Скачать fb2
Я успею, ребята!

Я успею, ребята!

Аннотация

    Повесть и рассказы о подростках, их жизни в школе.


Андрей Петрович Ефремов Я успею, ребята!

Я успею, ребята! (повесть)


    Вообще-то я дождь люблю, только в этот день какой-то водяной обвал произошел. Мне домой бежать — мама на месяц в командировку уезжает, — а тут из школы выскочить страшно: лужа на всю улицу и вода в ней прямо кипит. Вот я дождался, когда чуть посветлело, куртку на голову натянул и бегу. Добежал до трамвайной линии — слышу:
    — Эй, парень, утонуть не боишься?
    А по дороге, точно, настоящая река течет, и как через нее переправляться — совершенно неясно. Оборачиваюсь — из подворотни какой-то парень машет. Я туда заскочил, он спрашивает:
    — Опаздываешь, что ли?
    В подворотне народу много, толкаются, мокрым пахнет. Все, видно, с трамвайной остановки прибежали. Ну, я куртку по-человечески надел и объяснил ему, что к чему. И тут трамвай подходит. Идет, как баржа какая-нибудь, перед собой волну гонит. Все на этот водоплавающий трамвай прямо набросились. Парень говорит:
    — Чего ж ты? Давай!
    Я ему объяснил, что мне потом от трамвая дольше, чем отсюда пешком, и грязь там, прямо грязища. Он посмотрел, как трамвай от остановки поплыл, и достает из портфеля зонтик. Фирменный, с кривой ручкой.
    — Валяй, — говорит, — беги. Успеешь еще.
    Ну, я просто обалдел.
    Он говорит:
    — Рот закрой. Не насовсем я его тебе, не думай. Послезавтра здесь же встречу. Ну, давай!

    Мама была уже в плаще. Она поставила сумку на пол, придвинула свое лицо к моему.
    — Успел-таки, паршивец!
    Быстро у меня рукой под курткой провела.
    — Смотри ты, почти сухой.
    Мамины волосы упали мне на лицо, и мы постояли так немного. Потом они с папой ушли, а я встал у окна. Однажды мама сказала, что уезжать в дождь хорошо. Примета, что ли, такая? Я смотрел, как вода струится по стеклам, и думал, что нам крупно повезло.
    Вот интересно: дал бы я такой зонтик кому попало?

    Папа про зонтик два раза напоминал. Он уже на работу совсем ушел, так ведь вернулся и что-то мне через дверь в ванную крикнул. У меня вода шумит, брызги летят, я ему отвечаю: «Обязательно!»
    Ну чего сто раз про одно и то же говорить? Как из ванной вышел, сразу зонтик в портфель положил. Жаль только, в этот день дождя не было.
    Я того парня издали увидел. Трамвай, наверное, только что отошел, народу на остановке мало — все как на ладони. Я сзади подкрался и на зонтиковую кнопку нажал.
    — Бэмс! — говорю.
    Он вздрогнул даже.
    — Фу ты! — говорит. — Привет! Ну как, не захлебнулся?
    — Не, отличный зонтик. Фирма. Только ноги промочил.
    Он кивает, а сам в портфеле роется.
    — Слушай, а чехол-то где?
    — Какой чехол?
    — Да от зонтика, черный такой.
    Ох, елки-палки! Вот же мне про что папа с утра кричал. Ну лопух! Я небось его в комнате где-нибудь бросил.
    — Ладно, — говорит он, — не суетись. Ты его поищи, а я к тебе вечером зайду. Договорились?
    И руку мне подает.
    — До вечера, Витя.
    Ну как будто мы с ним друзья-приятели. И как раз его трамвай подходит. Мы и разбежались.
    Я у дома остановился, стал ключи искать, и тут меня как будто стукнуло. Как же он придет, когда я ему адрес-то не сказал? А как зовут меня — откуда знает?
    Дела…
    Всю квартиру перерыл — нет чехла. Встретит он меня завтра после школы — сегодня-то без адреса, ясно, не найдет — что я скажу?
    Папа с работы пришел, еще в дверях спрашивает:
    — Хлеб купил?
    — Какой хлеб, — говорю, — ничего не знаю.
    — Да я же тебе, Витька, утром в ванную через дверь кричал.
    Ну, я только рукой махнул. Такой день.
    После ужина мы каждый своим делом занялись, а часов в восемь папа из комнаты кричит:
    — Витяй, открой!
    Я молотком стучать перестал, слышу — звонят. Было у меня нехорошее предчувствие, ну а что сделаешь? Пошел открывать. Так и есть: он стоит:
    — Заходи, — говорю.
    А сам думаю: как сказать-то?
    Он у двери к стенке прислонился, замками щелкнул и достает из портфеля зонтик. В чехле.
    — Ты уж извини, Витя, это я напутал. Чехол у меня дома был.
    Это он ко мне пришел, чтобы я не искал зря, чтобы из-за его зонтика не беспокоился. Я говорю:
    — Подумаешь, чехол. Да я бы, в случае чего, новый тебе сшил или два в запас. Ну правда, сшил бы, я умею!
    Он портфель поставил, смеется.
    — А в гости к тебе по случаю нашей общей радости можно?
    И тут из комнаты папа вышел. Стоит, на нас смотрит.
    — Здравствуйте, Дмитрий Алексеевич, — говорит он папе.
    Ну как будто они знакомы сто лет.
    — Здравствуй. — Папа на меня смотрит, а я-то понятия не имею, как его зовут. Как-то у меня сегодня все нескладно.
    Он говорит:
    — Юрий.
    И мы в комнату вошли.
    В моей комнате всем нравится. Когда гости бывают, обязательно кто-нибудь зайдет на моих чурбаках посидеть. Мы их с папой из парка притащили. Там старые деревья валили, вот мы и выбрали.
    Я Юре самый удобный придвинул, со спинкой. Он вокруг обошел.
    — Ишь ты!
    А сам не сел. К полкам пошел.
    Ко мне иногда двоюродный брат приезжает. Так тот тоже сразу к полкам. Слоняется вдоль стенки, слоняется. Вытащит какую-нибудь модельку, которую я в третьем классе делал, и начнет зудеть: это у тебя не так да там у тебя не тот диаметр. Зудит, зудит, а у самого дома дверь на одной петле болтается.
    Юра говорит:
    — Ну ты, старик, Ползунов прямо.
    Это он паровой катер увидел. Я его только начал еще и котел не допаял.
    — Чем греть будешь, — спрашивает, — свечкой?
    — Ха, — говорю, — мы с Ваньчиком получше придумали.
    И пошли у нас разговоры. Я только под конец вспомнил:
    — Ты адрес-то наш откуда знаешь?
    Засмеялся:
    — Страшная тайна.
    Так и не сказал.
    Уже около десяти было, когда мы из дому вышли. Дождь кончился, и только с высоких фонарей медленно летели теплые капли, и газоны пахли сыростью. Мы прыгали по асфальтовым буграм, я забегал вперед и говорил. Я говорил, и все было интересно. И наш с Ваньчиком катер, и весь класс. Юра останавливался, чтобы дослушать до конца, или смеялся и толкал меня в плечо.
    Когда я пришел домой, папа пил чай на кухне.
    — Чего так рано? — спрашивает.
    Я говорю:
    — Не понял.
    А он мне будильник показывает. Ничего себе! Целый час провожались.
    — Он что, живет далеко?
    Я уже рот открыл, чтобы ответить, и тут сообразил: мы же вокруг нашего дома ходили. Проводил называется.

    Я этого слова терпеть не могу. «Новенький, новенький!» — и таращатся на человека, как будто у него два носа. Только первого сентября так перед школой все перемешалось, что непонятно было, кто кого рассматривает. Половина ребят незнакомые, свой седьмой «б» не найти, да еще Колюня Петраков рядом скачет.
    — А я знаю, — говорит, — откуда они все. У нас новый дом заселили. Половина в пятьдесят восьмой учиться будет, а половина у нас. Мама сказала, что мы друг у друга на головах сидеть будем.
    — Ладно, — говорю, — Петраков, давай я тебе сразу на голову сяду, а то наш класс никак не обнаруживается.
    — Подумаешь, — говорит Колюня, — наш класс. Ты вон гляди, какой в восьмом «г» новенький. Ничего? Гудилин его фамилия.
    Ну, не знаю, может, он, конечно, и новенький, только очень уж мятый, прямо жеваный какой-то.
    Колюня мне в самое ухо шепчет, а сам на первоклассников смотрит, как будто мы молодое поколение обсуждаем:
    — Сейчас за школой одному девятикласснику навешал — будь здоров!
    — Да, Петраков, прямо не знаю, как ты без этого Гудилина и жил-то.
    И тут я Ваньчика услышал. То есть Ваньчика все услышали, такой он тарарам поднял, когда меня увидел.
    — Витька, Витюха, мы тут!
    Он так подпрыгивал, что всем вокруг, наверно, ноги отдавил и в портфеле у него гремело, как обычно. На нас оглядывались, а Ваньчик бушевал, будто мы год не виделись. Только, если правду сказать, я по Ваньчику не меньше соскучился.
    — Привет, — сказали мы друг другу.
    Я положил ему руку на плечо, и мы просто так постояли рядом.
    — Слышь, Витька, — сказал Ваньчик, — а я медную трубку достал, какую надо, и паяльная лампа у меня теперь своя.
    И тут он увидел какого-то знакомого и опять заорал.
    Он бы и в школе покричать не отказался, но уж больно громко получалось. Пока до класса шли, я чуть не оглох, — наверное, за каникулы отвык. Борис Николаевич сказал:
    — Иваницкий, Лешенька, я уже устал, радость моя.
    — Делаю выводы, — ответил Ваньчик и влетел в класс. За дверью загремело.
    — Поздравляю вас с началом учебного года, — сказал Борис Николаевич.
    Мы с Ваньчиком уже уселись как полагается, а Борис Николаевич встал около нашей парты и стоит.
    — Иваницкий, ты знаешь, что такое критическая масса?
    — Ага, — говорит Ваньчик, — это в атомной бомбе. Или еще где-нибудь.
    — Еще где-нибудь. — Борис Николаевич вокруг посмотрел. — В нашем классе, Иваницкий. И сейчас мы эту массу пополам разделим. Для мирного использования.
    Рассадил он нас, в общем. Эх, жалко, нам в класс новеньких не прислали! Не было бы свободных мест — не рассадили бы.

    Совершенно непонятно, почему люди в такую погоду в коридорах толкутся. Мы за две перемены чего только не успели — даже в футбол постукали, даже за мороженым сбегали. А как третья началась, что-то грустно стало. Вот, думаю, будут скоро одни тучи да лужи, тут не то что в футбол — вообще на улицу носа не высунешь. Встали мы с Ваньчиком на солнышке и греемся. А греет здорово, ну прямо как летом. Так бы и звонок прозевали. Хорошо, Ваньчик на часы посмотрел.
    Вот уже по нашему этажу бежим, а навстречу этот Гудилин, и с портфелем. Как будто уроки кончились. Несется, топает — весь этаж гудит. Вдруг около лестницы из-за поворота первоклассница выскочила. И откуда взялась? Заблудилась, что ли? Ведь все же малыши выше нас учатся.
    — А ну вали!
    Нет, правда, он ее, как табуретку какую-нибудь, в сторону отпихнул, как будто и не человек это. Девчонка прямо к нам отлетела.
    — Ну скотина, — Ваньчик говорит. — Ну гадина!
    Я девчонку поднял, она сразу куда-то убежала, а Гудилин к нам вернулся. Он руки под пиджак сунул, раз — и ремень вытягивает. Военный, с бляхой.
    — Ну, кого первого? Ты, что ли, рыжий, вякал? Подходи давай, у меня времени мало.
    И ремень на кулак накручивает. Вдруг от нашего класса Базылева бежит и кричит:
    — Ой, мальчишки, вас же директор по всей школа ищет, а вас нет!
    Гудилин со своим ремнем сразу убрался, а мы с Ленкой остались. Она повернулась и к классу пошла.
    — Зачем ищет, ищет-то зачем?
    — Да ну… — Она рукой махнула. — Придумала я. Увидела, как этот к вам привязался, и придумала.
    К парте своей подхожу — моя парта у окна стоит, — смотрю, а этот тип уже из школы вышел. Стоит и головой крутит. Там в сторонке серая «Победа» остановилась, так он к ней как ошпаренный кинулся. Из машины мужчина вышел, Гудилин говорит ему что-то, а сам на школу показывает. Мужчина ему часы под нос сунул и вдруг по щеке как треснет! У Гудилина даже голова дернулась. Потом по плечу похлопал и в машину полез. И Гудилин с ним. Так вместе и уехали.
    Я Ваньчику на перемене говорю:
    — Чего было крик-то поднимать? Девчонка эта и не поняла ничего, твоего крика больше испугалась.
    — Я зато понял, — Ваньчик говорит, — а ты смотри осторожней, в другой раз Ленка опоздать может.
    До самого конца уроков не разговаривали. И домой врозь пошли.

    Утром я из дому, как всегда, выскочил и припустил. Уже два парадных проскочил, пока вспомнил: спешить-то некуда. Это у нас с Ваньчиком раньше такое соревнование было: кто первый на трамвайную остановку прибежит. Уж я бегал-бегал — никак раньше Ваньчика не получалось. На остановке вокруг газона вроде заборчика — труба на коротких столбиках. Как ни прибегу, все он там по этой трубе ходит. Увидит меня, руками замашет, свалится. «Сегодня уже почти всю прошел!»
    Со второго класса человек трудился.
    Зря я с ним вчера все-таки.
    Трамвайные провода уже видны были. Я посмотрел на часы и пошел медленней.
    Ваньчик, он не то что рыжий, он красный — хочешь не хочешь, увидишь. Ну я и увидел. Он к трамвайной остановке шел еле-еле и руку с портфелем все время задирал — на часы смотрел. Я и подумать ничего не успел, а уже бегу как ненормальный. Сзади кто-то:
    — Ох ты!
    А я только остановку и Ваньчика вижу. Из-за чьей-то спины в клеточку выскочил — бежит мой Ваньчик. И так мы с ним дали, что стоим на остановке, дышим, а говорить не получается. Ваньчик продышался немного:
    — Ну что, — говорит, — кишка-то, уф, тонка!
    — Сам ты, — говорю, — кишка.
    И чего-то нам смешно стало. Вот не было вчера ничего, и все тут. Стоим и хохочем. До школы-то еще времени вон сколько.

    Первым уроком была литература. Базылева на Пушкина в учебнике налюбовалась и шепчет:
    — Ты, Кухтин, чего красный такой?
    — Утренняя пробежка, — говорю, — очень хорошо, если кто понимает.
    — Все с Лешкой на остановку бегаете?
    — Ага, — отвечаю, а самому так вдруг захотелось что-нибудь Ваньчику сказать, ну как будто и не разговаривали только что.
    Я за партой перевернулся и зашипел, как змей:
    — Ваньчик, Ваньчик!
    Смотрит он на меня, смеется, а потом тоже шепотом:
    — Чего?
    Ну, я ему и моргнул разок. Ленка спрашивает:
    — Поговорили?
    — А как же?
    У нас ведь просто: два слова — и порядок.
    На большой перемене хотели за мороженым сбегать, а тут дождь. В буфет толкнулись — очередина, конца не видно. Ваньчик на часы посмотрел.
    — До чердака, — говорит, — на время. Слабо?
    Дождались мы, пока секундная стрелка на двенадцать запрыгнет, и как дунем вверх по лестнице. Только я Ваньчика и видел. И как он меня на целый марш обогнать умудрился? На чердачную площадку залетаю, а там темно, накурено — не сразу и Ваньчика-то увидел.
    — Еще один. Ну прямо сами нарываются.
    Это надо такую невезуху! И тут на Гудилина наскочили. И главное, еще трое с ним. Я бы, может, убежал, только они Ваньчика уже зацапали. От лестницы отпихнули — не проскочишь.
    — Ну чего, — Гудилин меня к Ваньчику толкнул, — тоже приключений ищешь?
    На ухо одному пошептал что-то, тот и убежал.
    Быстро вернулся и первоклассника с собой тянет.
    — Иди, — говорит, — иди. Не бойся.
    А он и правда не боится. Откуда ему знать, что в школе такие типы бывают. Гудилин мальчишку перед собой поставил и за плечо держит.
    — Во, сейчас заступаться будете сколько влезет. На всю жизнь назаступаетесь!


    И крутит мальчишку, как будто выбирает, с чего начать, а команда его в углу нас прижала. Держат, ну прямо в стенку вдавили.
    Ваньчик рядом со мной дернулся.
    — Гудок, слышь, Гудок, пусти его, ну! Я тебе что хочешь делать буду! Да Витька, ты-то скажи!
    Нет, я честное слово, не знаю, что бы там у нас вышло, если бы первоклассник этот не закричал. Он глядел на Гудилина снизу и кричал. Не вырывался, не плакал, а просто кричал.
    — Молчи, сопля! — Гудилин хватал его за лицо. — Молчи!
    Несколько человек затопали снизу на лестницу.
    — Опять, — закричал кто-то, — опять на площадке хулиганство!
    Я после уроков говорю:
    — Вот ведь паразит, настроение испортил.
    А Ваньчик сидит и молчит. Обхватил свою рыжую голову руками, в парту смотрит. Я его такого и не видел никогда. В коридоре шум, возня, а мы как будто ждем чего-то. Потом Ваньчик на меня посмотрел.
    — Струсил, Витюха?
    Я говорю:
    — Подумаешь, а сам-то?
    Он опять отвернулся.
    — А мне кажется, теперь всегда так будет.

    Первую неделю мы без мамы как-то странно живем. Папа говорит: «Паника в обозе». И все время ищет что-нибудь. «Знаешь, Витяй, у японцев такое слово есть — «ясагаси». Поиски пропавшей вещи по всему дому. Так я думаю — все это ерунда, что у японцев замужние женщины не работают, определенно работают, еще и в командировки ездят. Иначе откуда бы такому слову взяться?»
    Мама у нас геолог, каждый год по командировкам. Только она никаких ископаемых не ищет, у нее работа другая. Вот решили где-нибудь завод построить или даже город — мама едет туда и исследует эту землю. А потом говорит: «Стройте, товарищи, на здоровье» или наоборот: «Что-то здесь, граждане, земля для вас мягковата, провалитесь». И ищут граждане землю потверже.
    А у нас тут ясагаси.
    Так что первую неделю у меня со свободным временем не особенно было. После школы дойдем с Ваньчиком до остановки, постоим — и в разные стороны. Почти не виделись. Ваньчик говорит: «Ну чего вы там возитесь? Подумаешь, дело — обед приготовить».
    Легко ему говорить.
    Только я не из-за одних разговоров на остановке стоял. Все мне казалось, что Юра вот-вот появится. Я Ваньчику эту историю с зонтиком рассказал, а Ваньчик свои рыжие брови на самый верх поднял и ну руками махать: «Я тебе говорил — недоделанное посторонним не показывать? Говорил! А тебе за зонтик подержаться дали — ты и рад!»
    Ничего, в общем, не понял. Рассказывать я не умею, что ли?
    А вышло все, как первый раз. Даже дождик был, слабенький, правда. Ваньчик уже домой пошел, а я еще у перехода ждал. Вдруг из подворотни знакомый голос:
    — Зонтик не требуется?
    И Юра выходит.
    — Здравствуй, Витя.
    Не Витька, не Витюха, а Витя.
    — Вот здорово, — говорю, — сейчас я Ваньчика догоню. Познакомишься.
    Он меня за плечи успел схватить.
    — Да постой ты, он уже вон куда ушел. Что ты теперь будешь взад-вперед бегать?
    Ваньчик не далеко был, только я все равно не побежал. Может, у Юры времени нет. Он говорит:
    — Как дела-то? Пройдемся?
    Ну я ему про ясагаси и рассказал. На нас прохожие оглядывались — так он смеялся.
    — Ох, неслабые вы мужики с отцом! Не скучаете. А я, вообще-то, думал — раньше тебя увижу, да весь наш второй курс на картошку отправили… Котел-то допаял? А что дальше делать будете? Ты, случайно, радиотехникой не увлекаешься?
    — Да ну, — говорю, — мы с Ваньчиком в прошлом году для увеличителя реле времени делали. Скучно, и током бьет. Нет, мне нравится, чтобы крутилось и ездило, а там провода всякие — ничего и не видно.
    — Эх ты, — говорит, — провода… Не лазил бы руками куда не надо — вот и не било бы… А я вот радиотехникой хотел заняться, да одному начинать неохота.
    Я так обрадовался, даже остановился.
    — Ты к отцу моему приходи, к нему все ходят. Он в этом деле знаешь как рубит! Про него даже в газете статья была. Правда, правда, «Левша у осциллографа» — вот как называлась. С фотографией.
    Юра подумал, подумал.
    — А что? Возьму и приду.
    В этот раз мы к самой Юриной парадной подошли. Не так уж от моего дома далеко. Я еще раз попробовать решил: ну откуда он про меня знает? Смеяться стал:
    — Но это же элементарно, Ватсон!
    И выскакивает тут из парадной Базылева.
    — Ах, какая, — говорит, — встреча!
    К Юре повернулась:
    — Здравствуй, Юра.
    И поскакала.
    Ну Ленка, ну коза! Ясно теперь, кто про меня сведения доставляет. Сам ведь эту газету в школу таскал, показывал всем. Смотрите, мол, какой у меня отец выдающийся! А Ленка-то даже почитать просила.
    — Она? — спрашиваю. А Юра опять смеется:
    — Вычислил ты меня, старик.
    Потом руку, как прошлый раз, подает.
    — До встречи, Витя, теперь в городе буду.
    И в парадную вошел.
    Видел бы Ваньчик, как Юра со мной попрощался, так бы он тут и сел.
    У Ваньчика медная трубка оказалась — первый сорт. Он ее в школу притащил.
    — Все, сегодня гнуть будем. Паяльной лампой нагреем — и гнуть.
    Я говорю:
    — У тебя как дома-то, лампу раскочегарить можно?
    — Да ты чего? Мы же на балконе, никто и не скажет ничего.
    После школы домой сбегал, поел и — к Ваньчику. Лампа ревет, Ваньчик кричит, с соседнего балкона советуют что-то. Не заметил, как Ваньчиков отец пришел. Он на нас смотрел, смотрел.
    — Кто же так змеевики делает, артисты?
    Тут мы его и увидели.
    — В трубку песок насыпать надо, а то она у вас как миленькая сплющится.
    Так и простоял с нами, пока получаться не стало. Ваньчик говорит:
    — Видал? Ты не думай, что он просто автобус водит. Он что хочешь для машины сделать может. Он однажды из двух плохих радиаторов один нормальный спаял. Сам видел.
    Я бы у Ваньчика остался чаю попить, только мне на завтра еще геометрия оставалась. Я и пошел домой.
    В прихожей говорю:
    — Привет!
    Папа из комнаты выскочил.
    — Фу ты, — говорит, — напугал. Орешь как на пожаре.
    А у меня в голове паяльная лампа гудит, я и не слышу.
    Захожу в комнату — рядом с папой Юра сидит, а на столе какие-то блестящие книжки рассыпаны, штук десять, наверное. Юра на меня посмотрел, как будто виделись только что.
    — Дмитрий Алексеевич, вы вот это еще не смотрели.
    Вытягивает одну блестящую книжку и папе дает.
    Ну и ладно, думаю. Пошел геометрию делать. Только писать кончил — Юра входит. Прямо я от этой лампы оглох — шагов не слышал.
    — Ну, что сердитый?
    Сзади ко мне подошел и легонько в спину толкает.
    — Мы с Дмитрием Алексеевичем просто перепугались, когда ты заорал.
    — Да ну, — говорю, — эти лампы паяльные… А ты как? Это у тебя что за книжки были?
    Он портфель открыл и достает одну. А это, оказывается, заграничная аппаратура, магнитофоны, что ли. Картинки яркие, блестящие. Я думал — Юра книжку мне оставит, ребятам показать.
    — Что ты, Витя, это вернуть надо. У тебя книги посмотреть можно?
    Я ему рукой махнул, чтобы брал, что хочет, а сам историю читаю: мне еще устные оставались. Папа минут через двадцать вошел. Юра встал, какую-то книжку на место поставил.
    — Да брось ты, Юра, вскакивать, — говорит папа и сам на чурбак садится. — Я, знаешь, думаю, не сложновато ли это для тебя. Сам ведь говоришь — начинающий, а это все аппаратура высококлассная.
    — Что вы, я разберусь.
    И опять свои блестящие книжки вытащил. Вытащил и молчит, как будто вспоминает что-то. Папа его толкнул легонько:
    — Чего застыл?
    Юра себя блестящей корочкой по ладони похлопал, помолчал еще и говорит:
    — Да есть еще одно дело, прямо неудобно мне говорить.
    Папа улыбнулся, говорит:
    — Валяй, чего там.
    — У меня знакомый один есть, в ателье работает, звукотехнику всякую ремонтирует. Он мастер классный. Если у кого аппаратура нормальная, его на дом зовут. Особенно если импорт. Ну а тут у него какой-то мертвый случай, никак разобраться не может. А уже обещал. Неудобно, понимаете?
    — Эх ты, — говорит папа, — дипломат. Проспекты свои разложил, вопросы умные задает. Сразу бы дело говорил.
    — Вы скажете: дипломат. Уж заодно просто. В курсе-то хочется быть. Что, где?
    Я говорю:
    — Когда…
    Они засмеялись, а папа спрашивает:
    — Проветриваться идете?
    Юра в дверях обернулся:
    — А к вам, Дмитрий Алексеевич, еще зайти можно?
    Папа говорит:
    — Ради бога. Только предупреждай, архаровцу вот скажешь.
    Мы на улице сперва молча шли. Полдороги уже прошли, наверное.
    — Знаешь, Витя, у тебя отец… — Юра рукой покрутил. — Схемы эти читает, как семечки… Ты не знаешь, сколько он за ремонт берет?
    — Какой, — говорю, — ремонт?
    — Ну мало ли, у людей импорта много. Успевай поворачиваться.
    Я смотрю на Юру и не пойму чего-то. А он засмеялся и опять рукой махнул.
    Около Юриного дома мы назад повернули. Опять он меня проводил.
    Папа спрашивает:
    — Ты где с Юрой познакомился?
    Я рассказал. Он говорит:
    — Занятный парнишка.
    — Ничего себе парнишка, — говорю, — на втором курсе учится в техникуме.
    — Да я не в том смысле. Он парень серьезный. А как у вас, кстати, с Ваньчиком? Пароход-то ваш не уплыл еще?

    Кто это придумал желтые листья мусором называть? Весь город шуршит, как живой, и грибами пахнет. Я от листопада дурею прямо. С утра специально крюка дал — через сквер пошел. Там этих листьев — травы на газонах не видно. Я их разгребал, думал — желудей наберу, да нет, видно, рано еще. Одни поганки трухлявые попадаются. Чуть в школу не опоздал. И бежал зря. Бориса Николаевича куда-то вызвали, он только к концу урока вернулся.
    Девчонки наши этих листьев в класс понатащили, стали венки плести. Базылева с листьями возилась, даже спиной ко мне повернулась, потом спрашивает:
    — Витька, а Витька, я тебе нравлюсь?
    Стал я думать, как ей ответить, чтобы не заважничала.
    — Ну тебя, Витька, думаешь долго. Это ты вчера с Юрой к нашему дому подходил?
    Я к ней так и развернулся.
    — Без тебя, Базылева, что, шагу ступить нельзя, следишь ты за нами, что ли? Дела у нас, может!
    — Де-ло-вые, — говорит. И пошла со своим венком к остальным девчонкам.
    Ваньчик у нас опять отчебучил. Венок навертел не хуже, чем у девчонок. Я слышу — смеются. Обернулся — рыжий Ваньчик в рыжем венке и в зубах еще листок держит. Девчонки набежали, зеркало ему суют. Визг, писк.
    Мы потом у меня за партой уселись. И Ленка, между прочим, тоже с нами сидела. Такую они с Ваньчиком возню устроили, чуть меня на пол не столкнули. Ваньчик ей потом свой венок нахлобучил.
    — Помни, — говорит, — мою доброту!
    Ленки из-под этих листьев прямо не видно стало.

    Выхожу на другой день из школы — на ступеньках Гудилин с магнитофоном сидит. Магнитофон, конечно, в мешке полиэтиленовом, уж и не понять, какая картинка на мешке была, все облезло, а он сидит довольный, клавишами щелкает, Гудок несчастный! Я внизу остановился Ваньчика подождать, и тут вылетает из школы какой-то третьеклассник, что ли. Он прямо в этот гудилинский агрегат так портфелем и врезался. Я даже зажмурился: ну, думаю, плакала музыка! Только у этого слона разве из рук выбьешь что-нибудь? Мальчишка и испугаться-то не успел, а его Гудилин свободной рукой зацапал и трясет.


    — Ослеп ты, салага, что ли? Ты же ему в самое такое место своим дурацким портфелем долбанул! Да я теперь не знаю, что с тобою сделаю, зелень пузатая!
    А ко мне уж Ваньчик подошел, и опять я сзади, а Ваньчик около Гудилина. Я только к нему придвинуться хотел — бац! — а перед Гудком Юра.
    — Как дела, — говорит, — в мире прекрасного? Это тут что, музыкальное воспитание трудных подростков?
    Гудилин мальчишку выпустил, стоит, глазами хлопает, а Юра его музыку послушал-послушал…
    — Отлично, — говорит, — ансамбль сантехников. Соло на водопроводе.
    Гудилин от злости прямо ошалел. Как двинет своим кулачищем!
    Он и не понял, что случилось. Юра ему под руку нырнул и чуть-чуть только за рукав его дернул. Так Гудок со своим магнитофоном и посыпался. Свалился и лежит. Думал, наверное, мешок кулаков на него высыплют. Понял, что не на того нарвался.
    Юра магнитофон поднял, из сумки вынул.
    — Нет, ты послушай, какой звук! Ему, наверное, падать полезно. Ты, друг, знаешь, грохнись с ним пару раз — такая вещь будет! Или помочь?
    Гудилин совсем обалдел: ступеньки ногой пинает, а кругом малыши смеются. Юра говорит:
    — Это надолго. Пошли, парни!
    Вышли на остановку, он меня по плечу хлопнул.
    — Слушай, я с этим дефективным все на свете забыл. К твоему отцу сегодня можно зайти?
    Юра уже уехал, а мы с Ваньчиком еще на остановке постояли.
    — Слушай, — говорю ему, — Ваньчик, почему это всякая сволочь в темпе договаривается, а нормальные ребята так в одиночку и ходят? Это ведь Юре повезло просто, что Гудок сегодня один был.
    — Ха, — говорит Ваньчик, — нормальные-то, они и по одному нормальные, а этим-то в одиночку никак.
    А все-таки здорово Юра Гудилину нос натянул.

    В сентябре диктанты устраивать — это только у нас в школе могут. Тут писать как будто заново учишься, а в диктант таких слов натолкают, что нормальному человеку в голову не придет. Я как про завтрашний день подумал, так сразу «русский» в портфель убрал. Сопротивление бесполезно, я по русскому раньше ноябрьских в форму не вхожу. А у меня еще и по физике сплошной туман образовался. Папа пришел с работы, говорит:
    — Напрягайся, отрок.
    Хорошо ему говорить «напрягайся» — знать бы как! У нашего физика не угадаешь, к чему готовиться. Вон на прошлом уроке Ваньчику велел свой год рождения в двоичном коде записать. Ну при чем тут физика? Ваньчик всю доску нулями с единицами изрисовал — смотреть страшно. И ведь ничего не скажешь, он нам это дело в прошлом году целый урок объяснял. Записывали.
    Папа за дверью кричит:
    — Витяй, ты что там, заснул?
    Я в коридор выскочил — дядька какой-то незнакомый стоит. Что, думаю, за ерунда, я-то здесь при чем? Потом только увидел: Юра у него за спиной был.
    — Вот, — Юра говорит, — Дмитрий Алексеевич, как договаривались. Познакомьтесь.
    Тот, который с Юрой пришел, руку папе подает.
    — Холстов.
    Посмотрел я, как они в комнату пошли, и опять у себя закрылся. Холстов как Холстов. Старше Юры, конечно, а вообще-то, ничего особенного. Я физику отложил, начал по устным готовиться.
    За стенкой двумя голосами говорили, потом только папа, а потом такой смех начался, что я взял и вышел.
    — Картина следствию ясна, — сказал папа. — Ладно уж, посиди тут, потом доделаешь.
    Он, наверное, что-то веселое рассказывал.
    — Нет, вы погодите, еще вот история была, когда меня на практику отправили. Там в лаборатории два остряка были, так чего они мне только в приборах не устраивали… Все проверить хотели, соображает студент или штаны просиживает. Один раз капсюль на двух проводочках в осциллограф подвесили. Как бабахнуло, я уж думал — все, до пенсии за прибор не расплатиться. Потом-то сам разобрался: эти оболтусы здорово меня натренировали.
    Юра говорит:
    — А сейчас вам капсюли не подвешивают?
    Папа засмеялся.
    — У меня, Юра, теперь и без капсюлей голова другой раз разламывается. Системы на руках сложнейшие, отказы самые неожиданные. Вот и вертись.
    Он к Холстову повернулся:
    — Вы-то, конечно, представляете себе.
    Холстов на стуле поерзал.
    — Не знаю, чего Юрка тут про меня наговорил, а я ведь в это ателье только пришел. Ну буквально две недели работаю, понимаете? И надо вот вертушка попалась! Как пластинку до середины проиграет — стоп, звука нет. А все смотрят: как, мол, новенький выкрутится? У меня и схема тут…
    — Не надо схему, — папа так внимательно на Холстова посмотрел, — там в звукоснимателе проводок сломан. Изоляция цела, а внутри он сломан. Как до середины диска дойдет, тут и песне конец. Еще что?
    И чего это Юра его классным мастером назвал? Как про свой проводок узнал, так и ушел. Ничего больше не спрашивал.
    Мы втроем в комнате остались. Юра опять свои блестящие бумаги из портфеля достает. Папа говорит:
    — Намек понял. А ты сделай милость, у архаровца пока физику посмотри.
    Минут через двадцать папа в комнату заходит.
    — Ну и как оно?
    — Нормально, — говорим, — чего же тут?
    А он Юрину блестящую книжку раскрывает.
    — Я, если хочешь, могу все подробно объяснить. А в двух словах так: это, Юра, аппаратура экстра-класса и лучше этого центра я ничего сегодня представить не могу. Даже худшая аппаратура пластинки не портит, а уж про это и говорить нечего. Ты говоришь, из твоих знакомых кто-то купил это?
    — Да вроде бы, Дмитрий Алексеевич.
    — А ты знаешь, сколько это стоит?
    — Не я же покупаю.
    — Ну да, конечно, не ты. Только кто они, знакомые твои? Откуда столько денег?
    Я у Юры за спиной был. Он на меня оглянулся, покашлял.
    — Так ведь, Дмитрий Алексеевич, люди-то по-разному живут. Одни — богатые, другие — бедные.
    Папа на чурбак перед Юрой уселся, быстро так на меня посмотрел.
    — Ну, с бедными понятно. Нам с Витяем такую музыку не купить, стало быть, бедные. А богатый кто? За какую работу этим богатым платят столько?
    Юра тихонько засмеялся, только я-то видел, что совсем ему не смешно.
    — За нужную работу платят, Дмитрий Алексеевич. Это только дураки воруют, умным-то деньги сами отдают. А что у кого-то денег много — так в магазинах дорогих вещей вон сколько. Что же они, просто так лежать должны? Это вам, может, не надо, а другим хочется. Сами же понимаете.
    — Умный ты, Юра, парень.
    Совсем мне не понравилось, как папа с Юрой говорит. Чего он, правда? Ну, купили его знакомые аппаратуру, а он тут при чем? Я подошел и сел рядом с Юрой на свободный пенек. Папа еще Юрину книжку полистал.
    — Ладно, братцы, будем жить как умеем.
    Дернул меня за ухо и вышел. Юра долго молчал, я уж думал — обиделся, а он меня по коленке хлопнул, смотрю — улыбается. Я обрадовался.
    — Слушай, поехали в парк в воскресенье. Нет, правда. Электричкой-то двадцать минут всего. Мы с Ваньчиком полянку знаем: две березы, ну точно как ворота стоят, и народу нет. Постукаем по очереди, а потом полазить можно. Там башня развалившаяся рядом.
    Юра сощурился, смотрит куда-то за меня, потом вздохнул:
    — Не выйдет с полянкой. Я отцу на прошлой неделе одну штуку обещал в гараже сделать. Сколько откладывать-то?
    Меня как понесло:
    — Ну ее, башню! Излазили мы ее всю уже. Честное слово! Хочешь, я тебе в воскресенье помогу? Или мы с Ваньчиком придем. Ты не думай, Ваньчик много чего может.
    Юра подумал, подумал.
    — А правда, приходите, мужики! Веселей будет.
    В общем, договорились. А до воскресенья-то два дня еще.

    Я же Ваньчика уговорил, а сам проспал. Он нашу любимую остановку вдоль и поперек исходил.
    — С ума, — кричит, — сошел! Тут его люди ждут, а он неизвестно где болтается!
    Еле успокоился.
    Около гаражей шлагбаум и собака пыльная на веревке. Дядька вышел. Кашлял, кашлял.
    — Чего вам? — говорит.
    А чего нам? Я и говорю:
    — Мы к Юре.
    Дядька живот чешет, а я вижу: погонит он нас сейчас отсюда за милую душу. И тут — Юра.
    — О, — говорит, — привет трудящимся, а я уж думал — не придете.
    Он нам из гаража два старых халата вынес.
    — Фирма обеспечивает бесплатным обмундированием.
    Ему, оказывается, с проводкой помочь надо было. Юра инструменты притащил, деревяшки для пробок.
    — Поехали, — говорит.
    Так колотили — чуть не оглохли. Потом дядька какой-то в гараж заходит. Посмотрел на нас, посмотрел.
    — Здорово, отцы, — кричит, — хозяин где?
    Мы стучать перестали, а из-за верстака Юра встает, он там у самого пола дырку долбил.
    — Юрка, — говорит дядька, — вон ты где! А машину куда поставил?
    Юра рукой куда-то махнул, дядька и ушел. Ваньчик спрашивает:
    — Это кто?
    Юра из дыры крошки выгреб.
    — Близкий родственник, — говорит, — отец.
    И опять молотком грохает.
    Юра провода к рубильнику нам подсоединять не дал, сам там крутил-вертел. Мы вышли, стоим у ворот, а в гараже напротив Юрин отец разговаривает. Он говорит, а перед ним какой-то мужчина суетится, молнию на куртке туда-сюда гоняет.
    — Прямо не знаю, Аркадий Васильевич, как быть-то? Тут подумать надо.
    Юрин отец его по плечу хлопнул.
    — Ага, только ты долго, мыслитель, не думай. Другие-то не спрашивают, как да откуда. Другие резину берут и спасибо говорят. За полцены же, философ!
    Тут Юра с проводами возиться кончил, из гаража выходит.
    — Подождите, парни, я сейчас.
    Минут через пять к воротам «Жигули» подъезжают, а за рулем-то Юра! Мы с Ваньчиком к нему забрались, Ваньчик говорит:
    — Покатаемся?
    Юра осторожненько задом в гараж заехал.
    — Через год, — говорит. — Я папаше за год весь гараж оборудую, а он мне — доверенность. Усекли? Да вы лучше сюда посмотрите. Такой системы во всем городе ни у кого нет — «Вагант»!
    А система правда фирменная. И маг, и приемник, а звук — закачаешься!
    Юра говорит:
    — Там внизу кронштейн, видишь? Это для телевизора, только отец его дома держит. Когда далеко едет, ставит, а так боится. Он за этой системой целый год охотился, пока на Хола не вышел.
    Я только хотел спросить, откуда Холстов такую аппаратуру берет, но Юра музыку вырубил, и мы из гаража вышли.
    На улице за шлагбаумом он останавливается.
    — Вот голова садовая, чуть не забыл же. Еще на минутку в гараж заскочим, ладно, Витек?
    В гараже у него сумка висела. Он оттуда трешку достал.
    — Вот вам за помощь. Слушай, Витек, ты ко мне послезавтра, ну во вторник, не зайдешь, а?
    — Чего там, — говорю, — придем, конечно. Ваньчик точно может. А ты сейчас чего, опять в гараж?
    Он меня к себе повернул.
    — Один приходи, понимаешь? Один.
    Странно с этой трешкой вышло. Я Ваньчику все объяснил, а он надулся.
    — Ты, — говорит, — в прошлом году мне велосипед чинить помогал, считай, что с меня полтора рэ получил. В расчете будем.
    Меня зло взяло.
    — Да он просто парень добрый, а ты завидуешь.
    Поругались, в общем.
    Дома весь вечер думал: что же это у нас выходит? Обидная какая-то история. Только вот почему мне не за нас с Лешкой обидно, а за Юру?

    Такого, как Ваньчик, человека поискать. Совсем обижаться не умеет. Выхожу на другой день к остановке — он вокруг газона по трубе ходит, то направо свалится, то налево. Я думал — мы долго разговаривать не будем, может, неделю целую, только с Ваньчиком разве получится? Так вместе в школу и пришли. До самого звонка за моей партой просидели.
    Физика на втором уроке была. Перед самым концом Борис Николаевич говорит:
    — Иваницкий, Кухтин, останьтесь.
    Мы к нему в лаборантскую зашли, Борис Николаевич спрашивает:
    — В Дом пионеров в этом году ходите? Неинтересно, значит, стало? А руками поработать хотите?
    Я говорю:
    — Если вы про то, что стулья в кабинете поломались, так мы с Иваницким их два раза уже чинили.
    — Опять поломались? — удивился физик. — Ну ладно, потом это. Тут дело другое. В прошлом году десятый «а» дискотеку устраивал, помните?
    — Так не пускали же нас. Маленькие, говорят.
    — Ну, значит, помните. А может, и подсмотрели слегка, как, Иваницкий?
    — Да ну, — Ваньчик рукой махнул, — грохот на всю школу устроили, а сами еле шевелятся. Ерунда.
    — Точно, ребята, скучно у них это все вышло. Тут одного шума мало. А ты вот, Кухтин, стал бы дискотекой заниматься? Чтобы и бегущие огни, и стробоскоп, и вообще все, что надо.
    Я плечами пожал.
    — Вот еще, — говорю, — танцы всякие.
    Борис Николаевич засмеялся.
    — Посмотрю я, что ты через два года запоешь. «Танцы всякие» — чудак человек! В нашем зале знаешь как развернуться можно? На год работы хватит. Да вас, парни, от этого дела за уши не оттянуть будет! Ну, решились?
    — А чего, — говорит Ваньчик, — только мы, что ли, будем?
    — Да вы тут одни за сто лет не справитесь, просто я с вас начать решил.
    Я про Юру подумал и спрашиваю:
    — А если не из нашей школы человек, можно?
    Ваньчик хмыкнул, а Борис Николаевич на часы посмотрел, заторопился. Уже в дверях оборачивается:
    — Только смотри, Кухтин, чтобы человек хороший был.

    Я вечером к Юре идти хотел, только ведь ни адреса, ни телефона его у меня нет, ну и пошел прямо в гараж. В крайнем случае, думаю, адрес у сторожа спрошу.
    Ворота в гараже были закрыты. Неяркий свет перебегал по щелям, и получалось вроде огня за печной дверцей. Я уже хотел толкнуть дверь, но за ней вдруг закричали, да так, что я шарахнулся:
    — Идиот!
    Внутри грохнуло, как будто капот закрыли, и свет по щелям заметался как бешеный.
    — Куда ты, идиот, лезешь? Своих дел нет, что ли? Завел с Холом шашни, ну и давай! Может, хоть с моей шеи слезешь или свою сломаешь.
    Я сразу узнал, что это Аркадий Васильевич кричит, Юрин отец, и хотел уйти, но дядька у шлагбаума обязательно бы ко мне прицепился. Я встал у соседнего гаража, только все равно было слышно каждое слово.
    — Куда я хожу — мое дело, с кем бываю — тоже. Пусть спасибо скажет, что не развелся и тебя у нее не отобрал.
    — Папа, — это Юра говорил, — ну хоть встречаться с ней в другом месте ты можешь?
    — А я не виноват, что у тебя мамаша такая чувствительная особа.
    В гараже стало тихо, и свет не метался. Юра сказал негромко и отчетливо:
    — Ты скажи тогда своей Кашиной, чтобы она мне не попадалась.
    Я сначала не понял ничего. Юра вскрикнул, и сквозь широкую щель свет плеснул мне в лицо. Что-то загремело в гараже, и дверь распахнулась от удара. Аркадий Васильевич выскочил в перекошенный желтый прямоугольник, обернулся:
    — Слушай, ты хоть и не стоишь, а вот тебе совет: не будь, как я, дураком, женись на здоровой.
    Хлопнула дверь, ворота качнулись, гравий несколько раз хрустнул у шлагбаума. В гараже было тихо, очень тихо. Как будто там не осталось никого, и только свет медленно перетекал от одной щели к другой.
    Дверь сама открылась, я отскочил даже. Юра стоял у полок с инструментами и как-то странно закидывал голову, лампа-переноска в опущенной руке светила ему на ноги, другой рукой он держался за лицо.
    — Ты, Витя?
    Он перехватил шнур повыше, и я увидел, что лицо у Юры вымазано кровью. Он провел ладонью под носом.
    — Ты что? Ты слышал?
    Уже и лампа у него в руке качаться перестала, а мы все молчали. Я повернулся и пошел.
    — Стой!
    Свет позади придвинулся, и моя тень достала замасленную землю перед дверью.
    — Завтра, — сказал он, — все равно завтра приходи.
    Юра поднял лампу, и желтый прямоугольник с моей тенью стал совсем коротким. Юра как будто ждал, что я скажу что-нибудь, а я даже повернуться не мог. Не смог себя заставить, и все тут. Так и пошел.

    У нас девчонка одна учится в девятом, что ли, классе — Светка Пасечник. Красивая — ужас! По коридору идет — ничего не замечает. На нее не то что в школе — на улице оборачиваются. Все я Ваньчику завидовал, что он с ней в одном доме живет.
    В прошлом году весной забежал я к Ваньчику зачем-то, выхожу, а снизу по лестнице Светка поднимается и какую-то пьяную тетку тащит. Тетка на ступеньку села, головой мотает, а Светка уговаривает: «Мама, ну мама, вставай».
    Она меня и не заметила тогда, только я месяц, наверное, в школе на их этаж не ходил. Боялся, что на меня посмотрит. Посмотрит и поймет, что я знаю.

    Наверное, у меня с утра видок был тот еще.
    — Ты чего скис? Попробуй только заболей без матери.
    Папа дернул меня за ухо и ушел на работу.
    Заболеть — это здорово было бы. Или чтобы еще что-нибудь случилось, чтобы из дому не выйти. Я уж уроки делал, делал… Сто раз каждое слово проверял, на часы смотрел — всего час прошел. Нет, честное слово, если бы это не Юра был…

    Звоночек у них — я еще только нажимать собрался, а уж трезвон на всю лестницу. Юра говорит:
    — Ну чего ты там? Входи. Хватит на лестнице шаркать. Чего хмурый, бананов нахватал?
    Очень все просто оказалось.
    — Мама, — позвал Юра, — это Витя. Я вчера тебе говорил.
    Они похожи, прямо удивительно. Я ботинок снимать бросил, стою на одной ноге и смотрю.
    — Как цапля, — сказала Юрина мама. — Раздевайся, Витя-цапля. Ты, Юрик, чайник поставь.
    Я перед ней стою, куртку с себя стаскиваю, она у меня куртку взяла.
    — Ты ведь не из техникума, Витя, да?
    — Нет, — говорю, — мы с Юрой случайно познакомились. На остановке.
    На кухне Юра чайником греметь перестал, выходит.
    — Ну, поговорили? Мы пока у меня будем.
    Интересная штука чужие квартиры. Смотришь — вещь вроде та же, что у тебя дома, а все равно — другая. Я никак понять не мог, что у Юры в комнате необычного. Смотрел, смотрел… Понял потом: замок в дверь врезан, ну как будто в коммунальной квартире. Только я Юру про это спросить хотел, на кухне чайник крышкой загремел. Он вышел и быстро вернулся.
    — Будет чай, а до чая тоже будет, — поглядел на часы, — ты молодец, что пришел, как договорились.
    Юра включил торшер, верхний свет убрал.
    Он все время двигался по комнате. Садился, вставал, переставлял всякую мелочь. Говорил как-то странно, как будто примеривался:
    — Вот так… Да… Такое дело…
    Откинул вдруг портьеру и оглянулся на меня. Я подошел. Наискосок от нас, прижавшись к тротуару, стоял автомобиль.
    — Ваш, что ли?
    Юра меня совсем к стеклу придвинул.
    — Смотри, смотри.
    Дверца хлопнула.
    Даже странно, как Юрин отец в своей машине помещается. Такой здоровенный. Он машину обошел, другую дверцу подергал и медленно так идет по тротуару. Идет и ключи на пальце крутит.
    Форточка открыта была, мы стояли и слушали музыку. Здорово это: никого на улице и музыка из пустой машины.
    — Видал? У него уж если вещь, так экстра. Другого не держит.


    Его окликнули, наверное. Он быстро обернулся и пошел назад. Девушка стояла возле передней дверцы. Она постукивала ногой по асфальту, и говорила что-то, пока он возился с ключами, и заглядывала сбоку, а Юра все двигал меня к стеклу, двигал… И вдруг спросил:
    — Налюбовался?
    — Пусти, — сказал я, — окно выдавишь.
    Юра убрал руку.
    — Извини.
    Мы стояли у окна совсем рядом. Юра задернул портьеру.
    — Это из-за нее мне вчера… А, ладно, не первый раз! Пошли чай пить.
    Мы пили чай вдвоем, и Юра молчал. Потом заговорил, не глядя на меня:
    — Знаешь, я с ним что-нибудь сделаю когда-нибудь.
    Наверное, он подумал, что я испугался.
    — Да нет, ничего мне не сделать. Часа на два запрусь в комнате, отсижусь и все. Мать жалко, ей тут и его представлений хватает. Уйти нам от него надо, слышишь, Витька! Уйти! Я, думаешь, в техникум почему пошел? Мне с этой учебой почему развязаться надо быстрей? У матери специальности никакой: со мной сидела, да и сердце у нее барахлит, но вместе-то проживем, когда работать буду. Нам бы только квартиру выстроить.
    Он через стол ко мне повернулся, чашки локтем сдвинул.
    — Деньги надо, понимаешь, деньги. Тут к отцу черт знает кто шляется, перехватить можно, они меня знают, дадут. Только не хочу я у них брать, до смерти потом не рассчитаешься. — Он вздохнул. — И матери обещал.
    Кто-то с включенным приемником прошел под окном. Юра мотнул головой в сторону улицы:
    — Слыхал? Оно самое. Сами дадут, только помощь нужна.
    Наверное, у меня вид совсем дурацкий был.
    Юра чашки по местам расставил.
    — Ты думаешь, зачем я к твоему отцу ходил? Сейчас у людей импорта до фига. Больше, конечно, туфта всякая, но бывает и фирма. А как у кого фирменная аппаратура завелась, так ему фирменные диски надо. Зря, думаешь, в гараже работали? Хозяин для своей клиентуры любую аппаратуру достать может. И диски. Мы вот у него проводку делали, а он теперь с клиентами договорится, диски на кассеты бесплатно перепишем. И вперед. На эти кассеты знаешь желающих сколько будет. Тут главное, чтобы аппаратура в норме была, когда пишешь, и диск чтоб не хрипел, а то теперь все разбираются. А одному долго мне, понимаешь? Долго. Продавать я сам буду. Ты бы писал только. Ну, разик, может, попрошу кассеты отвезти. Как?
    Я говорю, что во всем этом не разбираюсь.
    — Эх, Витек, да зря я к Дмитрию Алексеевичу ходил, что ли? Все тебе у отца на аппаратуре покажу. Сможешь.
    Когда мы напились чаю и я уже одевался, Юра спросил:
    — А чего это ты вчера в гараж зашел?
    — Так, — говорю, — просто. Повидаться.
    Ничего я ему не сказал. Какая тут дискотека?
    На улице Юра догнал меня. Он был в тапках и с помойным ведром.
    — Ваньчику своему, — сказал он, — не говори.
    Он хлопнул меня по спине и пошел к дому. Отошел немного, обернулся:
    — Отцу, слышишь? Отцу тоже не надо.

    У нас в среду биология последняя. Выходим из кабинета — Борис Николаевич ждет.
    — Вы что думали — поговорили и все? А ну пошли.
    В лаборантскую заходим, а там и повернуться нельзя. Одних осциллографов две штуки, еще приборы какие-то и коробки, коробки.
    Физик говорит:
    — Вы сюда посмотрите.
    И открывает узенькую такую дверь. Я думал — она наглухо заделана, а там маленькая мастерская оказалась. С токарным станком даже.
    — Шефы дали, — говорит Борис Николаевич. — Сначала думали — в большие мастерские пойдет, да только я тут из отпуска пришел, и вот — пожалуйста. Ну так что, начнем?
    И тут загремело. Ваньчик говорит:
    — Ой, я нечаянно.
    А у самого глобус в руках. Ободранный такой, пол-Европы нету. Борис Николаевич глобус взял, перед собой поднял.
    — Номер первый! Только у нас! Шаровая люстра — цветомузыка под потолком!
    Потряс он этот глобус, а там гремит внутри, катается что-то.
    — Это же надо, латунную ось сломали.
    И вытаскивает оттуда две половинки.
    — Так что делать будем? Новую искать или как?
    Ваньчик говорит:
    — Да ну ее, склеивать ее, что ли? Точно, Витька?
    Я эту ось взял, посмотрел.
    — Если горелкой, намертво можно спаять.
    Физик половинки в карман засунул.
    — Мнения ученых разошлись. Будем считать, что работа началась?
    И увел нас из мастерской.
    Мы с Ваньчиком коробки разбирали. Там чего-чего только не было: транзисторы, конденсаторы, катушенции всякие. У физика ящики как соты. Вот мы две коробки разобрали, за третью взялись — слышим, станок гудит.
    — О, — говорит Ваньчик, — посмотреть надо.
    И в мастерскую пошел. Ну и я за ним.
    Нас, вообще-то, на станке учили работать, какую-то ручку даже вытачивать давали, только из наших, я думаю, никто, как Борис Николаевич, не умеет. Я еще не сообразил, что он делать собрался, а уже стружка во все стороны летит. Станок-то маленький. Из-за Бориса Николаевича и так ничего не видно, да еще Ваньчик мельтешит.
    — Леха, — говорю, — стой смирно.
    А Борис Николаевич нам махнул, чтобы шли своим делом заниматься.
    Посидели еще немного. Борис Николаевич станок выключил, из мастерской выходит.
    — Шабаш!
    На часы посмотрели, два часа прошло. Он к нам подходит, улыбается, а в руке держит что-то.
    — Ну как?
    И ту самую ось подает. И ведь все же сделал! Изломы резцом убрал, в обеих половинах отверстия высверлил и шпилькой их соединил. Ваньчик эту ось со всех сторон рассмотрел.
    — Ну, — говорит, — вещь…
    То свинтит, то развинтит, и так ее повернет и этак. Прямо не налюбуется.
    — Что, — говорю, — Леха, это тебе не резисторы раскладывать?
    Только это ведь Ваньчик. Сияет, как новый пятак, и ось гладит.
    — Это работа, это да!
    Перед школой задержались, я у Бориса Николаевича спрашиваю:
    — А вы где так научились?
    Он шляпу на очки сдвинул и говорит замогильным голосом:
    — Многое ведомо мне…
    Ваньчик вокруг физика так и ходит, так и ходит.
    — Борис Николаевич, научите, а? Ну научите, Борис Николаевич. Нам тоже на труде показывали, скажи, Витька.
    Сказал я. Жалко, что ли? У Ваньчика ведь вечно так: вынь ему да положь. Только, по правде, там и без станка работы будь здоров сколько. Борис Николаевич прибор какой-то откроет, а там пылища, ламп не хватает. Он зажмурится: «Ах-ах-ах! Глаза боятся!»
    И тащит его к себе на стол.
    А с Юрой мы почти неделю не виделись. Обиделся он на меня, что ли? Подумал, что не соглашусь, и обиделся? Или опять их куда-нибудь отправили? Прямо хоть у Ленки спрашивай, соседи как-никак.

    Ваньчик ко мне в пять часов заявился.
    — Ожидаются атмосферные осадки, — говорит, — пошли «ашникам» вкатим, а то скоро коробку зальет.
    Мы в хоккейной коробке в футбол играем.
    Вкатили. Стукали, пока мяч видно было. Подхожу к парадной — Юра на лавочке сидит.
    — Ого, — говорит, — давай лучше постоим, а то скамейка совсем грязная будет. Ну как насчет завтра, один с кассетами съездишь?
    Накрылась моя работа.
    — Ну и хорошо. Вот тебе адрес, найдешь его там, и договоритесь. Вечером мне позвони. Не забудь.

    Хоть бы спросил Ваньчик, почему я к Борису Николаевичу не иду. Надулся и все. Обижается, что я ему про себя не рассказываю, что ли? Ну и ладно, пусть что хочет думает.

    На той бумажке адрес комиссионного оказался. Маленький такой магазинчик, а на витрине труба граммофонная. Я к прилавку подошел.
    — Леню позовите, пожалуйста.
    За прилавком дверь, продавец в нее ногой стукнул.
    — Пигузов, на выход!
    Внутри магазина что-то упало, потом затопали.
    — Ну я, чего надо?
    Стоит и дергается, как будто у него руки-ноги на ниточках. Так и хочется остановить его, честное слово.
    — Надо-то чего, я на работе, между прочим.
    — Я, — говорю, — от Юры.
    Он меня за руку схватил — и внутрь. Там какие-то ящики, коробки и дверь во двор.
    — Спятил? — шипит мне в ухо. — Тут кадры знаешь какие — жлоб на жлобе. Завидуют, что все достать могу. Вы меня что, под монастырь хотите?
    Убивают его, можно подумать.
    — Домой ко мне придешь. Через два часа, понял?
    И опять ушел в своих коробках разбираться.
    Я уж подумал — дороги из этих дворов не найду. Прямо лабиринты какие-то.
    К Пигузову я пешком пошел. Топал до него, топал, а все равно еще час оставался. Ладно, думаю, позвоню кому-нибудь, найду двушку и позвоню. Только ведь и звонить-то, как назло, некому: Ваньчик в лаборантской, а других телефонов наизусть не помню. Думал, думал — Ленкин вспомнил. Она его на своей половине парты написала, так эту половину мне как будто по телевизору показали. Ленка так Ленка! Позвоню, как будто уроки спросить. А там придумается что-нибудь. Я двушки не нашел, гривенник в автомат засунул, так поговорить захотелось. Кручу диск и соображаю: что придумается-то? У меня этот Леня в голове сидит, как четвертная контрольная, я, что ли, про него ей говорить буду? Базылева уже к телефону подошла.
    — Але! — кричит. — Але!
    А я трубку бросил и пошел из будки. Даже гривенника не жалко. Ну почему это такая ерунда получается? Ведь хорошее же дело делаем, а прячемся, как жулье какое-нибудь. Тому не скажи, этому не скажи! И не обманываем же никого. Или Юра этих своих знакомых стесняется?
    Я слонялся незнакомыми переулками и все время перед Лениным домом оказывался. Какое-то место заколдованное.
    Подумаешь, у кого какие знакомые бывают. До пенсии Юра будет им кассеты продавать, что ли? Наберем денег, и никакой нам Леня не нужен. Подумаешь, Пигузов. В магазин к нему, видите ли, нельзя.
    Так время и прошло. На часы посмотрел — опаздываю. До самой квартиры как ошпаренный бежал. Звонков там целых три штуки. Я выбрал, который почище, нажал. За дверью еще звенит, а уже — блямс! — дверь открывается. Как будто эта бабка так у двери и сидела. Смотрит на меня в щелочку.
    — Тебе чего?
    Я стою, соображаю, как сказать, а она губами жует и на меня смотрит.
    — Гражданина Пигузова, — говорю.
    Тут дверь опять — блямс! — захлопнулась. Надо было мне Леню спрашивать. А она, оказывается, цепочку снимала. Стоим в прихожей, бабка очки надела.
    — К Леньке, что ли? А я думала — из милиции, как «гражданин»-то сказал. Без очков худо вижу.
    И пошла. Я говорю:
    — Бабушка, а комната его где?
    — А ты понюхай, разит откуда — там наш Ленечка и живет.
    Дверь сама открылась. Я и стукнул-то всего раза два. Пигузова не видно, а на диване лежит кто-то. Я говорю:
    — Можно?
    А там, оказывается, две комнаты, и Пигузов из второй выходит.


    — Чего на пороге стоишь? Дверь закрой, соседка опять рыбу жарит. Напустила, понимаешь, вони.
    Во дает, у самого воняет, как на помойке, а рыба ему помешала.
    — Ты чего бабке сказал? Ты ей скажи, что ты мне брат. Нет, лучше — племянник из Петрозаводска. Усек?
    Он все время по комнате носился и всякую дрянь в углы ногами расталкивал.
    — Старуха вредная, ей в крематорий пора, а она рыбу каждый день жарит. В милицию ходит.
    Тот человек на диване храпеть начал.
    — Устал, — говорит Пигузов, — наломался. Тебе Юрка сказал, что я барахло не беру? Ты для барахла других дураков ищи. Чего смеешься? У меня техника — экстра, мне фирменную музыку давай. За мою технику один чудак мотоцикл давал. Дурень, точно? Кто ж музыку на тарахтелку менять будет?
    Я говорю:
    — Техника-то где?
    У него в другой комнате в углу центр, куском обоев накрытый. Он обои снял, рукавом там чего-то потер.
    — Видал?
    А мне на эту аппаратуру смотреть жалко. Блоки исцарапаны, у одного фальшпанель краской заляпана, и ручки кто-то сменил, сразу видно: не те ручки.
    — Ну, кассеты свои давай!
    Кучей все на стол высыпал. Одну послушал, вторую.
    — Говорил ведь, чтоб ерунду не носили. Вот я тебе сейчас поставлю.
    Свои кассеты притащил, поставил одну. Ну музыка пошла! Поют вроде по-русски, а ничего не понять.
    — Класс, точно? Аркадий Северный. Ну, твоих я парочку возьму, чтоб Юрку не обижать.
    Деньги дает, я же вижу — за одну кассету. Я говорю:
    — За вторую-то?
    А он запсиховал сразу.
    — Много ты, сынок, понимаешь! — орет. — Мы с Юркой по телефону договаривались. Я вот ему скажу, как ты на его товаре заколачиваешь. Сопляк паршивый! Думаешь, если Псих не знает, так и можно все? Ничего, сынок, Псих сегодня не знает, а завтра — раз — и с приветом. А ну катись отсюда со своим барахлом!
    Понятно теперь, почему в комнате воняет: это от Ленечки. И слюной меня всего забрызгал. Ругаться начал, я думал — побьет. От стола оттащил.
    — Нет, — говорю, — врешь. Сначала я свое заберу.
    Кассеты свои забрал, а остальное в сумку ссыпал.
    Иду к двери и чувствую, как ему ударить хочется. Дверь на лестницу открываю, а у самого руки дрожат. Я же никого еще не боялся так.
    Бабуля с кухни пришла, выпустила.
    Дома кассеты из сумки вынул — нету одной. Ленечка-то! Ясно теперь, зачем он со своими кассетами суету устроил. Пошел из автомата Юре звонить. Он говорит:
    — Ладно, сам я виноват, надо было мне к Ленечке ехать. Что он там про Психа говорил? Плевать, не обращай внимания. Пигузов тип, конечно, только не будет он шум поднимать. Ему шум поднимать никакого смысла. Сам же погорит. А тебе и вообще до этого дела нет, нам с тобой дальше раскручивать надо. А ты как думал?
    Ничего я не думал и отказываться не собирался. Нехорошо как-то было. Юра помолчал.
    — Никак мне без тебя, Витек, ну просто не выкрутиться.
    Скорей бы эта беготня кончилась, поговорили бы.

    Еще чуть-чуть — и я бы все Ваньчику про Юру рассказал. Ну просто напрочь забыл, что молчать надо. Уже рот раскрыл — вдруг кто-то сзади за руку тянет, а у Ваньчика лицо какое-то деревянное. Елки-палки, Гудилин! Вот подарочек-то. В руку вцепился — не вырвешь.
    — Поговорить надо.
    И тянет по коридору. Я обернулся — Ваньчик тоже идет. Гудилин говорит:
    — Этот, ржавый твой, пусть останется.
    Ваньчик ко мне совсем близко подошел.
    — Жди, — говорит, — больше. Отстану я, как же.
    Гудилин подумал и руку мою выпустил.
    — Зуб даю, мужики, бить не буду.
    Мы по лестнице до самой чердачной двери дошли. Я вниз посмотрел. Ваньчик на площадке стоит и кашляет как заведенный. Это чтобы я знал.
    — Слышь, Кухтин, ты того кадра что, знаешь?
    Я сперва не понял.
    — Ну того… Ну когда я на крыльце…
    — Юра?
    — Да почем я знаю, Юра он или кто там еще! Вспомнил, в общем. Он чего, точно в музыке петрит или трепался?
    — А чего ему трепаться? — говорю. — Получше нас разбирается.
    — Ага. — Гудок вниз посмотрел. — Ну подожди тогда.
    Быстро на площадку вернулся. С коробкой.
    — Классная, Кухтин, вещь. Стереонаушники. Фирма. Видал?
    Там правда какая-то блестящая наклейка была, только я ее разглядеть не успел. Он коробку закрыл и сует ее мне в руки.
    — Знакомый продает, понял? Десять рублей — вообще, понимаешь, даром. Вот гад буду, сам бы взял, только есть уже. Ну, отнесешь своему Юре?
    К стене меня прижал, в живот коробкой тычет. Взял я эти наушники.
    — Ладно, — говорю. Хоть бы, думаю, отстал поскорей, а он, как увидел, что я уходить собрался, прямо взвился.
    — А задаток, — говорит, — кто давать будет? Вы там импортную вещь замотаете, а Гудилин отвечай? Задаток давай. Чего вылупился? Давай сколько есть. Не возьмет, так верну.
    Вот история. Мне папа с утра трешку на столовую выдал. Отдал я ему. Ваньчик ко мне поднялся, коробку повертел.
    — Я-то думал — он просто шпана, а он и спекулянт еще. Тю-тю твоя треха. Нашел тоже с кем связываться.
    А я, честное слово, разозлился.
    — Ну да, — говорю, — ты у нас один умный. Чем по площадке внизу ходить, сам бы тут с Гудком попробовал.
    Так в класс врозь и вернулись.
    Не пошел я к Борису Николаевичу. Ну их!

    Нет, как до девчонок дойдет, ничего не поймешь. Такое придумают, что хочешь — стой, а хочешь — падай. Весь вечер соображал, как бы Ленку похитрее спросить. Только с утра с Ленкой уселся, она ко мне поворачивается и говорит:
    — Слушай, Кухтин, вы что, каждый день у Бориса Николаевича работаете?
    — А как же, — говорю, — человеку надо помочь. Там работы знаешь сколько.
    — А если ты один раз не придешь, человеку очень плохо будет?
    Вот въедливая!
    — Да не обижайся ты, Вить, просто я тебя сегодня в кино приглашаю.
    Я Ленку все уроки рассматривал: чего это с ней? Так ничего и не понял. Может, шутит?
    Какие там шутки! Только литература кончилась — она у нас последняя была — Ленка раз — и два билета на парту. Тут у меня Ваньчик стоит дожидается, а она мне свидание назначает.
    — Смотри, Кухтин, не опаздывай, ладно?
    Ваньчик стоит — рот до ушей, а у меня коленки, наверное, и те покраснели. Ну что за привычка дурацкая!
    Я от всего этого даже про свои вопросы забыл.

    На десять минут раньше пришел, думал — Ленку ждать буду. Ничего подобного: сидит в сквере на качелях, ногами болтает.
    — Ты, Витя, в кино пойдешь?
    — Билет, что ли, — спрашиваю, — потеряла?
    — Да ну тебя, ничего я не потеряла.
    И пошли мы вокруг сквера. Лена идет еле-еле и очень уж тихая какая-то. Вот привыкнешь к человеку в школе, а он — раз — и еще какой-нибудь оказывается. Ну никогда бы не подумал, что Ленка столько времени молчать может. Мы сквер обошли — Ленка спрашивает:
    — Витя, а Юра где учится?
    — В кино, — говорю, — опоздаем. В техникуме он учится, а в каком — не знаю. Ты ему про меня докладываешь, могла бы и спросить. Говорила ведь с ним?
    Ленка вздохнула, но к кинотеатру поворачивает.
    — Юра, вообще-то, про моего отца спрашивал, а я вспомнила, как ты про своего говорил, что он во всякой радиотехнике разбирается здорово, ну я про него и сказала. Витя, а у них в техникум после какого класса берут?
    Мы уже с ней в зале сидим, уже свет не горит, а она все свое:
    — А техникум у них на какой улице?
    Ну чего она у меня все про Юру выпытывает? Был бы хоть фильм плохой, а то нормальная картина. Я шепчу:
    — Вопросы на бумажку перепиши, я тебе к четвергу отвечу.
    Долго молчала, я думал — фильм смотрит.
    — Витя, Витька, а день рождения у Юры когда?
    Ну зачем было в кино приглашать?
    А только после сеанса я ей ничего не сказал. Мы с ней рядом идем, а она еще скучнее, чем перед кино была. Челкой своей не трясет, идет — в асфальт смотрит. Вот история. И про что с ней говорить-то — не придумаешь. Я ей около клена красивый лист подобрал — хоть ожила немного, прикладывает его к куртке по-всякому. Я спрашиваю:
    — Ты это куда после школы с такой сумищей бегаешь?
    Она листком махнула.
    — Тренируюсь, Витька. Папа говорит: «У тебя не руки, Елена, а веревочки». Вот и тренируюсь. В греблю хожу.
    Ничего, расшевелилась вроде. Я-то ее проводить хотел как полагается, а она около моего дома говорит:
    — Ладно, Витя, я пошла, а то вон тебя ждут уже.
    Я как Юру увидел, чуть не побежал сперва. Но он тоже быстро ко мне подошел.
    — Да где же ты, старик, пропадаешь?
    Ленка — чудачка, ну чего, спрашивается, ушла? Тут бы все сама и спросила.
    — Слушай, Витя, второй адрес есть.
    Я говорю:
    — Ладно.
    — Ну и нормально. Дня через два поедем. Да не волнуйся ты, первый раз вместе будем.
    Чуть я про наушники не забыл. Домой пришел, стол открываю — вот они! Я коробку схватил — и за Юрой. Хорошо, что он не торопился, я его быстро догнал. Он наушники в руках повертел.
    — На полчаса зайти ко мне можешь? Пошли.
    Юра у себя в комнате эти наушники в два счета разобрал.
    — Ну, видишь?
    А там внутри все канифолью заляпано и провода еле держатся.
    — Это они по частям откуда-то тянут, а собрать нормально не могут.
    — Понятно, — говорю, — завтра отдам, пусть глупей себя ищут.
    А Юра наушники внутри рассматривает, как будто интересное там увидел. Я ему через плечо заглянул — ничего, цифирки какие-то выдавлены, а больше ничего. Он ко мне повернулся.
    — Витя, что там Пигузов про Психа сказал?
    Ну, я повторил, что помнил, а он опять наушники рассматривает. Потом рукой махнул.
    — А ну их всех! Точно, Витек? Нам с тобой главное — клиента не упустить.
    Странно он сказал, и Ленечка тут зачем-то оказался. Я стал вспоминать, что мне Пигузов еще говорил, а Юра наушники в ящик сбросил и деньги мне дает.
    — Знаешь, ты своему Гудилину лучше деньги отдай. Отдай, отдай. Неизвестно еще, как получится.
    А дома ужинать сел — папа в кухню заходит.
    — Почитай, Витяй.
    Конверт мне подает. Я обрадовался: от мамы давно ничего не было.
    — Да ты не суетись, ничего там хорошего нет.
    И точно, мама еще на месяц задерживается. Папа меня конвертом по макушке хлопнул.
    — Ну что, Витька, отменяется генеральная уборка?
У покинутых мужчин
Для уборки нет причин.

    На другой конец города ехать пришлось. Домина новый, большой, парадные на замках. Я вызывную кнопку нажал и говорю в микрофон:
    — К Владимиру Алексеевичу.
    Замок звякнул, мы и вошли.
    В квартире чистота — заходить страшно. Как будто и не живет никто. Владимир Алексеевич впустил нас, спрашивает:
    — Переписывать, что ли, будете? Хол вчера новые диски принес, с вертушкой возился, все проверял. Мои, говорит, парни придут переписывать, так чтобы все в норме было. Ну погодите тут, я сейчас.
    Нас в комнате оставил, а сам на кухню пошел. Красивый дядька, уже весь в морщинах, а все равно красивый. Идет — шагов не слышно.
    Он там посудой звенел, а я комнату рассматривал. На полу ковер мягкий, большой, я и расхаживаю. Юра говорит:
    — Смотри, как делать буду, в следующий раз один поедешь.
    — Ну, пошли, что ли, вундеркинды?
    Аппаратура у него на специальном стеллаже стояла. Подходим, я смотрю — «Каденция»! Я этот центр у Юры в блестящих книжках видел, он говорил, что сейчас ничего лучше и не бывает.
    — Так чего, любоваться будете или включить уже?
    Юра кивает, а я вспоминаю, что ему сейчас делать надо. Точно, чистую кассету вставил.
    — Нет, — это Юра Владимиру Алексеевичу говорит, — вы пластинку не ставьте сразу, пусть вертушка вхолостую покрутится.
    А я вспомнил: если все в порядке, на ленту никакой шум не запишется. Минут пять подождали, потом послушали. Тишина в колонках. Порядок, значит.
    Владимир Алексеевич этот у Юры за спиной стоит, курит.
    — Ах ты чудо-ребенок!
    А я уже чувствую, что все у Юры как надо. Вундеркинды, вундеркинды! До вертушки уже добрались, вот что! Мне эта проверка больше всех нравится. По краю диска насечки — черные, белые, и лампочка на них светит. Если скорость в порядке, эти насечки как будто на месте стоят, если нет — бегут в какую-нибудь сторону. Ну, тут-то они, понятно, намертво стояли, только Юра все равно регулятор покрутил. Побегали у него чуть-чуть.
    Этот, сзади, опять задымил.
    — Ну, наигрался? Да вижу, что можешь, вижу. Пиши уже.
    А пластинку на диск сам поставил. Не дал Юре. Все пустил и стоит, на свою «Каденцию» любуется.
    Мы уже почти до конца одну сторону дописали, совсем ерунда осталась. Вдруг — бац! — звук исчез. Владимир Алексеевич засуетился, аппаратуру выключил.
    — Сейчас, — говорит, — пацаны, сейчас. Ерунда какая-то. Подождем малость, перегрелась техника. Вчера же как зверь пахала.
    Немного подождали, он диск перевернул. Все нормально.
    — Ну я же говорил. Пластинка небось с дефектом.
    Только звукосниматель к концу подбираться начал, та же история: диск крутится, лампочки светятся, в колонках — глухо.
    Владимир Алексеевич прямо на месте завертелся.
    — Да я ж за эту чертову «Каденцию» такую прорву денег отвалил, что сказать неприлично. Что я теперь с ней, а? Мне эту шарманку заграничную кто чинить будет? Вы, пацаны, вот что, вы Холу скажите. Он же говорил, что разбирается. Черт его знает, может, и починит.
    Владимир Алексеевич опять с «Каденцией» возиться начал, а я вспомнил. Вспомнил, как про точно такое же папа Холстову рассказывал. Я Юре тихонько говорю:
    — Ты ему скажи про проводок-то, скажи, ну, помнишь, отец мой Холу…
    Юра сумку с кассетами подхватил.
    — Всего доброго, — говорит. И к выходу меня толкает.
    Так на площадке и очутились. Я говорю:
    — Ты чего?
    А он меня вниз тянет. Я уже на улице уперся.
    — Ну точно же, Юра, забыл ты, что ли? Все, как папа рассказывал. Чего он будет с ума сходить? Ведь цело там все внутри, цело! А Хол когда еще придет, он, пока дождется, вообще спятит.
    Юра меня через дорогу перетащил, сумку свою на скамейку бросил.
    — Ты помолчать можешь? «Хол», «Хол»… Если хочешь знать, Хол сам этот проводок вчера сломал. Я его, думаешь, к Дмитрию Алексеевичу зачем приводил? Он же сам в этой технике еще меньше меня понимает.
    — Так ведь в мастерской же работает…
    — В какой мастерской? Он эту мастерскую для твоего отца придумал. Он таким, как вот этот, аппаратуру достает, диски. А они, лопухи, еще и верят, что он специалист. «Посмотрите, все ли в порядке, проверьте». Вот он этому вчера и посмотрел. Сам ведь заметил, точно, как твой отец сказал, так и сделано. Ему-то сто лет такого не придумать.
    — Фу ерунда, — говорю, — так ведь и чинить ему придется. Ведь придется же?
    — Ну что ты все спрашиваешь? Не спрашивал бы ты лучше, все же ясно. А ты если помогаешь, так и помогай. Чего мешать-то?
    Юра на меня так внимательно посмотрел, как будто сообразить хотел, правда я не понимаю или притворяюсь просто.
    — Сам ты, Витек, подумай: он же теперь до смерти боится, что деньги его накрылись, а Хол для него, лопуха, авторитет. Хол ему скажет, что аппаратуру как следует починить нельзя, так он ее хоть за сколько кому угодно продаст, чтобы сколько-нибудь денег вернуть. А уж тот, кто купит, выложит Холу за это дело. Всех же делов — один проводок заменить.
    Медленно как-то до меня доходило.
    — Ты что, с самого начала все знал? И с зонтиком на остановке?..
    Юра сморщился.
    — Ну, знал. Все знал. Вас вот с отцом не знал, а так все. Ты, Витек, можешь не верить, только я теперь и без всех этих штучек, — он по сумке с кассетами хлопнул, — я просто так рад, что мы с тобой познакомились. А что Хол с аппаратурой крутит, так тебе-то что? У одного жлоба купит, другому продаст, подумаешь, большое дело. Так, Витек? Ты же не ему, ты же мне помогаешь!
    Юра звал меня сначала, потом догнал и шел рядом. Я не отвечал ему, и скоро он отстал.
    Я очень люблю, когда папа рассказывает, как он был студентом. Все смеются, и он от этого рассказывает еще веселей. Когда у нас бывают папины друзья, они вспоминают хором, а мы с мамой хохочем как ненормальные.
    А теперь я, как предатель, привел их домой и они тоже слушали и смеялись и думали, как нас обмануть… Наверное, я больше никогда не смогу слушать папу и смеяться со всеми.

    Я и не заметил, как оказался в этом сквере. Жесткие листья катались в короткой траве. Из-под маленьких кустов выпрыгивал полосатый кот. Он хватал листья лапами, нюхал и отпускал на волю. Иногда на кота налетало сразу много листьев, он фыркал и лупил себя толстым хвостом.

    Было уже темно, когда я приехал домой. Папа стоял около парадной в домашних брюках, в куртке, накинутой на плечи. Он взял меня за подбородок, подержал так.
    — Ну, Витька…
    Я делал уроки, а под стеклом на столе мама переправлялась через реку на олене. На том берегу ее ждали люди, а она смотрела назад серьезно и внимательно. Она смотрела, как будто от нас с папой увозил ее олень через реку.

    Я про будильник напрочь забыл. Проснулся, а на часах уже ой-ой. Из дому как встрепанный выскочил и бегу. Так ведь на остановке Ваньчик меня ждал. Мы вдвоем до самой школы как полоумные неслись. Я уже в классе говорю:
    — Как там у вас, цвет от музыки не отвалился?
    До самого звонка проговорили, ничего не слышали. Базылева на уроке спрашивает:
    — Ты, Витька, чего такой разговорчивый?
    — Погода, — говорю, — хорошая.
    Посмотрел, а по стеклам в три ручья льется.
    Ваньчик после уроков говорит:
    — Витьк, Витьк, сгоняй за пирожками, а то Борис Николаевич уже ждет, а есть ужас как хочется.