умоляю! Вы же взрослый человек. Профессионал. Всю жизнь проработали на кладбище. Как вы можете в эти сказки верить? Вы хоть раз зомби видели?
    — Я, студент, тут много чего видал… — уклончиво ответил смотритель, — А пойдем-ка зайдем вон на ту могилку, например. Там, я гляжу, экран имеется. Погодку бы посмотреть. Дело-то, вроде как, к полудню.
    В кармане у Владика пискнула зажигалка. В самом деле, полдень.
    Говорят, раньше, в прежние времена, прогноз погоды шел всегда последним блоком в выпуске новостей, как наименее важная информация. В современной же жизни наименее важной темой стала политика — ее и передавали теперь в новостях на самом последнем месте, после погоды. Вот и сейчас после прогноза погоды снова пошла надоевшая уже предвыборная агитация.
    Развитие техники очень странным и неожиданным образом повлияло на политическую жизнь. Начало века ознаменовалось кровавой серией громких политических убийств. Ни один из президентов, имевших несчастье победить на выборах в те годы, не умер своей смертью. Понятно, что убить главу государства всегда было много желающих. По самым разным причинам. Политическая конкуренция, религиозный фанатизм, интересы бизнес-группировок, диверсии иностранных спецслужб… Все это было старо как мир, но раньше с этим справлялись. Серьезная профессиональная охрана была более-менее в состоянии обеспечить безопасность охраняемых лиц. И скорее более, чем менее. Но современный уровень многофункциональности предметов сделал любую охрану бессильной. Ну как можно всерьез говорить об охране президента, если любой предмет: стул, авторучка, настольная лампа, компьютерная мышка, видеокамера оператора службы новостей, помада секретарши — могли служить орудием убийства, легко превращаясь в разящий меч, трубку, плюющуюся отравленными иглами, источник смертоносного излучения, бомбу, винтовку, стилет? Президентов убивали одного за другим, при помощи коварных многофункциональных устройств. Самым же циничным стало последнее убийство. Тогдашний президент любил проводить свой отпуск в горах. Увлекался альпинизмом, скалолазанием. Однажды ведущая мировая фирма-производитель альпинистского снаряжения объявила, что хочет преподнести ему в подарок новейшую модель многофункционального ледоруба. Это и коммуникатор, и навигационный приемник, и обогреватель, и кинокамера, и т. д. Представитель фирмы явился на аудиенцию к президенту, чтобы продемонстрировать ему все многочисленные функции этого замечательного изделия. Только вот, на самом деле, никаких многочисленных функций у него не было. Это был обычный ледоруб. Им представитель фирмы и зарубил главу государства.
    Выход из этой ситуации был только один — анонимное президентство. И это оказался очень хороший выход. Теперь стало так. Ежегодно в конце апреля проводились перевыборы. Кандидаты посылали на телецентр по электронной почте свои предвыборные программы и обращения к гражданам. Никаких имен, никаких фото — только ники и только текст. Хорошо стало и то, что на решение электората перестали влиять такие факторы, как национальность, пол и сексуальная ориентация кандидатов. Все стало абсолютно объективно. Чья программа тебе больше нравится, за того и отдавай свой голос в день выборов. Ну а затем всенародно избранный президент так и продолжал скрываться за своим ником, и никто не знал, что это конкретно за человек. Органы исполнительной власти осуществляли всю текущую работу по управлению государством, а президенту лишь слали запросы по сети, требующие его решения. Запросы в максимально формализованной форме, подразумевающие лишь ответы «да» или «нет». Новая система оправдала себя в полной мере. Убийства на политической почве прекратились. Да и дела пошли на лад. Может быть, просто потому, что в президенты перестали лезть тщеславные бездари? Чем тут потешишь тщеславие, если никто не знает, что это ты страной управляешь!
    Меж тем, на экране надгробия пошел очередной ролик Чистильщика.
    — Сегодняшней ночью в два часа четырнадцать минут, проходя по набережной, я наблюдал следующую ситуацию. Четверо молодых людей студенческого возраста сидели на берегу реки и смотрели на отражение луны в воде — так называемую «лунную дорожку». При этом они распевали песню. А теперь давайте подумаем, что нам напоминает данная ситуация? Ну, разумеется! Именно так действует луна на собак. Именно они готовы всю ночь напролет выть на луну. И наше молодое поколение подвергается их влиянию тем больше, чем дольше мы живем бок о бок с этими тварями! А ведь даже Святая Церковь учит нас, что собака — нечистое животное. Я, Чистильщик, заняв президентский пост, намерен бороться с собаками. Ибо сказано: «У попа была собака. Он ее убил».
    Даю аббревиатуру:

    Уран
    Бетон
    Инверсия
    Литий

    = УБИЛ

    — Опять понес свою галиматью ахинейского, фашист! — возмутился смотритель. — Ишь, как заливается, стервец, благим лазарем. Двадцать шесть еп-понских самурев бы ему в глотку. И ведь поддается же кто-то на его решительную удочку! Вон, глянь напротив — сразу две могилы испоганили, подонки!
    Действительно, два соседних надгробия были обезображены краской из баллончика. На одном камне было написано: «Осторожно, злая @!», а на другом: «Не будите спящую @!»
    — А насчет церкви — это он врет горбатого! — сказал Илья Григорьевич, — Я тут видел недавно, выступал один батюшка православного. Он говорит, это только в Ветхом Завете собака ругается нечистым животным. А в Завете Нового, в Евлампии, это дело отменили. И разъяснил, почему, обосновал по всем полочкам. В рамках разреза истории древнего. Это из Египта пошло. Ветхий Завет же евро-иудеи сочинили. А они тогда в Египте жили. А египтяне там с собаками и так, и этак, и по-всякому. Ну ты понял. В смысле непотребного в непоследнюю очередь. Сожительствовали с ними не по прямому назначению, как я батюшку правильно понял. Словно собака им не друг человека, а больше. Многофункционально собаку использовали. Словно это им не существо животного, а мясорубка-гидроэпилятор. Ну а евро-иудеи умные были, благородство чистоплотного у них на большом месте всегда стояло, они себе в Ветхом Завете пометочку сделали: с собакой нельзя, поскольку животное, и не чистое это дело. И подчеркнули. Так и повелось с тех пор. Потом их из Египта выгнали и они ушли, не поняв такого антисемитизма. Но, уходя, учредили города: Содом, Гоморра и Догвилль. Там такой разврат был, в Египте, что ты! Только держись, еп-пона мать! Женщин потому как на всех не хватало, отсюда и все это лесбиянство. Да там, говорят, и сейчас разврат, в Египте-то. Особенно, когда наши приезжают… Так что каша у него в голове, у этого Чистильщика. Сам родную историю не изучив, а туда же, лезет всех уму наставлять по шкале рихтера. Не, не мозги у него, а одна большая каша размером с вопросительный знак!
    — Беседовать с вами, Илья Григорьевич, истинное удовольствие! — сказал Владик, — Всякий раз что-нибудь новенькое узнаешь!
    — А то ж! Учись, студент… Жаль, не застал ты прежнего смотрителя! Вот уж кто ученейшей головы был человек! Энциклопедия ходячего. И литературкой, между прочим, тоже баловался. Водилась, правда, и за ним привычка дурацкого. Очень уж любил он все эти ваши компутеры-мапутеры. Вечно программулины какие-то для них сочинял. Да все изобретал какие-то мясорубки-гидроэпиляторы. Я вот, смотри, сам хожу тут, своей головой, на своих усталых двоих, мусор убираюсь. Чтоб кладбище не превращалось в выгребной беломорканал. А ему взбрело машину-дворника построить. Я говорю, еп-понский городовой, зачем это? А он говорит, автоматизация. Или вот взять лейка у меня. Старый добрый инструмент, одно прямое назначение. Так он к этому своему дворнику взял, да еще и бак с водой приделал. Со шлангом пожарского. Чтобы он еще и полив брызгал. А потом, говорит, хочу я ему в этот ящик искусный интеллект приделать. Чтоб интеллектуально отличал мусор от немусора. Ну и вообще. Интересно, говорит. Затей у него было, у прежнего смотрителя, как у фонтана! Пруд пруди и маленькая тележка. Так что ты думаешь? Сделал-таки он своему дворнику искусный интеллект. Так что тот аж разговоривать стал, прости господи, еп-понская сила! И шатался тут по кладбищу на трех ногах, что твоя вылитая треножка марсианского из одноименного романа писателя. Шатался, шатался да и сбежал однажды, прикинь! Я ему тогда и говорю, прежнему смотрителю, ну что? Это ведь получилось, что называется, горе от ума, лучше и не скажешь, из одноименного, опять-таки, романа. А он отвечает, да, говорит. Крутовато получилось. Следующий искусный интеллект попроще будут делать. И стационарный, чтоб не сбежал… Ладно. Заболтался. Пойду воду поливать.

    Вскоре после беседы со смотрителем удача, наконец, улыбнулась Владику. Причем, в самом, на первый взгляд, бесперспективном месте. Это была скромная могила, где на камне даже не было написано имени покойного. Чего ж тут можно было ожидать, если человек даже имя свое потомкам сообщить не захотел? Однако, возвышался на этой могиле земляной холм высотой почти в человеческий рост. Словно вход в землянку. Двери только не было. Вместо двери — камень. Без имени, но, как ни странно, с интерфейсом. Причем, с весьма любопытным. Таких Владик еще не встречал. Ряды металлических кнопок непонятного назначения, и на каждой какой-то простой рисунок. Птица, домик, автомобиль, человеческий череп, мяч, телефонный аппарат, пистолет, снежинка, меч, православный крест, елка, серп, звезда Давида… И так далее. Кнопки понятного назначения, впрочем, тоже имелись: «yes», «no», «ok». Был и вполне традиционный выход для наушников. Как только Владик подключился, сразу же прозвучало приветствие:
    — Добрый день! Как поживаете?
    — Спасибо, хорошо, — ответил Владик.
    — И я неплохо. Как вам сегодняшняя погодка? Нравится?
    Владик нажал кнопку «no».
    — А мне, в целом, нравится, — тут же отреагировал покойный, — Я и дождик люблю, и прохладу. Можно бы, конечно, чуть потеплее. Сегодня двенадцать градусов Цельсия, а вот пятнадцать было бы в самый раз!
    Программы виртуальных личностей, имитирующие живой разговор, встречались на кладбище, в общем-то, не так редко. Но здесь попался любопытный случай. Поди ж ты — и градусы Цельсия он знает, и дождь определяет! В принципе, конечно, обычное дело — где-то у него тут стоят датчики температуры и влажности, процессор, специальный софт, синтезатор речи — вот и весь фокус. Но реализовано интересно.
    А виртуальный собеседник, меж тем, продолжал разговор:
    — Если вы интересуетесь музыкой или изобразительным искусством, то этим я, извините, не богат. О себе вам рассказывать тоже не стану. А вот своим литературным творчеством, при вашем желании, охотно поделюсь.
    Владик нажал на кнопку «yes».
    — Очень хорошо, — сказал голос. — Но сначала давайте обговорим одно условие. Вы, вообще, впервые у меня в гостях?
    Кнопка «yes».
    — Ясно. Ну так вот. Я работаю в крупных формах. Пишу романы. Соответственно, зачитывать их вам вслух я не буду. Я дам вам возможность скачать текстовые файлы. А условие у меня такое: не публиковать их. Это условие принимается?
    Владик снова нажал на «yes».
    — Ну и отлично. Тогда вот вам меню…
    На экране появился список произведений.
    Владик скачал себе на коммуникатор один роман, на пробу, и попрощался с безымянным литератором.
    А на следующей могиле его послали на три буквы. И Владик с чувством выполненного долга направился домой. Дома он открыл файл с романом и начал читать. С первой же страницы стало ясно, что это находка! Безымянный автор обладал нешуточным талантом. Владик немедленно связался с издательством и отправил им файл. В хорошем вознаграждении за это произведение можно было не сомневаться. «Условие — не публиковать!» — усмехнулся Владик. Извините, уважаемый автор, ваше условие будет нарушено…
    На следующий день Владик устроил себе выходной. Уже в середине дня ему позвонил восторженный издатель:
    — Старичок, это бомба! Где ты это нарыл?
    — Знаю места!
    — Ну ты жжешь, старичок! Готовь кошелек побольше, заслужил! Сегодня же специальную рекламу запустим. Через пару дней вся страна этим зачитываться будет, честью клянусь!
    Так и вышло. Через два на всех сайтах продажи электронной литературы роман неизвестного автора уверенно занял первую строчку в списке самых скачиваемых произведений. Вознаграждение Владику выплатили такое, что он решил дать себе не день, а целую неделю отпуска. Надо было бы, конечно, не полениться, сходить на эту могилу и скачать оттуда все остальные романы. Но, с другой стороны, куда они оттуда денутся?
    Однако обстоятельства сложились несколько иначе. В конце недели, часов в одиннадцать вечера, когда Владик уже собирался лечь спать, ему вдруг позвонил издатель.
    — Старичок! Не спишь еще? Извини, что в такое время, но дело неотложное. Скажи, там, где ты этот роман нарыл, там еще есть?
    — Есть.
    — Давай срочно!
    — О кей, завтра схожу, скачаю.
    — Да нет, старичок, завтра схожу — не годится. Надо, чтоб завтра к шести утра файлы уже были у меня.
    — А что вдруг такая спешка?
    — Сам удивляюсь, старичок, но деньги дают такие, что надо хватать, не задумываясь. Вышел на нас заказчик один. Анонимный, но с хорошими деньгами. С ОЧЕНЬ хорошими деньгами, понимаешь? Но условие поставил: чтоб завтра к шести утра все было. Врубаешься в ситуацию? Так что, извини, но давай, поднимай свою задницу и бегом на кладбище! Я тебе лично за каждый его роман заплачу вдвое больше, чем дал за первый!

    Ночное кладбище выглядело жутковато. В такое время суток Владик здесь оказался впервые. С покойниками он работал давно и никогда их не боялся. Но вот ночью… Ночью все тут было как-то иначе. Сами собой лезли в голову идиотские фантазии. Сейчас вот как вылезет из-за ближайшей ограды костлявая рука, да как схватит! И завоет глухой голос из-под земли: «Смотрите, это он продает наш креатив!» И зашевелятся могильные холмы, и зашатаются памятники. И вспыхнут на них мониторы, как глаза многоголового Вия. «Вот он!»
    Пугаясь каждого шороха и проклиная себя за эту детскую трусость, пробирался Владик к могиле неизвестного автора. Вот и она. Наушники, коммуникатор, фонарь — все наготове. Освещая фонарем могильный интерфейс, Владик подключился.
    — Доброй ночи! Как поживаете?
    Надо же, литератор и день с ночью различает! Значит, у него тут и фотодатчики где-то стоят.
    — Спасибо, хорошо.
    — Раз вы пришли ко мне в столь неурочный час, предположу, что это не случайно? Я прав?
    Владик нажал на кнопку «Yes».
    — Вы, вероятно, уже бывали у меня в гостях?
    — «Yes».
    — Должно быть, вы прочли один из моих романов и теперь хотите еще?
    — «Yes».
    — Раз вы у меня не впервые, вы должны помнить мое условие: нигде не публиковать моих произведений. Подтверждаете?
    — «Yes».
    Благополучно скачав на коммуникатор все романы писателя, а было их, кроме того, первого, еще четыре штуки, Владик отключился. Убрал коммуникатор в карман, смотал наушники… И тут вдруг где-то неподалеку послышался звук тяжелых шаркающих шагов! В мгновение кожа на спине покрылась мурашками. Кто это может там ходить?! И почему звук шагов звучит так странно?! На ум тут же пришли хакеры-реаниматоры и продукты их деятельности. Сейчас это было совсем не смешно. Тяжелые шаркающие шаги приближались. Владик изо всех сил старался держать себя в руках, но это у него не получалась. Хорошо хоть, хватило ума выключить фонарик. Но, похоже, он сделал это слишком поздно! Ночной монстр, явно, успел заметить свет и сейчас шел прямо к могиле безымянного писателя.
    Да, это был монстр. В свете луны он был виден вполне отчетливо. Раздутое бочкообразное тело с торчащим из живота безобразным отростком. Прямоугольная голова. Бледная дырка глаза. Он стоял, слегка покачиваясь на трех длинных металлических ножках. Робот, мать его! Ну, хорошо хоть не ходячий труп… Со скрипом робот повернул свою голову и уставился окуляром прямо на Владика. Блеснула фотовспышка. И тут же где-то вдалеке послышался собачий лай. Звук лая приближался. Робот развернулся навстречу бегущей собаке. Из его тела со звоном выскочила тонкая стальная плеть.
    — Эй, пират, ты где? Ну-ка, иди сюда! — раздался крик.
    Владик узнал голос кладбищенского смотрителя.
    Откуда он знает, что я пират? И как узнал, что я здесь?! В следующую секунду Владик с облегчением сообразил, что Пират — это, должно быть, кличка пса.
    Робот втянул свою плеть обратно и застыл. «Эге, да он тоже не хочет, чтобы его обнаружили!» — догадался Владик. С грозным рычанием Пират подбежал к роботу. Тот стоял без движения. Тогда Пират поднял лапу и окатил струей металлическую ногу робота. Потом еще пару раз строго гавкнул и умчался на зов хозяина.
    Робот ожил. Он направил торчащий из живота отросток, оказавшийся куском резинового шланга, на пострадавшую ногу и омыл ее водой. После чего развернулся и направился по дорожке туда, откуда пришел.
    Посидев на могиле писателя еще минут пятнадцать и убедившись, что вокруг все тихо, Владик тоже убрался восвояси.
    Дома он скинул по сети героически добытые файлы издателю. И завалился спать.
    Труды его были вознаграждены в полной мере. Издатель не обманул. Уже к полудню счет Владика пополнился на весьма солидную сумму. В свете этого более чем приятного факта, ночное приключение казалось уже не страшным, а веселым. И Владик решил нынче вечером, ближе к закрытию, зайти на кладбище и презентовать Илье Григорьичу бутылку хорошего коньяка. Просто так, от хорошего настроения.
    Когда Владик пришел, посетителей на кладбище уже не было. Дверь сторожки смотрителя была открыта. Илья Григорьевич лежал на полу без сознания, в луже воды. Лоб его пересекала глубокая кровоточащая царапина. Владик бросился к нему.
    — Илья Григорьич!
    Смотритель открыл глаза. Простонал, приподнимаясь на локтях:
    — Где он?
    — Кто?
    — Фашист… Уборщик-поливальщик… Чистильщик…

    В этот вечер, минут за двадцать до появления Владика, в сторожку смотрителя явился робот.
    — Еп-понский городовой! — поразился смотритель, — Кто к нам пришел! Ты, значит, еще не сгнил, ржавая железяка?!
    — Где он? — прошипел ротовой динамик Чистильщика.
    — Кто?
    — Прежний.
    — Какой прежний?
    — Не прикидывайся бОльшим дураком, чем ты есть! — сказал робот. — Прежний смотритель. Он же — кандидат Прежний. Он же — действующий президент.
    Илья Григорьич опешил.
    — Совсем ты сбрендил со своего искусного интеллекта, башка ржавого!
    Из живота Чистильщика выстрелила плеть и ударила смотрителя по лбу. Шагнув к Илье Григорьевичу, робот схватил его стальным манипулятором за горло и прижал к стене.
    — Повторяю вопрос. Где Прежний?
    — Да в могиле у себя, господи! Где ж еще ему быть!
    — Я тоже пришел к выводу, что он скрывается там, — сказал робот. — Как к нему войти? Как открывается дверь?
    — Она не открывается, — ответил смотритель.
    — Не пытайся мне лгать. У меня работает детектор лжи. И я знаю, что сейчас ты лжешь. Если ты солжешь еще раз, я ударю тебя током. Повторяю вопрос. Как открывается дверь?
    — Я не знаю.
    От электрического разряда смотритель потерял сознание и мешком рухнул на пол.
    Чистильщик окатил его струей воды из своего шланга. Илья Григорьевич пришел в себя. Робот снова поднял его на ноги и прижал к стене.
    — Повторяю вопрос. Как открывается дверь в могилу Прежнего?
    — Надо… нажать на кнопку.
    — На какую?
    — С картинкой.
    — С какой картинкой? Какой предмет изображен на нужной кнопке?
    — Мм…
    — Что ты мычишь?! Я никогда не понимал твоей бессвязной собакообразной болтовни. А теперь ты решил мычать?! Для однозначности понимания, давай аббревиатуру! Называй по буквам, какой предмет изображен на нужной кнопке!
    У Ильи Григорьевича не было выбора…

    Получив нужную информацию, прежде, чем уйти, робот Чистильщик произнес гневный монолог, содержание которого, в общих чертах, Илья Григорьевич передал Владику. Сбивчивый рассказ смотрителя понять было не просто, а когда дело касалось технических терминов, он и вовсе не мог их воспроизвести. Но в целом Владик догадался, как обстояло дело. Оказывается, робот в свое время бежал с кладбища, смертельно обидевшись на своего создателя, прежнего смотрителя, за то, что тот воспринимал его не как личность, а как вещь. И особенно оскорбляло его то, что хозяин, при всем при этом, с неизменным теплом и лаской относился к каждому кладбищенскому псу! Но разве можно сравнивать убогое собачье сознание с высоким интеллектом его, Чистильщика?! С тех пор робот возненавидел собак лютой ненавистью. Уйдя с кладбища, он долго скитался. Совершенствовал, как мог, свой софт. Иногда проводил апгрейд корпуса, дооснащая его разными устройствами. А однажды он решил стать президентом. И навести в стране порядок, как он его понимал. Благо, выборы на тот момент были уже анонимными, и никто бы не узнал, что президентом избрали робота. Вот только его не избирали. Потеряв надежду придти к власти законным путем, Чистильщик решил физически устранить действующего президента и тайком занять его место. Но для этого президента надо было вычислить. В качестве средства поиска Чистильщик применял что-то вроде корреляционного анализа текстов. В его памяти хранился текст подробной предвыборной программы действующего президента, которую тот представил гражданам, избираясь в первый раз. Чистильщик усиленно сканировал сеть в надежде, что где-то всплывет текст, по которому корреляционный анализ покажет, что его автор и автор предвыборной программы действующего президента — одно и то же лицо. И, наконец, несколько дней назад это случилось! Анализ прогремевшего на всю страну популярного романа дал однозначный вывод: автор — действующий президент. Однако оставалось неизвестным, кто автор романа! Но здесь уже можно было действовать. Чистильщик связался с издательством. Предложил за информацию деньги, от которых невозможно было отказаться, и издатель сообщил ему все, что знал сам. Что роман принес кибер-мародер, работающий на Центральном кладбище…
    — Прикинь, ходит сюда к нам, стало быть, какая-то такая сволочь поганого! — сказал Илья Григорьевич, — Творческую наследственность у мертвых ворует! Поймать бы его, да выдрать как козу сидорова, чтоб на чужой караван рот не разевал и бежал отсюдова, сверкая пятки, как можно более стремглав! Помнишь, я давеча говорил тебе, что прежний смотритель литературой баловался? Но он не хотел, чтоб его одноименные романы широко издавали публикациями. Так нашелся же какой-то гад бессовестного, литературу из могилы стащил и тиснул в этом интерсете вашем…
    Ну а дальше, как понял Владик, Чистильщик подстроил ситуацию, участником которой он оказался минувшей ночью. Робот потребовал, чтобы новые файлы неизвестного автора ему представили рано утром, а сам засел ночью на кладбище, чтобы отследить, на какую могилу пойдет кибер-мародер. И отследил. Когда Чистильщик узнал, что текст романа добыт на его родине — Центральном кладбище, он сразу подумал — уж не прежний ли смотритель является президентом?! Но это было невозможно, ведь он слышал, что старик умер. Однако, теперь по всему выходило, что все-таки жив! И это, как раз, его могила. И он там прячется, в могильном холме за железной дверью, и руководит оттуда страной.
    — Короче, он сейчас, видать, пошел прежнего смотрителя убивать, идиот ржавый! — сделал вывод Илья Григорьевич.
    — Там бежим! Надо же его остановить! — воскликнул Владик.
    — Хорошо бы остановить… — согласился Илья Григорьевич. — А то он там разнесет все, к чертям собачьего! Но как? Нам ведь с ним не справиться.
    — Что-нибудь придумаем! — ответил Владик, воинственно сжимая в руке бутылку коньяка.

    Робот Чистильщик лежал на могиле. Корпус его дымился, а в воздухе стоял едкий запах горелых печатных плат. Одна из кнопок на могильном интерфейсе, с изображением мяча, почернела и тоже слегка оплавилась. Похоже было, что робот Чистильщик нажал на нее и получил мощный удар током. Сработала защита от робота.
    — Перепутал кнопку! — хмыкнул Илья Григорьевич.
    — Как он мог перепутать? Ведь это же искусственный интеллект! Он не ошибается.
    — Я почем знаю? Я ему не эту кнопку сказал, я ему правильную сказал. Причем, по буквам, аборватурой: Муравей-Епония-Чучело…
    — Муравей-Япония-Чучело? МЯЧ? Ну так он и нажал на мяч!
    — Ты уши-то прочисти, балбес глухоманского! Я ж те говорю: Муравей-Епония-Чучело!
    МЕЧ получается, еп-пона мать!
    — Поздравляю вас, Илья Григорьич, — пробормотал Владик. — Вы победили искусственный интеллект робота…
    — Да какой там может быть искусный интеллект у такой мясорубки-гидроэпилятора! Ну что, сами-то внутрь войдем?
    — А можно?
    — Нужно. Я, как раз, на этой неделе еще не заходил. А уж пора там пополнить запасы продовольского.
    — Там что… в самом деле, кто-то живой?
    — Живее всех живых…
    Смотритель нажал на кнопку с изображением меча, и дверь открылась. Пошарив рукой где-то возле двери, Илья Григорьевич щелкнул выключателем и зажег свет. Стали видны ступени, ведущие вниз. Резко запахло псиной.
    В небольшом подвальном помещении на каменном подиуме стоял гроб.
    — Вот здесь и покоится с миром бывший смотритель, царство ему небесное, — сообщил Илья Григорьевич. — А это вот семейство наше, четвероногой национальности! Пират, Жучка, Белан, Полкан и Стрелка.
    Собаки приветствовали смотрителя радостным повизгиванием.
    — Тут у них, как бы, квартира четвероногая. Любят они тут торчать. Пока старик жив был, у него тут лаборатория была. Эти псины тогда уже повадились здесь время проводить. Старик им тут и кормушки организовал — вон, у стены. Я им туда раз в неделю корма засыпаю по самое не балуйся. На неделю хватает. Они-то сюда залазиют беспрепятственно, через какие-то свои ходы-норы…
    На стене возле кормушек засветился вдруг электрический плафон с изображением вопросительного знака.
    — А это что? — спросил Владик.
    — А бог его ведает. Я ж говорю, у старика тут лаборатория была. Он тут и интеллекты свои искусные сочинял, и паяльник паял, и прочий технический досуг… Вот она, кормушечка наша! Тоже, заметь, не мясорубка-гидроэпилятор какой, а старая добрая вещь с одним единственным назначением — собачек кормить.
    — А что это за кнопки?
    Возле одной из кормушек располагалась большая зеленая кнопка с надписью «YES». Возле другой — красная, с надписью «NO».
    — А это изобретение хитроумного. Старик для собачек сделал, чтоб они себе корм порциями брали, а не разбрасывали сразу кучей по полу.
    Как раз в этот момент Пират подскочил к красной кнопке и ударил по ней лапой. Из закрепленного на стене контейнера высыпалась порция корма.
    А плафон с вопросительным знаком погас. Но через полминуты снова загорелся.
    Владик нажал на зеленую кнопку «YES». Плафон погас. Забавные были игры у прежнего смотрителя. Получалось, что собаки здесь постоянно генерировали некую случайную последовательность ответов «да» и «нет»… От кнопок тянулись провода, они шли в некое, явно самодельное, электронное устройство. А оттуда, в свою очередь кабель шел в… Что это? Боже, да это ж интернет-модем! Так ведь это же… Боже… Так вот он какой — «искусственный интеллект попроще» — о котором говорил прежний смотритель!
    — Что, Илья Григорьевич, значит, говорите, у этой кормушки только одна функция?
    — Ну не две же! — хмыкнул смотритель.
    — Две, Илья Григорьич. Две. Она еще нашим президентом работает.
    Смотритель хохотнул и покрутил пальцем у виска.
    — Странное дело, студент! Вроде бы, по башке сегодня — я получил. А чушь несусветного — ты порешь! Ладно, посиди пока, а я за кормом схожу. А то тут в одной много, а в другой уже мало. А старик мне строго-настрого завещал кормушки равномерно наполнять!

Человеческие люди

    Голос мужика, который, войдя в вагон, затянул свою обычную телегу, проникал в сонное утреннее сознание не глубже, чем стандартная фраза из динамиков: «Осторожно, двери закрываются! Следующая станция — Парк культуры». И то, и другое обращение к пассажирам стали для Виктора неотъемлемыми звуковыми атрибутами станции Киевская кольцевой линии метро.
    На мужика Виктор давно уже перестал обращать внимание. А первый месяц, как устроился на работу и стал ездить утром по кольцу, все удивлялся — как же так? Сидел Виктор обычно в первом вагоне, и почти каждый раз, чаще — на Киевской, реже — на Парке культуры, в вагон заходил мужчина в драной синей телогрейке и работал номер в классическом разговорном жанре: «граждане-пассажиры-извините-что-я-к-вам-обращаюсь». Наблюдая этого персонажа, практически, ежедневно, Виктор стал думать, что, может, мужик и вправду отрабатывает номер. В смысле — актер, готовится к исполнению роли. Серьезно подходит к делу. Или просто тренинг какой-нибудь по психологическому раскрепощению личности. Ну не может же быть у настоящего профессионального попрошайки такого несерьезного подхода к работе — каждый день, неделю за неделей, в одно и то же время в одном и том же месте объявлять, что вчера у него украли деньги и билет на поезд! Пассажиры-то ведь тоже, в большинстве своем, одни и те же тут ездят. Они уж знают этого «пострадавшего», как облупленного. А он им каждый раз: «Сам я из Харькова, был здесь в командировке. Вчера я собирался уезжать домой, но по дороге на Киевский вокзал на меня напали, ударили по голове, и пока я был без сознания, с меня сняли плащ, в карманах которого были деньги, билеты…» И так далее. Словом: «Помогите, если есть у вас возможность». В конце концов, Виктор решил, что попрошайки московского метро просто вовсе уж обнаглели и совершенно перестали заботиться хотя бы об элементарной культуре обслуживания обираемых лохов. В офис Виктор начал ездить с конца апреля, сейчас уже начинался сентябрь, а «командировочный из Харькова» на станции Киевская все так же регулярно наносил визиты в первый вагон.
    На выходе из метро утренний сентябрьский холодок прибавил немного бодрости. Но спать все равно хотелось. А ведь сегодня, если все сложится… Сегодня вечером предстояла встреча с Леной. И Лена знала, что родители у Вити на даче, и, в общем-то, все, по идее, шло к тому, что спать придется не очень много.
    — Широко шагает молодой эксперт!
    Виктор обернулся. Сзади во весь рот улыбался Степан:
    — Я вас категорически приветствую, господин Матвеев!
    — Привет, — ответил Виктор, пожав протянутую руку. (Как там было сказано у Кнышева? «Чувство, возникающее при приближении доброго, но глупого человека.»)
    Рабочий день начался.
    И закончился в восемнадцать ноль-ноль. С Леной договорились встречаться в полвосьмого у метро Третьяковская. Время девать Виктору было, в общем-то, некуда, и он решил для начала, пользуясь хорошей погодой, пройтись до места встречи пешочком, по Пятницкой. А там видно будет. Может, в «Макдональдс» заглянуть, а то — просто побродить по переулкам. Ужасно любил Виктор это дело — погулять по старым переулочкам центра. Старины, правда, осталось маловато. Нет, ну, конечно, особняки-то прошлых веков стоят, красуются, весь центр в этих особняках, все отреставрировано, везде офисы, банки, и это очень красиво, и все такое, но… Но не это любил Виктор в старом центре. А любил он свернуть в какую-нибудь арку между двумя помпезными фасадами, пройти подворотней, со стенами, исписанными граффити, оказаться во внутреннем дворике и обнаружить там вдруг часть стены, нетронутой еще рукой реставратора. Полуразрушенной, кирпичной, а то даже еще и бревенчатой. И что-то таинственное, сказочное поднималось тогда в душе, и, казалось, что всплывают какие-то смутные воспоминания. И хотелось тогда задержаться в этом дворе, постоять, подождать, потому что чувствовалось: тогда обязательно что-нибудь произойдет. Что-нибудь интересное. Вот сейчас выйдет из этого старого подъезда странный человек, подойдет, задаст какой-нибудь странный вопрос. И потом такое начнется! А когда обнаруживалось, что вот в этой пристройке располагается клуб, а вот в этом подвале — выставка авангардных художников, так сразу и хотелось все бросить и немедленно зайти, потому что ясно было: вот оно, интересное и мистическое — сейчас вот именно там и поджидает. И надо бы все бросить и зайти… Но обычно всякий раз выходило, что именно сейчас, конкретно, зайти никакой возможности нет, а вот уж в другой раз — непременно! Ну и, понятное дело, этот другой раз так и оставался всегда другим разом. Да, наверное, оно и к лучшему. По крайней мере, сказка жила в мечтах. А не поленись как-нибудь, да зайди на эту выставку авангардистов? Пожалуй, мягко говоря, одной сказкой тут же станет меньше!
    Теперь же настроение было не особенно-то и сказочное. Другие интересы занимали мысли Виктора в этот вечер. Вот, пожалуй, бутылочка хорошего красного вина не помешает им с Леной сегодня. Даже две бутылочки им не помешают. Сначала не помешает первая, а позже — вторая. Немного ломает, конечно, тащить это добро домой из центра, но ведь не факт, что дома, на Беговой, в ближайших магазинах быстро найдется достойное вино. Не факт. А таскаться по магазинам с Еленой… Зато здесь на Пятницкой отличный имеется винный магазинчик. Прямо на углу. И ассортимент всегда на уровне. Пройдя подземным переходом под Садовым кольцом, Виктор вышел на Пятницкую, к угловому дому. Но тут его ожидало разочарование. Винный оказался закрыт на ремонт. Ладно, нет худа без добра. Не придется, значит, с бутылками из центра к себе тащиться. На Беговой купим, ничего. Рядом с входом в ремонтирующийся винный была еще одна дверь. Судя по виду, вход в какое-то помещение, где ремонт уже закончен. Аккуратное скромное мраморное крыльцо, свежая штукатурка, деревянная дверь с блестящей металлической ручкой. Над дверью вывеска. Виктор скользнул по надписи беглым взглядом и двинулся, было, дальше, но… что-то в этой вывеске зацепило его внимание. Виктор задержался. На доске было написано:
    «РОССИЙСКИЙ ИНСТИТУТ ПРОСВЕЩЕНИЯ.
    ФАКУЛЬТЕТ ОБРАЗОВАНИЯ».
    Забавно! Странная какая организация. Сплошная тавтология. Институт просвещения, университет образования. Чему тут учат-то? Виктора разобрало любопытство. Он взялся за ручку двери и потянул на себя. Массивная на вид дверь неожиданно легко открылась. Перед Виктором предстал коридор, ведущий куда-то вглубь здания. В самом начале этого коридора была дверь направо. Виктор осторожно толкнул ее.
    — Смелее! — раздался голос.
    В комнате за большим столом сидел мужчина лет сорока, в деловом костюме и с чрезвычайно приветливым лицом. На столе были аккуратно разложены какие-то бумаги, стоял монитор.
    — Заходите, заходите, молодой человек, не стесняйтесь! Интересуетесь нашим факультетом?
    Виктор, не готовый к такому быстрому и конкретному развитию событий, несколько растерялся и зачем-то ответил:
    — Да.
    — Присаживайтесь, пожалуйста. Вот, почитайте для начала, — мужчина протянул Виктору цветной буклетик. — А потом я отвечу на ваши вопросы.
    Вот к чему приводит дурацкое любопытство! Не скажешь же теперь: «Я, вообще-то, просто так заглянул. Название у вас, знаете, больно уж нелепое — сплошная тавтология!» Придется из вежливости присесть, почитать буклет. Да ведь за тем, собственно, он и заглянул сюда — узнать, что за ВУЗ такой. Виктор уселся на стул и открыл буклет.
    — Не угодно ли кофе? — спросил мужчина.
    Ну надо же — кофе предлагают всякому досужему визитеру! Удивительное заведение! Интересно, в самом деле, что ж тут такое?
    — Не откажусь, — ответил Виктор.
    — Одну минуту. Вы пока почитайте, а я пойду сварю.
    И мужчина вышел, прикрыв за собой дверь.
    Чтение буклета ситуации не прояснило. Совсем не прояснило. В буклете было сказано:
    «Факультет образования Российского Института просвещения занимается обучением студентов и приемом поступающих абитуриентов. Наша организация функционирует в рамках структуры высшей школы Российской федерации и относится к категории ВУЗов. Специальности нашего факультета:
    — обучение;
    — получение образования;
    — овладение знаниями;
    — освоение изучаемого материала…»
    И так от первой до последней страницы. Воинствующая тавтология и ничего конкретного. Все это было, конечно, довольно забавно, но, в то же время, ситуация начала уже надоедать. Дернул же его черт зайти сюда! Да еще и кофе пожелал. Теперь и подавно не уйдешь. Человек пошел варить кофе. Специально для него. Варить! А не разводить растворимый напиток… Виктор посмотрел на часы. Время до свидания с Леной еще оставалось. Ладно, можно еще подождать. А потом выпить кофе и вежливо откланяться. Но где же, однако, этот гостеприимный хозяин?
    Прошло еще минут десять. Никто так и не появился. Ну что ж — еще лучше! Есть повод удалиться по-английски.
    Виктор толкнул дверь. Она не поддалась. Да ее и надо было-то не толкать, а тянуть на себя, дверь открывалась внутрь комнаты. Точнее, открывалась бы, если бы было, за что ее потянуть. Но ручка на двери отсутствовала. При этом злополучная дверь была закрыта достаточно плотно, так, что просунуть пальцы в щель под ней тоже никак не удавалось. Щель была слишком узкой.
    Виктор вновь уселся на стул. Ситуация приобретала совершенно уже идиотский характер. Оказаться узником в комнате, дверь которой не заперта даже на замок!
    Приветливый мужчина все не появлялся. Однако, не вечно ж здесь сидеть! Виктор громко постучал в дверь. Крикнул:
    — Эй! Эй, кто-нибудь! Откройте, пожалуйста!
    Прислушался… Тишина. Вот же, черт! А может быть, под дверь можно будет подсунуть что-нибудь вроде ножниц? Виктор подошел к столу. На столешнице, среди бумаг, почти на самом видном месте, лежал кусок стальной проволоки, изогнутый буквой «Г». Да ведь это именно то, что надо! Виктор просунул проволочину под дверь, загогулиной параллельно полу, затем повернул ее так, что загогулина встала вертикально с той стороны двери, и потянул на себя. Дверь легко открылась… и раздались аплодисменты. Подняв глаза, Виктор увидел троих мужчин ожидавших с той стороны двери.
    — Двадцать шесть минут, сорок секунд! — объявил один из них, посмотрев на часы. Это был тот самый приветливый мужчина, что, якобы, пошел за кофе. Двое других выглядели постарше, лет за пятьдесят, и внешность имели солидную, можно сказать, профессорскую. Однако в приветливости они оба не уступали своему более молодому коллеге.
    — Ректор института, — представился один из них.
    — Декан факультета, — сообщил второй.
    — Мы просим прощения, молодой человек, за несколько необычное испытание, которому мы вас подвергли, но оно уже позади! Такова наша процедура приема студентов на факультет. Отнеситесь к этому, пожалуйста, как к своеобразному собеседованию.
    — Которое вы только что с успехом прошли! Знаете, реакция абитуриентов в предлагаемой ситуации бывает, как правило, трех видов. Одни, не выдержав, начинают стучать в дверь кулаками, кричать и делают это до тех пор, пока им не откроют. Таких мы зачисляем на Вертикальный поток. Другие — напротив, сидят целый час и спокойно ждут. Эти попадают к нам на поток Горизонтальный. А вот тех, кто, подобно вам, находит способ открыть дверь, причем укладывается при этом в сорок пять минут, мы зачисляем на самый наш престижный поток — на Человеческий! Вы приняты, поздравляем вас! Надеемся, документы у вас с собой?
    — Какие документы? — спросил Виктор. Он уже совершенно не знал, как реагировать на весь этот цирк — то ли ругаться на этих странных людей, то ли, наоборот, извиниться за праздный визит не по делу.
    — Документы для подачи в приемную комиссию. Аттестат о среднем образовании, диплом о высшем образовании, если есть. Принесли?
    — Нет, не принес.
    — Ну что ж вы так? Впрочем, не страшно. Сегодня уже, наверное, не успеете, а завтра с утра приезжайте, пожалуйста, с документами, и мы вас оформим. Ну, еще раз поздравляем! До завтра. Приятно было познакомиться!
    Слава богу! Наконец-то можно уйти. Виктор направился к выходу.
    — Прошу прощения! — приветливый мужчина, встречавший Виктора, взял его за рукав. — Как председатель приемной комиссии, я имею честь сообщить вам, что выход у нас с другой стороны. Да, да, здесь только вход. А выход — на параллельную улицу — вон туда, по коридору, пожалуйста!
    Удивляться уже ничему не хотелось. Пройдя по коридору, Виктор выбрался на соседнюю улицу — Большую Ордынку. Обернулся. Над дверью, из которой он вышел, громоздились вывески: «Парикмахерская», «Химчистка», «Горящие путевки», «Обмен валют». И в тот же момент возникло ощущение, будто что-то не так… Ощущение, подобное тому, которое бывает, когда входишь в хорошо знакомую комнату, где какая-то вещь находится не на своем обычном месте, и сразу чувствуешь: что-то не так, и только уже в следующие секунды осознаешь, что именно. И тут же Виктор понял, что именно было на улице не так. Малый театр! Елки-палки! В здании, из которого только что вышел Виктор, всегда был филиал Малого театра. Но, как сейчас оказалось, его тут больше нет. Во дела!
    К Третьяковской можно пройти и по Ордынке. А ведь давно, однако, Виктор тут не хаживал… Все так изменилось! Ордынку прямо не узнать. Малого театра нет, а зато далее, ближе к центру, на левой стороне улицы попалось здание с вывеской: «Театр самодвижущихся вертикальных кукол». И «Макдональдса» у Третьяковской не было. Такое на памяти Виктора случалось впервые. До сих пор в Москве «Макдональдсы» только появлялись, а вот чтобы ликвидировались существующие, этого никогда еще не бывало. Странно, что это они его убрали? Место здесь бойкое, посетителей всегда туча, очереди, и свободного столика никогда не найдешь. Чудеса!
    К месту встречи с Леной Виктор явился без опоздания, даже чуть раньше. Подошел к газетному лотку. Газеты и журналы, имевшиеся в ассортименте, были, большей частью, Виктору не знакомы. Он, в общем-то, газет обычно и не читал — так только, иногда, случайно. И названия представленных на лотке изданий ничего ему не говорили. «Грибы и школа», «Безопасные страдания», «Липовая калькуляция», «Заяц или не заяц?» Виктор купил какой-то, судя по обложке, модный молодежный журнальчик под названием «Дикция». Взглянул на часы — половина уже есть, но Елена, по обыкновению, опаздывает. Виктор поежился — к вечеру здорово похолодало. Небо затянуло какой-то серостью. Прилетевший невесть откуда пакостный ветерок гонял вокруг урны обрывки бумаг и пытался оторвать от афишной тумбы плакат с изображением какого-то иисусоподобного персонажа и надписью «Коля Jesus и группа Bad Filеs». Холодно было прямо-таки даже не по-сентябрьски. Застегивая куртку на все пуговицы, Виктор заметил, что, однако же, большинство прохожих были одеты вполне по погоде, будто знали заранее, что к вечеру так похолодает. «Надо слушать прогноз погоды по утрам,» — подумал Виктор и открыл купленный журнал. Речь в нем шла о каких-то клубах, концертах, модных ди-джеях и группах, но ни одного из упоминавшихся имен Виктор не слышал. Он подумал о том, что совсем отстал от жизни. Давно никуда не выбирался, не слушал новой музыки. Непорядок. Деградируем. Надо исправляться.
    Однако, где же Лена? Виктор вытащил телефон и набрал ее мобильный номер. Мужской голос ответил: «Вы ошиблись». Виктор позвонил еще раз. Ответил тот же голос: «Какой номер вы набираете?» Номер оказался тот самый, причем мужчина заявил, что пользуется им уже года три и никакой Елены не знает. Но ведь Виктор десятки раз разговаривал по этому телефону с Леной! Как же это понимать? Позвонил Лене на домашний. Там никто не отвечал. В половине девятого, прождав час и никуда не дозвонившись, Виктор понял, что надо ехать домой, ничего другого не оставалось. К тому же он уже и продрог до костей. Зашел в метро и поехал к себе, на Беговую. Выйдя из метро на улицу, Виктор еще раз набрал Ленкин мобильный номер. Ответил все тот же уже знакомый мужской голос. Дома у Лены по-прежнему не брали трубку.
    У подъезда Виктора встретила классическая сцена: бабушки на лавочке. Вот только лавочки перед его подъездом никогда раньше не было. Старушки тоже были незнакомые и посматривали с подозрением. Войдя в лифт, Виктор обнаружил, что на его стенках появились надписи, которых с утра еще не было. И что интересно: написаны были, в основном, названия групп, о существовании которых он узнал всего часа полтора назад, полистав журнал «Дикция». Упоминался тут и Коля Jesus.
    Выйдя на своем этаже, Виктор сперва подумал, что случайно нажал в лифте не на ту кнопку. Потому что перед ним оказалась дверь не его квартиры. Хотя номер на двери был правильный. А вот дверь другая. На его двери всегда была обычная обивка, крест-накрест перетянутая леской. А дверь, которую Виктор сейчас видел перед собой, была отделана деревом. Это что же получается? Родители вернулись с дачи и зачем-то заменили дверь? Вот не понятно — на хрена? И, главное, не сказали ничего. И они, стало быть, сейчас дома! Нет, положительно, сегодня не судьба им была с Ленкой тут провести ночь. Все в этот день не складывается! Попытавшись сунуть ключ в замочную скважину, Виктор обнаружил, что вместе с дверью сменили и замки. Нажал на кнопку звонка… Не дай бог, еще и ушли теперь куда-нибудь! Виктор готов уже был к любым неприятным сюрпризам. Однако же нет, в прихожей послышались шаги, и дверь открылась.
    — Здравствуйте. Вам кого?
    На пороге стояла незнакомая пожилая женщина.
    — Да я, собственно, домой пришел, — пробормотал Виктор.
    В принципе, кусочки мозаики событий этого вечера уже беспощадно сложились в ясную общую картину, но сознание все еще сопротивлялось, не желая признавать случившегося.
    — Домой пришли? К кому?
    — К себе.
    — В каком смысле?
    — Маша, что там такое? — послышался из глубины квартиры мужской голос.
    — Тут молодой человек что-то ищет…

    Разумеется, оказалось, что эти люди живут в этой квартире уже двенадцать лет и ни о каких Матвеевых отродясь не слышали.
    Не слышали о Матвеевых и старушки на скамейке перед подъездом. Зато они, похоже, много слышали о бытовой химии. Укоризненно качая головами, закудахтали:
    — Что, милок, клею нанюхался? Как его там… «Пэ-Пэ-Цэ»? Аж забыл, где живешь?
    — Не, они теперь лаком для волос на хлеб прыскают, кладут на батарею, а потом этот хлеб едят.
    Виктор, уже безо всякой надежды, подошел к дому бывшего своего одноклассника и лучшего друга, Сереги, но, набрав код подъезда, и убедившись, что он не срабатывает, дальнейшие попытки оставил. Набрал Серегин сотовый. Ответил незнакомый голос. Еще раз позвонил Лене на домашний. И тут мобильник разрядился и вырубился. Заряжать его было негде.
    Виктор присел на качели на детской площадке и задумался. Приходилось признать, что он каким-то образом попал в другой мир. Город тот же, дома те же, а люди другие. Раскрутив в обратном порядке события этого вечера, Виктор понял, что началось это все с того момента, как он зашел в этот проклятый «Институт просвещения». Нет, если точно, то изменения начались с того момента, когда он вышел оттуда на Ордынку. Ну да, и сразу заметил, что исчез филиал Малого театра! А когда заходил с Пятницкой… Нет, когда заходил в здание со стороны Пятницкой, все, вроде, было нормально. Ну, винный только был закрыт на ремонт, но это вполне могло быть и в нормальном мире. Значит, все произошло в этом «Институте»! Ну конечно, не даром же они его и вывели через другой выход! Вход из одного мира, выход — в другой. Значит, надо возвращаться в «Институт»!
    У входа в метро купил хот-дог. Обычный хот-дог, такой же точно, какие были и в нормальном мире. К счастью, и деньги оказались тут те же. Денег с собой, кстати, у Виктора было не так много, долго на имевшуюся сумму прокормиться не удалось бы. Но думать о том, что все это может продолжаться долго, не хотелось. Срочно обратно на Ордынку! Вероятно, надо сделать так: зайти в здание с Ордынки и выйти на Пятницкую, и тогда он вернется в свой родной мир.
    На Ордынке Виктор оказался уже в сумерках. Вход в здание под вывесками «Парикмахерская», «Химчистка», «Горящие путевки» был закрыт. Виктор прошел на Пятницкую. Там его ждал еще один неприятный сюрприз. Никакого «Института просвещения, факультета образования» не было! Как не было и винного магазина. В доме со стороны Пятницкой располагался магазин «Колбасы».
    Темнело. Надо было думать о ночлеге. Ни на что особенно не надеясь, Виктор купил в киоске у метро Добрынинская карточку для таксофона, зашел в будку и позвонил по номерам нескольких приятелей. Увы, похоже было, что во всем, что касалось человеческого круга общения Виктора, параллельный мир отличался радикально. Ни по одному из телефонов знакомых Виктора не оказалось. Где же ночевать? В принципе, денег, наверное, хватило бы, чтобы заплатить за вход в какой-нибудь недорогой ночной клуб или за комнату в скромной гостинице. Но на это, по-любому, ушли бы почти все финансы. Страшновато было расставаться с ними в такой ситуации. Уж наверняка можно будет забраться на ночь в какой-нибудь подъезд!
    Изучив ассортимент товаров, имеющихся в киосках у метро, Виктор купил шаурму и бутылку пива. Сорта пива тоже были все незнакомые. Виктор выбрал пиво «Русский, немец, мусульманин». На этикетке были изображены три человека, сидящие за столом и распевающие застольную песню, обняв друг друга за плечи. Левый был в красной рубахе со славянским лицом и светлыми волосами, правый — в восточном халате и тюбетейке, а посередке — негр с дредами. «Интересно, кто из них немец?»- подумал Виктор.
    Оставалась надежда на то, что завтра утром, когда откроются все эти парикмахерские и обмены валют, можно будет зайти в здание со стороны Ордынки, пройти насквозь и выйти на Пятницкую уже в своем мире. Ну или, как минимум, зайти в то помещение, где была приемная комиссия этого злосчастного института. Так что уходить куда-то от этого места смысла не имело. Меж тем, в своей легкой джинсовой куртке Виктор замерз уже не на шутку. В темноте стал он бродить по дворам в поисках какого-нибудь открытого подъезда или еще иного какого помещения, и судьба сжалилась над ним. В одном дворе Виктор наткнулся на сарай, примыкавший к старому двухэтажному домишке с вывеской «Ателье» на втором этаже. И дверь сарая оказалась не заперта. Внутри стояли лопаты, грабли, метлы, ломы — дворницкий инвентарь. Нашлась там и деревянная лавка, а на лавке — о, счастье! — на лавке валялась телогрейка! Чего еще может желать человек? Виктор прикрыл за собой дверь, улегся на лавку, накрылся телогрейкой и провалился в сон.
    Рано утром из сарая его выгнал дворник, приняв за бродягу. И тут удача снова улыбнулась Виктору. С криком: «Куда дрянь свою вонючую оставил?! Забирай, на хрен!» — дворник кинул ему вслед телогрейку. Виктор не стал возражать. Телогрейка была как нельзя кстати. Ранним утром на улице было, казалось, еще холоднее, чем ночью. А что, нормальная такая синенькая телогреечка, не такая уж рваная, не такая уж грязная. По улицам можно ходить, почему обязательно — бомж? Так и работяга какой-нибудь может выглядеть. Да тот же дворник. Вот метлу бы еще где-нибудь украсть или лопату, тогда совсем солидный видок будет — рабочий человек в спецодежде.
    Вход в злополучное здание с Ордынки был еще закрыт. Пройдясь по улице, Виктор наткнулся на магазинчик, работающий круглосуточно, купил там батон хлеба и пакет молока. Позавтракал. Вход все еще был закрыт, но на месте не сиделось, хотелось как-то действовать. И тут же возникла идея. Виктор направился в телефонную будку. Набрал ноль-девять. Тишина. Никаких гудков. Вышел из будки, обратился к прохожему:
    — Извините пожалуйста, вы мне не могли бы напомнить номер бесплатной телефонной справочной? Что-то совсем вылетело из головы.
    Прохожий с некоторой брезгливостью посмотрел на молодого человека, в свои годы уже успевшего допиться до таких радикальных провалов в памяти, но, все же, ответил:
    — Сто-пятнадцать.
    По сто-пятнадцать, действительно, работала справочная. Виктор поинтересовался телефоном Института просвещения и получил ответ, что в базе данных о такой организации никаких сведений нет. Попытался узнать в справочной какую-либо информацию о себе самом. В Москве не числилось ни одного Матвеева Виктора Даниловича. Что ж, по крайней мере, определенность! Спасибо папе за отчество, а то был бы каким-нибудь Матвеевым Виктором Петровичем — бросился сейчас бы искать себя среди десятков полных тезок…
    Наконец, в десять утра открылся вход в здание с Большой Ордынки и заработали парикмахерская и химчистка. Ворвавшись внутрь, Виктор побежал по коридору. Он кончался тупиком, выхода на Пятницкую не было! Двери в помещение приемной комиссии института тоже не было — в этом месте проходила глухая стена коридора. Виктор зашел в парикмахерскую, стал спрашивать насчет «Института просвещения». Никто о таком не слыхал. Зашел в химчистку — то же самое. На Виктора смотрели с подозрением, и он почувствовал, что если чего-то тут своими расспросами и добьется, так это того, что хозяева, пожалуй, вызовут милицию. Тоже, кстати, вариант — сдаться ментам. Все рассказать, как есть. Примут за сумасшедшего, отправят в психушку. А там крыша над головой, кормежка… Чего только в голову не полезет от отчаяния!
    Далее день проходил тупо и бестолково. Сначала, совершенно не зная, что предпринять, Виктор проторчал у злосчастного здания почти до полудня, то посиживая на скамейке троллейбусной остановки на Пятницкой напротив магазина «Колбасы», то возвращаясь на Ордынку. Раз отошел к метро за шаурмой. Запил ее маленьким пакетиком томатного сока.
    В целом ситуация принимала такой характер, что надо было уже задумываться, как бы обустроиться в этих условиях хотя бы на первое время. Так, чтоб не искать каждую ночь новое убежище для ночевки, да и с кормежкой как-то решить проблему. Денег, имеющихся в кошельке, надолго не хватит. Вот вписаться бы к каким-нибудь хиппанам в компанию! Вероятно, какое-то время перекантоваться можно было бы. Сам-то Виктор системным никогда не был, но людей таких знавал, жизнь тусовки в общих чертах себе представлял. Казалось, что в Москве вписаться было бы вполне реально, даже такому «цивилу», как он. Только вот нюанс: в Москве его мира! А здесь? Есть ли тут, вообще, хиппи? И если есть, где они тусуются? Съездить, пройтись, что ли, по Арбату? Если тут есть Арбат… Или просто на улицах поприставать с расспросами к молодым людям с длинными волосами? Только что-то пока не попадались такие в поле зрения…
    Следующая мысль показалась более здравой: а не поехать ли в студенческую общагу? Три года назад Виктор окончил МАИ — институт весьма крупный, при котором имелся большой студгородок — несколько корпусов общежитий. В былые времена, в студенческие годы, сколько раз бывало: зайдешь в общагу к друзьям — там пьянка, тут тусовка, все кочуют из комнаты в комнату, просыпаешься наутро, бывает, аж на другом этаже, среди каких-то людей, которых еще вчера не знал, да и сегодня не очень-то припоминаешь. И кажется: живи-тусуйся, сколько хочешь, если хороший человек и людей не напрягаешь. Общага большая — не тут, так там место переночевать найдется. Поехать, что ли, в самом деле? Пройтись по комнатам, интеллигентно так: «Ищу, мол, друзей. Вроде, где-то тут жили, точно не помню… Сам окончил три года назад…» То да се, слово за слово… Бутылку водки купить какой-нибудь приличной… Какая тут у них приличная? По цене можно сориентироваться. Для бюджета урон будет, конечно, изрядный. Но вписка — дело не шуточное. Тут риск оправдан, игра стоит свеч. Да, определенно, надо ехать в общагу! Получится ли зацепиться, не получится, в любом случае, студенческая среда может оказаться полезной. Там и про тех же хиппи можно узнать. Да, в конце концов, если никакие варианты не прокатят, можно и просто рассказать все как есть — фантастическую историю пришельца из чужого мира. А что? Ну, не поверят, высмеют, пошлют на фиг. Ну так терять-то нечего. Надо ехать на Сокол, в МАИ! Если, конечно, тут вообще есть МАИ и метро Сокол.
    Метро Сокол было на своем месте. И МАИ оказался на месте, и студгородок. А вскоре Виктор возблагодарил сам себя за осторожность и предусмотрительность. В самом деле, если с чем-то он и мог себя поздравить, так это только с тем, что прежде чем разоряться на покупку приличной водки, он решил сначала добраться до места и разведать ситуацию с возможностью прохода в общагу. В родном мире на входах в корпуса общежития МАИ дежурили вахтеры, которые спрашивали пропуск. Но если человек приходил в гости, он мог показать паспорт, назвать комнату, куда идет, и пройти.
    В этом же мире проходные общаги оказались устроены иначе. На входе был турникет, а рядом с ним находилась будка с прозрачными стенками из чего-то вроде толстого оргстекла. В глубине будки сидел дежурный, погруженный в чтение газеты. На проходящих через турникет студентов он не обращал ни малейшего внимания. А прямо за передней стенкой будки громоздилась какая-то масса. Подойдя ближе, Виктор с удивлением разглядел, что это была свинья! Живая свинья. Она лежала на столе, просунув пятачок в специальный круглый вырез в передней стенке будки. И каждый студент, проходивший мимо, протягивал руку, прикладываясь к пятачку тыльной стороной кисти, подобно тому, как дамы в прежние века протягивали ручку для поцелуя. В ответ на прикосновение свинья дрыгала правым передним копытцем, очевидно, нажимая какую-то кнопку, и на турникете загорался зеленый индикатор. Студент проходил, и зеленый свет индикатора сменялся красным. Пока следующий входящий не прикладывался к свинячьему носу. Решившись, Виктор тоже подошел и протянул руку к пятачку. Хрюшка не отреагировала на это никак. Индикатор турникета остался красным. Дежурный поднял голову над газетой, внимательно посмотрел на Виктора и сделал знак подойти к двери будки.
    — Инъекцию не делали?
    — Какую инъекцию?
    — Вы в гости?
    — Да.
    — К кому?
    — К Алексею Потемкину.
    Ну, неужели станет проверять по спискам? Хорошо еще, телогрейку свою подозрительную Виктор, прежде чем заходить в здание, снял и припрятал в кустах за гаражами. Проверять по спискам дежурный не стал.
    — В первый раз к нам, очевидно?
    — Да, первый.
    — Ваш Алексей Потемкин вас ждет?
    — Да!
    — В таком случае, он подал в бюро пропусков на ваше имя заявку на одноразовую одор-инъекцию.
    — В бюро пропусков?
    — Да. Пятая проходная, со стороны Волоколамского шоссе. Правда, вынужден огорчить, — добавил дежурный, посмотрев на часы, — Инъекции делаются до часу дня, так что сегодня вы уже опоздали. Придется вам отложить посещение до завтра. Заявка в бюро пропусков действует в течение недели.
    Выйдя из здания, Виктор пристал с расспросами к парню, курившему у входа.
    — Слушай… А что это за прикол такой — свинья на проходной?
    — Ты че, приезжий?
    — Да нет… Ну, то есть… на самом деле, да, приезжий.
    — У нас пропускная система. МАИ — режимный ВУЗ. В институт, в общагу — вход по запаху. Студентам и сотрудникам раз в полгода делается в руку одор-инъекция. Вкалывается вещество, источающее определенный запах. Запах слабый, человек его не чувствует, а свиньи чувствуют. И по нему они определяют — свой/чужой.
    — И что, на всех проходных — свиньи?
    — Ну да. Поначалу, вроде, собак использовали, но собаки, типа, устают быстро. Со свиньями оказалось проще.
    — А не проще ли — магнитные карточки там какие-нибудь?
    — Слушай, ты из какой такой тайги приехал? — засмеялся парень. — Что ее стоит скопировать-то, твою магнитную карточку? На любом пишущем дисцернере! Ты еще скажи — фотографию цветную!
    — А что там за запах, в этой инъекции?
    Парень снова усмехнулся, сделал затяжку, и сообщил:
    — Основная несущая — запах трюфелей. Модулируется номером учебной группы или кафедры. Ну и плюс еще цифровой код, который каждые полгода меняется. Или код однодневного действия, если разовая гостевая инъекция. Короче, ты вручную не подделаешь, можешь даже не пытаться!
    — Ясно… А у меня тут, понимаешь, проблема такая — приехал к другу, без предупреждения, хотел сюрприз сделать. Насчет инъекций ваших был не в курсе. А друг мой сегодня, как назло, похоже, отсутствует. Не посоветуешь, тут где-нибудь как-нибудь переночевать не реально?
    — Не, ну как, в общаге нашлась бы койка, но ж ты без инъекции внутрь-то не войдешь!
    — А договориться с дежурным?
    — Не прокатит. Глухой вариант. Ладно, бывай! — парень бросил бычок в урну и скрылся за дверью.

    Прежде чем надевать свою непрезентабельную телогрейку, Виктор решил еще подойти к выходу из главного учебного корпуса и покрутиться там среди студентов.
    Покрутился. Замерз. Разговоры как-то не клеились. Не то, чтобы насчет ночевки — даже и про наличие в этом мире хиппи толком ничего выяснить не удалось. А на часах меж тем был уже четвертый час. И тут насчет ночевки подумалось самое банальное: вокзал! И Виктор пошел обратно к общаге, в кусты, за телогрейкой. Конечно, он уж не тешил себя надеждой, что на вокзале всё выйдет гладко. Там и в домашнем-то мире гладко не вышло бы. Ведь на вокзал не пускали без билетов на поезд. Надо было готовиться к тому, что и тут не пустят. Но попытаться стоило.
    Ближайший к Соколу вокзал — Белорусский. На станции метро Белорусская. Но вот такой станции в этом метро не оказалось! После Динамо шла сразу Маяковская, и на ней была пересадка на кольцевую линию. Виктор немного поколебался — не выйти ли в город, чтобы поискать где-то поблизости Белорусский вокзал, но решил, что не стоит и лучше уж ехать по кольцу, для начала, до Киевской (такая станция была в наличии) и пытаться там попасть на Киевский вокзал, а если уж не выйдет — тогда ехать на Комсомольскую, где вокзалов должно быть целых три.
    На Киевской, поднимаясь по эскалатору, Виктор обратил внимание на щит местной рекламы, висевший словно специально в качестве издевательства над ним. На плакате была изображена женщина средних лет, посредственной внешности, с глупой, но доброй улыбкой на лице, протягивающая вперед, к зрителю, руку ладонью кверху. На ладони лежала монета. Слоган внизу сообщал: «ОДИН РУБЛЬ ЛУЧШЕ, ЧЕМ СОТНЯ, ПЕРЕДАЕТ ВЕЛИКОЛЕПИЕ ДЕНЕГ.» Гораздо больше Виктору понравилась стандартная табличка метро, висевшая над выходом с эскалатора: «ВЫХОД В ГОРОД К КИЕВСКОМУ ВОКЗАЛУ».
    Наверху в вестибюле метро обнаружилось кафе. Виктор решил притормозить и подкрепиться. Купив хот-дог и стаканчик горячего кофе, он только собрался приступить к скромной трапезе, когда мужчина за соседним столиком, стоявший спиной, повернулся, чтобы бросить в урну использованную салфетку. Увидев лицо мужчины, Виктор понял, что оно ему знакомо! Это человек, которого он встречал в своем родном мире! Мужчина, меж тем, направился к выходу на улицу. С хот-догом в руке, оставив кофе на столике, Виктор последовал на за ним. Человек перешел проезжую часть и зашагал в направлении Дорогомиловской улицы. Идя следом, Виктор лихорадочно вспоминал: где же он его встречал?! И вспомнил! Это же попрошайка! Попрошайка из метро, тот, который в родном мире почти каждое утро побирался в первом вагоне поезда на кольцевой линии! Сейчас этот мужчина выглядел вполне интеллигентно. Приличный плащ, шляпа, выглаженные брюки, начищенные ботинки. Как и о чем с ним заговорить, Виктор совершенно себе не представлял. Но попытаться было необходимо. Прохожий свернул на Брянскую улицу. И тут Виктор догнал его.
    — Извините, пожалуйста… — начал он, поравнявшись с мужчиной.
    — Почему не на работе? — неожиданно строго спросил тот, остановившись.
    — В смысле? — растерялся Виктор.
    — Тунеядец?
    — Кто, я?
    — Ну не я же! Я-то здесь в командировке. А ты вот шляешься по улицам, почем зря, шваль подзаборная! Что, клею нанюхался и ищешь теперь, кого бы ограбить?
    — Да что вы…
    — Ты посмотри на себя! Ты в чем по улице ходишь? Всю столицу загадили, сволота, как ни приедешь — везде вы!
    — Да что ж вы на меня набросились?!
    — В армии служить не хотите, работать не хотите! Вот из-за таких вот уродов Россия никогда не станет великой!
    — Слушай, дядя, заткнись на минутку!
    — Ах вот как?! Ну, погоди! Я всегда говорил: пока мы сами не начнем приводить мир в порядок, порядка не будет!
    Мужчина достал из кармана плаща мобильник и набрал какой-то короткий номер.
    — Милиция? Тут попытка ограбления! На меня, на меня напали. У Киевского вокзала, начало Брянской улицы. Приметы грабителя: лет двадцать — двадцать пять, среднего роста, волосы светлые, одет в синюю телогрейку. Я его задержал пока, жду вас!
    Виктор понял, что лучше поскорее убираться восвояси.
    — Стоять, сука! Сейчас ты у меня отправишься, куда следует!
    Мужчина крепко ухватил Виктора за руку. В другой, свободной руке, Виктор все еще держал хот-дог. Уронив его на землю и развернувшись, Виктор изо всех сил заехал свободной рукой агрессивному прохожему по голове. Тот неожиданно рухнул на землю и остался лежать без движения.
    Сам напросился! — в бешенстве подумал Виктор. — «Приводить мир в порядок!». В моем мире порядок был такой — в драной синей телогрейке ходил ты! К счастью для Виктора, прохожих поблизости не было. Он быстро стащил с мужчины плащ и надел его на себя, а телогрейку накинул на поверженного противника и поспешил скрыться в переулке. Пускай теперь милиция найдет в начале Брянской улицы человека в синей телогрейке! Мужик, кстати, тоже среднего роста и со светлыми волосами! Только вот во возрасту явно постарше.
    Убравшись подальше от места преступления, Виктор еще часа два слонялся по улицам, переживая случившееся и воровато озираясь — не появится ли с какой-нибудь стороны милиция? В украденном плаще, конечно, разгуливать не стоило бы, но без верхней одежды на улице он долго не протянет. На улице весьма и весьма холодно. Так, а что, кстати, в карманах? В одном кармане оказались деньги — чуть меньше трех тысяч рублей, а в другом — билет на поезд до Харькова. От Киевского вокзала!
    И тут Виктор сдался. Холод, голод, сумасшедшие переживания последних суток добили его наконец. Гори оно все синим пламенем! Заберут в милицию — пускай забирают! Жить на улице все равно не получится. А пропадать — так в тепле и на сытый желудок! Есть билет на Киевский вокзал. Есть деньги. Вот и отлично!
    Вечер этого дня Виктор провел в ресторане Киевского вокзала, не отказав себе ни в еде, ни в горячительных напитках. Благодаря последним, после закрытия ресторана Виктору легко и быстро удалось уснуть на неудобной жесткой скамейке зала ожидания.
    Виктору снился давешний дворник, у которого он прошлой ночью разжился телогрейкой. Дворник во сне спрашивал его: «Вы к нам через какой портал прибыли? Через «Церковный храм религиозного вероисповедания»? Или через «Магазин торговли товарами»?» «Нет, — отвечал Виктор, — Я через «Институт просвещения, факультет образования»!» «Ясно! Ну, поздравляем вас, молодой человек! — говорил дворник. — Тех, кто приживается в неправильном мире, мы зачисляем в категорию «вертикальные люди». Тех, кто не приживается — в категорию «горизонтальные люди». Те же, кто, подобно вам, находят способ привести мир в порядок, попадают в категорию «человеческие люди»!»
    Проснулся Виктор около половины восьмого утра. Поздравил себя с тем, что пока еще на свободе. Перекусил в буфете (денег после вчерашней гулянки еще немного осталось). Как ни жаль было покидать уютный вокзал, на который не известно, получится ли еще проникнуть, но хотелось действовать! Вечерний пессимизм за ночь несколько развеялся. Вернулась вчерашняя задумка поискать тусовку хиппи. В голову пришла здравая мысль, что лучше всего искать волосатых на концерте какой-нибудь соответствующей группы. Вспомнилась афиша, которую он видел позавчера на Третьяковской: «Коля Jesus и группа….» Как там ее? Какие-то там файлы… Этот Коля Jesus на афише выглядел, помнится, типичным хиппи. Что ж, для начала можно тупо съездить на Новокузнецкую и посмотреть, когда и где будет тот концерт.
    Виктор вошел в метро и сел на поезд в направлении Октябрьской, чтобы там сделать пересадку на оранжевую линию. На станции Парк культуры, после того, как двери закрылись и поезд тронулся, в дальнем конце вагона послышался голос:
    — Граждане пассажиры! Извините, что я к вам обращаюсь! Сам я из Харькова, был здесь в командировке. Вчера я собирался уезжать домой, но по дороге на Киевский вокзал на меня напали, ударили по голове, и пока я был без сознания, с меня сняли плащ, в карманах которого были деньги и билеты на поезд…
    Похолодев, Виктор, осторожно повернул голову в сторону того конца вагона, откуда слышался голос попрошайки. Но можно было и не смотреть. Он узнал его уже и по голосу. Да, это был тот самый мужик!
    Стараясь не делать резких движений, Виктор встал и подошел к схеме метро, висевшей на стене вагона, всеми силами делая вид, что внимательно изучает ее. По проходу, к которому Виктор был теперь расположен спиной, двигался попрошайка. Он приближался… Уф! Прошел мимо! Дошел до противоположного конца вагона. На станции Октябрьская Виктор, осторожно выглядывая из дверей, проследил, как попрошайка зашел в следующий вагон поезда. И тогда Виктор выскочил на платформу. Двери закрылись и поезд умчался в тоннель.
    Сердце бешено колотилось. Что это еще за новый поворот ситуации? Что, теперь и в здешнем мире встречи с этим типом станут постоянными?! И тут у Виктора возникло чувство, будто он видит перед собой что-то до боли знакомое и родное… А что, собственно, он видит перед собой? Рекламный плакат на стене тоннеля. С надписью «Реклама в метро». И с фотографией улыбающейся женщины в форме сотрудницы метрополитена. Знакомый, родной плакат из домашнего мира! Виктор застыл и так простоял с минуту, не сводя глаз с плаката, боясь поверить в произошедшее. Неужели он вернулся домой? Как проверить? Быстрее всего, позвонить кому-нибудь по телефону. Позвонить Лене!
    Виктор побежал на эскалатор, поднялся наверх, вышел на улицу, огляделся. Вроде, все в порядке, все как было. Достал мобильник, и тут только вспомнил, что он ведь уже более суток, как разряжен. Ну ничего, можно позвонить из автомата. Только нужна карточка. Да ведь у него есть карточка, купленная вчера! Интересно, сработает ли она здесь? Виктор стал шарить по карманам… И тут услышал за спиной голос:
    — Широко шагает молодой эксперт! «Степ-бай-степ, пока от монитора не ослеп!»
    Обернувшись и увидев своего коллегу Степу, Виктор едва не бросился на него с объятиями!
    — Категорически приветствую господина Матвеева! — Степан протянул руку. — Ты куда пропал вчера? Чего на работе не был и не предупредил?
    — Да тут такое дело… — пробормотал Виктор. — Потом расскажу.
    — Заболел что ли? Что-то хреновато выглядишь!
    — Заболел, — согласился Виктор. Кстати, похоже было, что он и вправду здорово простыл. Чувствовал он себя неважно, да и температура, кажется, поднялась.
    — А чего дома-то тебя не было? Шеф тебе вчера и домой звонил. А тебя там нет. Вот так больной! Короче, ругался вчера Леонидыч на тебя конкретно.
    Виктор посмотрел на часы. Без семи девять. Рабочий день начинался.

    Разговор с начальником на работе, действительно, вышел пренеприятный. И это было еще только начало. Виктор позвонил Лене. Та, услышав его голос, бросила трубку. И ее можно было понять. На свидание не пришел, дома не ночевал и по мобильному не отвечал. В довершение ко всему, простуда разыгралась. А с работы-то уйти никак нельзя! В обед еще раз звонил Елене. Снова бросила трубку.
    Виктор с трудом дождался конца рабочего дня. Но, как ему ни хотелось скорее добраться до дома и лечь в кровать, он все-таки не удержался и пошел на Пятницкую. Винный магазин был на месте. И никакого ремонта в нем не было. Не обнаружилось и крыльца с вывеской «Институт просвещения, факультет образования». Виктор обошел здание и вышел на Ордынку. Филиал Малого театра стоял на своем обычном месте. В мире все было в порядке. Напротив, на другой стороне улицы находилась аптека, и Виктор решил купить пачку аспирина. Подойдя ко входу в аптеку, он взялся за ручку двери и потянул уже, было, ее на себя, но тут его внимание привлекла надпись над входом:
    «ФАРМАЦЕВТИЧЕСКАЯ АПТЕКА
    ЛЕЧЕБНЫХ МЕДИЦИНСКИХ ЛЕКАРСТВ ЗДРАВООХРАНЕНИЯ».
    Виктор замер на месте.
    В кармане зазвонил мобильник. Это была Лена:
    — Слушай, ты меня извини, я сегодня погорячилась… Я просто так волновалась за тебя. Пропал куда-то. Думала, что-то случилось! У тебя ничего не случилось?
    — Да нет. Все нормально. Я тебе расскажу при встрече.
    — Ага. Слушай, а я сегодня дома одна. Может, приедешь?
    — Приеду.
    — А что у тебя с голосом? Охрип что ли?
    — Да, похоже, простудился немного.
    — Ой, а у меня дома ничего такого нет, от простуды. Ты зайди по дороге в аптеку-то. Есть у тебя аптека там где-нибудь поблизости?
    — Нет, — медленно проговорил Виктор, не отрывая глаз от вывески. — Поблизости аптеки нет. Я ее где-нибудь в другом месте поищу.
    Развернулся и зашагал к метро.

Шолом Шаламов

    В тексте фигурируют ситуации из лагерной жизни, о которых писал Варлам Шаламов
    и используется манера речи героев Шолома Алейхема
    Осень 1936 г. Колыма. Лагерь. Золотой прииск.
    Днем еще показывалось в небе холодное золото скупого северного солнца. Но стланик уже лег. Все тут стелется. Только так есть какой-то шанс выжить — пригнувшись. Могучие трехсотлетние лиственницы падают во время бури, вырванные с корнем. А стланик живет. Здоровенные лошади, которых привозят сюда из средней полосы, долго не могут протянуть в здешних условиях — умирают от холода, от тяжелой работы, от плохой кормежки. Якутские лошади — низкорослые, приземистые — выдерживают дольше. Так же и люди — гнутся, прогибаются — под десятников, под бригадиров, под блатных. Чтобы продлить свое существование на день-два. Дальше планировать смысла нет.
    До зимы еще далеко. Но стланик лег. Значит — скоро морозы.

    Осень 1836 г. Украина. Кашперов.
    Был в Кашперове сват. То есть в Кашперове был, конечно, не один сват, и не два! Было там, не сглазить бы, не меньше дюжины сватов. Дай Б-г нам с вами столько порядочных сыновей, сколько сватов было в Кашперове! Но самым знаменитым и выдающимся сватом был, конечно, дядя Менаше, реб Менахем-Гецл. Что это был за сват! Наверно, явись в Кашперов сам черт лысый, с копытами и хвостом — и тому сват Менахем подыскал бы молодую невесту. При условии, разумеется, что у того черта водятся деньжата. А коли уж тот черт сведущ в талмуде — так тут и говорить не о чем! Не успел бы он произнести «Шема, Исроел…» — а уж реб Менахем-Гецл стоял бы перед ним с готовой невестой! Раз, два, три, помолвка, тноим, девичник, четыре древка — и под балдахин! «Ты посвящена мне по закону Моисея и Израиля».
    Таков был сват Менахем. Умел делать дела. Правда, сам, как ни странно, женат не был. Отшучивался обычно, когда об этом заходила речь: «Сват — он ведь что? Сват подобен сапожнику. Говорят же — сапожник без сапог, ну, так вот, стало быть, я — сват без жены».
    Славно владел сватовским ремеслом реб Менахем-Гецл, но ведь будь ты хоть семи пядей во лбу, однако ж найдется и на тебя своя болячка! Такой вот болячкой явилась для дяди Менаше девушка по имени Двося-Бейлка, дочка бедного меламеда. Такая это была болячка, что, как говорится: «Поверх болячки да еще и волдырь»! Вот что это была за невеста: нельзя сказать, чтоб совсем уж некрасивая, но и красивого в ней тоже ничего не было. Про таких в Кашперове говорили: «Зеленый крыжовник». Дальше: немного хромала она, не про нас с вами будь сказано, на левую ногу. А кроме того, девушке давно минул призывной возраст. Одно было хорошо: отец ее, меламед Бейниш, хоть и бедняк, да вовсе не скупой. В смысле приданного — дал бы, не пожалев, и вдвое, и втрое больше чем родители жениха. Кабы деньги были. Но денег у Бейниша не было, так что дать он не мог за дочкой нисколько. И это, в смысле приданного, было плохо. Как говорится: «Какая уж тут пляска, когда в брюхе тряска!»
    Вот и извольте-ка пойти да поискать жениха для этакой невесты! Так что ж, отказаться? Расписаться в неспособности провернуть это дело? Нам бы с вами столько радостей, сколько печальных мыслей посещало Менахем-Гецла в связи с этой Двосей-Бейлкой. Тревожным сном спал по ночам реб Менахем, и снилось ему, будто получил он заказ выдать замуж Брайнделе Шейгец — дочку кашперовского богача, маклера-сахарника. И сват Менахем улыбался во сне. Насчет Брайнделе давно уж было ясно — эта в девках не задержится. Такая-то богачка, да при том и красавица! Вот так оно устроено среди девушек — кому-то все, а кому-то — ничего. Как сказано в Писании: «Кто будет вознесен, а кто — низвергнут!»

    Осень 1936 г. Колыма.
    «Кто был ничем, тот станет всем!» В лагере же все больше выходило не по «Интернационалу», а наоборот: кто был всем, тот здесь быстро становился ничем. Среди отбывавших срок по 58-й статье были и бывший председатель колхоза, и бывший директор завода и даже бывший начальник ЧК из крупного райцентра. Здесь, на Колыме, они быстро и верно превращались в самое настоящее «ничто» — в доходяг, «доплывающих», лишенных всяческой воли.
    Что касается Михайлова, то всем давно было ясно: этот в живых не задержится. Физически слабый, долговязый и тощий Михайлов, сотрудник одной из ленинградских газет, был арестован по делу о контрреволюционной организации журналистов. Дело это было детищем богатой фантазии товарищей из ленинградского ЧК, и журналисту Михайлову посчастливилось в нем фигурировать. По пункту 10-му, «агитация», Михайлов получил стандартный срок — 10 лет. Но уже через полгода пребывания на Колыме «на золоте» стало очевидно, что 10 лет Михайлову не потребуются. А потребуется ему еще, разве что, месяц, много — два, чтобы распрощаться с этим светом. Михайлов уже успел полежать в районной больнице с диагнозом «исхудание по почве полиавитаминоза». Диагноза «дистрофия» тогда еще заключенным не ставили. Но вскоре из больницы был выписан, несмотря на отсутствие улучшений и старания главврача, с которым Михайлов успел подружиться, благодаря их общему увлечению поэзией. Мест в больнице не хватало, а с районным начальством спорить не мог и главврач.
    А ведь был у Михайлова шанс сохранить жизнь, причем, по лагерным меркам, неплохую даже жизнь. Однажды ночью, когда Михайлов лежал на нарах совершенно обессилевший (после рабочей смены пришлось еще таскать дрова в барак для блатных), к нему подкатился Васька-Зубочистка, «штымп батайский»:
    — Слышь, как тя там! Иван Иваныч! Романы тискать умеешь? Там Санечка скучает, велел романиста найти.
    «Тиснуть роман» Михайлов мог бы. Он мог бы, пожалуй, всего «Евгения Онегина» прочитать наизусть. Впрочем, «Онегин» вряд ли заинтересовал бы блатарей. Но Михайлов мог почитать им и Есенина, столь уважаемого блатными. А мог бы, например, припомнить «Графа Монте-Кристо» Дюма и рассказывать, рассказывать многими ночами, с продолжениями, подобно Шехерезаде, получая за это от блатных хлеб, а то и приварок, и махорку — ярославскую «Белку» или «Кременчуг N 2». Но Михайлов не пошел тогда с Васькой-Зубочистокой.
    — Романов не знаю, — ответил.
    А это было опасно и само по себе. Вряд ли блатные поверили, что такой «Иван Иваныч» (так они называли всех интеллигентов) не знает романов. А отказов блатные не прощали.
    Через несколько дней произошло событие, которое явилось ярким и страшным подтверждением тому. В барак прибыл новый заключенный. Артист московского цирка, жонглер и эквилибрист. Вечером в бараке показывал новым товарищам свое искусство, жонглируя пустыми консервными банками. Глубокой ночью, когда все уже спали и волосы спящих уже успели примерзнуть к подушкам (такой в бараке был холод), артиста растолкал вдруг все тот же Зубочистка.
    — Слышь, ты, циркач! Вставай, пошли.
    — Что такое? Куда?
    — Санечка хочет посмотреть, как ты жонглируешь.
    — Не, не пойду. Давай завтра.
    — Ты не понял, фраер?! — Зубочистка отвесил жонглеру затрещину. — Тебя люди ждут! Встал и пошел!
    — Да сам ты пошел! — артист оттолкнул Зубочистку с такой силой, что тот отлетел и ударился спиной о противоположные нары. Артист цирка был мужик здоровый.
    Не говоря больше ни слова, Зубочистка удалился.
    В бараке блатарей Санечка, выслушав доклад шестерки, треснул кулаком по стене, да так, что свалилось висевшее на гвоздике зеркало, изготовленное из какого-то непонятного материала инженером Зайцевым. Упало и разбилось на осколки. И отразился в них тусклый бензиновый свет горящей «колымки» — самодельной лампы, сделанной из консервной банки.
    Уже к утру жонглер лежал на своих нарах с перерезанным горлом. Во время переклички, когда выкрикнули его фамилию, соседи по нарам подняли руку мертвеца, и мертвец получил свою пайку, которую соседи разделили между собой.
    Среди заключенных был один неисправимый оптимист, свято веривший в величие Революции и высшую справедливость советской власти, попавший в лагерь «по ошибке» и не сомневавшийся, что со дня на день справедливость восторжествует и освободят и его, и многих здешних его товарищей, оказавшихся тут так же ошибочно. Фамилия оптимиста была Зайцев, имел он огненно рыжие волосы и был по специальности инженер, физик, ученый. В тот день, когда зарезали артиста, физик Зайцев заявил товарищам:
    — Не может быть, чтобы жизнь хорошего человека уходила даром. В индийской религии есть концепция реинкарнации. Мы, диалектические материалисты, конечно, не можем верить в подобные сказки, но ведь существует и закон сохранения энергии! А энергия существует в разных формах, в том числе и в не открытых еще человеком. Ведь энергия человеческой жизни не может исчезать бесследно! Каждое событие должно иметь отражение! Пусть не здесь, не рядом с нами, не сейчас. Может даже через сто лет! Вот сегодня умер товарищ артист, и может быть, это событие через 100 лет, в 2036 году, воплотится в какое-нибудь великое свершение советских людей! Например, советские воздухоплаватели откроют новую космическую планету!
    Позже в тот же день труп жонглера был обнаружен начальством.
    Две лопаты — и в яму.

    Осень 1836 г. Кашперов.
    «И бысть вечер, и бысть утро». Как-то с утра пришел на ум свату Менахему не кто иной, как кузнец Нисл. Мы, конечно, помним, что сват наш в последнее время был серьезно озабочен выдачей замуж Двоси-Бейлки, девушки не слишком молодой, не слишком красивой и не слишком богатой, в том смысле, что вовсе без денег, не про нас с вами будь сказано. И подумал сват Менахем, что надо бы зайти насчет этого дела к кузнецу. Вы думаете, наш реб Менахем-Гецл еще не бывал у кузнеца Нисла? Пошли мне Б-г, да и вам тоже, столько добра, сколько раз Менахем-Гецл захаживал к кузнецу насчет сватовства! Но Нисл был крепкий орешек. В качестве жениха он всем был хорош: здоров, при ремесле, чтоб не сглазить, и не стар еще (пятьдесят два — какие годы для мужчины!) — да только вот жениться все не хотел. Хотя и овдовел уж лет пять тому назад. О каких только невестах не заводил с ним разговор сват Менахем, да и другие кашперовские сваты. И девушек сватали ему, и вдов, и разводок. Что ж до Двоси-Бейлки, так это имя Нисл слышал от свата Менахема уж полдюжины раз, не меньше. Да все упирался.
    «Столько бы болячек на этого кузнеца, сколько я потратил на него своего красноречия!» — подумал сват и в этом оптимистическом настроении направил свои стопы в кузницу.
    Увидев свата, кузнец аж крякнул, да бросил в сердцах инструмент.
    — Пошли мне Б-г такой удачный год, какой вы, реб Менахем-Гецл, замечательный сорняк — всякий раз всходите там, где вас не сеют!
    — И вам доброго дня, реб Нисл! Если вы думали поразить меня своим острым языком, то поздравляю, поразили в самое сердце! Но зачем вы гневите всевышнего и искушаете судьбу? Вот вы мне на какой вопрос ответьте!
    — Не знаю, при чем тут судьба и всевышний, реб Менахем, но если вы таким макаром собираетесь повернуть на тему женитьбы, то лучше поворачивайте-ка прямо сейчас через левое плечо или через правое, это уж как вам больше нравится, лишь бы ваш выход из моей кузницы не слишком затянулся.
    — Да почему ж обязательно женитьба?! Вот человек, а! Сват еще рта не открыл, а вас уж и черт за душу хватает, и зубы у вас болят! Вот назло вам не буду ничего говорить насчет женитьбы, хоть бы вы и померли, не согрешить бы, холостяком, дай Б-г, через сто двадцать лет, но почему бы вам не жениться на дочке меламеда по имени Двося-Бейлка?
    Кузнец одарил свата выразительным взглядом, махнул рукой и вернулся, было, к работе, но тут в глаза ему сверкнул солнечный зайчик. Что-то блестящее лежало на наковальне. Осколок зеркала. Откуда он тут взялся? Кузнец взял осколок в руку и удивленно уставился на него.
    — Да, вы правы, реб Нисл, тысячу раз правы! — послышался из-за спины задушевный голос свата, — С годами люди не молодеют. Седина, конечно, вам к лицу, реб Нисл, но это таки седина! А насчет невесты в талмуде специально для вас сказано: «Не гляди на сосуд…» Что следует толковать в том смысле, что внешность у дочери меламеда — не очень, зато сердце — золотое! Да и руки из того же материала.
    С трудом оторвав взгляд от осколка зеркала, Нисл обернулся к свату.
    — Как, вы говорите, ее зовут? Двося-Бейлка?
    С помолвкой дело не затянулось. А там — и венчание! Как говорится: «Четыре древка — и под балдахин!»

    Декабрь 1936 г. Колыма.
    В лагере много всяческих умельцев. Из подручных материалов, из ничего, можно сказать, люди здесь делают самые разные вещи. Из старых автомобильных покрышек получаются дверные петли. Из консервных банок — лампы. Всяческие зажигалки, чернильницы, что украшают столы местного начальства — как, из чего их делают зэка? Делают, «кулибины» лагерные. Что до блатарей, то ремесла и рукоделие, это, вроде как, не по их части, однако же, любой блатной, имея несколько газетных листов, кусок хлеба и огрызок химического карандаша, способен соорудить колоду игральных карт.
    Физик-инженер Зайцев тоже был, своего рода, лагерным «кулибиным». Только совсем другого ранга. А точнее сказать, лагерным «левшой» — вроде того тульского Левши, что подковал блоху. Потому что основной специальностью и страстью Зайцева были технологии микроскопические. Попав в лагерь «по нелепому недоразумению», как он говорил, Зайцев, в ожидании освобождения в самое ближайшее время, смотрел на жизнь исключительно позитивно, а лагерные производственные задачи принимал так же близко к сердцу, как некогда свои научные исследования в бытность свою доцентом кафедры физики ленинградского политехнического института. Надо сказать, что ученым Зайцев был из самого передового эшелона, и сам Капица был о нем весьма высокого мнения. Зайцев вел переписку с Капицей и даже с Резерфордом. (Не из лагеря разумеется, а до ареста, до 1934-го года, в годы своей работы на кафедре физики). За эту переписку с Кембриджем Зайцев, собственно, и был объявлен английским шпионом и получил те же пресловутые 10 лет. Ни Капица, ни другие советские физики ничего не смогли сделать в защиту своего коллеги. Что они могли сделать? Капицу и самого-то после его очередного возвращения в СССР в 1934-м году более за границу не выпустили. А с 1945 года, когда вплотную пошли работы по созданию ядерного оружия, Петра Леонидовича и вовсе продержали 8 лет под домашним арестом. Доживи Зайцев до 1945-го года — к созданию ядерного оружия, без сомнения, привлекли бы и его, но Зайцев не дожил.
    Здесь же, в лагере, этот рыжий гений творил просто инженерные чудеса! Доверие начальника прииска он завоевал мгновенно, благодаря паре чрезвычайно удачных рацпредложений. Одно касалось оптимизации конструкции устройства тачки, другое — вопросов экономии электроэнергии. Начальник прииска получил премию и благодарность от партийного руководства. И тогда Зайцев посулил ему, что сможет наладить мастерскую по заточке инструмента — такой заточке, которая будет держаться вечно. Но для этого потребуется специальное оборудование. Начальник поверил Зайцеву, и вот, по заказу ученого с материка стало поступать оборудование — микроскопы, генераторы магнитного поля, какие-то холодильные машины, радиолампы и т. д, и т. п. И Зайцев выполнил обещание. Инструменты, заточенные в его мастерской (а правильнее было бы уже сказать: «в лаборатории») повторной заточки не требовали больше уже никогда! Это было выдающееся изобретение, но Зайцев не подавал никаких заявок на его регистрацию. Вероятно, находясь в лагере, он и не смог бы этого сделать. И он ничего не держал в тайне, всем желающим вокруг пытался объяснить принцип своей чудодейственной заточки, да только мало кто мог его понять. Зайцев же говорил о вмешательстве в молекулярную структуру материалов. Говорил, что «вечная заточка» — это ничтожный пустяк по сравнению с тем, чего можно достичь, работая с материей на уровне молекул и атомов. Сетовал на отсутствие оборудования. Однажды в кабинете начальника прииска Зайцев битый час разглагольствовал о какой-то сочиненной им двойной треноге с шестью степенями свободы, которая позволила бы творить с материей настоящие чудеса. Наконец, начальник не выдержал:
    — Хватит! Давай мне чертежи этой своей чертовой треноги, чтоб я мог заказать ее на материке, а от подробностей меня избавь!
    Когда же ученый в ответ рассмеялся и объяснил, что разговор о треноге — чисто академический, теоретический, а построить ее реально при нынешних технологиях невозможно, начальник рассердился, выгнал рыжего гения из кабинета взашей и пригрозил, что переведет его на общие работы, если тот еще раз вздумает «заряжать туфту» и забивать ему голову чем-то, что не касается практических производственных задач.
    Но через неделю после этого Зайцев сообщил начальнику прииска такое… что тот, скрепя сердце и опасаясь оказаться посмешищем, отправил в Москву очередной заказ, составленный Зайцевым. (Оборудование, значившееся в этом заказе, вовсе, казалось, не имело ничего общего с технологиями золотодобычи). А самого Зайцева начальник прииска с тех пор величал не иначе как «Алхимик». Ведь что предложил этот физик-инженер? Чистую средневековую алхимию! «Советские люди, — сказал, — тяжелым героическим трудом в суровых условиях Колымы добывают из недр земли, скованной вечной мерзлотой, крупицы золота, столь нужного для Советского государства. В то время, как теоретическая наука уже сегодня знает, как добывать золото, можно сказать, из воздуха. Или из воды. Или из глины — из чего угодно! Дайте мне оборудование, дайте мне время, и вы станете лучшим золотодобытчиком в стране, в мире, во всей истории человечества!»
    Не имея возможности работать с молекулами средствами точечной квантовой механики, Зайцев экспериментировал с тем, что было в его распоряжении: с полями, температурами, излучениями. И добивался результатов, правда, пока побочных, странных, непредсказуемых и для него самого неясных.
    Чего стоила хотя бы собака Белянка, что жила у него в лаборатории. Эта собака вот уже полтора года ничего не ела! И чувствовала себя прекрасно. Что с ней сделал Зайцев? Он сам до конца этого не понял. Он проводил с животным эксперименты, безвредные, по его расчетам, для живого организма, ожидая подтверждения некоторых своих гипотез. Но гипотезы не подтвердились, зато собака перестала нуждаться в пище. Конечно, в лагере об этом никто не знал, Зайцев скрывал это явление, иначе — страшно себе представить, что началось бы, узнай об этом люди, когда тут каждый день умирают от голода, от элементарного истощения! Но ведь он же не мог подвергать неисследованным воздействиям живых людей! А однажды Белянка вдруг исчезла. Произошло это на следующую ночь после того, как конвойный застрелил зэка Герасименко «при попытке к побегу».
    Группу из трех заключенных конвойный вывел на работу на дальний объект. Герасименко идти не мог. У него не было сил, и он едва плелся. Конвойный сперва подбадривал Герасименко руганью, затем — прикладом по спине. От ударов Герасименко падал и не мог встать.
    — Пристрелю, — пригрозил конвойный.
    И в конце концов ему надоело. Прозвучал выстрел, и муки Герасименко на этом закончились. Затем конвойный произвел еще один выстрел, в воздух. По возвращении в лагерь начальству было доложено, что Герасименко пытался бежать и на предупредительный выстрел не среагировал.
    Вечером в бараке физик Зайцев сел на своего любимого конька:
    — Когда кто-то из нас умирает, возможно, это событие находит отражение в параллельном мире. Или где-нибудь, допустим, на Марсе!
    В ту ночь у стен барака до утра выла собака Белянка. А утром куда-то исчезла, и больше никто в лагере ее не видел.
    Бывший журналист, доходяга Михайлов завидовал покойному Герасименко. От мертвеца уже никто не будет больше требовать, чтобы он встал и пошел на работу. Его участь теперь проста — две лопаты — и в яму.

    Декабрь 1836 г. Кашперов.
    Фейга Зализняк была младшей дочерью кантора Лейзера, что пел в малой синагоге. Всего дочерей у кантора было трое, и вопрос их замужества очень даже интересовал родителей, но думали они в этом смысле о двух старших девушках. А с младшей Фейгеле пока еще можно было не спешить. Однако судьба распорядилась иначе. Вот послушайте, какая тут вышла история.
    Юноша Генах-Фишл по прозвищу «Иван» — вот в этой истории главный персонаж. Что же это был за юноша, и каково происхождение этого странного прозвища? А был он сыном резника Авром-Изака, который умер, когда Генах-Фишлу не было еще и восьми. Что тут скажешь? «Благославен судия праведный,» — так в таких случаях говорится… Ну а мальчишка, стало быть, рос с тех пор сиротой да ходил в талмудтору — хедер для детей бедноты, что содержался на средства общины. И хоть был паренек таким сорванцом, что еще поискать надо, но в изучении Пятикнижия делал успехи и меламед хвалил его.
    Годы шли, и вот уж превратился Генах-Фишл из мальчика в юношу. И однажды — что бы вы думали? Возьми он, да и уедь из Кашперова! Куда? В Бердичев, куда же еще! Продолжать образование. Как уж он там его продолжал, точно не известно, но поговаривали, что учится он (не про наших с вами детей будь сказано!) — то ли в русском уездном училище, то ли даже в гимназии. Как же промышлял себе Генах-Фишл в Бердичеве на кусок хлеба? Брался за любую работу, какая подворачивалась, и даже одно время давал в богатом доме уроки детям, а его за то кормили там обедом.
    Словом, уехал парень в Бердичев, и поминай, как звали! Был молодой человек — и нет его. А годы, опять таки, шли себе… Вдруг — гром средь ясного неба, прошлогодний снег на голову — Генах-Фишл снова в Кашперове! Только такой это теперь был Генах-Фишл, что и на еврея не похож! Пейсов нет, борода (которая, согласно возрасту, уже вовсю росла) — укорочена! Как накинулись тут на него все наши добрые жители! «Какой ты еврей?! Подумать только! Что и говорить! Посмотрел бы на тебя твой покойный отец, реб Авром-Изак! Дай мне Б-г такой удачи на ярмарке, какой это был порядочный человек! Ох, увидал бы он тебя сейчас, так уж точно возблагодарил бы всевышнего, за то, что тот забрал его к себе в мир иной, подальше от такого сыночка! У кого ты там в Бердичеве перенял такие манеры? Слыханное ли дело! Да тебя теперь впору Иваном называть, такой ты еврей!» И, как в Писании сказано: «Много об том шумели…»
    А звание «Иван» так уж за Генах-Фишлом и осталось навсегда. Как говорится: «И наречен бысть оный муж, отныне и вовеки веков…» Меж тем, планировал юноша на будущий год держать экзамены в университет, а покамест в Кашперове нашел себе занятие — стал помощником у папиросника. Но все это нашей истории касается мало, а вот важная вещь, которую пора уж вам узнать: возник у этого «Ивана» роман с Фейгеле Зализняк. Любовь. Обоюдная!
    Но слыханное ли дело! Ведь ее отец — кантор! Духовное лицо! Жена его, дай Б-г, до ста двадцати лет, Зализнячиха — такая набожная женщина, без парика на людях не появляется! А тут — «Иван» с укороченной бородой! Да еще и помощник папиросника! В зятья его?! Нужен такой зять в семье кантора, как одиннадцатая казнь египетская! Отправиться бы лучше этому жениху туда, куда уходит суббота, когда наступает час заката!
    Таких примерно слов ожидали наши влюбленные от родителей Фейгеле. Потому и не думали заикаться об официальном сватовстве. Встречаться — и то приходилось тайком. Решено было бежать! Бежать вместе и тайно венчаться! Куда бежать? Как сказано в библии: «На землю, которую я укажу тебе…» То есть, опять таки, в Бердичев. Был у Генах-Фишла и дальнейший какой-то план. Был уж и день побега уговорен.
    Ну, надо ли говорить, что всю ночь перед побегом Фейга проплакала и глаз не сомкнула. А под утро, незадолго до рассвета, когда девушка уж одевалась, прямо под окном завыла собака. Что за собака? Почему собака? На дворе кантора собак не держали. Фейга выглянула в окно. Большая белая собака! Сидит, воет, заливается. Вдруг вскочила — и на улицу! К соседнему дому. Слава Б-гу! А то проснулся бы кто! Страшно подумать! Сорвалось бы все дело из-за какой-то глупой собаки!
    Интересно, догадаетесь ли вы, если я у вас спрошу: а кто жил в доме, соседствующим с домом кантора? А? Реб Менахем-Гецл, сват, собственной персоной, вот, кто там жил! И вой собаки разбудил таки его. И выглянул Менахем-Гецл в окошко и увидел девушку спешащую по улице, и узнал он в ней младшую дочь своего соседа. И вопросил, растворив окно: «Куда же ты так спешишь, Фейгеле-сердце? Река наша, что ли, загорелась?» Тут, как сказано в Писании: «И возрыдала отроковица…»
    В общем, не буду уж вас томить подробностями, но хороший сват — он потому и хороший сват, что умеет уговаривать не только женихов, но и родителей невесты. Что вы думаете? Плохо вы знаете Менахем-Гецла, если полагаете, что он не уговорил кантора отдать младшую дочь за юношу Генах-Фишла, даром что тот «Иван»!
    — Конечно, — сказал сват отцу девушки, — Из поросячьего хвоста раввинской шапки не сошьешь, но все ж этот Генах-Фишл не из тех, кому — что книга покаянных молитв, что сборник послеобеденных песнопений — все едино. Из Пятикнижия — так получше меня знает!
    О попытке побега сват, конечно, отцу девушки не рассказывал. Это осталось тайной жениха, невесты и свата. Словом, разрешилось все благополучно, по закону Моисея и Израиля. Четыре древка — и под балдахин!

    Январь 1937 г. Колыма.
    Стояли жуткие морозы. Плевок замерзал на лету, а это значило, что температура ниже 50 градусов. В страшной паре братьев убийц, имена которым Голод и Холод, второй брат стал главным.
    Лишь жизни ученого Зайцева ничего не угрожало. Он целыми днями сидел в тепле в своей лаборатории-мастерской и работал, работал. Пайку же получал по нормам передовика — килограмм хлеба ежедневно. «Рыжим везет», — с черной завистью говорили о нем другие заключенные.
    А рыжий ничего не замечал, кроме своей науки. По вечерам он рассказывал соседям по бараку совершенно уже бредовые вещи. Говорил, что если перестроить определенным образом какие-то молекулы, то человек может стать бессмертным, а предметы получат возможность менять физическое состояние человека, воздействовать на его сознание, и даже, возможно, перемещаться во времени!
    Конец физика Зайцева был неожиданным, печальным и таким же нелепым и невероятным, как его эксперименты. Однажды затребовал он от начальника прииска командировки в столицу, поработать в технической библиотеке. Ну или если нельзя в Москву, нельзя в Ленинград, то, может, хотя бы в Харьков, в библиотеку физического института? Конечно, организовать такое было невозможно. Единственное, чего смог добиться начальник прииска, с трудом получив «добро» от самого начальника «Дальстроя» — это разрешения на поездку в Магадан.
    — Какая в Магадане может быть библиотека?! — возмущался Зайцев.
    — Хочешь — поезжай, не хочешь — оставайся. Другой возможности для тебя не будет.
    Зайцев поехал. Магаданская библиотека и в самом деле не смогла предоставить Зайцеву ничего интересного. Библиотекой никто не интересовался, и Зайцев оказался единственным посетителем читального зала. Пустив Зайцева в читальный зал, библиотекарь спросил о планах гостя и узнав, что тот собирается провести в библиотеке весь день, попрощался с ученым до вечера и ушел домой. Сопровождающее Зайцева лицо — зам начальника прииска — тоже ушел по своим делам. Зайцеву доверяли, знали, что он не убежит. И Зайцев не убежал. Он повесился. Прямо посреди читального зала.
    Физик Зайцев был сродни знаменитому герою Конан-Дойля. Подобно тому, как Шерлок Холмс обладал глубочайшими познаниями во всем, что касалось сыска, но при этом считал, что солнце вращается вокруг земли, и фамилия Коперник ему ни о чем не говорила — так же и Зайцев — глубоко погрузившись в свою специальность, он мало смыслил в жизни вообще, и уж тем более не способен был адекватно отслеживать политические коллизии, в жернова которых сам же и попал. В свое время, решив для себя, что революция — это хорошо, и дело большевиков — правое, Зайцев так с этим и жил. И знать не хотел, что там еще происходит… Ему удобно было жить с таким постулатом, дабы более не отвлекаться на эту тему. И вот Зайцев оставлен на целый день в читальном зале библиотеки. Где не оказалось интересующей его научной литературы. Но оказались подшивки газет. Подшивки обычных советских газет, за разные годы советской власти. И Зайцев целый день их читал… Что произошло у него в голове? Понял ли он, что его посадили не «по ошибке», и что его не освободят? Или аналитический ум ученого между оптимистических строк советской прессы сумел разглядеть чудовищ, и постиг внезапно весь ужас происходящего в стране? Этого уже никто не узнает. Но вечером Зайцева нашли висящим на крюке люстры, один из столов в зале был завален подшивками газет, а поверх газет обнаружилась предсмертная записка Зайцева: «Разочаровался». Одно единственное слово, нацарапанное неровным крупным почерком ученого на обложке какого-то подвернувшегося, очевидно, в последний момент под руку, любовного романа, какой-то романтической дребедени 1923 года издания…
    Что сам Зайцев сказал бы о своей смерти? «Может быть, это событие выльется в то, что через сто лет советские колхозники соберут в Антарктиде рекордный урожай апельсинов?» Так или иначе, ученого постигла общая участь — две лопаты — и в яму!

    Январь 1837 г. Кашперов.
    Вы, пожалуй, спросите — да что же это значит: «четыре древка — и под балдахин»? Такова процедура венчания. Оно происходит под балдахином, который держат на четырех древках. На невесте надето белое платье из шелка. Стул, на котором она сидит, расположен посреди комнаты, а вокруг невесты — ее дружки. Они расплетают ей косы, перебирают руками ее волосы и плачут. Присутствуют и музыканты. Они обычно играют при этом такую печальную музыку, что и на похоронах не всякий раз услышишь. Чтоб женщинам удобнее было плакать. Слез льется столько, что, кажется, на этакую сырость уж не стыдно было бы пригласить и лягушек из ближайшего болота. Кто не видел еврейского венчания, тот вообще не видел веселого праздника!
    Рыжая Ципойра, что торгует в ювелирной лавке, в таких веселых праздниках участвовала, и немало. Один раз так даже и в главной роли. Сидела под балдахином с распущенными волосами. Вот только прожила с мужем не долго. Б-г дал мужа, а холера забрала. Ципойра женщина молодая, здоровая, привлекательная, со смерти мужа срок уж прошел изрядный, надо бы снова замуж. Женихи-то уж сватались к ней, в этом недостатка не было, не сглазить бы. Не будем забывать и про ювелирную лавку, что от покойного мужа осталась. Обычно ведь как говорят:
    — Поздравляю вас, дочку за богатого выдаете, за мешок с деньгами!
    — Ну да. За мешок. Деньги уйдут, мешок останется.
    С Ципойрой же наоборот вышло — деньги остались, мужа нет. Словом, сватались к ней, и притом далеко не последние в Кашперове люди. Но что вы будете делать с этой Ципойрой! До чего же была она капризная в выборе женихов! Подумать только! Ведь не первой свежести товар, что ни говори. Редкая девушка так капризничает, как эта вдова! Обычно ведь как: замуж пора — подавай жениха! И не привередничают особо-то. Как говорится: «Нужен вор — его и из петли вон!» А этой вдове — тот жених некрасив, этот слишком беден. И никто ее не достоин. «Не по голове ермолка». Для каждого жениха находилось у Ципойры благословение. Как говорится: «У женщины слов — сорок коробов». А более всех ее благословениями попользовался Янкл-Довид, что держал заезжий дом. «На него, — Ципойра говорит, — и вовсе смотреть не могу, как благочестивый еврей на свинину».
    Брайнделе Шейгец, дочка сахарника — вот кто имел право привередничать. Красавица, дочь богача, на рояле играет и понимает по-французски. Молодая девушка. Ей-то уж очертя голову замуж выходить не стоит, ей достойной партии надо дождаться. Но эта вдова?! Слыханное ли дело!
    Сват Менахем-Гецл увивался вокруг этой вдовы как муха вокруг… пусть будет: вокруг банки варенья. Пытался взять ее тонким подходом и деликатностью. Так, например, говорил:
    — Что же вы, уважаемая Ципойра, дура этакая в образе осла с горы Синайской, не согрешить бы, до пришествия мессии собираетесь вдовой оставаться?! Кто ж вас возьмет еще через год-два?
    — Ничего, возьмут! Куда мне спешить! Придет коза до воза. Я рыжая. Рыжим везет.
    — Да дура вы рыжая! Пусть всем моим врагам нынешней ночью столько раз приснится Асмодей, какая вы дура!
    — Что это вы, реб Менахем-Гецл, так расходились, уж и ругать меня принялись?
    — Так а как же еще-то с вашим братом, женщиной, разговаривать? Как сказано в Писании: «И благословил его Иаков»… Как вас еще уму-разуму научишь? В моем ремесле без соленого словечка нельзя. Сват подобен сапожнику. Говорят же: «Ругается как сапожник». Так же и сват.
    Но вы ведь уже знаете, каким мастером был Менахем-Гецл по части своего ремесла! И вот однажды заходит он к Янкл-Довиду в заезжий дом и говорит:
    — Благослови Б-г вас и ваших гостей, реб Янкл-Довид.
    — Здравствуйте, здравствуйте реб Менахем-Гецл. С чем пожаловали?
    — А пожаловал я к вам с одним изречением из Пятикнижия.
    — Что же это за изречение, реб Менахем-Гецл?
    — «Да погибнет душа моя вместе с филистимлянами!» Каковое изречение наши талмудисты толкуют в том смысле, что почему бы нам с вами, реб Янкл-Довид, не выпить сейчас горькой?
    И, насладившись недоумением хозяина, сват поведал ему, что рыжая Ципойра согласна выйти за него замуж. Вы, пожалуй, спросите: «Как же сват этого добился?!» Так вы будете смеяться. Любовным романом! Книжкой, в смысле. Заходит к ней в лавку, в руках книжка. То, да сё…
    — Опять сватать пришли?
    — Да Б-г с вами, нужны вы мне!
    — Зачем же тогда? Не жемчуг же покупать?
    — А почему бы и нет?
    — Для кого же? Неужто и для вас невеста нашлась?
    И так далее. Слово за слово.
    — А что это у вас за книга?
    — Да что вам книга? Вы и читать-то, поди, не умеете.
    — Я не умею?! Так бы вам не уметь сватать, как я умею читать!
    — Ну так прочтите заглавие, коли умеете.
    — «Разочаровался»…
    — Да что вы читаете! Я ж вам говорю, заглавие прочтите, а не то что тут нацарапал кто-то на обложке!
    — «Цветы и слезы».
    — Подумать только! И правда, грамотная.
    В общем, осталась книга у Ципойры. И кто бы мог подумать, до чего впечатлительной окажется эта вдова и чувствительной к художественному слову. Как по волшебству, какая-то клепка у нее в голове перевернулась- лед растаял, фантазии зацвели, чувства женские от спячки проснулись. А результат: четыре древка — и под балдахин!

    Январь 1937 г. Колыма.
    С середины января в лагерь повалили новые этапы в количестве, прежде невиданном! Началось уплотнение. Усилилась борьба за выполнение производственного плана. Стали избавляться от «балласта», «филонов», в каковую категорию зачисляли всех доходяг, не вырабатывающих нормы. Дошла очередь и до Михайлова. Однажды вечером, в конце рабочей смены, бригадир сказал Михайлову, что назавтра он получит одиночный замер. Это было равносильно смертному приговору. Это означало, что результаты труда Михайлова будут оцениваться не в составе совокупной дневной выработки бригады, а отдельно. Отдельно же Михайлов давно уже не мог выполнить и трети нормы. Михайлова ждало дело о саботаже и вредительстве, и закончиться это должно было расстрелом. Надо было освобождать места для новой массы рабсилы, валом валившей с материка. Этапы прибывали и днем, и ночью.
    Михайлов был, пожалуй, даже рад такому исходу. Не раз уж он подумывал — не броситься ли под пули конвоя, чтобы освободиться от этих вечных мук, как освободился Герасименко. Но воли на это не хватало. Теперь же, похоже, нашлось, кому позаботиться о том, чтоб бывший журналист отправился на вечный покой.
    Придя в барак, Михайлов лег на свои нары, закрыл глаза и погрузился в какое-то полусонное оцепенение. Он не спал и не бодрствовал, но он отдыхал, отдыхал всем телом и всей душой, чувствуя постепенно нарастающее где-то внутри какое-то истерическое торжество, возбуждение… Вдруг Михайлова прорвало! Губы вдруг сами собой зашевелились, и Михайлов сквозь полузабытье услышал собственный голос:
Пора, пора! рога трубят;
Псари в охотничьих уборах
Чем свет уж на конях сидят,
Борзые прыгают на сворах…

    Лежа на нарах, не открывая глаз и, можно сказать, не приходя в сознание, Михайлов стал читать вслух «Графа Нулина». Товарищи вокруг приумолкли. Тихо стало в бараке, и только слышался голос обреченного доходяги, любителя Пушкина:
К несчастью, героиня наша…
Ах, я забыл ей имя дать!
Муж просто звал ее Наташа…

    Когда же Михайлов стал, наконец, погружаться в настоящий сон, перед лицом его мелькнула грудь с наколкой: «Как мало пройдено дорог, как много сделано ошибок». «Есенин», — с улыбкой подумал Михайлов.
    Послышался голос Васьки-Зубочистки:
    — Значит, говоришь, не умеешь романы тискать? Ну-ну…

    Утром дневальный сказал Михайлову:
    — Ступай в контору, вызывают тебя.
    — К следователю?
    — Иди, иди.
    В конторе Михайлова ждал его знакомый — главврач из районной больницы. Врач приехал с предписанием госпитализировать Михайлова. Ему удалось этого, наконец, добиться. Официальная версия была — диссертация на тему полиавитаминоза, для которой, якобы, потребовался Михайлов, как интересный материал для исследований. Реальная же причина была не в этом. Главврач не мог забыть «поэтических вечеров» с чтением стихов друг другу, которые они с Михайловым устраивали, когда тот лежал в первый раз в больнице.
    Лагерные ворота открылись, и машина выехала с территории. Михайлов обернулся. Удалялась, уменьшаясь в размерах, надпись над воротами:
    «Труд есть дело чести, дело славы, дело доблести и геройства».
    — Сергей Петрович, а вы ведь мне жизнь спасли, — сказал Михайлов. — Я вчера решил, что нашлись и на меня две лопаты и яма…
    — Сделал что мог, — ответил врач. — Кстати, хочу тебе вернуть вещь твою. Портретик Пушкина.
    Михайлов забыл уже об этом портретике. А был это подарок физика-инженера Зайцева. Зная увлечение Михайлова Пушкиным, инженер при помощи какой-то из своих хитрых технологий перенес изображение поэта с журнальной вырезки на металлическую пластинку. Это была небольшая пластинка блестящего металла прямоугольной формы с абсолютно гладкой поверхностью, на который, если посмотреть на нее под определенным углом, был виден профиль Пушкина. Вещица эта попала с Михайловым в больницу, он показывал ее главврачу, да так она и осталась у главврача в суматохе спешной выписки Михайлова.
    — Каждый день смотрел на нее, — сказал врач. — Все тебя вспоминал. Где же она? Вот черт! Клал же, вроде, в карман… Или только хотел? Наверно, в кабинете забыл. Ну, стало быть, в больнице отдам, как приедем. Да… Такие дела… Видишь, вытащил тебя. Хоть какая-то радость… А вообще, дерьмо наша жизнь, дерьмо! Такое же дерьмо, как то, которым этот вот Ибрагимов свои овощи удобряет.
    Они проезжали мимо оранжереи, которую устроил «вольняшка» Ибрагимов, татарин, бывший агроном, отбывший срок и оставшийся тут на поселении. Перевез он сюда с материка и семью.
    — Кстати, — прищурился врач. — Я слышал, когда Ибрагимов на работе, к жене его начальник вашего конвоя похаживает! Ты ничего не знаешь об этом?

    Январь 1837 г. Кашперов.
    На свадьбе рыжей Ципойры и Янкл-Довида сват веселился больше всех. Надо было видеть, как он откаблучивал хасидскую пляску! Выпил лишку. «Да возрадуются и возвеселятся! Лехаим! Говорят же: пьян как сапожник! Ну так а что ж свату не выпить? Сват подобен сапожнику!»
    Шел январь 1837-го, и это была первая свадьба в Кашперове в этом году. Сват Менахем-Гецл еще не догадывался, что это будет его самый доходный год! По какому-то не понятному Б-жьему велению в этот год в Кашперове вышло замуж, наверное, столько же девушек, сколько в прошлом году в целом Бердичеве!
    Но что же наша дочь маклера-сахарника Брайнделе? Та, которая и на рояле, и по-французски? Про которую было ясно, что в девушках на засидится? Нашла и она себе и любовь, и достойную партию. Человек аж из самого Киева! Да кто! Родственник Файфермана! Какая нелегкая занесла такого большого человека в забытый Б-гом Кашперов? Дела, дела. Сахарные дела с маклером Шейгецом. В доме маклера этот большой человек и остановился. Звали его Зорах-Юдл, и собою он был красив необычайно. Ну и, ясное дело: воспитание, образование. Каким из своих достоинств покорил он сердце самой завидной кашперовской невесты, мы не знаем. Не состоянием же! Нет, конечно. Деньгами Брайнделе не удивишь. Эта девушка искала богатства другого рода — духовного. Мы же возьмем на себя смелость предположить, да простит нас девушка Брайнделе за недостаточную возвышенность мыслей, что просто влюбилась она, потому что пора пришла уж девушке влюбиться. А тут такой красавец! А родители! Как они были бы рады такому зятю! Шутка ли — родственник Файфермана!
    И вот — помолвка. В доме маклера собрались самые уважаемые граждане Кашперова. Один солиднее другого: сидят чинно с покрытыми головами. Тут и раввин, и кантор и даже синагогальный служка. Раввин скрепляет условия помолвки, кантор зачитывает их вслух, и вот уже все принялись бить тарелки: швыряют их от всей души на пол и кричат: «Мазлтов! Мазлтов!»
    В условиях помолвки все описано: подарки, приданое, неустойка в случае отказа от заключения брака…
    Со дня той помолвки минуло с полмесяца. И вот идет по улице человек. Сутулый, с горестным лицом. Что ж такого? Вот если б человек шел и улыбался во весь рот, так это было бы странно. Прохожие, пожалуй, оборачивались бы на него — не сумасшедший ли? А горевать — еврею всегда найдется о чем горевать. «Несть человека без своих горестей». Неустойка за отказ от заключения брака? Черт бы с ней. Родственник Файфермана? Черт бы с ним, и черт бы с самим Файферманом, и черта б его батьке! Киев? Сгореть бы ему! А дочку жалко. До слез жалко свою дочь маклеру Шейгецу. Посмотреть на нее — сердце кровью обливается! Кто не видел несчастную красавицу Брайнделе в те дни — должен жить на год дольше. Разневестилась Брайнделе… Хотите знать, как это вышло? Думаете, пожалуй, что вероломный Зорах-Юдл, большой человек из Киева, жениться передумал и разбил сердце девушки? Куда там! Сама она себе сердце разбила. А жених разве что не слишком тому препятствовал.
    Вот как было. Есть такой русский поэт Пушкин. А точнее, был. Потому как в конце января сего года застрелен поэт Пушкин в Петербурге. Дошло и до Кашперова это известие. Ну, «до Кашперова» — это громко сказано. Кто в Кашперове знал Пушкина? Брайнделе Шейгец! И не просто знала, а была горячей поклонницей, и многие его стихи помнила наизусть. Книги по ее заказу отец выписывал из Киева, сгореть бы этому городу еще раз! А однажды на «Красных торгах» сидел за прилавком один заезжий человек, продавал всякую всячину, и лежала у него на прилавке вещица — металлическая пластинка, миниатюрный портретик Пушкина. Как увидела эту штучку Брайнделе — тотчас и купила, не торгуясь.
    Известие о смерти любимого поэта заставило девушку рыдать. В таком состоянии и застал ее жених. Брайнделе держала в руках пластинку с профилем поэта, и на глазах ее были слезы. Жених, понятно, встревожился, стал спрашивать, в чем дело. Девушка, всхлипывая, указала ему на газету, лежавшую на столике. Зорах-Юдл схватил листок, обеспокоено забегал глазами по заголовкам… и увидел. Брови нахмурились, взгляд посерьезнел. Дочитав сообщение до конца, молодой человек сочувственно посмотрел на невесту.
    — Да, плохи дела.
    — Как же так? — сквозь слезы воскликнула Брайнделе, — Как же такое могло получиться?!
    — Что ж. Всякое бывает. И на старуху бывает проруха. Не надо плакать. Как говорится: «Б-г дал, Б-г взял». Переживем.
    — Дал-то Б-г! А взял какой-то француз!
    — Какой-то?! Мне бы в год половину того дохода, что этот «француз» имеет в месяц! Он, кстати, такой же француз, как и мы с тобой.
    — Как это?
    — Да так, что ведь он еврей! Ты разве не знаешь?
    — Дантес еврей?!
    — Что за Дантес? Я про Ротшильда говорю.
    — При чем же тут Ротшильд?
    — Ну так это же он сыграл на понижение варшавских акций.
    — Да при чем же тут акции?!
    — Да при том, что мы с твоим отцом скупали их всю зиму, и считали, что расти они будут до апреля уж точно! А тут пишут, что они упали. Да ты ж мне сама дала эту газету!
    — А про Пушкина… Ты не нашел, что ли?
    — Что еще за Пушкин? — Зорах-Юдл снова встревожено уставился в газету.
    — Поэт Пушкин.
    — Ну, знаю. Так что ж он?
    — Скончался.
    — Благословен судия праведный! Чего ж ты плачешь?
    — Так скончался же! — пролепетала Брайнделе.
    — Тьфу, прости господи! — воскликнул Зорах-Юдл. — Я уж думал, беда какая стряслась! А тут какой-то Пушкин!
    — Какой-то?!
    И тут, ни с того, ни с сего, не выпуская из рук металлического портретика, Брайнделе закатила жениху такой скандал, что… Что в результате он уж оказался ей не женихом. Рассорились молодые люди вдрызг, и ничего потом не помогло. Увещевания родителей, соседей, подруг — все было напрасно. Брайнделе, честно сказать, на следующий день и сама не могла взять в толк, что такое на нее вчера нашло и что за муха ее укусила! Но сделанного не воротишь. Девушка она была гордая, прощения просить не собиралась. Таков же оказался и жених. Расстроилась помолвка. Такое злосчастье.
    Чуть позже решил сахарник Шейгец отправить дочь на время к родне в Мазеповку. Пусть девушка обстановку сменит, глядишь — и развеется. Пользуясь оказией, напросился к ней в попутчики, по какой-то своей надобности, до железнодорожной станции сват Менахем-Гецл.
    — Хватит уж тебе убиваться, Брайнделе-сердце! — говорил сват девушке по пути. — Унынье — это ведь грех! Думаешь, я тебя не понимаю? Так бы мне не знать лихорадки, как я тебя понимаю. Девушка — она ведь подобна сапожнику. Сапожнику горько, когда любовь у него не сбылась, так же и девушке. Ничего, милая, будет и на твоей улице праздник. «Облегчение и спасение да приидут на иудеев». Хотя, по правде сказать, жизнь человеческая — не подарок. Сказано: «Не по своей воле живем…» Но на твоей свадьбе мы еще погуляем, это уж я тебе обещаю! Найдутся и на тебя четыре древка и балдахин. А иначе — подавиться мне вон той мельницей татарина Ибрагимова! Кстати, люди говорят, пока мельник на рынке, к его жене урядник похаживает… Ты ничего не слыхала об этом?

Л. тронулся

    «…Кажется, совершенство звука уже достигнуто, и рождена абсолютная музыка. Но эти гениальные безумцы вновь шагают за горизонт и являют нам новые, доселе невиданные гармонические чудеса! Группа постоянно прогрессирует. Старые хиты по-прежнему звучат свежо и актуально, а две новые композиции, которые Л. представил на концерте в клубе «Марки»… Нет, об этом бесполезно писать, это надо слышать! Как известно, до выхода нового альбома группы «Л. тронулся» остается меньше месяца, и уже сейчас нет сомнений, что он, как и все предыдущие работы этого коллектива, явится очередной революцией в рок-музыке».
    Л. - это я. Точнее, это мой сценический псевдоним. По паспорту меня зовут Леонтий Пшеничников. А моя группа называется «Л. тронулся». Это название я придумал давно, когда еще только начинал. Тогда я думал, что буду заниматься авангардной экспериментальной музыкой, вот и подобрал соответствующее название для проекта. А потом мы стали исполнять нечто более традиционное. Ну и вообще, оказалось, что мы одинаково сильно играем и блюз, и хард-рок, и психоделик, и все такое…
    Обычно мой день начинается с чтения новостей в сети. В передовых статьях всех газет идет речь о моих концертах, альбомах, интервью, и т. п. Ну а дальше — всякие другие приятные новости.
    Москва и Лондон объявили себя городами-побратимами.
    Спикер Государственной Думы России согласился стать председателем оргкомитета международного байкер-шоу.
    Стартует федеральная целевая программа «Осень свободной любви».
    На тихоокеанских гонках желтых подводных лодок лидирует российский экипаж.

    От чтения новостей меня отвлекают звуки гимна СССР. Это позывной Марии.
    Интересно, чего это ей от меня надо с утра пораньше? В коммуникативном секторе монитора возникает ее лицо. Как всегда — элегантная прическа, макияж, «и во лбу звезда горит». Без этого Мария на видеосвязь не выходит. На заднем плане — заставка: Красная площадь, мавзолей Ленина и много-много красных флагов.
    — Привет, красавица!
    — Проснулся, бездельник? А где твой сожитель?
    — Фредди еще спит. А что так пренебрежительно — «сожитель»? Завидно? Так заведи себе своего. Нет, я понимаю, тебе некогда, у тебя ж по вечерам комсомольские собрания!
    — Так, рокер-уекер, если будешь хамить, не скажу, зачем звоню!
    — Молчу, молчу.
    — Хоккей сегодня. Наши с Канадой. Зайдешь?
    — А то! Во сколько?
    — В шестнадцать тридцать.
    — Спасибо, буду непременно!
    — Вдвоем придете?
    — Ну, не знаю. Если Фредди захочет… Слушай, давно хотел спросить, что это у вас там флагов в последнее время так до хрена? Раньше, вроде, поменьше было?
    — Темный ты! В этом году ведь столетие ВОСР празднуется!
    — Столетие чего? Ты извини, я в ваших советских аббревиатурах как-то не очень…
    — Ай, позор! Ты ведь лучше меня это знать должен! Небось, папаша твой в прошлом веке 7-го ноября на демонстрацию ходил, а ты у него на плечах сидел и флажком размахивал. ВОСР — это Великая Октябрьская Социалистическая Революция!

    Мария живет в СССР. Она родилась в 1981-м и в сознательном возрасте этой страны не застала. Но она так тащится от всего этого красного ретро, что взяла, да и поселилась там. Что ж, кто-то вообще служит королевским мушкетером под командованием месье Де Тревиля — типа, жизнь, полная романтики и приключений… А Мария находит романтичным СССР. Она по утрам читает в новостях, что в космос полетел очередной советский экипаж с вьетнамским космонавтом в составе, что на воду спущен новый атомный ледокол, и что… ну, не знаю… на поля страны вышел миллионный самоходный комбайн. Вообще, странные, конечно, интересы у девушки… А президент у нее Брежнев.
    У меня президент Макаревич. Ну, не то чтобы я считал его каким-то там политиком, а просто я так прикинул — кто из музыкантов мог бы? Кроме Андрея Вадимовича никто в голову и не пришел.
    Мне уже почти пятьдесят, так что СССР я вполне застал. И он меня не прикалывает. Но вот хоккей смотреть я хожу туда, к Марии. Она живет в моем же подъезде, только я на четвертом этаже, а она на третьем. У нее хороший хоккей, там наши всегда выигрывают, и это приятно. Жаль только, телевизор черно-белый. А Мария ходит ко мне смотреть рок-концерты или еще, иной раз, какое-нибудь кино из серии ХХХ. В ее-то мире ни то, ни другое не приветствуется.
    Мы живем в эпоху торжества субъективного идеализма. Но торжество это стало возможным лишь благодаря мощной материальной базе — вот какой получился философский парадокс. В прежние времена — попробуй-ка, поживи в мире, который весь находится внутри твоей головы! Какой бы ты ни был буддист-разбуддист, башка твоя — слабоватый носитель для целого мира. И фантазии не хватает, и объективная реальность то и дело отвлекает, стучит по этой самой башке. И выходит лишь дешевый эскапизм, не более того. Другое дело — современные компьютерные технологии. Они, наконец, сделали всех счастливыми. Теперь каждый может выбрать себе для существования любой мир, по своему желанию. Да, речь идет лишь о мысленно-чуственном существовании, но ведь, по сути, именно это и есть наша жизнь! И твой домашний компьютер способен соорудить для тебя любую френд-реальность, какую закажешь. Программа настройки проста как веник! Читаешь на компе новости (сначала, конечно, настоящие, из объективной реальности) и помечаешь варианты: «нравится», «не нравится», «мне это безразлично». Программа все запоминает, анализирует и постепенно начинает понимать, чего тебе надо. А ты, в свою очередь, в качестве базового описания желаемого мира можешь указать какую-нибудь книгу или фильм, или даже просто графику — все, что угодно. Ну и какие-то прямые директивы забиваешь — как чего должно быть в твоем мире. Конечно, мир формируется не мгновенно. Настройка качественной френд-реальности занимает порядка месяца. Но потом ты обретаешь счастье. Все, что ты видишь и слышишь вокруг себя — это всегда именно то, что ты хочешь видеть и слышать. И вот что самое главное: этот твой мир — он по-настоящему реален! Ведь он не в твоем воображении. Физически он — вне тебя. Он в компьютере. И ты воспринимаешь явления этого своего мира через зрение и слух, то есть, совершенно физическим образом. Твоя френд-реальность реальна! Она является тебе, как сказал поэт, «весомо, грубо, зримо». И, как любая реальность, полна сюрпризов. В целом, в ней, как правило, всегда происходит что-то хорошее, но ты никогда не знаешь, что именно произойдет. События генерируются программой.

    Звуки, раздающиеся из спальни, свидетельствуют о том, что Фредди проснулся. Несмотря на свое имя, он чистокровный русский. Этот перец живет у меня уже четвертый год. И помимо, так сказать, всего прочего, чертовски помогает в работе. Он служит мне экспертом. Все свои эскизы я показываю ему. То, что Фредди нравится, я смело отправляю в агентство, что не нравится — так же смело — в мусорную корзину. Бытует мнение, что у голубых неадекватные вкусы. Не знаю, не знаю. Одно из двух: или это ошибочное мнение, или Фредди нетипичный голубой. Его оценки всегда точны. Все, что нравится ему, нравится и конечному потребителю. А значит, продажи товара растут, а вместе с ними растет и мой авторитет в агентстве. Я там успел заслужить репутацию дизайнера, который никогда не ошибается.
    Это я сейчас уже рассказываю о ремесле, которым занимаюсь в своем естественном существовании. В основной, френд-реальной жизни, я звезда рок'н'ролла. А здесь, в быту, я дизайнер. Разрабатываю внешний вид игрушек. И сейчас мне пора приниматься за работу над заказом, который поступил вчера.
    Сижу, тружусь. Фредди ревнует меня к моей работе, ему хочется общения. Иногда он подходит и садится ко мне на колени. Но я прогоняю его. Не люблю, когда меня отвлекают. Мне хочется поскорее закончить эскиз и вернуться в свою нормальную рок-звездную жизнь.

    Я где-то читал, что концепцию френд-реальностей придумали политики. Похоже на правду. Ведь теперь управлять нами стало проще простого. Мы все покладистые, бесконфликтные, на митинги не ходим и правительство не ругаем. Потому что нам теперь по фиг, какое там правительство. Мы вполне счастливы в своих мирах. Мария хочет СССР — и он ее окружает. Я всю жизнь мечтал быть рок-звездой, и вот я рок-звезда. Так какая нам разница, кто конкретно рулит в Кремле?
    Справедливость тезиса: «я видел это по телевизору, значит, это правда» политики поняли еще в прошлом веке. Но правильные выводы сделали не сразу. Сначала государственные мужи пытались тупо подминать под себя и контролировать все СМИ. И только позже поняли, что надо двинуться в совершенно противоположную сторону. И не просто освободить информацию, а предоставить каждому его собственное информационное пространство. Первыми прообразами этого дела стали френд-ленты «Живого журнала» в интернете. Там каждый выбирал себе сетевых друзей, с которыми ему нравилось общаться, со сходными взглядами и вкусами, людей, с мнением которых хотелось соглашаться, и которые соглашались с его мнением. Узнавать новости из френд-ленты стало гораздо комфортнее, чем из газеты. Это были те самые новости, которые были нужны конкретному пользователю, и с теми комментариями, которые ему было приятно читать. Ну а сегодня каждый уже живет в своей собственной френд-реальности. И это, с одной стороны — самая радикальная демократия и даже, если угодно, анархия, а с другой стороны — абсолютная лояльность населения и полный контроль над ним.

    За работой пролетает часа четыре. Эскиз еще не совсем готов, но пора идти к Марии смотреть хоккей. Фредди дуется и со мной идти не хочет. Ну и черт с ним, все равно он в хоккее ни хрена не понимает.
    Наиболее полное погружение во френд-реальность происходит, когда человек находится в своей квартире. Если выйти на улицу, пусть и в шлеме, неизбежно возникают внешние помехи. Но на улицу мы, жители городов, практически, не выходим. Нам это незачем. Все необходимое для жизни доставляется на дом. Работой городское население занимается исключительно компьютерной, обмен информацией происходит дистанционно. Недостаток двигательной активности? Проблему легко решает домашний тренажер. Свежий воздух? Благодаря современным системам коммунального аэроснабжения, воздух в квартирах всегда свеж и богат озоном, а вот ту смесь газов за окном, как раз, трудно назвать воздухом.
    Но для того, чтобы попасть к Марии, надо выйти из квартиры в подъезд. Так что, придется посмотреть объективный метеопрогноз. Маленькая кнопочка в правом нижнем углу браузера. Нажимаю. Всплывает окошко с вопросом:
    — Вы действительно хотите получить информацию из объективной реальности?
    Нажимаю «Да.» Возникает еще одно окошко:
    — Вы понимаете, что можете столкнуться с недружественной информацией, оскорбляющей ваши возрастные, гендерные, эстетические, религиозные, расовые, эротические, политические или иные чувства?
    Нажимаю «Да». Захожу на метеосайт. Так… Москва… Температура воздуха в подъездах: 24 градуса Цельсия. Ну, нормально! Можно идти налегке.
    Спускаюсь на лифте на 3-й этаж. На лестничной площадке курит соседка Марии. На голове у нее шлем со специальным отверстием для сигареты. Удобно — выходишь из квартиры покурить, не покидая своей френд-реальности. Мария открывает дверь и пропускает меня в квартиру, неодобрительно косясь на соседку.
    — Ты видел? — спрашивает она меня, заперев дверь.
    — Что?
    — Светку видел?
    — Видел, а что такое?
    — Да она же без страза во лбу там стоит! Совсем за собой не следит. Надо же так опуститься! Я не удивлюсь, если у нее и сережки в пупке нет.
    Отсутствие страза у Светки во лбу я, как-то, через экран ее шлема не разглядел. Да на меня это, признаться, и не производит впечатления. Подумаешь — страза нет. Еще лет десять назад стразы на лице вообще мало кто носил. Да и сережки в пупке были, кажется, не у всех.
    У Марии во лбу всегда страз в виде красной звездочки. Вид лица без украшений ее шокирует. У нее даже Брежнев всегда с серьгой в ухе.
    А с хоккеем Мария в этот раз устроила мне грандиозную подставу! Оказалось, что это матч на выезде, в Канаде, в рамках серии игр нашей сборной с командами НХЛ. Наши сегодня играли с «Монреаль Канадиенс» и продули 4:3! Вот так, называется, посмотрел советский хоккей! Хотя, на самом деле, все правильно. Компьютер не дурак, он знает, как моделировать мир. Френд-реальность — она хоть и френд-, но реальность. Время от времени должно происходить в ней и что-то печальное, иначе мы перестанем в нее верить. Если любимая команда не будет иногда терпеть поражений, нас и ее победы не так будут радовать.

    Возвращаюсь домой, снова сажусь за работу. И вот, наконец, мой эскиз готов. Пора показать его эксперту. Зову Фредди. Запускаю демо-программу. На плазменной панели появляется трехмерная фигурка, над дизайном которой я сегодня весь день работал. Она движется по экрану и вращается, демонстрируя себя со всех сторон. Фредди реагирует мгновенно! Он бросается к панели и прыгает, пытаясь схватить мою фигурку. Ура! Значит, это то, что надо! Кот породы русский голубой не станет играть чем попало. Это обычной кошке — лишь покажи какой-нибудь движущийся предмет, и она инстинктивно начнет его ловить. Но Фредди не такой. Он будет играть только тем, что ему действительно нравится. Кроме игрушек для кошек я еще разрабатываю внешний вид гранул кошачьего корма, и тут тоже Фредди для меня незаменимый помощник. Кстати, русские голубые обладают еще одной ценной особенностью: они четко различают игру и охоту. И в игре никогда не выпускают когти. Будь это иначе, страшно представить, что стало бы с моей плазменной панелью.
    Ну что ж, сегодня я хорошо поработал и заслужил право вернуться в свой настоящий мир, в свою френд-реальность. Наливаю себе виски со льдом, сажусь в мягкое кресло, врубаю программу.
    Сегодня вечером моя группа «Л. тронулся» дает концерт в Лондоне на стадионе Уэмбли. Во втором отделении у меня заготовлен сногсшибательный сюрприз, о котором, не сомневаюсь, целый год будут наперебой писать все рок-издания в мире. После третьей песни я отложу в сторону «Фендер», возьму акустическую гитару, подойду к микрофону и скажу:
    — And now… meet mister David Gilmour!
    И, под рев стадиона, на сцену выйдет Гилмор, возьмет мой «Фендер», и мы с ним сыграем и споем «Wish You Were Here».
    Все так и будет, мой менеджер договорился с Гилмором. Мой виртуальный менеджер. Договорился с виртуальным Гилмором из моей френд-реальности…

    В объективной-то, реальной реальности, я играть ни на чем не умею. И ни голоса у меня нет, ни слуха. Так что с того? Кого она интересует, эта реальная реальность?
    Хотя, конечно, есть люди, которых она должна интересовать. Например, реальный президент. Не эти наши виртуальные, воображаемые, которые — у каждого свой, а тот президент, который настоящий. Который в реальном мире — один у всей страны. Ведь какая огромная ответственность лежит на этом человеке! И не хочется даже думать о том, что станет со всеми нами, если вдруг наш президент, подобно большей части населения, уйдет в свой личный, искусственно смоделированный, френд-мир…
    Но нет, конечно, нет. Этого не может случиться. Наш реальный президент никогда себе такого не позволит. Я верю, что Евгений Ваганович — серьезный, надежный человек!

Апокалипсис каждый день

    В соавторстве с Иваном Топтыгиным
    Мы вышли на крутой горный перешеек. Слева — обрыв, бездна. Командир запретил смотреть туда. «Кто посмотрит в пропасть — туда и полетит. А сам не полетит, так я помогу.»
    Справа стреляли. Смотреть направо тоже было запрещено. Но мы посматривали. Иногда удавалось разглядеть снайпера.
    Такая вот нехитрая диспозиция. Слева смерть, справа смерть, сверху — небо. Большая и Малая Медведицы.
    Движемся вперед.
    У нашего командира кличка «Дикий». Он идет первым, ведет всю цепочку. За Диким — Старик. Он и в самом деле старик. Старше любого из нас, как минимум, вдвое. Дальше иду я, а за мной — Рыжий, Маленький и Гусь.
    Долго мы ждали какого-нибудь задания, и вот, в конце концов, за грехи свои, дождались. Такое задание, что никакого другого и не надо… Всем заданиям задание. Пройти по этому чертову перешейку на ту сторону. За каким хером нам туда надо? Никто ничего не объясняет.
    — Командир!
    — Чего надо?
    — Хотел поговорить…
    — С командиром не разговаривают. Его слушают. В данный момент мне нечего тебе сказать. Давай, двигай жопой!
    Первым сняли Рыжего. Мгновение назад он еще топал позади меня. И больше не топает. Даже не вскрикнул.
    Потом в пропасть полетел Старик. Очередной выстрел, свист пули, Старик как-то нелепо качнулся… И все. Теперь в нескольких шагах передо мной маячит спина командира.
    Старик… Сколько таких дорог он прошел, пока не ступил на эту вот, свою последнюю? Еще минуту назад он подбадривал нас. «В худшем случае, ребята, мы пройдем на тот конец, а в лучшем — наши души полетят в рай!» И не понятно было — шутит Старик, или его и в правду до смерти достало все это дерьмо…
    Попадут ли наши души в рай? Мне — один хрен.
    Выстрелы, выстрелы, выстрелы.
    Где-то высоко над нашими головами заухала сова.
    Справа в грудь ударило что-то горячее. В первую секунду мне даже не больно. А дальше я уже вообще ничего не воспринимаю. Мое тело летит в пропасть, а куда летит душа и была ли она, вообще, у меня — этого мне уже не узнать.
    Мы идем. Слева пропасть, справа стреляют. Высоко в небе Большая и Малая Медведицы.
    Впереди идет наш командир — Дикий. За ним Старик, Я, Рыжий, Маленький, Гусь.
    Мы идем в самое хреновое место на всем белом свете, и даже не догадываемся об этом. Путь тянется по узкому горному перешейку, тянется, тянется, тянется. «Скатертью, скатертью дальний путь стелется и упирается…» Прямо в смерть.
    С командиром не разговаривают. Его слушают. И слушаются. «Если я сказал, что мы пройдем, значит мы пройдем! Я лично совсем не боюсь этих выстрелов! Я не боюсь этих блядских выстрелов! Двигайте жопами, вы же воины!»
    Какие мы, к черту, воины? Мы простые ребята, такие же как все, и отличаемся от всех только тем, что одной ногой находимся в могиле. Вот Старик — тот, да, воин. Весь покрыт шрамами. Весь организм Старику пулями исцарапало.
    Сзади Маленький жалуется Рыжему:
    — Нет, ну правда, ты только прикинь — я здесь, а она там. Она же молодая, горячая девушка. Нет, я не уверен, что мне удастся сохранить с ней отношения.
    — Твоя сейчас задача сохранить отношения со своей собственной задницей, мудила!
    — Что там за разговоры? — кричит командир.
    — Да Маленький, блин, опять трахает мне мозги! Он по этому делу специалист.
    Ответил Рыжий. И полетел в пропасть, получив пулю в голову.
    Мы не маскируемся, не скрываемся. Такой возможности просто нет. Мы просто идем. По радио звучит «Любэ»: «Третьи сутки в пути… Рота прет наша, прет».
    В пропасть полетел Гусь. Сам, без выстрела. Посмотрел налево? Не знаю. Может, посмотрел. Может, нет. Думаю, дело не в этом. Просто у каждого есть свой предел прочности. Видно, Гусь перешел свой предел…
    Следующий мой шаг оказался последним. Пуля попала в правую ногу. Даже, можно сказать, не попала, а царапнула. Но я оступился. И живым полетел в бездну.
    Мы вышли на узкий горный перешеек. Плотность огня справа была просто сумасшедшая. Совы над нами ухали как бешеные. В первую же секунду сняли Дикого. Старику… Я никогда такого не видел… Старику отстрелили голову. Черт, из чего они там стреляют? Или просто у Старика вышел запас прочности?
    Я теперь командир. Веду цепочку. Надо вздрючить молодых салабонов, что тащатся сзади — Рыжего, Маленького, Гуся.
    — Налево не смотреть! Кто посмотрит в пропасть, туда и полетит. А сам не полетит — я помогу.
    А направо ребята посматривают. И я смотрю. Иногда удается разглядеть снайперов. Хотя, в общем, что это за снайперы… Говно, а не снайперы. На наше счастье.
    Когда-нибудь все это кончится. Ребята только о том и мечтают — чтоб все это поскорее кончилось и они вернулись домой, к обычной жизни. Я не хочу им говорить, но я понимаю: для нас обычной жизни больше нет. Не существует.
    Пуля просвистела над самым ухом. И я вижу, кто стрелял! Совсем молоденькая сучка. Черные волосы собраны в пучок на затылке. Подумать только — совсем еще девчонка!
    Здесь случается так много всякого дерьма, что надо иметь крылья и летать, чтобы не сидеть в этом дерьме по шею…
    По радио ди-джей читает письмо радиослушательницы: «Наш сын сейчас выполняет интернациональный долг в горячей точке. Когда он уходил, мы сказали ему…»
    Рыжий оборачивается к Маленькому:
    — А мне, когда я уходил, мой батя сказал так: «В том, что ты вернешься домой, я не сомневаюсь. Но желательно, чтобы ты вернулся не по частям, а целиком».
    Рыжему попали в живот, он скрючился и полетел вниз.
    Ди-джей заканчивает читать письмо слушательницы: «…Возвращайся к нам скорее, сынок! Мы любим тебя!»
    «Любэ» затянуло свою волынку: «Давай за все, давай, брат, до конца…»
    И, все-таки, всем чертям назло, мы дошли! Не все, но дошли! Только я, Маленький и Гусь, но мы добрались! Дорогие наши товарищи, Дикий, Старик, Рыжий — ваши смерти не напрасны! Вы помогли нам дойти.
    Вот только что нам делать дальше? Об этом никто нам не сказал. Наверное, Дикий знал, но я не знаю. Черт, что еще за хрень?! Какого х…??!
    Впереди провал, и я лечу вперед, в пропасть.
    Дикого убили сразу. Теперь наш командир — Старик.
    Справа стреляют. Слева зияет бездна. Если смотреть налево, может закружиться голова. Пропасть может загипнотизировать, притянуть. Посмотришь налево — и сам не заметишь, как полетишь туда. На месте командира я бы объявил, что смотреть налево запрещается. Может, командир и хотел бы это сказать. Но у нашего командира, Старика, нет головы. А значит, нет и рта. Нечем говорить.
    Безголовый ведет нас куда-то вперед. А мы хотим домой. Но у нас есть только два пути домой — смерть или победа. Причем, что такое «победа» — мы понятия не имеем.
    Налево не смотреть, направо тоже лучше не смотреть. Если же совсем закрыть глаза, то в моем сознании всплывает улитка. Я вижу улитку, ползущую по лезвию бритвы. Это мой сон. Мой ночной кошмар. Ползти, скользить по лезвию бритвы, но выжить!
    Гусь боится, что погибнет, и так и не успеет побывать в Дисней-Ленде. По его мнению, это самое удивительное место на свете. А по-моему, самое удивительное место на свете — здесь.
    Маленький жалуется:
    — Гусь опять трахает мне мозги! Он прямо специалист по этому делу!
    А Гусь летит вниз. Сняли Гуся. Прощай, братишка. Если я выберусь, я побываю за тебя в Дисней-Ленде, обещаю!
    Я видел, кто стрелял. Совсем молоденькая сучка. Черные волосы собраны в пучок на затылке. Она действительно снайпер.
    Какая-то часть меня боится того, что я найду в конце пути, и главное, я совсем не знаю, что буду делать, когда (и если) дойду. Но есть и другое чувство, посильнее страха. Желание пройти до конца вопреки этой черноволосой сучке. Назло ей!
    Пули свистят поверх наших голов. В вышине Большая и Малая Медведицы застучали молотками по своей космической наковальне. Завертелись лопасти небесной мельницы.
    И вдруг безголовый Старик впереди остановился.

    — Извини, девочка, но мы закрываемся. И так уже десять минут девятого.
    Черноволосая девочка с сожалением отложила ружье.
    — Но у меня осталось еще три пульки!
    — Приходи с ними завтра. Мы начинаем работать с десяти утра.
    Дядя выключил транспортер и уточки остановились. Потом дядя выключил свет и стал запирать тир.

    Безголовый Старик остановился. Остановились и мы. Командир почувствовал приближение ночи. И правда — тут же мгновенно стемнело. Мы тихо стояли. По ночам не стреляют, и все же, в горах в темноте лучше не передвигаться.

Вещь в себе

    Алле-оп! Так кричал в цирке укротитель тигров, заставляя своих бедных артистов прыгать с тумбы на тумбу. А может, так кричал в цирке «джигит из солнечного Дагестана», перед тем как сползти под брюхо лошади, несущейся по кругу манежа. Или серьезные артисты цирка так не кричали… А кричал так коверный клоун рыжему клоуну, пока тот целился из лука в яблоко, лежащее на голове белого клоуна. А может, в том цирке, в котором в детстве бывал Артем Васильевич, вообще не кричали: «Алле-оп!» Возможно, это Артем Васильевич читал в книгах про старый цирк. У кого-то… у Куприна, что ли… был такой рассказ: «Allez». Или не у Куприна… Память не хранит не только этой давно уже не нужной информации. Что там! Память не хранит куда более важных вещей. Как звали покойную жену? Впрочем, это тоже не важная информация… Или не покойную? Не важная, не важная информация.
    Классическую литературу Артем Васильевич давно уж не читал. Как, впрочем, и всякую другую, кроме научной фантастики. В цирке же последний раз был лет шестьдесят назад. А вот почему-то помнилось Артему Васильевичу: «Алле-оп!» И казалось, что именно это веселое словечко кричит синий хищник, смыкая тридцать две пары своих челюстей. Веселый хищник, глотающий одним махом тонн по восемь естественной биомассы. А что — тоже своего рода уникальность, достойная цирка. Точнее, балагана. Варварского средневекового балагана, только версии нового, еще более варварского, 21-го века. И звучит этот крик синего монстра так же весело, но с хищным акцентом — злым, скрежещущим, металлическим даже каким-то акцентом:
    — Адзе-оп!
    Свой пост Артем Васильевич занимал уже без малого тридцать лет. И ко всему уже привык он, кажется, в этом диком мире, так не похожем на светлый человеческий мир. Ко всему за исключением хищников. К этим тварям Артем Васильевич, наблюдатель с тридцатилетним стажем, так и не привык, и не привык бы и за сто, и за двести лет! Отвратительные толстые гигантские черви длиной метров сто пятьдесят с гладкой синей кожей, у каждого из которых вдоль тела расположено тридцать два ротовых отверстия. Они же (вот ведь дикая физиология чужого мира) — они же одновременно и анальные отверстия!
    Пещера, в которой находилась наблюдательная капсула Артема Васильевича, была одним из излюбленных мест охоты хищников. Основное население этого мира, так называемая «естественная биомасса» или ЕБ, как ее сокращенно называли наблюдатели, как правило, скапливалась именно в подобных пещерах, не понимая того, что как раз тут-то она и станет пищей очередного хищника.
    — И!
    — с таким звуком из норы, сокрытой в темноте, врывается в пещеру гигантский червь. Сначала становятся видны три пары его горящих глаз, стремительно несущиеся из мрака подземного хода, а через мгновение уже все тело червя вытягивается вдоль пространства пещеры. И с первых же секунд своего появления хищник парализует волю естественной биомассы. «Как там, у нас, на земле, удав гипнотизирует кролика», — такое сравнение нашел для себя Артем Васильевич, пытаясь в свое время хоть как-то поставить эту дикую среду в рамки своего привычного мироощущения. И вот уже биомасса послушно ползет к ротовым отверстиям хищника, и порой кажется, что она даже торопится быть поглощенной гигантским червем.
    Существует специальный термин, описывающий магнетическое волевое воздействие хищника на биомассу.
    «Ыро.»
    Так на местном языке называется то гипнотическое влияние, которое заставляет естественную биомассу послушно втягиваться в пасть, а точнее, в пасти, чудовищ-хищников. «Волевое воздействие», «гипнотическое влияние» — не совсем точные, упрощенные термины… Если серьезнее — тут речь идет скорее о философии здешнего мира. О которой, откровенно говоря, мало что и известно. Да и то сказать — «местный язык»! Ну да, он существует. Но чей это язык? Биомассы? Хищников? Или скаларисов? И кто из них, вообще, хотя бы потенциально, является наиболее вероятным носителем сознания и, соответственно, языка? Тайна за семью печатями. А язык существует. Есть свидетельства. Есть надписи на стенах, наконец. Есть даже и послания для наблюдателей, сделанные на языке землян! Артем Васильевич сам обнаружил однажды на борту своей собственной капсулы, с внешней стороны, надпись, примерный смысл которой, если расшифровать принятое у наблюдателей сокращение, был: «Естественная биомасса — твоя мать!»
    Отдельные составляющие естественной биомассы имели разнообразные виды и формы, в основном гуманоидного вида. Во всяком случае было совершенно очевидно, что раса людей, обитающих на земле, и местные гуманоидообразные организмы, формирующие биомассу, имеют общие корни. Но где-то в далеком прошлом пути развития разошлись… И вот мы имеем две расы, радикально отличающиеся друг от друга (если биомассу вообще можно назвать расой). Отличающиеся не столько телесно, сколько сознанием.
    Хотя и в сознании тоже был, пусть и небольшой, но момент сходства. Восприимчивость к гипнотическому влиянию хищника. Нет, наблюдатели, конечно, не испытывали состояния «ыро», не лишались воли при появлении из норы очередного червя, и были весьма далеки от желания приближаться к нему (да и вообще с большой неохотой и только по необходимости наблюдатели покидали свои посты-капсулы). Но тот ужас, который вызывали у них синие подземные хищники, был явно гипнотического свойства. От этого ужаса каждый спасался по-своему. Людей с настолько крепкими нервами, чтобы обходиться без стимуляторов или, наоборот, успокоительных препаратов, было не много. Большинство нуждалось в искусственной поддержке. Многие пили спиртное. Официально это было строжайше запрещено, но, понимая ситуацию, непосредственное командование, как правило, смотрело на такие нарушения сквозь пальцы. До тех пор, пока не случались человеческие жертвы. А они, увы, порой случались…
    У Артема Васильевича было свое успокаивающее средство — научная фантастика. Он проглатывал запоем, без разбора, бесчисленные произведения в жанре «science fiction» — рассказы, повести, романы, зачастую совершенно бредовые — не важно! Главное — те дикие фантасмагории давали Артему Васильевичу ощущение, что он находится еще в далеко не худшем из миров, и что синие черви — это милые домашние животные по сравнению с иными монстрами далеких планет.
    Конечно, читать можно было только в часы, свободные от выполнения основной задачи. Основная же задача наблюдателя — изучение естественной биомассы. Специализацией Артема Васильевича была структура естественной биомассы (сокращенно СЕБ). В броуновском движении этой, на первый взгляд, совершенно случайной живой субстанции, состоящей из отдельных частиц, все же были определенные закономерности, общие характеристики поведения, общие реакции на типичные для этого мира ситуации и некая, пусть не явная, организация. Структура… И более того, Артем Васильевич был убежден, что в этой структуре есть какой-то центр управления. Существо или предмет, вещь в этой СЕБе, управляющая всем.
    В ту пещеру, где находилась наблюдательная капсула Артема Васильевича, естественная биомасса поступала из соседних пещер. Большая часть поступившей ЕБ съедалась периодически появляющимися хищниками. Перед поглощением новых порций часть непереваренной биомассы, проглоченной ранее, хищники выделяли из ротовых/анальных отверстий в качестве испражнений (срыгиваний?), и эта непереваренную часть скаларисы уносили наверх на своих черных каучуковых спинах.
    Звук, издаваемый организмом хищника при каждом своем физиологическом отправлении — характерный и уникальный. Если захлопывает свои пасти он с «цирковым» восклицанием: «Адзе-оп!», то открывает их он, произнося зловещее щипящее междометье-заклинание:
    — Талаксэ!
    И, опять же, трудно сделать однозначный вывод, что это — просто физиологический звук или же, все-таки, слово, одно из слов пусть не богатого, но все же — лексикона? Лексикона синего хищника…
    Закономерность суточных миграций естественной биомассы заключалась в том, что после полуночи плотность ЕБ заметно снижалась и во второй половине ночи совершенно сходила на нет. В эти часы наблюдатели обычно спали. Но Артем Васильевич выкраивал для сна несколько часов в течение дня, а в периоды ночного затишья (хищники в это время тоже не появлялись, т. к. в пещере не было для них пищи) — в эти тихие часы Артем Васильевич предавался своему любимому чтению. Правда, ближе к утру все-таки начинал «клевать носом» и в конце концов засыпал, чтобы через пару часов заступить на очередное дежурство. И вот однажды во время предутренней дремоты Артему Васильевичу приснился голос. Голос пещеры. Он назвал наблюдателя по имени:
    — Ортем!
    Почему-то вот так, с буквы «О». Но во сне Артема Васильевича это не удивило. Он вдруг вспомнил, что это его настоящее, правильное имя! И еще он вспомнил свою фамилию. И главное! Он, наконец, понял, что за вещь в СЕБе управляет всем в этом мире. Это и есть он сам, Ортем!
    Утром, заступая на пост в наблюдательной капсуле, Ортем Васильевич знал: сегодня великий день. Осознав себя, он начнет действовать, и мир почувствует своего хозяина! Мимо привычно проползал длинный скаларис, таща на черной ступенчатой спине густую утреннюю биомассу… «Пора!» — подумал Ортем и решительно дернул ручку.
    Пораженный судорогой скаларис, взвизгнув от боли, резко замер на месте. Посыпались частицы биомассы…
    Вот как мы их! Алле-оп! Allez! У кого это было? У Куприна? Не важно.

    Когда больного старика вели под руки к врачу, он бормотал: «Не важная информация. Не важная информация.» В левой руке Артема Васильевича крепко-накрепко была зажата потрепанная книжонка из серии «Клуб любителей фантастики».
    Врач спросил:
    — Вы понимаете, где вы находитесь?
    — Не уверен, — отвечал Артем Васильевич.
    — Вы вообще в чем-нибудь уверены?
    — Нет.
    Врач с укоризной посмотрел на начальника станции.
    — Ну что вы на меня так уставились?! — возмутился тот. — Да, они тут у нас все такие! А кто еще, по-вашему, за такие деньги будет торчать в этой будке?
    — Да… А нагрузки на психику, я вижу, серьезные.
    — Дык, ясное дело! Техника, ответственность. Средства повышенной опасности…
    Врач снова взглянул на старика.
    — А имя свое вы помните?
    Наблюдатель кивнул.
    — Ортем. ортем еоксвоксоМ.

Абсолютная водка

    Почему обязательно 23 декабря? Неудобно ведь — перед новым годом и так забот хватает… Одни поиски подарков чего стоят. Когда денег нет. Но, видите ли, хранители традиций! Типа, двадцать лет собирались в этот день, надо, чтобы так всегда и было. Бабы, конечно, в основном. А без баб и вообще не собирались бы, это ж они всех обзванивают, напоминают. Как им не лень, вообще, отслеживать, кто где, по какому телефону… У Сереги за последние годы номер телефона менялся раза четыре. Сначала у родителей поменяли, потом у жены жил, потом разошлись, снимал одну квартиру, другую… Но всегда где-нибудь в середине декабря звонит Судакова или Михайлова и напоминает про двадцать третье.
    Двадцать третьего был когда-то день рождения их классной. Классе в шестом когда учились, она всех пригласила к себе домой. Так и повелось. Уже четыре года как умерла. Или шесть. От рака. А собираться продолжали в этот день. Встречались во дворе школы. Иногда сразу оказывалось, что у кого-то квартира свободная, и шли к нему. А бывало, никто к себе не приглашал, топтались во дворе, топтались, обсуждали, в какое кафе пойти, говорили, надо на лето встречи перенести, тогда на природе можно, шашлыки там, и так далее. Но всегда образовывалась пара бутылочек, пластмассовые стаканчики, а чуть позже вдруг оказывалось, что, вообще-то, и к тебе можно пойти, и ко мне, и к нему. И шли. В прошлом году Боря-архитектор после пятидесяти грамм из пластмассового стаканчика говорит, мол, давайте ко мне! Пошли. По дороге выясняется, что у него ребенку два месяца и квартира однокомнатная. А было человек двадцать… Легко же водка цепляет архитекторов! Видать, плохо они там тренируются у себя в МАРХИ. Ну, тогда Жанна сказала, что лучше к ней. Квартира тоже однокомнатная, но ребенок у бабушки. Хорошо тогда посидели. Сергей, правда, уснул сначала (с бодуна, да еще после ночного эфира). Но потом проснулся, и был боец. Хорошо посидели!
    И в позапрошлом году тоже с похмелья на встречу пришел. Еще Витьку у метро встретил, по бутылке пива купили. А тот только из «Матросской тишины» вышел. Под следствием был. Бухгалтерские дела какие-то.
    «Скорее бы уже на улицу! — думал Сергей. — И пива! Как бы только не развезло меня совсем. С утра уж водкой поправлялся…»
    «Станция Кропоткинская!» — объявил голос. Наконец-то! Вышел. Купил «Афанасия».

    В этот раз звонила не Судакова и не Михайлова, а Маша, и сказала, чтобы приходили прямо к ней домой. Муж-чемпион на сборах. Мама с детьми уехала к сестре. Свободна трехкомнатная квартира.
    Собрались почти все. Петя-Робот, который в школе занимался исключительно тем, что ломал себе руки, ноги, получал сотрясения мозга, обливался кислотой, и продолжал в том же духе после школы, только на другом уровне. Разбивался пьяный на машине и трезвый на мотоцикле. Падал с третьего этажа (лез к кому-то в окно по трубе). На прошлой встрече отсутствовал, находился в психиатрической клинике. А в этот раз пришел и почему-то без гипса. Стареем…
    Был поэт Виталик, ставший адвокатом. И Боря-архитектор и зануда Ефим, и профессиональный кик-боксер Мышь, и Лена — завуч соседней школы. И Коля-Клоун, как положено, с гитарой, и все такой же глупо-веселый. Ну и вообще. Почти все были. Только Жанна в Австралии.
    — Моего брата, дурака, тоже евреи в Америку зовут, — сказал Мышь.

    У Маши стол — с ума сойти! Всякие разносолы. Колбаса такая, сякая, ветчина, рыба белая, рыба красная, крабы. Салаты разные, и будто из ресторана. Черная икра! Ликеры. Водка «Абсолют».
    Многие напряглись сначала — скидываться же придется. Машка охренела что ли — никого не спросила, накупила всякого такого! Провожает, блин, двухтысячный год, встречает новое тысячелетие… Совсем, тетка не думает, не у всех же муж — тренер сборной! Сергей так просто конкретно на измену сел. С деньгами — хуже не бывает. По рекламе — полный тухляк! На радио второй месяц зарплату задерживают. Не нравится — пожалуйста, увольняйся. И новый год. А тут такая подстава! Знал бы, не пошел, однозначно!
    А Маша рассказывает:
    — Представляете, выиграла в лотерею, честное слово! Пошла в Сбербанк за квартиру платить, а там билетики продаются. Три рубля билетик. Знаете, такие — соскабливаешь фольгу, а там разные суммы написаны. И если три одинаковых суммы попадется — это твой выигрыш. А потом еще в одном месте стираешь, и если там Эйфелева башня — это значит поездка в Париж на две недели на двоих. Меня это и завлекло — очень в Париж хочу! Тридцать два года, а все в Москве сижу, нигде кроме Львова не была.
    — А что ж муж? Он же у тебя по всему миру ездит. С собой не берет?
    Рукой махнула. Продолжает:
    — Стираю там, где должна быть башня, башни нет. А потом стираю где цифры, а там три раза — 250 000 рублей. И прямо тут же и выдали. Я офигела! А потом — давай вам всем звонить! Так что угощаю сегодня!
    Дальше, как обычно, сначала чуть скованно, потом освоились, выпили, развеселились, анекдоты пошли, песни. Ушастый был счастлив — ткнешься мородой в любые коленки, и сразу появляется рука с кружочком колбасы. Потом — чай, кофе, но бутылки не убрали. И когда кончилось, сходили еще.
    Разоткровенничались. Стали рассказывать про себя всякое… Коля-Клоун вдруг перестал быть клоуном, загрустил, стал куда-то звонить с кухни, звонил, звонил, да и уехал, ни с кем даже не попрощавшись.
    Коснулись темы супружеских измен. Сошлись на том, что почему бы и нет. Только чтоб никто не знал. А Маша сказала, что нет, не допустимо. Всегда есть риск, что узнают. И семья может разрушиться. А это нельзя. Ради детей…

    И становилась Маша все красивее и красивее с каждой выпиваемой Серегою рюмкой. И понимал Сергей, что как влюбился он в нее в шестом классе, так с тех пор и влюблен. И что, дурак он, дурак, загубил свою жизнь, тогда, в десятом, когда они встречались, встречались, а потом он ей не позвонил, а потом позвонил, а она отказалась, а он подумал… А через полтора года она вышла замуж… А ведь все могло быть по-другому. И тридцать два года ему, и последние десять из них — как во сне, и уже ничего хорошего в жизни не будет, на любви жирный крест, надежд никаких и пора бы уже, наверное, напиться как следует, и подохнуть, потому что нет сил выносить эту боль…
    Повел себя недостойно. Все приглашал Машу выходить с ним на лестницу курить. Выходили, курили. А он ей втирал какие-то глупые печальные истории, вздыхал горестно и многозначительно и бросал на Машу пронзительные влюбленные взгляды. Ему так казалось, что пронзительные влюбленные, а были это бессмысленные гримасы на грани отключения сознания и перехода на автоматическое пилотирование. Еще плакался, жаловался на судьбу, что совсем уж стыдно. Все приставал: «Машка! Скажи мне! Только серьезно… Почему жизнь не сложилась?!»
    Ужас, в общем. Такое с утра вспомнишь — провалиться сквозь землю захочется от стыда!
    К полуночи все разошлись. Остался Сергей, да Витька еще, который тоже крепко выпил. Маша откровенно устала, и с некоторым трудом сдерживалась, чтобы уже просто не начать выгонять взашей засидевшихся гостей, общение с которыми, все равно, потеряло смысл. Один — пьяный нытик, вспомнил детскую любовь, другой — вообще стремная личность, в сущности. В тюрьме сидел…
    Ну, дошло, наконец, до друзей, что пора и честь знать. Прихватив недопитую бутылку, откланялись. На выходе из подъезда Серега поскользнулся, бутылка полетела на каменные ступеньки.
    — Нечего, сейчас еще купим! — сказал Виктор.
    Время приближалось к часу ночи. Витька предложил пойти к нему. Жил он на Охотном ряду. Еще можно было успеть на метро, но решили пройтись пешком, да и выпить по дороге. Как назло, все магазинчики были закрыты. Зато почему-то работал какой-то сумасшедший табачный киоск. Продавались сигареты, шоколад, презервативы.
    Приятели брели по Волхонке. В голове всплывали детские воспоминания. И не только детские.
    — Помнишь, при Горбачеве тут на углу торговля была круглосуточно? Водка — пятнадцать рублей.
    — Пятнадцать днем, ночью — двадцать.
    — Ага, только проверять надо было, а то могли воды налить. Однажды мы с Роботом прямо на месте открыли, понюхали, вроде, водкой пахнет, а потом залезли в детский сад, стали пить — вода, слегка разбавленная спиртом! Мы снова сюда! А мужик так и стоит тут! Чудо! Мышь его бить собрался. «Что, — кричит, — продаешь, сука! На, пей!» «Ей богу, — говорит, — сам не знал, купил такую!» Ну, фигли… Деньги вернул.
    — Помнишь, раскручивали бутылку, смотрели — есть пузырьки, или нет. Дно об ладонь терли — если остается черный след — значит бутылка недавно с конвейера, если нет, значит давно в обращении, залили в нее что-то сами и продают.
    — А еще на этикетку смотрели, с обратной стороны — как приклеена. На заводе клей горизонтальными полосками наносили, а если вся сплошь намазана — значит, сами клеили.
    — И на настоящей этикетке с обратной стороны номер должен быть.
    — Молодые люди! Спиртным не интересуемся?
    Приятели обернулись. На том самом углу Волхонки с Ленивкой стоял человек.
    — А что у тебя, отец?
    — «Абсолют».
    — Везет нам сегодня. И почем же?
    — Сто пятьдесят рублей.
    — Сколько?! «Абсолют» — сто пятьдесят?! Че так дешево?
    — Да нет, Серый, наоборот, дороговато. Для воды со спиртом!
    — Да не сомневайтесь, ребята. Настоящий «Абсолют». Считайте что это рождественская скидка. Серьезно, у меня этого «Абсолюта» хоть жопой ешь, я им торгую. А мне надо сигарет купить. И презервативов. И шоколадку девушка просила. Хватился — денег ни копейки. А карточкой в киоске не расплатишься! Цену я б вам, конечно, повыше назначил бы, чтоб не сомневались, что водка настоящая. Да нету у вас с собой больше ста пятидесяти.
    — У меня так только рублей двадцать, — сказал Сергей.
    Виктор вытащил деньги, посчитал. Протянул все мужику.
    — Что, правда, последние отдаем? — засомневался Сергей. — Может, не надо тогда?
    — А хрен ли, дома есть у меня бабки, а до дома два шага. Дай, отец, бутылку поглядеть. Все ж странный ты какой-то.
    — А вы ее раскрутите, посмотрите — есть ли пузырьки.
    — Раскрутили, посмотрели. И даже зачем-то потерли дно об ладонь. Остался черный след. Купили. Хотели было идти дальше, но странный продавец дешевого «Абсолюта» вдруг сказал:
    — Послушайте меня пожалуйста, господа, внимательно теперь. И запомните. Прошу вас убедительно — там, где вы будете, обязательно возьмите годовую подшивку биржевых котировок. Ну, что вы так смотрите? Я сказал что-то непонятное? Вы же, молодой человек, в Плехановском учились! Не приходилось никогда, случайно, слышать такие слова — биржа, акции, котировки?
    — А откуда… — открыл рот Виктор…
    — Да видел я вас. Я там преподавал одно время.
    — А где это «там» мы будем-то? — спросил Сергей.
    — А я почем знаю! — удивился мужик. — Куда вас спьяну занесет, оно и Богу не ведомо! Но мне не важно, на любом языке, из любой страны, лишь бы годовая подшивка котировок. Не пожалеете, ребята, деньгами обеспечу выше крыши, реально! Этим «Абсолютом» — ноги мыть будете! Ладно, пойду, ждет меня девочка. И вам пора. Увидимся завтра.
    И ушел странный мужик.
    — Чокнутый какой-то!
    — Нажрался. Или марочку съел. Но меня-то в лицо вспомнил! А я его не помню.
    — Как бы не отрава какая в бутылке была!
    — Да не! Не тот случай, тут я верю.
    — Открывай тогда!
    Глотнули. Хорошо! Последние сомнения пропали — точно такого же вкуса жидкость была у Маши.

    Спешить было некуда. И холодно не было. Решили где-нибудь посидеть, завернули во дворик. Присели на песочницу. Закурили. Протрезвевшего было на ночном зимнем воздухе Серегу снова повело, и вот он уже грузит Витьку по полной программе: про свою любовь к Маше, про не сложившуюся жизнь.
    Подъехала ментовская машина. Молодой сержант подошел к приятелям.
    — Распиваем в общественном месте?
    — Помилуй, братан, какое общественное место?! Час ночи! Ну присели выпить по глоточку, ну нет же никого!
    — Беседуем, значит, в беседке? Проедемте в отделение, молодые люди.
    — Да мы домой идем, выпили-то всего по сто грамм.
    — Сто грамм не стоп-кран. Дернешь не остановишься.
    — Ну извините нас, войдите в положение. Понимаете, с другом год не виделись. У меня любовь несчастная! Жизнь кончена, можно сказать! Другу рассказать хотел. Ну как без водки!
    — Давно ли ваш друг из-под следствия?
    — Откуда вы…
    — Лицо знакомое. Проедемте.
    Повязали друзей. Сели в машину, поехали. А что было делать? Денег — ни рубля, не откупишься! Сергея с Виктором поместили сзади, сержант сел рядом с водителем.
    — Ну, водочкой-то угостите, ребята? — обернулся к ним мент. — Замерз я. Дежурство сегодня тяжелое. Давайте, давайте водку, следствие вам это зачтет!
    Взял у Сереги бутылку, достал из бардачка три стакана. Разлил по полстакана — два дал приятелям. Подмигнул водителю:
    — Тебе, Михалыч, извини, не наливаю. Потерпи маленько! Ну, понеслась!
    Выпили.
    — Да не ссыте, мужики, ничего вам не будет. Если документики в порядке — протокольчик составим и пиздуйте себе по домам, ебись оно все конем! По месту службы сообщать не будем, следствие учтет смягчающие обстоятельства, — задушевно базарил товарищ сержант, отхлебывая уже прямо из горлышка. — А протокольчик, ничего не поделаешь, нужен нам. Для отчетности. План у нас, ебись оно конем. А хули вы думали? Че ж мы с Михалычем, от нехуя делать тут ночью разъезжаем, да хороших людей за решетку отвозим? А, Михалыч, бля? Тебе как, не хуя делать?
    Немного помолчав, водитель Михалыч ответил:
    — Водку неправильную пьете. Исчезну я скоро.
    — Во, глядите, мужики, как Михалыч на службе себя ни хуя не бережет! Пиздец, хуйню понес! Исчезнет он! Михалыч, ты только не исчезай, пока до отделения не доедем! А то мне за руль нельзя, я водку пил, — веселился мент, не забывая прикладываться к горлышку.
    — А если не в порядке у вас документики, мужики, тоже хуйня — посидите до утра, утречком в паспортный стол позвоним, удостоверимся, что проживаете, на хуй, по названным адресам, и по домам, и ебись оно все конем! Брось там где-нибудь сзади, — мент передал Сергею пустую бутылку.
    Паспорта у Сереги не было. Он потерял его месяца четыре назад и в милицию до сих пор не обращался. Сначала думал, может, найдется. Потом все как-то лень было пойти… Сейчас предстояло сидеть ему в обезьяннике до утра. Он хотел тихонько шепнуть это Витьке, может, все-таки удастся как-нибудь вместе уболтать ментов… Но Виктор спал. Клонило в сон и Сергея. Он пытался рассмотреть в окно, где они проезжали, но мест не узнавал. Какие-то переулки старой Москвы. Темнота, начался снегопад. Впереди покачивались затылки ментов. «Сейчас дать бы водиле по башке бутылкой, он отключится, пока сержант будет руль хватать — выскочить с Витькой из машины, и бежать в разные стороны!» Тусклые пятна фонарей мерно проплывали за окном, убаюкивали. «Ебись оно все конем!» — подумал Сергей, засыпая.
    Пришел в сознание от сильного удара в лоб. Звон стекла. Открыл глаза. Они с Витькой сидели в милицейской машине на заднем сидении. Машина, врезавшись в киоск «Союзпечать», стояла на тротуаре. Асфальт был усыпан осколками разбитой витрины. Место водителя пустовало. Сержант заглушил мотор, обернулся.
    — Бля, мужики, Михалыч реально исчез! Рулил, рулил, и нет его! Растворился на моих глазах, бля буду! Среагировать не успел — врезались! Бля, чудо, на хуй! Мужики, посидите здесь, я пойду позвоню.
    Рядом возвышалось здание Центральной библиотеки им. Ленина. Над крышей огоньками светилось поздравление: «С НОВЫМ 2004 ГОДОМ!» На стене висел огромный плакат с портретом Дзержинского и надписью:
    Юноше, обдумывающему житье,
    Решающему, сделать бы жизнь с кого,
    Скажу не задумываясь — сделай ее
    С товарища Дзержинского!
    В.В. Маяковский

    Старое здание со скульптурами под крышей подсвечивалось прожекторами. Крупными хлопьями падал снег. Было так тихо, как, казалось, просто не может быть в городе, тем более, в Москве, пусть даже и ночью. Не слышно ни звуков телевизора из окон, ни шума проезжающих машин. «Молчание времени», — пришла в голову Сергею глупая фраза.
    — Абсолютная тишина, — произнес он вслух.
    Мент шел вдоль стены библиотеки.
    — Абсолютная водка, — ответил Виктор.
    Сержант завернул за угол. И тогда друзья выскочили из машины и юркнули в ближайший переулок.
    — Повезло нам, что мент нажрался! Водила поссать вышел куда-нибудь или за сигаретами. А этому почудилось, что он исчез.
    — Угу. Только почему мы в киоск врезались?
    — Да наш, небось, проснулся, глядь, водилы нет. Он сам за руль сел, не соображал еще ничего, поехал, врезался, в сознание пришел, и давай свой глюк рассказывать, что водила исчез!
    — Он не за рулем сидел. С правого сиденья тянулся зажигание выключать.
    — Да хер с ним! Повезло так уж повезло! А то куковать бы мне до утра в обезьяннике. У меня ведь паспорта нет.
    — И подвезли они нас в нужную сторону. Половину пути проехали. Скоро до дому дойдем. Там у меня магазинчик круглосуточный прямо в доме. Только за деньгами в квартиру поднимемся. Мы, короче, поднимемся, и ты там оставайся, закусочку какую-нибудь доставай, там в холодильнике у меня. Порежь там чего-нибудь. А я за водкой… Я, вообще-то, другим переулком обычно отсюда хожу, но можно и тут… Е-мое, времени-то уже два часа ночи! Чего они нас целый час везли от Кропоткинской до Библиотеки? Бля, а здесь стена, оказывается! Давно тут не ходил, вроде был тут проход всегда. Давай вон в ту подворотню…
    Странно, но заблудился Виктор в двух шагах от своего дома. Место перестал узнавать. А ведь не такой же и пьяный, вроде, уж последний градус из головы вышел с этими приключениями. Выбрались на какую-то широкую улицу. Снегопад — катастрофический! Все засыпано. На тротуаре снега — выше сапог.
    Впереди появилась компания. Парни с девушками, две пары. Ребята, очевидно, тоже не кисло праздновали этой ночью. Девушки пели: «Иванко ты, Иванко! Рубашка-вышиванка!» Поравнявшись с компанией, Виктор спросил:
    — Ребят, извините, не подскажете, что это за улица?
    — И шо вам, москали, по ночам дома не сидится? — ответил один из парней.
    — Смелые люди, однако! — заметил Серега, когда хлопчики и дивчинки остались позади. — Так себя в Москве вести! Попадись им не мы, два интеллигентнейших сеньора… О, смотри, название улицы! Сейчас узнаем, где мы.
    И узнали. На табличке было написано: «Вулица Братiв Рогатинцiв». Направо шла «Архiвна вулица», слева была площадь под названием «Колiiвщини».
    — Дела! Ты знал, что в центре Москвы есть украинский квартал?
    — Что-то мы с ума, кажется, сходим уже с тобой, честно говоря!
    — Ладно, пошли дальше, куда-нибудь выйдем.
    Мимо проехал белый микроавтобус с красным крестом. На борту было написано: «Швидка медична допомога».
    Снегопад прекратился, и к половине третьего снег как-то очень быстро растаял. Виктор и Сергей шли какими-то узкими улочками, покрытыми брусчаткой. Названия улиц не попадались. Друзья заблудились окончательно. Здания вокруг были очень старые, с преобладанием готики. Наконец встретился еще прохожий. Хиппи с гитарой. Подошел к приятелям, заговорил с акцентом:
    — Гос-пода! У меня к вам мал-ленькая просьба. Я студент из Тартуу. Играю рок-н-ролл. Группа «Jknne». Я оп-поздал на поезд, нет ден-нег на билет. Вы дает-те мне на билет, я уезжаю. Вы приезжаете ко мне в Тартуу, живет-те сколько хотит-те!
    — Братан, да у нас у самих ни рубля! Можем сигаретой угостить. Ты не знаешь, что это за улица?
    — Я сам тоже оч-чень плох-хо знаю Вильнюс. Я здесь только второй раз. Идит-те прям-мо, увид-дите дом со стеной без ок-кон, на ней нарисов-ваны разноцветные котят-та. Там гостин-ница, вам помогут сориентир-роваться.
    — А долго идти?
    — Минут пятнадцать.
    Никакой стены с нарисованными котятами впереди не оказалось, вместо нее приятелям встретился огромный щит с надписью: «Valkommen till Stockholm!»
    На часах было без десяти три.
    Это по-литовски? — спросил Виктор. — Или по-эстонски? Понять бы, что тут написано…
    — Я, кажется, понял, — пробормотал Серега и сел прямо на асфальт.

    Похолодало.
    В каком-то узеньком переулочке Осло человек в костюме Санта-Клауса бесплатно угостил приятелей хот-догами. Это было как нельзя кстати. Потом он долго что-то говорил им по-норвежски, Виктор задумчиво жевал, Серега старался быть вежливым, и когда норвежец что-то спрашивал, утвердительно кивал головой и говорил: «Ес!» Прощаясь, «Санта-Клаус» вручил ему приглашение на выставку живописи гомосексуалистов.
    Еще через полчаса они сидели и курили на небольшой площади перед Кельнским собором. Одинокий панк на скейте тренировался прыгать через урну. У него не получалось. В конце концов парню надоело. «Las das alles fom pferd ficken!» — крикнул он, проезжая мимо Сергея с Виктором.
    За собором был железнодорожный вокзал. Дальше пошли по шпалам.
    Около пяти утра друзья сидели в кафе на Елисейских полях. Веселые подвыпившие французы пригласили их за свой столик. Угощали устрицами и белым вином.
    — Ваше здоровье! — говорил им Сергей, поднимая бокал.
    Французы отвечали по-французски:
    — Хаг ханука самеах!
    Зашли в туалет. Виктор все больше погружался в тупую задумчивость. Сергей, напротив, впал в какое-то истерическое веселье.
    — В общественном парижском туалете есть надписи на русском языке! — хохотал он. — Что напишем, Витек?
    Он вытащил ключ от своей квартиры и нацарапал на стене: «Сережа и Витя. 10-й Б. Школа 852.»
    — Хватит паясничать, — мрачно заявил Виктор. Забрал ключ и написал ниже: «РОССИЯ». Подумал и добавил: «ХУЙ»

    — С первыми лучами солнца перед друзьями выросло здание Ленинской библиотеки. Над крышей огоньками светилось поздравление: «С НОВЫМ 2005 ГОДОМ!» На стене здания висел огромный плакат с какой-то страшной мордой и надписью: «Tom Waits in the Library» И что-то еще было не так… Из-под крыши исчезли скульптуры!
    Старая дворничиха в оранжевой жилетке подметала тротуар.
    — Скажите пожалуйста, это Москва? — обратился к ней Сергей.
    Бабуля отреагировала адекватно:
    — Пить надо меньше.
    — А что стало с библиотекой?
    — А что с ней стало?
    — Ну… фигуры…
    — Так их летом еще поснимали. Реставрируют. В аварийном состоянии они, рассыпаться начали.
    — Летом?!
    — В пятом году, говорили, обратно поставят.
    — В каком пятом?
    — В новом году, две тыщи пятом.
    — А сейчас какой?
    — А-а! Наркоманы! — поняла дворничиха. — С утра две тыщи четвертый был.
    Витька вдруг заорал:
    — Бля! Я понял! Это такая водка!
    — Какая водка?!
    Виктор бросился к киоску «Союзпечать». Рядом с ним стояла разбитая милицейская машина. Киоск же был цел и невредим. Но только пока до него не добрался Виктор. Подергал за дверь, постучал в витрину. Огляделся. Схватил урну, швырнул в киоск. Посыпалось стекло. Выбив самые крупные торчащие осколки, Виктор полез внутрь. Обернулся. Крикнул:
    — На одном курсе доллара!..
    И скрылся внутри. Послышался милицейский свисток. Вдоль здания библиотеки к ним бежал вчерашний мент.
    — Шухер! — заорал Серега, понимая, что уже бесполезно. Витька, не повернув даже головы, лихорадочно рылся в каких-то газетах, журналах, что-то засовывал в карманы куртки, за пазуху, под ремень… Подбежавший мент буквально за шкирку вытащил его из киоска и профессиональным движением вырубил. Виктор мешком свалился на асфальт.
    — Разбойное нападение на киоск, молодые люди? Бля, да вы мне еще машину разъебали!!
    — Машину вчера вы сами! — закричал Сергей, инстинктивно закрываясь руками…

    Проснулся он от холода. Почему-то, сажая в обезьянник, с него сняли куртку. Было уже светло. Сверху у потолка располагалось маленькое, классическое «тюремное» окошко с решеткой. Помещение было метра три на четыре. Основную площадь занимал «подиум», на котором, касаясь ногами пола, сидел Сергей. На полу вонял какой-то бомж. У стены под окошком спали два кавказца. Открылась дверь. «Белкин!» Сергей встал. Его провели по коридору в кабинет. Незнакомый милиционер с погонами лейтенанта поинтересовался адресом Сергея. Записал, позвонил куда-то, продиктовал. Посмотрел на Сергея.
    — Почему паспорт с собой не носим? Москва — режимный город.
    — Потерял.
    В это время в трубке стали что-то отвечать.
    — Спасибо — сказал лейтенант. Повесил трубку. — Когда потерял?
    — В августе.
    — Заявлял?
    — Нет.
    — Так пиши, дурак, заявление! Или тебе острых ощущений не хватает? Братва уж, небось, по твоему паспорту акционерное общество открыла! И ты там генеральный директор. Или главбух. Не важно, все одно — в тюрьму садиться. Идиот! Чего сразу не заявил? Милиции что ли боишься? Чего нас бояться-то? Защищаем вас, мудаков, а вы боитесь! Пиши заявление.
    На выходе вернули куртку.
    — До свидания, — сказал Сергей.
    — До скорого! — ответил дежурный. — Стой! Шнурки!
    — Чего?
    — На ботинки свои посмотри, пьянь! Изъяли у тебя вчера, не положено шнурки в камеру.
    — Скажите пожалуйста, а товарищ мой, которого со мной вместе привезли… Он где?
    — Дома спит. Протокол составили, да отпустили. Носил бы ты паспорт с собой, тоже давно дома был бы.

    Выйдя на улицу, Сергей обнаружил, что находится на Волхонке и направился в сторону метро. У машиного дома остановился. Перед входом в подъезд лежали осколки разбитой вчера бутылки. Сергей вошел. Поднялся по лестнице, позвонил в дверь квартитры.
    — Кто? — послышался машин голос.
    — Сергей.
    Дверь открылась.
    — Я так и знала! — На пороге стояла Маша в шубе. — Я с Ушастым собралась погулять. Бедный, ты что, всю ночь в милиции просидел?
    — Откуда ты знаешь?
    — Да я видела, как тебя забирали. Я в окно смотрела. Только вы вышли из подъезда, бутылку кокнули, и милицейская машина подъезжает! Я уж бросилась, было, на улицу, вас отмазывать, шубу надела, потом подбежала к окну, смотрю — Витя паспорт показывает, милиционер его смотрит, возвращает и честь отдает. Ну, думаю, нормально, не забирают ребят. Откуда ж я знала, что ты без паспорта. А тебя — резко так, в машину и тю-тю! Не успела я… Ну, не стой, заходи, давай я тебе чаю горячего… Или кофе? Давай, кофе с коньяком! Согреешься. И, вообще, открывай холодильник, там еды навалом. Там еще бутерброды со вчера остались, по-моему… А не осталось — порежь себе чего-нибудь. Я тебе сейчас кофе сварю, а потом оставлю тебя минут на пятнадцать, с Ушастым погуляю.
    — Маша! Подожди. Спасибо. За кофе. Давай кофе потом. Не раздевайся. Я с тобой пойду. С собакой гулять. Мне тебя спросить надо.
    Они вышли на улицу. Ушастый тут же побежал вперед, задержался у фонарного столба и оставил на свежем белом снегу яркую желтую метку.
    — Знаешь, вчера ночью снега намело — по колено! — сказал Сергей.
    — И где же он?
    — Растаял. Он очень быстро растаял, минут за десять.
    — Сереж, тебя в милиции по голове не били?
    — Маш, я тебя спросить хочу. Это очень важно для меня. Ответь, пожалуйста, только серьезно…
    — Почему жизнь не сложилась? Не знаю, Сереж. Не сложилась. Я вот думала — взрослая уже, замуж пора. Ровесники все глупые еще. Не мужчины. И тут — он… Мужчина. Чемпион СССР. Ухаживал красиво… И мама одобряла. Я думала, влюбилась по уши! А не влюбилась на самом деле. Просто опьянение какое-то было. Иллюзия женской взрослости, что ли… Не знаю, как сказать. От гордости — вон, типа, какой ухаживает! Каждая позавидует… И стали жить. А я быстро поняла, что зря. Но сначала не разрешала себе об этом думать. Потом, через год, сломалась. Плакала много. Он на тренировку — я сижу дома, реву. Видеть его не могла. Потом сказала ему — надо, мол, мне одной побыть. Я поживу у мамы. И к маме уехала. А мама мне тоже — дура ты! Мужчина — мечта! И его жалко стало. Он-то, думаю, в чем виноват? Так и мучалась недели три. Так и не решила, что делать. И тут оказалось — беременная. И все на этом. Полная определенность. Колька родился. А там Наташка. Вот и 15 лет прошло. А ничего общего с человеком нет. Мы и не разговариваем почти. Не о чем нам. Вот, я тогда думала, он мужчина, вы еще нет…
    — Маш, постой, я другое хотел спросить. Скажи, какой сейчас год?
    Маша остановилась, повернулась к Сергею. Подошла, положила руки на плечи.
    — Ну хватит, — сказала каким-то хриплым голосом. — Не надо больше играть сумасшедшего! Ты и так хороший.
    Разбудил Сергея телефонный звонок. Он оторвал голову от подушки, огляделся. Рядом спала Маша. Телефон верещал на полу, около кровати.
    — Алло.
    — Серега? Вот ты где, Дон Жуан! А! Уговорил-таки свою, речистый?
    — Витька, ты?
    — Я! Серый, короче, все супер! Я, короче, несколько газеток взял, но и этого хватит. Повезло, понимаешь, время удачное! Конец года — печатали обзоры событий за год! Одна фигня особенно ценная попалась — декабрьское приложение к «Аргументам и фактам», называется «2004 год. Дайджест новостей». Знаешь, что мы с тобой будем делать? Мы будем астрологами!
    — Вить, подожди, ты где? Ты в милиции был или нет?
    — Мы будем круче любой Глобы! Я тебе отвечаю, я все грамотно поставлю. Но я буду в тени. А ты будешь давать реального астролога, ты ж артист!
    — Вить…
    — Ты послушай, какие события нас ждут в наступающем году! Золотое дно! 23 марта — новым президентом Российской Федерации избран Кирилл Петров. Кто такой, не знаешь? Ладно, не важно! Но ты чувствуешь? Круто?! То-то же. 15 апреля — извержение Фудзи… Мы все предскажем! Вот прикол: 14 мая — сборная Казахстана с