Скачать fb2
Ричард Длинные Руки – ярл

Ричард Длинные Руки – ярл

Аннотация

    Под ногами – Большой Хребет, разделивший материк, а может быть, и не только материк. На той стороне другая половина мира: в небе драконы, в лесах огры, тролли, гоблины и великаны, но кто смотрит на эту мелочь, когда впереди схватки с самым страшным зверем на свете, а то и во вселенной – человеком.
    Сэр Ричард, доблестный рыцарь и паладин, могучий герой на дивном единороге, вступает на землю таинственного Юга.


Гай Юлий Орловский Ричард Длинные Руки – ярл

    Грехи смертные:
    гнев, лень, гордыня, зависть,
    скупость, чревоугодие, блуд.

Часть 1

Глава 1

    Копыта коня сэра Смита и мула Кадфаэля начали скользить, едва мы покинули жаркую, прокаленную солнцем долину и стали взбираться по широкой горной тропе. Сэр Смит еще вчера благоразумно подковал коня особыми подковами с острыми шипами, Кадфаэль внял предупреждению и сделал то же самое с мулом, сейчас я слышу сухой стук, словно копыта ступают по стеклянным глыбам или по хрустальному плато. Рядом тянется в синее небо стена из гигантских кристаллов не то соли, не то кварца: тускло блестит, солнце рикошетит и больно бьет в глаза.
    Смит жизнерадостно напомнил про знатоков, что пугали злым солнцем выше в горах. На вершинах почему-то холодно, хотя вроде бы к солнцу ближе, но блеск стал невыносимым, надо смотреть сквозь тряпочки.
    Воздух начал свежеть уже на второй день, а на третий забыли, что на дворе еще лето. Мы захватили с собой не только теплые одеяла, но и дрова, вдруг да в горах не отыщем, для ночевки отыскали небольшую каверну, почти пещеру. Из стены вывалился крупный кристалл, то и куча, но, скорее, в структуре кристаллической грозди случился сбой, вот и выемка, как дупло в зубе. Поместились все трое, Пес намерился было с нами, я сказал укоризненно:
    – А твой друг Зайчик один останется? Да и сторожить кто будет? Ты же у нас самый-самый!
    Пес виновато опустил голову и помахал хвостом. Кадфаэль погладил его по огромной голове.
    – Брат паладин, ты слишком… слишком. Это к людям нужно быть строгим, особенно – к себе, но твари неразумные целиком от нас зависят, у них нет дарованного нам Господом права выбора. Пусть спит с нами. Все равно услышит, если какой зверь шевельнется или почешется в радиусе полмили.
    Я похлопал Пса по загривку.
    – Ладно, ложись с нами, лежебока. Благодари брата Кадфаэля. Если бы он так же людей любил…
    – Я люблю человечество, – ответил Кадфаэль кротко и посмотрел на меня чистыми честными глазами киллера. – Это достойнее.
    – Да-да, – согласился я. – И через это счастье еще пройдем!
    Рано утром я выбрался на четвереньках, справа и слева отвесные стены, нещадный блеск льда больно бьет в глаза. Хребет, разделивший континент, упирается в небо. Все, кто видел, куда мы идем, в один голос говорили, что никому не перейти через гребень, человек начинает задыхаться еще задолго до вершины. А если упорствует – падает и помирает, хватаясь за грудь. И вот только в двух местах древние маги прорубили дорогу.
    За спиной зашелестело, сэр Смит вышел из пещеры, могучие челюсти еще мерно перемалывают сухое мясо, на усах хлебные крошки. Задрал голову, долго смотрел на циклопическую стену, затем недоверчиво потрогал стену.
    – Сэр Ричард, – произнес он в сомнении, – я просто не решаюсь даже сказать…
    – Мне можно, – ответил я. – Мне все можно.
    – Начинаю понимать, почему хребет настолько высок! Почему такая крутая стена не рассыпается под собственной тяжестью…
    – Почему же?
    – Либо я идиот, либо это почти цельный кусок кварца… или чего-то вообще ценного, что Господь поставил нам в назидание… Я этого не понимаю и от этого чувствую себя забитым и несчастным.
    Из пещеры вышел, сильно щурясь, исхудавший и очень бледный Кадфаэль.
    – Задача, – объяснил он кротко, – сделать человека счастливым, не входила в план сотворения мира.
    Смит огляделся, горестно вздохнул.
    – Вообще-то за шесть дней трудно сделать что-либо путное.
    – Что сделано за шесть дней, – поддакнул я, – приходится доделывать вечность.
    – Если мне не изменяет память, – задумчиво проговорил сэр Смит, – на седьмой день от начала сотворения мира Господь решил отдохнуть. И, боюсь, все еще отдыхает.
    Кадфаэль посмотрел на обоих с укором.
    – А вы ждали, что все сделает за вас? Господь чудотворец, но не фокусник. Он не станет делать ту работу, которую обязаны сделать мы.
    Я молча оседлал Зайчика, Кадфаэль и Смит сняли с морд своих животных мешки с остатками овса. Пес, отоспавшись, прыгал и приглашал коней бегать с ним наперегонки.
    Горная тропа то расширяется, то исчезает под рухнувшими камнями, приходится где искать обход, где осторожно перебираться через завалы. Пес рыщет, как скаут, однажды унесся так далеко, что видели только исчезающую черную точку, потом разглядели, что далеко-далеко впереди из земли, преграждая дорогу, торчат четыре спицы, сверху вроде бы наколото кривое бревно, но по мере того, как подъезжаем, под ложечкой сосало сильнее. Четыре неправдоподобно тонкие и длинные колонны возносятся на неслыханную высоту, а там соединены остатком стены, видны три изящно выгнутые арки, однако то, что наверху, давно рассыпалось в пыль, внизу не осталось даже камней, но бесконечно хрупкие с виду колонны все стоят, странные и непонятные…
    Брат Кадфаэль тут же на всякий случай перекрестил их и прочел молитву, а Смит воскликнул предостерегающе:
    – Сэр Ричард, не подходите! Это колдовство, не иначе!
    – Ну еще бы, – согласился я. – Все, что не вино и бабы, – есть магия и колдовство.
    Он спросил недоверчиво:
    – А что есть еще?
    Я буркнул:
    – Есть армированный титаном бетон, есть конструкции с примесью ванадия и хрома… Честно говоря, сам не знаю, что это. Вижу только, что нечто прочное…
    – Значит, – сказал он хмуро, – тоже колдовство.
    Я спешился, ощупал колонну, не толще моего туловища, однако же устремилась на высоту десятиэтажного дома. Камень, обыкновенный камень. Правда, не песчаник или базальт, а прочный гранит, но и гранит не простоял бы так долго. К тому же камни уложены как будто с нарочитой небрежностью. Впечатление такое, что пихни чуть-чуть, и все здесь развалится, но спинной мозг твердит, что я еще не встречал ничего более прочного.
    Брат Кадфаэль пустил мула вперед, протиснулся между колоннами и поехал дальше. Смит постарался не прикоснуться даже краем одежды, вдруг да какое колдовство прицепится, я на всякий случай попробовал поцарапать камень острием меча, бесполезно, пролез с конем между колоннами и пустился догонять Пса.
    На горной тропе копыта скользят, кони оступаются и быстро устают, мы делали короткие привалы через каждую пару часов, кормили коней овсом, сами иногда ели сыр и хлебные лепешки. Брат Кадфаэль ест так мало, будто питается святым духом, Смит на каждом привале берется любовно точить меч, у него никогда такого меча не было, как сообщил мне еще раз, уж он себя с ним покажет…
    – Да, случаи будут, – пробормотал я. – Отдохнули? Пора.
    Я пошел впереди, пусть кони отдохнут, да и тропка слишком уж узкая, и так приходится держаться за стену. Вдруг показалось, что пальцы уперлись в жуткую оскаленную пасть, я отдернул руку, пугливо посмотрел вперед. Там из стены торчит еще одна такая же, разве что чуть мельче. Я помотал головой, соображая, но видение не исчезло: из ледяной глыбы торчат головы двух рыбин. Морды страшноватые, одни шипы да зубы, только глаз нет, совершенно безглазые, словно неведомой силой перенесенные из глубоких подземных озер, где вообще никогда не бывает света.
    Смит перекрестился, опасливо посмотрел на меня, но я слишком выбился из дыхания, чтобы удивляться, ну рыбы и рыбы, что такого? Есть речные рыбы, есть озерные, есть морские. Значит, есть и горные, а то что за дискриминация. Говорят, есть летучие рыбы, есть лазающие по деревьям. Значит, есть и такие, что лазают по скалам. Брат Кадфаэль дышит еще тяжелее, но остановился, чтобы перекрестить рыб, сказал с хрипами:
    – Господь явил свою мощь… и сотворил чудо!
    – А зачем? – спросил Смит.
    – Господь не объясняет, – сказал Кадфаэль терпеливо.
    – Почему?.. Так бы облегчил жизнь… А то как будто потешается!
    – Не богохульствуй, – сказал Кадфаэль строго. – Мы сами должны… да, должны доискиваться. На то и дан разум, чтобы постигать Божественное.
    Прошли еще с десяток шагов, Смит ругнулся, а Кадфаэль сотворил крестное знамение: впереди прямо на тропке, что не тропка, а вроде русла быстро иссякшего и превратившегося в лед ручья, сразу три рыбины в локоть длиной, толстые, страшноватые. В лед вмерзли наполовину, а одна вовсе поверху, словно подпрыгнула, а бурно сбегающая с гор вода за это мгновение превратилась в лед.
    Рыбину от пинка унесло по льду, словно крупную льдинку. Ударившись об угол, она крутнулась, с хрустом обломился плавник. Кадфаэль перекрестился, а Смит заметил озадаченно:
    – Это что же… Никто не поднимался?
    – А здесь нет дороги вверх, – пояснил Кадфаэль. – Это мы, как сумасшедшие… Обычно поднимаются либо правее, чтобы выйти к Западному Перевалу, либо левее – к Восточному. Нам к Восточному, оттуда ближе к порту.
    Я подумал, сказал со вздохом:
    – А мне лучше Западный.
    – Сам Западный ближе, – заметил Смит, – но потом до порта три дня скакать. Впрочем, на вашем коне…
    Он нагнулся, рассматривал диковинную рыбу, чем– то похожую на сома, только усы подлиннее, а один и вовсе на середине лба, что поставило Смита в тупик, а для меня это сигнал, что рыба привыкла зарываться в ил, выставляя кончик уса, а когда какая глупая рыба принимала его за червяка и хватала, то сама оказывалась в пасти.
    Промороженная, рыба выглядит почти прозрачной, потому Смит и всматривается с таким интересом, уж он за всю жизнь и оленей наразделывал, и рыб напотрошил на три учебника анатомии. И сразу видит, что это рыба не та, к каким привык, но в то же время – простая рыба, а не какая-то волшебная. Вся как из перламутрово-прозрачных чешуек, по бокам диковинный узор, красивый, как спинной гребень дракона, еще один поменьше ближе к хвосту, да и сам хвост роскошный, дивный, странная такая избыточность красоты, ведь кому ею любоваться?..
    Пес остановился далеко впереди, машет хвостом. Кадфаэль всмотрелся, воскликнул с апостольской благодарностью:
    – Господь привел нас к королевской дороге!
    – Мог бы и раньше, – проворчал Смит. Усы печально опустились, он с тоской смотрел на сверкающую льдом стену, похожую на поставленное стоймя плато. – Или дорогу бы опустил ниже…
    – Потому и уцелела, – ответил Кадфаэль серьезно, – что в камне, а не протоптана в земле… Сэр Ричард!
    Пес напрыгнул, пытаясь столкнуть Зайчика, тот попер корпусом, как бык, попытался хватануть его страшной пастью, Пес отскочил, копыта застучали по каменной плите, что уходит в бесконечность.
    Воздух свеж, слишком прохладен для жаркого летнего дня, но мы на высоте почти в милю от пробитых в земле колей далеко внизу. Дорогу можно называть даже императорской: ровная, широкая, тянется вдаль и теряется в туманной синеве.
    Послышалось тяжелое сопение и надсадное дыхание, мул Кадфаэля и конь сэра Смита кое-как вскарабкались по осыпающейся гальке. Кадфаэль сложил ладони и вознес горячую молитву, а у сэра Смита снова поднялись усы. Он подбоченился и гордо оглянулся.
    – Наконец-то!
    – Впереди долгий путь, – напомнил Кадфаэль.
    Я повернул голову, дорога уходит вправо и влево, ровная и бесконечная, врезанная в стену. Печаль стиснула мое сердце. Я повернулся к друзьям, оба умолкли, лица очень серьезные.
    – Мне направо, – сказал я. – Там Западный Перевал.
    Смит сказал бодро:
    – Сэр Ричард, на Юг быстрее через Восточный.
    – Знаю, – ответил я. – Я уже говорил, у меня там одно дело.
    Мы обнялись, длинные усы пощекотали мне щеку, Кадфаэль подъехал невеселый, потянулся ко мне со своего мула, как ребенок с игрушечного пони. Я нагнулся, обнялись, Смит подкрутил усы и сказал с натужной бодростью:
    – Не думаю, что Юг так уж огромен. Мы еще обязательно встретимся!
    – Встретимся, – согласился Кадфаэль печально.
    Пес подпрыгивал, подставлял голову под его ладонь. В последние дни Кадфаэль его разбаловал: чесал и гладил, а собаки быстро понимают, из кого можно веревки вить, сейчас Пес едва не взвыл горестно, когда я свистнул и повернул коня.
    Зайчик начал набирать скорость, Пес обогнал и постоянно оглядывался, дразня длинным, как у ящерицы, красным языком, Зайчик наддал, я отпустил поводья, ветер засвистел в ушах, начал раздирать рот, я уткнул лицо в гриву, ураган проносится сверху, стук копыт слился в дробный шорох, а конское тело начало разогреваться.
    Я уже собирался придержать арбогаста, пора осмотреться, как вдруг скорость начала спадать. Дорога, что раньше уходила и уходила в бесконечность, далеко впереди упирается в стену. А слева в стене наискось чернеет неширокая щель.
    Пес тут же помчался ее исследовать, Зайчик повернул голову и взглянул на меня с вопросом в коричневых глазах.
    – Ничего другого не остается, – ответил я. – Другого пути просто нет.
    По отвесной или почти отвесной стене поднимаются только так: по вырубленной в скальном массиве дорожке под углом почти в сорок пять градусов, потом разворот на площадке и в обратном направлении тоже наверх под тем же углом, словно пешком с этажа на этаж по лестничным маршам.
    Тропка узкая, при ходьбе прижимаемся к стене. И все равно гранитный край, за которым бездна, в полушаге. Я покинул седло заранее, не могу, когда нога в стремени висит над пропастью, да и Зайчику проще.
    Со стороны эта дорожка наверх, выдолбленная в неведомые времена, выглядит ровным зигзагом, перечертившим стену снизу вверх. А если отодвинуться на пару десятков миль, то, наверное, это выглядит красиво, однако каково муравьям карабкаться по такой бесконечной лестнице!
    Пес бежит впереди, садится на повороте, где подниматься в противоположную сторону, и смотрит сверху с насмешкой, но уже после первых пяти пролетов высунул язык, стал дышать тяжело, надсадно, с хрипами, а после десятого поплелся сзади.
    От недостатка воздуха я останавливался через каждые сто шагов и жадно хватал широко распахнутой, как у жабы, пастью разреженный воздух. Стена поднимается циклопическая, от нее веет доисторическими временами, она должна бы одряхлеть еще во времена динозавров, а к приходу млекопитающих стать ростом с Гималаи, а то и вовсе какие-нибудь мелкие Альпы, но эта уцелела, победно упирается в небо, а там голубизна уже перетекла в густую синеву, та – в лиловость, зажглись первые звезды.
    Страх и безнадежность сковали тело больше, чем усталость. Мы останавливаемся отдыхать уже через каждые двадцать шагов подъема, я посматривал наверх и понимал, что вершина Большого Хребта уже в космосе. В смысле в тех разреженных слоях атмосферы, где летчики не обходятся без кислородных аппаратов.
    Пес скулит и неотрывно смотрит обвиняющими глазами: ты же человек, ты бог, ты сильный и мудрый, спасай нас, ты все можешь, ты вожак, мы тебе доверились… Зайчик прижался боком к стене, я впервые вижу его изнуренным.
    – Не знаю, – прохрипел я, – но как-то Валленштейн прибыл на турнир? Не один… с командой.
    И снова подъем. И еще пролет. И еще. Сверху блеснул странный луч, похожий на лазерный. Я с великим трудом поднял чугунную голову, в затылке болезненно заныло. В безумной выси встопорщенный гребень горного дракона пробило искоркой, будто прямо в скальном массиве зажглось крохотное солнце, остро кольнуло в глаз и тут же исчезло.
    Встревоженный, я заставил себя всматриваться напряженнее, ощутил знакомое головокружение, зато каменная стена приблизилась, разрослась. Я ахнул, ноги превратились в воду. Каменная стена, что упирается в фиолетовое небо, прорезана, как упавшим с неба лазерным лучом. Проход настолько узкий, что муравей обдерет бока о смыкающиеся стены…
    При взгляде на такое сверхузкое ущелье по телу бегут мурашки размером с майских жуков. Я простонал сквозь зубы, Пес посмотрел с сочувствием, горестно вздохнул.
    – Тебе хорошо, – выдохнул я через силу. – Кто знает, что у тебя за легкие…
    Зайчик подышал в затылок горячим воздухом. У этого боевого спутника вообще может быть ядерный реактор… ну, какой-нибудь биологический. Только что едва дышал, а сейчас вот отожрал из стены обломок камня и снова бодр и свеж… ну почти бодр и свеж, разве что чаще сгрызает неровности в стене, а осколки жует с таким смачным хрустом, что треск идет на мили.
    – Ладно, идем…
    Когда до Ущелья осталось не больше сотни метров, я понял окончательно, что никогда и никому не удалось бы перейти этот хребет. Гребень вышел в те слои атмосферы, где человек попросту задохнется. Или лопнет, как глубоководная рыба. Птицы и драконы здесь не летают, нет опоры для крыльев. И если бы не это удивительное ущелье…
    Пес пробежал вперед, я гаркнул измученным шепотом, он послушно остановился. На черную шкуру падает странный металлический отсвет, я одолел последние три метра подъема, тело ноет, я вытаращил глаза и застыл, не понимая, что я вижу.
    В циклопической стене прорезана щель шагов в пять шириной. Эта щель тянется вдаль, постепенно сужаясь, и кажется, что в конце концов мне придется идти боком, и то сплюснутому в бумажный лист. На грани видимости, в невообразимой дали, на черном бархате горит, словно воткнутая в землю вязальная спица, тонкая вертикальная щель.
    Под ногами блестящая поверхность, словно застывшая вода, я поднял голову, и все помутилось перед глазами. Я ухватился за стену, чтобы не рухнуть кучей дерьма: этот отполированный до блеска камень устремлен в фиолетовый космос, вот звезды, хотя сейчас день!
    – Надо идти, – проговорил я похолодевшими губами. – Господи, что за сила прорубила в этих горах такой проход? Ангел ли Гавриил огненным мечом?..
    Пес помахал хвостом, соглашаясь, а Зайчик за спиной фыркнул, мол, вряд ли, скорее – сам Господь, ангелам такое не под силу.
    – Бобик, – сказал я чуть тверже, – рядом! Иди рядом, я не знаю, что впереди… Да и страшно без тебя. Зайчик, ты тоже иди рядом…

Глава 2

    – Стой! – прогремел могучий, усиленный эхом в тесном ущелье голос.
    Он вышел вперед, выделяясь могучим сложением, уверенный в движениях, чуточку косолапя, не то моряк, не то кавалерист. Руки чуть врастопырку, но в самом деле это горы мышц не дают прилегать к бокам, широкая грудь, плоский живот, длинные руки. Все это заковано в темные блестящие доспехи, подогнано настолько плотно, что отдельные пластины легко надвигаются одна на другую, как крупная рыбья чешуя.
    Шлем конический, забрало поднято. Холодные голубые глаза смотрят с ленивым презрением. На Пса лишь повел глазом, однако встал так, чтобы не загораживать бойниц, я отчетливо увидел блеск на головках стальных арбалетных болтов. Из другой стены поблескивают такие же точно.
    Я старался выглядеть спокойным и даже обрадованным, наконец-то добрался до «своих», но в то же время я мужчина и не должен выказывать чувств, нужно только, чтобы командир заставы ощутил мой настрой. Во мне ничего от христианствующего рыцаря, даже крестика на шее нет, Богу по фигу эти смешные знаки отличия. Они нужны только нам, а мы сами решаем, кому постоянное напоминание необходимо, кому нет, кто носит крестик на груди под рубашкой и доспехами, а кто рисует его во всю ширь на шлеме, доспехах, щите, плаще и даже на конской попоне.
    Так что смотрю на командира стражи с превеликим удовольствием: высок, широк, в изумительных доспехах, что под стать герцогу, держится вежливо, но с тем превосходством, с каким король взирает на самых бедных и несчастных из своих подданных.
    Офицер оглядел меня с головы до ног, спросил без враждебности и подозрительности, так характерной для людей хамского сословия:
    – Кто, откуда?.. По какому делу?
    Я повел бровью в сторону затаившихся стрелков.
    – Прекрасная выучка. Не оставляют шансов. Долго пришлось учить, чтобы не расслаблялись?
    Офицер самодовольно улыбнулся.
    – Заметили?.. Из новичков выгоняю две трети в первый же месяц. Именно за то, что расслабляются. Мол, если здесь раз в месяц и пройдет кто-то, уже чудо. Так чего стараться? Идиоты. В Императорской Страже таких не терпят.
    Я снял с пальца фамильный перстень Валленштейна. Офицер бросил на него беглый, но очень цепкий взгляд, поинтересовался:
    – С посланием от герцога?
    – С очень важным, – ответил я. – Герцог задержится. Надолго.
    Он смотрел на меня очень внимательно.
    – До нас доходили слухи… Вообще-то мы как раз в таком месте, что все слухи проходят через это ущелье.
    Я понизил голос:
    – Одно могу сказать: проникновение началось. План «Тихое вторжение».
    Он внимательно осмотрел кольцо, бриллиант с вырезанным гербом сверкает, мне почудилось, что офицер видит в нем больше, чем я, сердце дрогнуло и застыло в тревожном ожидании. Наконечники арбалетных стрел блестят, как зубы пираний. Солнечные лучи заискрились множеством лучиков, когда офицер поднял кольцо и посмотрел сквозь него на солнце.
    – Да, – произнес он. – Теперь такое сделать невозможно. Узнаю кольцо клана Макгирли. В самом деле помнит времена еще Третьей Эпохи, как говорят?.. Но это кольцо слишком ценно, чтобы служить пропуском.
    Улыбка еще оставалась на губах, но глаза стали колючими. Стоит все в той же позе, не загораживая собой арбалетчиков.
    – Верно, – ответил я негромко. – Вы прекрасный офицер, замечаете такие тонкости. Дело в том, что я не просто гонец… Мне нужно от имени герцога сделать несколько распоряжений. Так что не особенно задерживайте, когда в противоположном направлении поскачут сотня-другая воинов… словом, сколько я сумею собрать за короткий срок. Возможно, не все ввиду спешки успеют запастись пропусками.
    Его глаза несколько мгновений изучали меня, я чувствовал знакомый холодок по коже, здесь стража обучена еще и магическому прощупыванию.
    – Вы будете с ними?
    – Увы, – сказал я. – Мне нужно будет собрать еще людей… способных управлять… в новых местах.
    Его глаза потеряли настороженность, произнес по-деловому:
    – Понимаю. Я сделаю все, чтобы помочь им поскорее пройти Перевал.
    – Спасибо, офицер, – сказал я значительно. – Ставки в самом деле высоки.
    – Остерегайтесь разбойников, – предупредил он.
    Я усмехнулся, хлопнул по рукояти меча.
    – Недостаточно?
    Он покачал головой.
    – Собираются в такие отряды, что уже и не разбойники, а легкие войска. Встретят караван – разграбят, но оставляют коней и верблюдов. Кто же режет курицу, что несет золотые яйца! А рыцарей убивают. Они называют себя людьми клана Гордого Сокола, но для нас они простые варвары.
    – Это тоже понятно, – согласился я. – Спасибо, буду смотреть в оба!
    Он улыбнулся, одобрительно скользнул взглядом по блестящим бокам моего коня.
    – Но ваш могучий конь, как догадываюсь, вряд ли позволит себя догнать!
    – Вы же знаете, – ответил я и посмотрел ему в глаза значительно, – у нас неслабые союзники. Конь от них.
    Мне показалось, что он не то побледнел, не то сделал движение отшатнуться.
    – Хорошо, – произнес он чуть тише, – можете продолжить свой путь, сэр. Позвольте, проведу вас мимо наших аванпостов… да и дальше там заграждение… Так, на всякий случай.
    Я уже и сам увидел далеко впереди странного вида решетчатые ворота из толстых стальных прутьев. Выглядят достаточно высокими, чтобы не перепрыгнуть на коне, даже если он может скакнуть выше леса стоячего.
    Я вскочил в седло, разобрал повод, офицер сделал приглашающий жест и пошел впереди. Впереди черный блестящий пол разрисован, как мне показалось, неуместно яркими красками, в этом строгом великолепии пестрота выглядит, как балаган в консерватории. Зайчик ровно и мелодично стучит копытами, я не поверил глазам: через все ущелье от стены до стены постелены церковные ризы, брошены иконы. Сердце мое екнуло и сбилось с такта: впереди на полу прекрасное изображение Девы Марии.
    Офицер скупо усмехнулся.
    – Ни один христианин не пройдет. Не сумеет.
    Я заставил непослушные губы шевельнуться:
    – Но… разве он не может… заставить себя пройти, чтобы потом… отомстить?
    – Нет, – ответил офицер гордо, – наши колдуны, а они есть среди стражей Перевала, сразу же почувствуют острые душевные муки.
    Детектор лжи, мелькнуло в голове, я растянул губы в улыбке:
    – Остроумно. В самом деле, изобретательно. Зайчик, вперед!
    Офицер вскинул руку.
    – Стоп-стоп. Здесь вы должны сами. Своими ногами, как говорят, попирая христианские святыни. Конские копыта – все-таки не совсем то…
    – Нет проблем, – ответил я, но сердце сжалось. – Нет проблем!
    Я слез неспешно, в голове тысячи мыслей, череп разогрелся, детекторы лжи дают девяносто девять процентов вероятности, но сильные умы умеют их обмануть, а я ли не закален своим миром…
    Офицер отступил в сторону и внимательно наблюдал, как я взял коня под узцы и повел через ущелье. Несмотря на зеркальность, сцепление идеальное, словно двигаюсь по шероховатому камню. Изображение приближается, но это вовсе не лицо Девы Марии, а всего лишь нанесенные на поверхность камня цветные линии. Я ни в коем случае не наступлю на лицо… стоп, не так, я всего лишь пройду по цветным линиям, пятнам и даже вкраплениям камней другой породы, которые складываются в определенный узор и образ… нет-нет, никакого образа!.. это краски, намертво впечатанные в камень краски, самые разные краски…
    Я вступил на первые цветные пятна, все время напоминая себе насчет красок и всяких там цветных пятен, которые мозг зачем-то комбинирует в некие раскодированные символы, сзади успокаивающе фыркает Зайчик и тычется губами в шею. Офицер не двигается, все правильно, не желает отвлекать. В бойницах поблескивают, как осколки льда, острые наконечники стальных стрел. Я думал о Зайчике, следил взглядом за Псом, что пробежался на ту сторону ущелья, постоял с минуту и так же вихрем вернулся обратно. Вид у него обычный, ничего там не удивило…
    Наконец я ступил на поверхность, не тронутую красками, оглянулся, стараясь не смотреть вниз, за мной шагах в пяти идет улыбающийся офицер.
    – Неплохо, – сообщил он. – Даже лучше, чем иные из наших. Только в одном случае вы чуть ускорили шаг, а в другом… что-то вроде сожаления?
    – Да и сейчас дискомфорт, – ответил я как можно чистосердечнее. – Все-таки женщина! Молодая, красивая. Нет у вас святого, звери… Могли бы Иисуса Христа нарисовать? Или самого Творца?
    Он коротко усмехнулся.
    – Всякий, кто прослужит здесь хоть сезон, скажет, что вы абсолютно правы. Женщин нужно использовать иначе.
    Мы оба обменялись понимающими улыбками. Он козырнул, повернулся к воротам. По его взмаху железная решетка дрогнула, в середине возникла вертикальная щель. Гигантские створки медленно начали укорачиваться. Когда щель раздвинулась достаточно, чтобы прошли бок о бок пара слонов, я сказал дружески:
    – Хватит. Мы худые, протиснемся.
    Офицер ответил с некоторой досадой:
    – Не предусмотрено. Вы вообще-то первый одиночка. Все обычно сбиваются в большие группы.
    Я сказал с сочувствием:
    – Вот что получается, когда нет ручного управления.
    Он усмехнулся, как собрат собрату, настоящие воины больше доверяют мечу в руке, чем этим колдовским штучкам, отсалютовал, я свистнул Псу, Зайчик пошел ровной рысью. Копыта звонко стучат по зеркально ровной поверхности, там в глубине скачет перевернутый всадник, а под Псом несется его отражение, абсолютно реальное, словно в самом деле скачем по зеркалу.
    От стены до стены все те же пять шагов, но когда я смотрел вдаль, дрожь пронизывала тело, я чувствовал, как стены сдвигаются, мои кости хрустят, а кровь выплескивает на непомерную высоту.
    – Зайчик, – сказал я с натужной бодростью, – давай быстрее… А то я начинаю клаустрофобничать…
    Конь мотнул головой, копыта застучали чаще, в лицо подул ледяной ветер. Я укрылся за гривой, сдуру оглянулся, похолодел. Сзади стены тоже сдвигаются, как и впереди, и только здесь, где мчимся, все еще пять шагов от стены до стены.
    Пес наконец сообразил, что вправо и влево за добычей не побегаешь, рыкнул разочарованно и так наддал, превращаясь в черную распластанную молнию, что как Зайчик ни мчался, превращаясь в выпущенную сильной рукой стрелу, Пес исчез, а через минуту узкая щель впереди стала медленно раздвигаться.
    Я торопливо сменил Зайчику аллюр, через минуту перевел в галоп. Далеко впереди сидит на заднице, похожий на худого медведя, Пес. Он не оглянулся на приближающийся стук копыт, я тоже старался не замечать уходящие в фиолетовое небо с редкими звездами стены, впереди распахивается пугающий простор, словно мы оказались на краю мира.
    Стены справа и слева отодвинулись и ушли за спину. Зайчик фыркнул, вздрогнул и остановился, тревожно прядая ушами. Раскинувшийся у наших ног зеленый мир выглядит болотом: старым умирающим болотом, полностью закрытым толстым зеленым слоем мха, вон кое-где слегка выпирают округлые кочки, само болото тянется и тянется… вот только там, на грани видимости, проглянула проплешина воды…
    И только потрясенным сознанием понимаю вопреки увиденному, что это не болото, а густой великанский лес, болото же с высоты соплеменных, а то и выше, гор.
    – Бобик, – сказал я хриплым голосом, – мы уже на другой половинке мира… Вперед, но будь осторожен.
    Дорога устремилась вниз, все так же вырезанная в стене, снова с пролета на пролет, но уже в обратном порядке, узнаем, в самом ли деле вниз труднее, чем вверх… солнце в зените, дорога блестит, как вытертая кожа, копыта стучат намного бодрее, а Пес вообще унесся далеко, делает вид, что не слышит окрика.
    Через два часа нескончаемого спуска земля внизу приблизилась, отсюда с высоты птичьего полета панорама, ввергающая в дрожь: зеленая долина, почти вся распаханная, множество деревушек, голубые озера, а далеко-далеко еще одна каменная гряда, правда, карликовая, похожая на широкий пояс из старой выделанной кожи. А пряжкой служит великолепная крепость, отсюда не рассмотришь, но впечатление такое, что крепость затыкает собой, как пробкой, проход в каменной стене.
    Еще через час в окружении карликовых деревьев внизу проступил полуразрушенный храм, вокруг него, почти скрытые зеленью, статуи в виде спящих рыб, а в сторонке страшно простирается к небу раздробленное молнией исполинское дерево, слишком огромное и чудовищно изуродованное для заурядного дерева, что все еще дает зеленые побеги.
    Пес сбежал вниз, сделал круг и вернулся с докладом, что врагов не обнаружено, а насчет добычи мне стоит только намекнуть.
    – Пока не надо, – сказал я строго. – Везде цивилизация! Закончились пустыни!.. Мы будем спать на чистых простынях. Не хочешь?.. Ладно, ляжешь на сене. Или на шкуре…
    Зайчик шумно вздохнул, когда копыта коснулись земли, уши встали торчком. Я чувствовал, как мышцы напрягаются, готовые бросить его вскачь, бедный конь измучен спуском на полусогнутых задних, даже осчастливленный Пес нарезает бесконечные круги, не нарадуется…
    Земля загремела под копытами, трава и кустарники уносятся под брюхом, сливаясь в зеленую полосу. Далекая крепость вырастает с каждой минутой, я чувствовал необъяснимый трепет во всем теле. Королевский замок в Зорре огромен и дышит силой, мой замок Амальфи превосходит королевский размерами и ощущением мощи, но это…
    Другой мир, сказал внутренний голос. Ты ведь хотел попасть на Юг? Начинай получать первую порцию…
    Узкое ущелье в отвесной каменной гряде перекрыто высокой и очень толстой стеной, а по обе стороны на высоких горах, по массивной башне, каждая с донжон, обе соединены узкой перемычкой стены, по верху которой можно на коне, а то и на повозке. Обе башни ощерились в небо высокими башнями с острыми шпилями, внизу в стене высокие и массивные ворота и еще более массивные барбаканы.
    Башни с подозрением смотрят темными бойницами, за ними явно амбразуры: хорошей крепостью владеет герцог Валленштейн. Это не замок, а могучая крепость, что возвышается даже над горами – горделивая, великолепная, огромная, отгородившаяся каменными стенами и перекрывшая единственный проход в герцогство. Горы выросли так удачно, что явно здесь рассказывают про какого-нибудь могучего мага, что и крепость вознес на вершину самой высокой горы, срубив верхушку, каменный забор в четверть мили высотой поставил, дабы никто даже не пытался взять штурмом.
    Широкая и ухоженная дорога, диво дивное – словно вымощена камнем! – ведет мимо крепости, где-то в двух-трех сутках такой вот неторопливой езды берег моря, даже океана. Этот тракт приведет в крупный морской порт, из которого отплыву на таинственный материк по ту сторону океана.
    Взгляд упал на кольцо, за эти дни привык, это сперва тяготило. Одно дело – почти невесомое кольцо, что к тому же залезло под кожу, другое – с этим надменным камешком, что и не камешек, а камень, глыба, которой бумаги не припечатывать, а придавливать можно…
    Я начал снимать, брошу здесь на дорогу, свое отслужил. Кольцо сопротивляется, но ползет, зараза. Пальцы от жары и усталости распухли, нужно было сразу снять еще там, а то и вовсе не надевать, как только миновал таможенный досмотр.
    Слева от дороги поплыли первые домики, донеслись крики, по улице пронеслись всадники на легких конях. Я видел, как двое мужчин отчаянно отбивались кольями от всадника, тот размахивал мечом, а когда на них помчался еще один всадник со вскинутой булавой, один из защищавшихся бросился бежать, как будто можно убежать от всадника посреди улицы…
    Я поморщился, глупая смерть, сказал властно:
    – Бобик! Даже не смотри. Не наше дело. Наша хата с краю, у нас свое дело, свое задание. Если вмешиваться везде и во все, что встретим по дороге…
    Из-под крыши одного дома вырвался черный дым, а затем и пламя. Один из всадников заметил меня, крикнул что-то другим. Все повернули головы, я посматривал на них краем глаза, ибо повернуться и посмотреть в упор – значит бросить вызов. Нас еще в школе предупреждали не смотреть гориллам в глаза, а то ярятся и бросаются на прутья решетки.
    Донесся окрик, я сделал вид, что не слышу, тогда один из всадников, самый крупный на огромном коне, поднял его на дыбы, развернул и, опустив на землю, погнал в мою сторону. В его руке появилось длинное копье, вроде бы неуместное для простого грабежа деревни, острие нацелено в мою сторону.
    – Бобик, – велел я строго, – сидеть!.. Не вмешиваться.
    Всадник понукал коня, переводя в стремительный галоп, то ли желал показать удаль и крепость руки на более серьезном противнике, то ли надо убрать свидетеля. Я напрягся, противник в легких, но в хорошо прилаженных доспехах, несется уже, как вихрь, острый конец копья опускается… остановился на уровне моего лица…
    Ну, сволочь, я даже без шлема, что он думает, гад… Похоже, в этих землях рыцарством и не пахнет.
    Я вытащил из ножен меч и повернул Зайчика навстречу. Грохот копыт нарастает, верзила несется с мощью курьерского поезда. Я в последний миг пригнулся, резко выбросив руку с мечом в сторону. Ее дернуло, мимо пронеслось грохочущее, едва не вырвав кости из плечевого сустава. Стук копыт отдалился и затих, только громко заржал чужой конь.
    Я оглянулся, всадник раскачивался в седле, копье вывалилось из руки, а следом свалился сам. На железном боку борозда, словно панцирь вскрыли грубым консервным ножом, задев плоть: кровь льется все сильнее. Даже у коня на шее кровавая царапина.
    Остальные, увидев, что стряслось с их дружком, заорали, повернули коней. Холод прошел по телу, их пятеро, нет, шестеро, все опустили копья, наколют, как жука на булавку…
    – А вот хрен вам, – буркнул я зло.
    Меч быстрее в ножны, дрожащие пальцы ухватили лук. Звонко ударила тетива, еще и еще раз. Два седла опустели, а третий всадник склонился на конскую гриву и выронил копье. Я торопливо выпустил еще две, уклонился от копья последнего уцелевшего, выхватил меч и повернулся к нему лицом.
    Тот остановил коня, развернул, я ждал, что пустится в бегство, однако он отшвырнул копье, выхватил меч и с криком пустил коня вскачь в мою сторону. Я видел перекошенное яростью лицо, пену на губах, дрогнул, со взбешенными сражаться страшно, но собрался с духом и принял первый удар на щит, как второй и третий.
    Удары наносились, несмотря на скорость, тяжелые и такие мощные, что рука быстро начала неметь. Я собрался с духом, мой угрожающе поднятый меч враг игнорирует, нанес первый удар, целясь в шлем. Враг легко уклонился, лезвие высекло искры из стального плеча.
    Я принял еще пару ударов на щит, сам начал наносить удары, стараясь найти слабое место. Противник оказался не слабее меня, настоящий гигант, но явно переоценил свои удары, быстро начал выдыхаться.
    Вдруг я увидел сразу трех одинаковых всадников, оцепенел, заставил Зайчика попятиться. Они все надвигаются с трех сторон, я поспешно сказал себе, что это один человек, вертел головой, стараясь понять, кто из них из плоти, и тут заметил вокруг двух едва-едва мерцающую оболочку.
    Третий перевел дыхание, начал приближаться уже неспешно, я поднял щит и меч, готовясь принять удары фантомов, он заехал сбоку и вскинул меч. Я резко изменил движение удара, лезвие меча направилось по косой, удар пришел прямо в решетку забрала. К моему потрясению, лезвие не рассекло тонкую сетку, но я услыхал глухой вскрик, всадник содрогнулся всем телом, выпрямился и начал заваливаться на конский круп.
    Фантомы задрожали и стали расплываться. Решетка воина-колдуна от тяжелого удара вогнулась, окрасилась кровью. Он пытался удержаться в седле, я ударил в голову краем щита. Раздался мощный звон, словно молотобоец обрушил молот на лист железа, всадник начал сползать с коня.
    Я с силой толкнул в плечо. Он рухнул, безуспешно хватаясь за конскую гриву. Я соскочил на землю и уже там добавил ногами в голову. Наконец он оставил попытки встать и рухнул на спину, раскинув руки. От фантомов остались грязные клочья тумана, их растрепывал и размывал легкий ветерок.
    От горящей деревни примчался подросток. Испуганные глаза уставились на поверженных, затем с еще большим испугом на меня.
    – Спасибо вам, благородный лорд… Они хотели убить нас всех!
    – Что за дурость, – сказал я. – А кто же будет платить налоги? Ты знаешь их?
    – Да, сэр. Это люди графа Винсена Касселя, а это сам Митчел, сын графа Касселя.
    – Зачем они это сделали?
    Подросток нервно сглотнул слюну.
    – Наш хозяин, герцог Готфрид, уехал на Север, там будет турнир, а граф Кассель пытается захватить его замок и все его богатства.
    – Вот оно что, – протянул я. – Хорошо, беги и быстро принеси крепких веревок. Или ремней. Надо связать этого кабана. И еще… скажи всем поселянам, что пусть из замка хозяева пришлют хоть какую-то охрану!
    Он унесся, как тушканчик, вскоре явился с тремя крепкими поселянами, один забрызган кровью, на груди широкая царапина. Я велел им связать покрепче этого пленного кабана, он очнулся, спросил угрюмо:
    – Ты знаешь, кто мой отец?
    Я спросил с интересом:
    – А ты сам знаешь?
    Он спросил туповато:
    – Ты кто? Ты в самом деле не знаешь, чей я сын?
    – Я даже знаю, кто твоя мать, – ответил я любезно.
    Он попробовал встать, я взял молот и, не бросая, шарахнул по железной голове. Раздался могучий звон, как будто я ударил в добротный церковный колокол. Одного звука достаточно, чтобы оглушить на неделю, но железный болван еще постоял пару мгновений, затем колени подломились, он рухнул мне под ноги.
    Поселяне туго связали пленника, я хотел было потащить на веревке, как ковбой плененного шерифа, потом решил, что эффектнее будет привезти его, как забитого оленя, на конском крупе. Это сразу покажет, кто есть кто: мало где отыщется второй конь, что с легкостью идет под весом двух крупных рыцарей в полных доспехах.
    Крестьяне наблюдали за мной с испугом и надеждой. Я сделал широкий жест:
    – Я, благородный барон де Амальфи, рыцарь и все такое, изволю отдать вам всех коней этих негодяев! Проверьте их карманы, пояса, седла. Найденные деньги и ценности передайте тем, кто пострадал от этих мерзавцев.
    Они провожали меня ошарашенным молчанием и тогда, когда отъехал на полсотни шагов, начали выкрикивать благодарности.

Глава 3

    Приближаясь к крепости, я оценил и могучие надвратные, и машикули, а над воротами широкий помост, где могут разместиться с полсотни воинов. Плохо будет тем, кто попытается разбить ворота хоть топорами, хоть тараном, но я один, не считая груза за спиной, еду медленно, потому сверху на меня только смотрели, не выказывая враждебности. Я подъехал ближе, вытащил рог и кое-как протрубил, стараясь, чтобы звук получался если и неправильный, то хотя бы громкий.
    Наверху прозвучал голос:
    – Кто у ворот?
    – Ричард Длинные Руки, – ответил я громко. – Тот самый, знаете? Кстати, с вестью о герцоге Готфриде.
    На воротах заговорили, наконец тот же голос спросил подозрительно:
    – А что это за собака?
    – Моя собачка, – ответил я нетерпеливо. – А мышей, случаем, не боитесь?
    – То мышей, – прозвучал голос, – а то этот пес… Больно он похож на тех, которые в древние времена… Ладно, щас откроем, но вы, господин, своего пса держите крепче.
    – Мухи не обидит, – заверил я.
    Послышался топот, могучие створки ворот дрогнули и приоткрылись. Я вдвинулся в щель, Пес вскочил первым. Раздались испуганные вопли, ворота за моей спиной закрыли с превеликой поспешностью, загрюкали массивные железные засовы. Перед нами открылся вымощенный серой брусчаткой двор, невероятно просторный, настоящая городская площадь, сдизайнеренная для царских парадов. По ту сторону каменной пустыни еще две такие же башни по углам, настоящий четырехугольник из башен, соединенный высокой и толстой стеной. Из ближайшей к нам башни выскочило несколько человек, все бегут в нашу сторону, кто-то вопит, призывая старших, другие тут же оцепили нас в боязливом молчании широким кругом.
    Пятеро стражей врат окружили меня с выставленными в мою сторону пиками. Подошел старший, крепкий и настолько широкий, что выглядит почти низкорослым. Доспехи, не самые новые и не блестящие, подогнаны с тщательностью и умением профессионала, которому служат не для парадов. Суровое обветренное лицо, пронзительно голубые глаза, полные недоверия, широкий подбородок и твердый рот – если это не начальник стражи, то я все еще не отличу коня от мула.
    Он обошел Пса, стараясь не выказывать перед ним страха, прямой взгляд устремлен мне в лицо.
    – Мартин Беар, – назвался он, – начальник стражи. Сейчас выйдет кастелян… Господи, кто это у вас?
    – Пленник, – ответил я лаконично. – С другими шалопаями разорял вашу деревню. Видите дым? Это горит окраинный дом… Криворукие, никак не загасят.
    Подходили еще люди, все рассматривали с боязливым интересом не столько меня, сколько пленника. Мартина, отметил я, называют без приставки «сэр», значит, правая рука Блэкгарда не имеет рыцарского звания. Видимо, как часто бывает, в оруженосцы герцог взял лучшего из молодых крепких слуг, тот прошел все обучение, сражался бок о бок с хозяином, но звания так и не был удостоен, как обязательно случилось бы с дворянским сынком.
    Из башни, что явно служит донжоном, наконец вышел приземистый человек в богатой одежде, с ним две женщины в ярких платьях.
    Ничто так не маскирует людей, как лицо, мелькнуло у меня, когда взглянул на старшую, даму лет сорока, рослую, с вытянутым аристократическим лицом, абсолютно непроницаемым, как у фараона на троне. Можно не говорить, кто она такая, жену герцога можно узнать сразу. Она чем-то напоминает герцога Готфрида, совместное проживание делает супругов похожими даже внешне. Вторая, ростом пониже, помоложе и поживее, сразу же стрельнула в меня игривыми глазками, просто так, по привычке, рефлекс настоящей женщины.
    Пес сидит на толстой заднице, неподвижный и спокойный, как медведь, обе дамы на него покосились, но решили, что главнее все-таки я, устремили на меня требовательный и кокетливый взоры.
    Я поклонился, не покидая седла.
    – Ричард Длинные Руки, мадам.
    Человек в богатой одежде, видимо, и есть обещанный кастелян, долго всматривался в меня острыми, колючими глазами, я надменно и благородно смотрел на него с высоты седла. У кастеляна лысая голова на тонкой шее, хотя точно насчет шеи не скажу, пышный воротник упирается с обеих сторон, оставляя только подбородок и горло с кадыком, размером с орех, и вздутые вены по бокам. Дальше поднятый воротник широким полумесяцем закрывает затылок, но по бокам расходится в стороны, открывая большие, как у Каренина, мясистые уши.
    Лицо морщинистое, губы собраны в жемок, будто ни единого зуба, под глазами мешки в три ряда и сеть крупных и мелких морщин. Единственное, где я их не увидел, это на лбу, высоком и широком, как у Сократа.
    – Герцогиня Изабелла, – сказал он наконец неожиданно властным, буквально державным голосом, – Изабелла Брабантская… леди Бабетта…
    Леди Изабелла, все верно, жена герцога, в строгом темном с красным платье, что опускается до пола, широкий воротник закрывает шею. И хотя ухитряется смотреть свысока даже на всадника, а для этого надо запрокидывать голову, в то же время благодаря слегка выступающему вперед лбу создается впечатление, что смотрит исподлобья, а густые черные брови, что расходятся к вискам и приподнимаются, как крылья хищной птицы, усиливают впечатление.
    Лицо породистое, значит – сильная и волевая женщина, стойкая и цепкая, что умеет выбрать главную цель и двигаться к ней, не отвлекаясь на дешевые развлечения, сладострастия, чревоугодия и прочие слабости. У таких женщин не бывает слабостей, это я ощутил с дрожью вдоль спинного хребта, встретившись с нею взглядом.
    Белая атласная кожа видна в неглубоком вырезе клинышком, на шее тонкая цепочка с небольшим камешком, то ли амулет, то ли драгоценность, никогда не научусь в них разбираться.
    Она вперила в меня требовательный взгляд, но произнесла ровным протокольным голосом:
    – Мне сказали, что у вас вести о… моем муже?
    Отвечать даме с высоты седла – все равно что сидя, я поспешно соскочил, с удовольствием чувствуя под подошвами твердь каменных плит, еще раз поклонился, это редко когда бывает лишним.
    – С ним все в порядке, мадам. Вы не спрашиваете, что случилось с деревней прямо у вас перед замком?
    В ее глазах ничего не промелькнуло, она все так же холодно и бесстрастно смотрит мне в лицо, только леди Бабетта сочувствующе вздохнула. Пес посмотрел в ее сторону внимательно, она вздрогнула, заискивающе улыбнулась ему, а потом, обещающе, мне.
    Герцогиня сказала почти так же бесстрастно:
    – У нас осталось не так уж и много неразоренных деревень, сэр…
    – …Ричард Длинные Руки, – подсказал я.
    – Сэр Ричард. Если бы муж был здесь, наши недоброжелатели не осмелились бы… Вы ехали… там?
    Я разрезал веревку, железное тело с грохотом обрушилось с коня на каменную поверхность двора. Стражники отпрыгнули, чтобы не придавило ноги. Тяжелое тело раскинулось во весь рост на каменных плитах. Захваченный в самом деле огромен, мелькнуло у меня. Здоровенного кабана я завалил. Чему-то научился в этом мире.
    – Это один из тех, – объяснил я, – кто развлекался в вашей деревне. Остальные шестеро остались там…
    На меня все смотрели недоверчиво, только леди Бабетта улыбнулась поощрительно и повела плечом, чтобы оголить его больше и показать, какая у нее чудная нежная кожа. Кастелян кашлянул и сказал осторожно:
    – А остальные не воспротивились, что вы… их товарища…
    – Нет, – ответил я любезно, – не воспротивились. Сейчас их, наверное, уже вороны клюют. А это мой пленник.
    Гробовое молчание, кастелян охнул, кто-то воскликнул:
    – Сэр… вас прислал сам Господь Бог!
    – Возможно, – согласился я. – Его пути неисповедимы, верно?
    – Кто вы, сэр?
    – Ричард Длинные Руки, – повторил я медленно. После рассчитанной паузы добавил таким же ровным, бесстрастным голосом: – Сын герцога Готфрида Валленштейна. Незаконнорожденный, позвольте похвастаться.
    Пока герцогиня и кастелян являли немую сцену, в то время как глаза леди Бабетты вспыхнули неистовым любопытством, Мартин и его люди содрали с металлическим скрежетом помятый шлем с пленника. Молодой, широкомордый, шрамы на скуле, щеке, подбородке, даже левую бровь рассекает белая впадинка. Волосы слиплись от крови, тонкая струйка медленно стекает по лбу.
    Голова еще болтается из стороны в сторону, но пришел в себя, злобные глаза зыркнули из-под густых бровей, разом обвел взглядом столпившихся вокруг воинов. Хозяйку замка проигнорировал, наконец уперся взглядом, как наконечником копья, в меня.
    – Что за тварь…
    Я с силой ударил его ногой в зубы. Булатная пластинка, предохраняющая носок сапога, легко разбила губы, кровь брызнула во все стороны. Голова графского сынка дернулась так, будто конь саданул обоими копытами.
    – Следи за языком, – посоветовал я холодно. – Ты – пленник. Мне выкуп не очень-то и нужен, запомнил? Может быть, больше получу удовольствия, когда сдеру шкуру, набью соломой и поставлю мишенью для стрелков.
    Он умолк, смотрел налитыми кровью глазами. Разбитые губы стали как оладьи. Я повернулся к леди Изабелле.
    – Найдется достаточно глубокий подвал с крепкой дверью? Мне нужно где-то подержать пленника. Конечно, я могу и сразу повесить…
    В толпе ахнули, женщина вскрикнула:
    – Нет-нет, только не в моем замке!.. Мартин, распорядись.
    Я сказал предостерегающе:
    – Учтите, он знаком с чарами. Во всяком случае, со мной пытался.
    Мартин хмуро посмотрел в сторону кастеляна, тот царственно повел дланью, пленника подхватили, увели, предварительно проверив веревку на руках и подтянув там, где ослабела.
    Герцогиня вновь обрела царственный вид, выпрямилась, сказала голосом владетельной особы:
    – Сэр Ричард… У вас новости о моем муже?.. Позвольте предложить вам комнату, где сложите вещи, отряхнете одежду. Обед скоро, вас позовут… Джулиан, распорядись.
    Она смотрела ровно и бесстрастно, сделав вид, что вовсе не слышала моих возмутительных слов о моем родстве с ее мужем, а если и слышала, то все равно не слышала. Джулиан, кастелян, величественно хлопнул в ладоши и требовательно посмотрел по сторонам. Из толпы поспешно вышел один, поклонился.
    Я сказал громко:
    – Моего коня поставить от других отдельно! А то местные могут начать задираться, а он хоть и вежливый, словно монах-бенедиктинец, но может в конце концов обидеться… Благодарю вас, леди Изабелла, мне в самом деле не терпится смыть пыль, грязь и слюни ваших нерасторопных соседей…
    Я не успел отвесить церемонный поклон, на стене закричали. Один на верху ворот повернулся и, отбежав к ступенькам, скатился почти кубарем. Леди Изабелла замерла, лицо сразу побледнело и напряглось, а стражник, низкорослый воин в кожаных доспехах, подбежал к нам, упал на одно колено и прокричал тонким сорванным голосом:
    – Леди Изабелла! Чужаки с оружием бегут к воротам!..
    Леди Изабелла не успела открыть рот, у меня вырвалось, как будто я всю жизнь защищал не только свой Амальфи, но и чужие замки:
    – Лучники – наверх!.. Всадники – охраняют ворота внизу, женщины – носят камни на стену.
    Воин смотрел на меня ошалело, я повернулся и бросился к стене. Во дворе сразу началась бестолковая сутолока, все бегают с криками, нападение явно застало врасплох, это и понятно, замок выглядит таким укрепленным, что будь здесь герцог с дружиной, никто не посмел бы и приблизиться…
    По ту сторону стены распахнулся захватывающий дух простор. Вдали около сотни человек неторопливо идут на конях к замку, но совсем близко к воротам несутся во весь опор, вздымая желтую пыль, десятка два закованных в железо конников. Еще человек тридцать с топорами в руках уже подбежали к воротам. Пятеро из них, оставив оружие, взялись за луки и начали стрелять вверх. Пара стрел пронеслась в небо близко от камня, за которым стоял я, одна слабо чиркнула металлическим клювом и, совершив петлю, пошла вниз.
    Я сдернул лук и начал быстро-быстро выхватывать стрелы. Еще пока ехал сюда, упражнялся в скорости, тот мужик в гостинице не подвел, если я натягиваю тетиву до отказа – стрела расщепляет средних размеров дуб и раскалывает валун, но для меня главное, что могу стрелять в неком трансе, когда руки двигаются с сумасшедшей скоростью.
    Мужики справа и слева смотрели с открытыми ртами, я глазами указал вниз, туда смотрите, они посмотрели и тут же повернулись ко мне с еще большим почтением в вытаращенных глазах и даже суеверным ужасом.
    Я выхватывал стрелы, накладывал на тетиву и, рывком оттянув, тут же отпускал, глазами выбирая цель, а внизу дикий панический крик, стрелы сеют опустошение, словно град Божий. Из тридцати нападавших осталась половина, прежде чем там сообразили, что ворота прорубить не успеют, некоторые попятились, двое-трое еще упрямо продолжали взмахивать топорами.
    – Господи помилуй! – вырвалось у мужика справа от меня.
    – А вот не помилую, – ответил я сквозь зубы.
    – Богохульник, – сказал мужик с удовольствием.
    – Мне дано от Бога право, – сурово ответил я, – судить и миловать… Спрячь голову, дурак!
    Трое у ворот полегли, остальных я без жалости расстреливал в спины. Всадники начали придерживать коней, но когда увидели, как гибнут их кнехты, заорали, выхватили топоры. Копыта грозно и мощно стучали по дороге, солнце сверкает на доспехах, мы на стене поневоле начали щуриться и прикрывать глаза ладонями.
    – Они в панцирях, – сказал кто-то с тревогой. – Братцы, камнями их!
    – Хорошо, – одобрил я. – Но бросайте прицельно, камни тоже денег стоят.
    Передний из всадников достиг ворот, я услышал тяжелый удар боевого топора, которым раскалывают рыцарские шлемы и кирасы. Толстые дубовые доски загудели.
    Перегнувшись, я пустил ему стрелу в темечко, а затем быстро-быстро осыпал стрелами остальных. Получилось хуже: цель стреле указываю взглядом, но если с кнехтами все просто – там лишь бы попасть, то здесь нужно высматривать щели между пластинами панциря. К счастью, усиленный геммами лук Арианта пробивает и панцири, только в двух случаях я поспешил выпустить стрелу, не оттянув как следует тетиву, и всадники лишь содрогнулись, один тут же ухватил стрелу и выдернул, вскинул над головой, потряс, роняя красные капли на роскошный султан на шлеме.
    На стене перестали ахать при каждом удачном попадании, я при благоговейном молчании выпустил последние три стрелы, и три всадника, что уже повернули коней и скакали во всю мочь прочь от замка, свалились с коней.
    – Быстро собрать коней! – велел я. – Обшарить карманы убитых!.. Все, что соберете, – ваше.
    Они сыпанули со стены, как горох, на ступенях образовалась давка. Я боялся, что от жадности начнут сигать прямо со стены, но обошлось, через пару минут ворота распахнулись, наружу выметнулись не только те, кто был на стене, но и всадники, в мрачном молчании ждавшие схватки по эту сторону ворот.
    Я медленно спустился во двор, лук уже за спиной, ладонями отряхнул пыль с локтей. Пес бросился мне на грудь, коричневые глаза смотрят вопросительно: не нужно ли ему вмешаться? Не нужно, ответил я взглядом. Отдыхай, не пугай местный народец.
    Слуги испуганно пятились, кланялись и снова пятились. Я оглянулся, леди Изабелла и ее подруга уже ушли, не женское дело охранять ворота, ко мне подбежали воины, в глазах почтение и готовность повиноваться.
    – Маловато камней, – сказал я жестко. – А если бы нападающих было втрое больше? Или с тараном?
    Все молчали, слуги отступили, наконец один сказал угрюмо:
    – Ваша милость, семьсот лет ни один не подступал к воротам!
    – Тем больше слухов о здешних богатствах, – отрезал я. – Ладно, куда поместили моего пленника?
    – Я покажу, ваша милость, – поспешно сказал один из слуг. – Мы его в самый надежный подвал…
    Я оглянулся.
    – А где это… Мартин Беар?
    – Мартин? Он вывел отряд за ворота, осматривает убитых.
    – Пусть потом доложит о результатах, – распорядился я. – А теперь веди в ваши темницы! Надеюсь, там крепкие решетки?
    – Крепкие, ваша милость, – заверил слуга подобострастно.
    – А двери?
    – Железные!
    – Хорошо, – повторил я. – Нечисть почему-то и железа боится.

Глава 4

    Пес пошел следом, я оставил его у дверей во дворе, а со слугой пошли вниз по стертым каменным ступенькам. Опускаться пришлось недолго, я удивился, что у герцога с подземными темницами негусто, всего пять выдолбленных в скальном грунте каменных мешков, достаточно просторных, чтобы узник мог даже поразмяться, шагая от стены к стене. Не похоже на злобного тирана. Впрочем, герцог человек решительный, к садизму не склонен, он явно предпочитал без долгих разговоров простолюдинов в петлю, а благородных – на плаху. Явная экономия на судебных издержках, тюремщиках и оплате каменщиков по обустройству и расширению новых камер.
    Слуга погремел ключами, дверь распахнулась в темноту подвала. Слуга посветил факелом, в каменном мешке размером с просторный клозет, на охапке соломы разлегся прикованный к стене крупный мужчина. Доспехи уже содрали, оставив ярко-синий кафтан и коричневые штаны, даже сапоги сняли, чтобы проще было приковать к стене железными цепями.
    Он прищурился, прикрыл ладонью глаза от яркого света.
    – Чего?..
    – Великолепно, – восхитился я. – Спасибо, что не выгнал сразу. Апартаменты у тебя как раз по тебе. Вот что, мужик. Кто ты и что ты, уже знаю. Сейчас вот думаю, что с тобой делать…
    Я сделал паузу, рассматривая его, как мясник толстую свинью, он сказал чуть быстрее, чем следовало бы бесстрашному человеку:
    – Назначайте выкуп. Если мой отец сможет…
    – Сможет, – ответил я недобро. – Я ему начну присылать через день сперва правое ухо, потом левое, затем мизинцы с обеих рук…
    Он чуть побледнел, смотрел исподлобья.
    – Без пальцев я не смогу держать меч.
    – И что?
    – Тогда я не воин, выкуп снизится. Если вообще такого стоит выкупать.
    Я сдвинул плечами.
    – Пока что ты единственный наследник? А внуков отцу можешь обеспечить даже без обеих рук… которые тоже потеряешь, если отец быстро не соберет выкуп. Впрочем, я еще не решил насчет выкупа. Зачем мне выкуп? Я, в отличие от здешнего герцога, человек не бедный.
    Он смотрел все так же неотрывно, в глазах затеплилась надежда.
    – Тогда стоит ли встревать в эти дела? У Касселей с герцогом давние счеты. Он у нас четверых из родни убил, семь деревень разорил!.. Малолетнего племянника повесил в лесу и устроил из него мишень для стрелков!
    Я смолчал, на герцога это похоже, но дело в том, что зверств герцога не видел, а вот деревню этот герой со своей командой жгли на моих глазах, убивали беззащитных крестьян. Я хоть и попытался проехать мимо, но молодую женщину насиловали слишком близко к дороге, и моя ярость не ушла, лишь затаилась, как кипящая лава под толстой коричневой коркой. Со зверьем не просто можно, а нужно по-звериному. Любой другой язык понимают как признак слабости.
    – По ту сторону ворот три десятка трупов, – сообщил я. – Люди Винсена Касселя, как мне доложили. То есть твои люди. Или твоего папочки. Сейчас их вороны клюют с большим удовольствием. Здесь быстрые такие вороны, приученные. Сразу слетелись! Думаю, если тебя вышвырнуть, мигом растащат по косточкам. Не вороны, а волки с крыльями… Одного не пойму, это что, тебе на выручку явились так быстро?
    Он помрачнел, глаза подозрительно зыркнули из-под выступающих, как у питекантропа, надбровных дуг.
    – Был приступ?
    – Да, – ответил я с удовольствием. – Только один пострадал… из защитников. Камень на ногу уронил, дурило. Зато из нападавших ни один не уполз. Работаем чисто!.. Вообще стараемся быть элегантными. Так в чем дело?.. Ты как-то сумел сообщить?.. Хотя все равно не успели бы… Замок Касселя, как мне сказали, отсюда далековато. И вроде бы совсем в другой стороне, хотя я этого что-то не понял.
    Он оскалил крупные желтые зубы.
    – У моего отца много людей!
    – И все толпились в замке? – усомнился я. – Так вот и спали в полных доспехах и при оружии? Говори правду.
    Я вытащил меч и упер острием ему в грудь. Он бесстрашно усмехнулся.
    – Выкуп за мертвого не получишь.
    – Зачем мне ваши копейки, – ответил я. – Вдруг я садист? Удовольствие стоит дороже.
    Опустил меч, выбрал удобную точку на развилке, снова упер меч и легонько нажал. Острие, пропоров ткань, вошло в мягкое. Пленник дико заорал.
    Я поинтересовался:
    – А верно, что в ногах правды нет, она где-то между?
    Он выкрикнул с мукой:
    – Будь ты проклят!.. Ты же рыцарь! И я рыцарь! Что тебе, как обращались с быдлом? Ну сожгли те лачуги земляных червей… Скажи сколько, заплатим за ущерб!
    Я пожал плечами, нажал снова. Он заорал, начал извиваться, пытаясь спасти гениталии от острого железа.
    – Кто бы ни был человек, – сообщил я, – он может сказать лишь две вещи: правду и ложь. Ну, что скажешь? Можешь молчать, так даже интереснее, узнаешь, как жить кастратом…
    – Хорошо, хорошо! – закричал он. – Я все расскажу! Только что это изменит? Да, мы давно готовились. Как только узнали, что герцог отбыл на турнир, сразу же начали собирать людей. Выехали на простор, переговорили со степными варварами, наняли самых крепких… Если бы знали заранее, что он уедет, то захватили бы замок за пару следующих после его отъезда дней. А так, ты прав, пока созвали всех, прошло много времени. Сегодня решили нанести удар… По дороге мой отряд решил малость повеселиться в деревне герцога. А тут ты, будь ты проклят, едешь мимо, такой гордый и блестящий на огромном коне, которым каждый хотел бы завладеть…
    Я убрал меч, из распоротой штанины просочилась пара капель крови. Пленник обеими руками зажимал рану, бледный, разом исхудавший, с темными кругами под глазами, откуда так мгновенно появились, поникший, как под дождем лопух.
    – Ладно, – сказал я как можно более жестко, – жди!
    Он крикнул мне в спину:
    – Чего ждать?
    – Что моя левая нога решит, – ответил я уже со ступеней. – Знаешь, ты хоть и был в доспехах, но я никак не могу заставить себя обходиться с тобой, как с рыцарем. Как только вспомню, как вы деревню жгли и баб насиловали… Я хоть и не демократ, но все-таки… Так что ты теперь всего лишь военный преступник.
    Он остался с раскрытым ртом, страж долго гремел засовами и ключами, запирая железную дверь.
    Жаркое солнце напрыгнуло при выходе из подвала, разом сладко обожгло плечи и голову. Двор необъятно широк, однако народ жмется к стенам, перебегает там. Словно под артобстрелом, хотя огромный черный Пес сидит, как изваяние из темного металла, и, не обращая внимания на людишек, неотрывно смотрит на выход из подвала, терпеливо ждет возвращения хозяина.
    Он ринулся ко мне, счастливый и ликующий, накопивший за тысячи лет столько любви и нежности к человеку, что никак не удается выплеснуть хотя бы часть, все время накапливается и любовь, и преданность, и верность.
    – И я тебя люблю, – ответил я, – правда люблю… ну как тебя не любить, такое чудо…
    Народ смотрит в ужасе, но к вечеру большинство привыкнет, для того и целуюсь на виду, треплю по загривку и хватаю за уши, пусть видят, что это просто большой пес. Всего лишь чуточку крупнее обычных собак.
    Солнце жжет плечи, я сощурился, как китаец, и в удивлении посмотрел на небо. Вот он, Юг: солнце сползает по раскаленному своду, как яичный желток, а все еще жжет, будто в полдень. Когда коснулось крепостной стены, красное, огромное, распухшее, на мгновение почудилось, что Земля теряет атмосферу, а Солнце уже наполовину выгорело, размером с Юпитер, видимый с Ганимеда, воздух какой-то не совсем прозрачный, во дворе посерело, потом сообразил, что из-за высоких стен здесь как в колодце, пусть и просторном, солнце видишь только в полдень.
    От сторожевой башни в мою сторону направился тот самый здоровяк, что поперек себя шире, Мартин Беар, начальник замковой стражи, отсалютовал, сказал хриплым голосом опытного ветерана:
    – Собраны все доспехи, милорд, оружие!.. Двенадцать хороших коней, двое так вообще огонь, цены им нет. Что прикажете дальше?
    Я помолчал чуть, определяясь с ответом. Лицо Мартина, некрасивое и неправильное, в то же время яснее ясного говорит о крутом, но честном нраве, квадратная челюсть выдает силу и твердость характера, а прямой взгляд пронзительно голубых глаз из-под насупленных бровей сообщает, что их хозяин не умеет льстить и подлаживаться, но свое слово держит, службу знает, в спину не ударит, честь и верность у таких вот в крови.
    – Здесь, – ответил я после паузы, – как я понял, распоряжается леди Изабелла. Я же только гость.
    Он взглянул коротко, опустил взгляд, чтобы я не догадался, что он думает о ситуации, сказал с некоторой совсем не нарочитой нерешительностью:
    – Я слышал, что вы, ваша милость…
    – Ну-ну?
    Он произнес совсем негромко, словно стесняясь:
    – Сын нашего хозяина…
    – Незаконнорожденный, – сказал я громко. – Это значит, у меня прав никаких. Могу распоряжаться только своим конем.
    Пес подбежал и сел рядом, в коричневых глазах обида. Я потрепал по огромной голове, шепнул, что и я его люблю, он у меня вообще замечательный.
    Мартин покачал головой, в глубоко запавших глазах явное недоверие. Крепко замешанный и круто сваренный, битый жизнью, бывалый, много повидавший, мелкие морщинки у глаз и глубокие на щеках и у рта, от всей фигуры веет мужеством и силой, простой и бесхитростный, однако не дурак, такого вокруг пальца обвести непросто.
    – Милорд, – произнес он почтительно, – меня зовут Мартин по прозвищу Большой Топор. Сейчас я начальник стражи замка. Вообще-то начальник – сэр Блэкгард, но его наш хозяин захватил с собой в Каталаун. Я много странствовал, повидал людей, могу сказать сразу, что вы добыли золотые рыцарские шпоры своими руками, своей силой и отвагой, потому так и блестят на ваших сапогах, как два солнца! Здесь сыновья лордов всегда становятся рыцарями, не важно, что иные только и умеют, что пить да девок на сеновал… Если бы вас Господь не послал так вовремя, то и не знаю… Если и отбились бы, то немало потеряли бы людей. Всем хочется, чтобы вы остались!
    Я развел руками.
    – К сожалению… или к счастью, у меня дальняя дорога. А сюда заехал только по пути. Так что еще не знаю, задержусь ли дольше, чем на сутки, пока отдохнем после долгого пути и разузнаю дорогу дальше.
    Он прямо смотрел мне в глаза.
    – Постарайтесь задержаться. Леди Изабелла – гордая женщина. Она полагала, что герцог никогда ей не изменял. Впрочем, он в самом деле женился по любви.
    Я сдвинул плечами.
    – Это было давно. Наверняка еще до его женитьбы.
    – Все равно. Некоторые женщины считают, что мужчины должны были хранить им верность заранее, еще с пеленок.
    Он взглянул за мою спину, поморщился. Я оглянулся, из донжона ко мне торопливо спешит, едва не наступая на полы длинного цветного халата, дородный, как генерал в отставке, мажордом.
    – Леди Изабелла, – почти выкрикнул он хорошо поставленным трубным голосом, – изволит пригласить вас, сэр Ричард, в главную залу. Позвольте, я проведу вас…
    – Позволяю, – ответил я. – Бобик, за мной!
    Мажордом замедлил шаг. На лице отразилась нерешительность.
    – Милорд, – проговорил он убеждающе, – с собаками нельзя в главный зал.
    – Да? – переспросил я. – Ладно, и эту обиду на общий счет запишем… Бобик, ты пока подожди меня здесь. Займись чем-нибудь… кур погоняй, Зайчика проведай. Не морят ли его здесь голодом? Судя по всему, здесь живут небогато.
    Щека мажордома нервно дернулась, но спокойствие и невозмутимость он сохранял королевские, так мы прошли ко входу в северную башню. В обе стороны отпрыгнули слуги, на лицах испуг и замешательство. Я расправил плечи и вошел красиво и надменно, как входит в покоренный город император, хотя сердце трусливо тукает, а в черепе сшибаются десятки мыслей и сотня вариантов, как держаться и что говорить.
    Двери распахнулись, я перешагнул порог несколько деревянно, ошалелый величием распахнувшегося роскошного простора. Немалый зал, справа и слева широкие лестницы из белого мрамора, перила толстые, из темного дерева и резные до невозможности. На полу дивной красоты ковер, так это метров двадцать на двадцать, а за ним еще один зал, широкие двери распахнуты в полумрак, оттуда блестит металл, словно под стенами два ряда рыцарских доспехов.
    И что самое удивительное, чего нигде ни в одном замке еще не видел: по обе стороны двери в другой зал в деревянных кадках растут высокие не то растения, не то деревья. На стенах картины в золотых рамах, везде битвы и сцены охоты, что и понятно, как будто богатые феодалы что-то умеют еще, на потолке огромная люстра, свет причудливо преломляется в тысячах стекляшек, такой ровный и уверенный, словно электрический, но и не электричество, это видно, хозяин сразу демонстрирует, что магией здесь пользуются открыто.
    Мажордом свернул налево, я понял, что наверх мне пока рано, рылом не вышел для хозяйских покоев, не каждый слуга имеет туда допуск, покорно прошел через целую анфиладу залов, роскошных и величественных, сразу же заметил главное отличие от дворцов Барбароссы или Шарлегайла: здесь чувствуется изысканность и недурной вкус. Если у Барбароссы всего лишь роскошь варвара, ограбившего богатых соседей, то здесь единство стиля, словно весь огромный комплекс выстроил один человек с чутьем художника. Или одна команда архитекторов, придерживающихся одного направления.
    Залы не богаче, чем у Шарлегайла, но ощущение, что богаче намного. А возможно, и богаче, в том смысле что строение из простого гранита ценится выше, если дворец из мрамора рук Корбюзье строили узбекские гастарбайтеры. Я молча наслаждался, пока шли через залы, ощущение такое, словно разом из раннего Средневековья попал в позднее, а то и вовсе в эпоху барокко и прочей ренессанстности.
    Дверь, перед которой мы остановились, тоже выглядит солидно, но не кричаще: коричневая, из старинного мореного дуба, с приколоченной на двери медной пластинкой с изображением крылатого коня. Я не понял, что это значит, но едва мажордом распахнул дверь, с порога осмотрелся, ничего особенного: кровать, стол с длинной лавкой, мощного сложения табурет, похожий на штангиста мирового класса.
    – Сейчас принесут воду, – сообщил мажордом, – если хотите сменить одежду… вам дадут новую.
    – Спасибо, – ответил я, – с удовольствием смою пот и грязь. Но одежду пока что оставлю свою. Не знаю здешних мод. Вдруг у вас пирсинг обязателен?
    Он поклонился, ничуть не удивившись, что я не доверяю копаться в своем дорожном мешке, словно здесь иностранные шпионы бывают каждый день. Возможно, их всех селят в этот номер.
    Едва дверь закрылась, я огляделся более внимательно, и хотя скрытых камер не обнаружил, но держаться нужно так, будто подсмотреть могут в любой момент. Сосредоточился, вызвал термозрение, оглядел внимательно помещение. Везде ровная розоватость, лишь в одном углу чуть-чуть темнее, самую малость. Отогнул ковер, так и есть, между гранитными блоками ввиду осадки здания появилась крохотная щель, тянет свежим воздухом.
    Я неторопливо и уже умело снимал железо, горка металла в углу росла. Наконец я остался в рубашке, брюках и сапогах, вздохнул свободнее, но все-таки табурет перенес и поставил так, чтобы все время оставаться возле своих доспехов, а меч, молот и лук тоже на расстоянии протянутой руки.
    Дверь распахнулась от толчка ногой, толстый как Тартарен слуга, покраснев от напряжения, внес большой таз. Вода колыхается, как растопленное масло. Я выждал, когда опустит на табуретку.
    – Мыло здесь не полагается? Ладно, обойдусь конским скребком. Иди.
    Слуга поклонился и молча вышел. Я сбросил рубашку, она растопырила рукава и полетела на ложе, как усталое и пропотевшее привидение. Из окошка приятно тянет сквознячок, вспотевшее тело радостно вскинуло руки, чтобы проветрило и в подмышечных впадинах. Ладони погрузились без плеска, пахнет приятно, что-то добавлено, хорошо бы изобрели какой– нибудь грязерастворимый гель…
    Дверь открылась, вошла девушка с большим кувшином в руках, взглянула боязливо.
    – Тебе чего? – спросил я.
    – Милорд, – сказала она, запинаясь, – я… я полить вам воды…
    Я кивнул.
    – Давай. А спину потереть можешь?
    – Как скажете, милорд.
    Я наклонился над тазом, тонкая струйка экономно бежала по спине, по шее, затем побежала вдоль хребта вниз. Я дернулся, сказал, распрямляясь:
    – Хочешь, чтобы у меня штаны промокли?.. Лей на шею!
    Она сказала очень смиренно:
    – Прошу прощения, ваша милость… У вас такая широкая спина, я промахнулась…
    – Больше не промахивайся, – велел я строго. – Потри этой щеткой лопатки… Сильнее три, что ты такая хилая? Еще сильнее!
    Она уже тяжело дышала, наконец сказала с досадой:
    – У вас не чесотка, милорд?
    – Грязь, – ответил я. – Не выношу грязи. А приходится глотать по дорогам. И по хребту потри… Еще, еще, не ленись!.. Распустили вас, как погляжу.
    Она терла молча, сопела, наконец любопытство взяло верх, поинтересовалась:
    – Милорд к нам надолго?
    – Конь отдохнет, поеду дальше, – ответил я.
    Она помолчала, спросила вдруг:
    – А верно, что вы… сын герцога?
    – Не имеет значения, – ответил я с небрежностью сына императора. – Лишь бы не сукин сын. Да и то… Вода кончилась? Зачерпни этой, лей на плечи.
    Она сказала рассудительно:
    – Ваша милость, зальем полы, у вас плечи больно широкие. Вы давайте сперва одно над тазом, потом другое…
    Я послушно сдвигался, она лила и терла щеткой, довольно бестолково, вообще руки слабоваты, словно прислали хилую белошвейку. Да и слишком белые руки, ведь крепкий здоровый загар здесь считается признаком простолюдинства, а благородные люди избегают солнца, словно слизняки.
    Она тяжело дышала, скребла, снова спросила:
    – Милорд, как вам удалось… одному отогнать столько народу?
    – Моя смерть в яйце, – ответил я. – Яйцо в утке, утка в зайце, заец… или заяц, как правильно? Ладно, не важно, лопоухий в медведе, топтыгин в хрустальном сундуке, сундук на вершине могучего дуба, дуб на острове Буяне, а остров Буян, что самое интересное, в такой стране, что никогда туда не добраться. Теперь все поняла?
    Она поняла больше, чем я ожидал, щетка пошла скрести по мышцам спины с такой силой, что едва не сдирала шкуру, а злой голосок сказал над ухом:
    – Милорд, вас, наверное, слишком много били и топтали, что вы стали таким злобным и недоверчивым.
    – Милочка, – сказал я, – ты в своем уме? Я просто неболтлив. Суровая мужская неболтливость. Знаешь, давай лучше поговорим о твоих молочных железах. Они такие прелести, что я прямо сейчас готов…
    Щетка шлепнулась в таз, обдав брызгами мое лицо. Девушка отстранилась, я не успел сказать и слова, как она пробормотала торопливо:
    – Ваша милость, спина у вас блестит, как медная монетка. А спереди вы и сами сумеете… может быть, умыться. Если пробовали такое, конечно.
    – Жаль, – сказал я искренне. – Ты хороша, знаешь? Впрочем, тебе это часто говорят, догадываюсь. Такие хитрые глазки и веселая мордочка, что просто чудо!.. Ночью заглянешь?
    Она отступила, покачала головой.
    – Мне кажется, – сказала она насмешливо, – вас, милорд, вышибут отсюда очень скоро. Никто не поверил в вашу сказку, что вы – сын герцога.

Глава 5

    Вскоре появился мажордом, склонился в таком полупоклоне, что я и не понял, просит оказать мне честь или же сам оказывает мне великое благодеяние.
    – Ну и чё? – поинтересовался я надменно.
    – Благородная леди Изабелла, – провозгласил он в пространство, – хозяйка замка и всех владений, приглашает вас на обед… сэр Ричард.
    – Ого, – ответил я, – если сейчас обед, а когда же у вас ужин? Одни совы, одни совы…
    Он отвесил еще один полупоклон, лицо каменное, но когда заговорил, я ощутил в его гулко-бархатном голосе неодобрение:
    – И еще герцогиня Изабелла изволит разрешить, если уж вы так привязаны к своей собаке, взять ее с собой.
    – Это не собака, – ответил я надменно, – а Пес!.. И приехал я не на лошади, а на коне. Запомнил?.. Лады, пропустите ко мне собаку.
    Пес ворвался в комнату, бросился на шею, я расцеловался с ним, затем выдвинул нижнюю челюсть, постарался смотреть тупо и надменно, признак благородного происхождения, когда голубая кровь и белая кость, кивнул Псу, приглашая следовать рядом, пошел, нарочито замедляя шаг, так что мажордом начал оглядываться, притормаживать, а я двигался в ритме «куда хочу, туда и пою», осматривался, в самом деле впечатленный как громадностью, так и убранством.
    Однако краешком сознания отметил, что мои слова насчет оскорбления, которое нанижем, а потом все равно одну или с Парижем, до адресата дошли. Герцогиня, поколебавшись, приняла решение, что не может, как говорят наши избранники, не радовать, ибо оно, как говорят те же избранники, знаковое.
    Обеденный зал… я сперва решил, что нас с Псом ввели в церковь. Огромное, роскошно украшенное и яркое освещенное помещение, а посреди стол, массивностью похожий на бильярдный, но длиной с дорожку для боулинга. С одного торца кресло с высокой спинкой, справа еще три – отделанные так же богато, но спинки короче, дальше стол тянется неприлично голый… и только с противоположного конца еще одно кресло, простое, спинка тоже простая и укороченная.
    На столе пять медных подсвечников, свечи горят ровно, ярко и бездымно.
    Одновременно со мной из двери напротив в зал вошли леди Изабелла и леди Бабетта, а следом две молодые девушки, в которых я сразу признал дочерей, похожи так же, как жеребята на коня, а не на корову или овцу. Правда, одна из дочерей показалась слишком уж знакомой, но она смотрела строго и надменно, вскинув подбородок и рассматривая меня как можно свысокее, и я скрыл изумление, сделал вид, что вижу впервые, чем, похоже, разочаровал.
    От Бабетты пахнуло солнечным зноем, словно как губка впитала его во дворе. Вся налита солнцем: длинные золотые волосы, что падают без всякого, казалось бы ухода, хотя блестят чистотой и здоровьем, высокий лоб закрывает ровно постриженная челка, это вообще какой-то неведомый шик, еще ни у одной женщины такого не видел, даже сердце застучало чаще, словно знакомую встретил, лицо покрыто легким загаром, губы полные, сочные, как спелая черешня, середина верхней губы задорно приподнята, так что едва Бабетта чуть-чуть улыбнется, ровные зубки сверкают маняще и приглашающе.
    Румянец на щеках сильный и здоровый, а по тому, как то появляется, то исчезает, дураку понятно, что косметика ни при чем, все натуральное. Вообще она напомнила ангела с рождественских открыток: чистенькая, пухленькая, с изумительно нежной гладкой кожей, постоянно улыбающаяся, с милым личиком, ямочками на аппетитных щечках. Конечно, повзрослевшего ангела, уже половозрелого, даже очень половозрелого, с мощными вторичными признаками, такие ангелы вроде бы называются гуриями…
    Она ослепительно улыбнулась мне изумительно ровными белыми зубками, блестящими, как жемчужины, рот влажный и сочный, не говоря уже о полных чувственных губах, как будто созданных только для того, чтобы их брать в свои твердые мужские губы. От нее неуловимо повеяло эпохой Мерилин Монро, я женщин того типа видел только на старых фото моей бабушки, тогда в моде были такие вот милые и мягкие, разве что леди Бабетта цветная с головы до ног: даже в пышно взбитых волосах провокационно горит ярко-красная роза. Губы накрашены мощно и настолько ярко, что я то и дело невольно бросал на них взгляды.
    Дочери хороши, только одна показалась кроткой овечкой, мило и как-то трусливо улыбнулась еще издали, словно умоляет не бить, а вторая встретила мой взгляд нахальным взором царствующей королевы, на которую пялится смерд.
    Мажордом указал мне на кресло, что попроще и на противоположном от тех четверых конце стола. Женщины величаво подплыли к своим местам. Безучастный, как механический робот, лакей заученно выдвинул кресло, а когда леди Изабелла придвинулась к столу, так же механически придвинул, герцогине осталось только опустить зад. С леди Бабеттой и двумя дочками все повторилось, а я сел сам, придвинувши кресло тоже сам, правда обеими руками, а не как это делал в прошлой жизни, одной рукой, захватив стул между ног. Пес опустил зад на пол, став похожим на помесь медведя с хомяком, вопросительно и с нетерпением посматривал на меня, на женщин, в глазах вопрос: когда же начнем жрать?
    Леди Изабелла холодно и высокомерно рассматривала меня, а я, скользнув по ней взглядом, откровенно оценивал взглядом дочек. Обе похожи между собой, похожи и на мать, у них один только недостаток: великоваты ростом, хотя на меня, конечно, это не распространяется: я выше почти на полголовы. Одна тихая и благонравная, с потупленным взглядом, с тонким благородным лицом, аристократически бледным, вторая по аристократичности облика не уступает, но какой-то прапрадедушка или прапрабабушка проснулись в ней очень уж живые: глаза блестят, красиво вырезанные ноздри подрагивают, дважды бросила на меня ехидные взгляды, когда мать не видела, еще бы чуть – и состроила бы рожу.
    – Итак, – произнесла леди Изабелла рассчитанно холодным и ровным голосом, – сэр Ричард, вы оказали, повторяю, огромную услугу. Будь вы просто гостем, мы были бы вам безмерно рады и не задавали бы никаких вопросов. Однако при сложившихся обстоятельствах… мы вынуждены кое-чем поинтересоваться. Но сперва позвольте представить моих дочерей: леди Даниэллу и леди Дженифер.
    Она не назвала их моими сестрами, плохой знак, но я держал лицо таким же непроницаемо вежливым, склонил голову ровно настолько, насколько требовалось.
    – Леди Даниэлла… Леди Дженифер… мое почтение.
    Даниэлла улыбнулась кротко и беззащитно, в ее взгляде я прочел, что именно о таком брате она и мечтала, а Дженифер показала в улыбке острые зубки, будто готовилась тяпнуть за палец.
    Я еще раз поклонился, сел и повернулся к хозяйке.
    – Слушаю вас, леди Изабелла.
    За столом притихли, смотрят в тарелки, только Даниэлла, как мне показалось, взглянула в мою сторону с сочувствием и тут же уронила взгляд. Да еще Бабетта томно повела глазами и глубоко-глубоко вздохнула, отчего высокая грудь едва не выпрыгнула из корсажа. Я все заметил, она тоже заметила, что я заметил, довольная улыбка скользнула по сочным сенсуальным, даже сексуальным губам.
    Все мы в свое время интересуемся языком жестов и поз, которые непроизвольно принимает человек и тем самым порой выдает себя так, как не выдал бы и в подвалах инквизиции. Еще больше интересуемся в определенном возрасте расшифровкой поз женщин. Я смотрел на леди Изабеллу, леди Бабетту, Дженифер и Даниэллу, в памяти сразу всплыло:
    Спина прямая, плечи раздвинуты, подбородок слегка приподнят – пунктуальная, дотошная, педантичная, хорошо воспитанная, привыкла к управлению.
    Спина прямая, плечи развернуты, подбородок чуть опущен, так что взгляд малость исподлобья, – любящая интриги, обладает бурной энергией, обожает нравиться, честолюбивая, карьеристка.
    Спина без фиксации, то есть обладатель ее не сидит, будто кол проглотил, взгляд слегка затуманен – обладает богатым воображением, артистична, мечтательна.
    Спина горбиком, плечи сведены, голова опущена – робкая, нервная, пасующая перед жизненными трудностями.
    Собственно, что леди Изабелла привыкла к управлению, можно понять, едва взглянув на ее волевое лицо. Да и то, что леди Бабетта обожает нравиться, видно с первого взгляда: сразу же послала мне такой взгляд, что я увидел ее голой. Вот только на Дженифер трудно подумать, что такая уж мечтательница, в моей комнате терла мне спину довольно умело. Ну, бледная и виновато улыбающаяся Даниэлла – подтверждение абсолютной точности учебника по истолкованию женских поз.
    – Почему вы решили, – произнесла Изабелла наконец размеренно и холодно, хотя мне почудилось, будто легкая краска окрасила ее щеки, – что вы – сын герцога Готфрида Валленштейна?
    Я снял с пальца перстень и взглядом указал на него слуге. Тот, молчаливый и почти неслышный, почтительно взял и отнес леди Изабелле. Она некоторое время всматривалась, дочери тоже вытянули шеи. Красивые шеи, изящные и в нужных пропорциях. Даниэлла снова посмотрела на меня с сочувствием и уже с братской любовью.
    – Это перстень моего мужа, – произнесла герцогиня ровным голосом. – Как он попал к вам?
    – Мы встретились на турнире в Каталауне, – объяснил я. – Первый раз герцог туда приезжал ровно двадцать пять лет назад. Он взял на ложе молоденькую и самую красивую девушку из ближайшего села. Если хотите, переспросите короля Барбароссу, подтвердит. Не при муже, конечно. Через девять месяцев у нее, как вы догадываетесь, родился сын – богатырь, красавец и умница. Это я о себе, если вы еще не поняли…. Но, леди Изабелла, хочу вас сразу заверить, что я ни на что не претендую в ваших краях. Еду-еду не свищу дальше на Юг, а сюда забрел просто по дороге. Благодаря дивной любезности герцога могу остановиться здесь на сутки или на пару… с вашего позволения, конечно, пока отдохнет конь, он у меня такой слабенький, такой слабенький… а потом двинусь. В смысле дальше. На коне. Более того, вам вовсе нет необходимости признавать меня сыном герцога… даже незаконнорожденным. Признаться, мне тоже этого не очень-то хотелось бы…
    В глазах Бабетты появилось легкое удивление, а леди Изабелла насторожилась.
    – Почему?
    – В то время, – объяснил я, – когда герцог проходил через наши края, он оставался еще зеленым юнцом, а героями были благороднейший король Изорга Третий, великий стратег и полководец граф Бернар Клервоский, непобедимый рыцарь барон Иоанн Солсберийский… При желании я могу вообразить, что я сын одного из этих героев, а это, согласитесь, повыше.
    Я говорил почти ласково, поддакивая, соглашаясь, что я не сын герцога, но леди Изабелла ощутила себя явно уязвленной, произнесла холодно:
    – Вы в зеркало когда-нибудь себя видели? Граф Бернар Клервоский на голову ниже вас, я его видела дважды. Барон Иоанн Солсберийский тоже ниже, но зато у него голова, как у дикого кабана, и сам он телом, как горный медведь… Вы горных медведей видели?
    – Я много чего видел, – сказал я скромно, – будучи человеком весьма любопытным и даже в какой-то мере любознательным.
    – Как прошел турнир? – спросила леди Изабелла.
    Трое ждут ответа с напряжением, леди Бабетта – с любопытством, я ответил легко:
    – А все турниры одинаковы! Сперва одиночные схватки, потом отряд на отряд. Бьют друг друга почем зря, ну просто неловко за людёв!
    Она даже не поморщилась, поинтересовалась светским тоном:
    – Кто объявлен победителем?
    – Сэр Смит, – ответил я. – Не известный никому рыцарь из дальнего медвежьего угла. Кстати, тоже незаконнорожденный. Он получит все полагающиеся пряники.
    – А герцог? Он участвовал?
    Я кивнул.
    – Да, конечно. Он великий воин. Но… как бы сказать… вот чувствует мой седалищный нерв, ваша светлость, у вашего супруга явно другая цель поездки.
    Все женщины слушают очень внимательно, герцогиня спросила с волнением:
    – Да? Какая же?
    Не темни, сказал я взглядом, вы так похожи, что герцог не мог не поделиться с тобой истинной целью. Или хотя бы намекнул в общих чертах. Герцогиня выдержала мой взгляд, но румянец на щеках стал ярче.
    – Не знаю, – ответил я беспечно. – Герцог еще только располагался в Каталауне, а я, переговорив с ним и получив вот этот перстень, сразу же отбыл по окончании турнира. С герцогом приперла масса горластых железнобоких, я такого отборного отряда еще не видел, так что герцог с ними явно был спокоен…
    Она смотрела пристально, я ответил честным взглядом, ибо и на детекторе лжи повторил бы то же самое: и переговорил с герцогом, и перстень от него получил… не стану уточнять как, с герцогом в самом деле прибыл отряд рыцарей, а куда делся – промолчу, так что я честен, как Талейран.
    – Надеюсь, – произнесла она ровным голосом, в котором мне почудился нехороший для меня подтекст, – он вернется скоро.
    Я поклонился, обронил осторожно:
    – Война в одинаковой мере облагает данью и мужчин и женщин, леди Изабелла. Но только с одних взимает кровь, с других – слезы.
    Веки герцогини дрогнули, взгляд стал не просто острым, а пронизывающим.
    – Вы что-то знаете о герцоге… еще?
    – Ничего существенного, мадам, – успокоил я. – Просто мой небогатый жизненный опыт говорит о том, что очень часто те, кто отправляются за шерстью, возвращаются стрижеными.
    Лицо ее стало еще бледнее, а круги под глазами отчетливее. Леди Даниэлла вздохнула.
    – Скорее бы отец вернулся! Пусть даже, как вы говорите, стриженым. Мы его любим… любого. Только бы вернулся! Я его больше никуда не отпущу! Паду на колени и буду умолять, что пора вложить меч в ножны и повесить на стену.
    Мать и сестра посматривали на нее с удивлением, леди Дженифер поморщилась. Мне показалось, она украдкой пихнула сестру. Леди Изабелла одарила старшую дочь недовольным взглядом, обратила царственный лик в мою сторону.
    – Вам может показаться удивительным, что замок подвергся такому нападению…
    – Я многое видел, – ответил я осторожно.
    – Дело в том, – сказала она, – что наш замок неприступен. Его не могли взять за все восемнадцать веков. С того самого времени, как он был выстроен!.. Принято считать, что на нем охранное заклятие, хотя вы сами видите, как он расположен… К тому же в замке всегда был отряд могучих рыцарей.
    Я кивнул.
    – Значит, единственный способ – перерезать все дороги снабжения, разорить деревни, что поставляют вам свежее мясо, рыбу, дичь…
    – Вы все понимаете верно, – согласилась она. – Однако у нас в подвалах немерено зерна и муки, а два родника питают водой весь замок. Осадой нас тоже не взять, разве что продлится годами. Но скоро вернется мой муж, и тогда сэр Кассель сильно пожалеет…
    Я всмотрелся в ее лицо. Суровые твердые морщины в уголках рта, вертикальная складка на лбу у бровей, все говорит о том, что сосед досаждает уже не первый год. Не похоже, чтобы герцог Готфрид владел ситуацией.
    – Если Господу будет угодно, – произнес я. Увидел, как ехидно заулыбалась Дженифер при виде такого святоши, добавил с лицемерным смирением: – Все в его всемогущей деснице!
    Леди Изабелла предостерегающе взглянула на дочь, та фыркнула, но опустила глазки. Леди Изабелла слегка повернула голову в мою сторону.
    – И куда изволите держать курс, сэр Ричард?
    – На Юг, – ответил я беспечно.
    Дочери заулыбались, Даниэлла сочувствующе, Дженифер – ехидно, Изабелла напомнила:
    – Юг большой. У вас определенная цель?
    – Никакой, – заверил я. – Какая цель может быть у такого простого и простодушного, что в лесу родился, волчьим молоком кормился, в смысле маугличал, по лианам, аки Бэтмен… Просто любознательный я. Заскучал в Срединных Королевствах, не спится юному плейбою, хочу Юг посмотреть. Да и себя, такого вот красивого, показать, а то ведь просто подумать страшно, как же он живет, меня не видя…
    Они переглянулись, леди Изабелла произнесла в затруднении:
    – Это опасно… ехать вот так. На Юге есть земли, куда нельзя. Там просто смерть для каждого: мага, колдуна, героя, зверя или птицы. Есть земли богатые, но там убивают всех иностранцев. Есть непонятные королевства… А есть страны, где жить легко и привольно. Вам нужно не ошибиться в выборе, куда причалить…
    – Дорога только через море?
    – Да. Это еще одна сложность. Ветры могут отнести корабль совсем не туда, куда хотели плыть. А бури часто.
    – Что делать, – ответил я, – придется рисковать. Но если расскажете подробнее о южных землях, риска будет меньше.
    – Расскажу, – пообещала герцогиня и обратилась к мажордому, не поворачивая головы: – Жан, можешь подавать на стол.
    Тот повернулся, призывно хлопнул в ладоши. Открылась боковая дверца, оттуда пошли одинаково одетые слуги, каждый нес, откинувшись назад, широкий поднос, уставленный яствами. Пес шумно потянул носом и в нетерпением поерзал задом. Я спросил тихо, но строго:
    – Ты это что, у тебя глисты?.. Сиди смирно. Мы должны здесь подавать пример хороших манер.
    Я некоторое время ожидал, что леди Изабелла прочтет молитву, как же без нее за стол, однако она взглянула на повара, тот подал знак лакеям, те ухватили со столика широкие подносы и устремились к столу.
    Перед леди Изабеллой поставили тарелку с высокими бортами. Оттуда поднимается пар, я уловил аромат налимьей ухи, леди Изабелла взяла ложку и зачерпнула, передо мной поставили широкое блюдо, где обложенный мелко нарезанными кубиками сыра, зеленью и вишнями истекает соком жареный гусь – весь в коричневой корочке, словно в проржавевшей кольчуге: только тронь – лопнет, обнажится нежная розовая, а то и вовсе белая плоть. Из него валит жар, одуряющий аромат, мои пальцы начали вздрагивать от жажды ухватить и разодрать, хотя мясо там внутри горячее, как недра солнца.
    Справа тарелка с отбивными, их уже посыпали перчиком и горькими травами, слева – на тарелке пять коричневотелых нежных форелей, свесили хвосты, запах бьет в ноздри. Мысленно я уже жру, но я рыцарь, потому сдерживаю себя за столом и выпрямляю спину с неподвижным лицом, как заправский обуздыватель плоти… в смысле чревоугодства. Насчет плоти я тоже герой, леди Бабетта вон как смотрит обещающе, но я пока еще держусь. При других обстоятельствах сам бы скаканул к ней в постель, но раз уж так старательно меня в нее тащат, надо поупираться.
    Хрен знает, что она хочет еще, кроме как поглумиться над моей невинностью.
    На зеленых листах огромные и толстые, как кровяные колбаски, креветки – больше одной в тарелку не помещаются, нежномясые. Я раньше ел их только вареными, и то мелкими, а эти жареные, истекающие пахучим соком, политые соусом и с темно-красными крупинками перца, с массой белесой икры, редчайшего деликатеса…
    Женщины молчат, чего-то ждут. Я сложил руки и сказал:
    – Авэ Мария… Лаудетур Езус Кристос, Отче наш иже если на небеси…
    Секунду благочестиво помолчав, я взял нож, разрезал гуся, взглядом извинился перед дамами, что не дотянусь до их тарелок, положил себе и начал жрать, не забывая бросать Псу кости с большими лохмотьями кожи и мяса.
    Дженифер громко фыркнула, леди Изабелла, что посматривала на меня с неудовольствием, перевела строгий взгляд на младшую дочь. Дженифер с преувеличенным смирением опустила глазки, но во всем виде читается победоносное: люди, плюйте на него, святоша, ханжа, суеверный дурак, а вот мы все здесь свободомыслящие, несуеверные, для нас эти церковники не указ…
    В открытое окно между железными прутьями стремительно проскользнул нахальный воробей, так мне показалось, но существо распахнуло золотые крылья, крохотный такой дракончик, шустрый. Если и есть у него враги в природе, то не в этом зале. Он спикировал на край стола, медленно стащил на спину крылья, сразу став таким серым и несчастным, что леди Бабетта засмеялась и, отщипнув от пирога кусочек, сунула ему к мордочке. Дракончик благовоспитанно схватил игрушечной пастью, а когда съел, вздохнул и стал дожидаться, когда дадут еще. Совсем не те наглые ящерицы, каких видел во дворцах, где приходилось останавливаться, те сами хватают без спроса.
    Даниэлла с беспокойством поглядывала на Пса, да я и сам был наготове, чтобы гаркнуть что-нибудь вроде «Тубо!» или «Нельзя!», но Пес смотрел на дракончика с ленивым пренебрежением.

Глава 6

    Все три дамы то и дело поглядывали, как ем, как режу мясо, как подцепляю на острие ножа ломти сыра или хлеба, а я, иногда забываясь из-за этого гребаного барокко, переставал хватать мясо руками и есть, обязательно чавкая и плямкая. Вот и сейчас, перехватив внимательный взгляд леди Изабеллы, постарался сыто рыгнуть, ухватил салфетку и промокнул уголки рта. И лишь отложив ее, понял, что надо было либо высморкаться в нее, либо плюнуть и бросить под стол. А то и на середину стола.
    Леди Бабетта, что не перестает чарующе улыбаться, произнесла томным постельным голосом:
    – Сэр Ричард… какая у вас какая великолепная собака…
    – Это чудовище? – удивилась Дженифер.
    – Да, – ответила Бабетта. – Вы посмотрите, сидит у самого стола, все видит, что на нем… а морда сухая!
    Дженифер, похоже, никогда не имела дела с собаками, даже не поняла, в чем же достоинство, но в самом деле голова сидящего Пса выше уровня стола, видит жареного поросенка, запеченных цыплят, рябчиков, голубей, вареную и печеную рыбу, сдобные пироги, но морда остается сухой, хотя у любой собаки слюни свесились бы до пола.
    – Это у меня монастырская собачка, – объяснил я благочестиво. – Привыкла усмирять плоть.
    Дженифер с недоверием смерила взглядом могучую стать Пса, где под гладкой кожей выступают толстые бугры мышц.
    – Ее благочестие, – заметила она, – уступает разве что вашему, да?
    – Точно, – согласился я. – Вы, леди Дженифер, точно подметили, хоть и красивая… Какой у вас светильник разума коптит!
    Бабетта мягко улыбнулась и, поигрывая слегка загорелым плечиком, дала понять, что ее светильник вообще не горит. Настоящая женщина должна чувствовать, а не умничать.
    Я взял в руки курицу, хотя это явно не курица, благородные не могут позволить себе есть то же самое, что и простолюдины, это явно какие-то фазаны или откормленные рябчики с ананасами… да ладно, взял я курицу, разорвал надвое и половину бросил Псу со словами:
    – Бобик, открывай пащечку… Недожарено, как ты любишь!
    Пес поймал на лету, щелкнул челюстями и снова смотрит невинно, как будто муху проглотил, да вообще-то и мухи никакой не было, ждем-с, когда хоть что-то перепадет со стола. Я бросил и вторую половинку, а сам потянулся к зажаренному зверьку типа кролика, что не кролик, конечно, а благородно застреленный на охоте заяц. Разрезал я этого кролика, половину отожрал сам, в самом деле набегавшийся по лесам жилистый заяц, домашний кролик был бы куда мягче и нежнее, остальное бросил Бобику.
    Женщины посматривали на него с некоторой опаской, страшные зубы блещут в свете люстр, как молнии, пасть красная, словно вход в ад, кролик исчез во мгновение ока, но в остальное время Пес сидит благовоспитанно, будто каменное изваяние, я даже подумал, что тысячи лет тому вот так сидел у чьего-то стола…
    Леди Изабелла заметила, как я рассматриваю дракончика, легкая улыбка тронула ее красиво очерченные губы.
    – Надеюсь, сэр Ричард ничего не имеет против этих милых созданий?
    – Против рептилий? – переспросил я с удивлением. – Тю на вас, леди Изабелла!.. Чего бы я был против? Безобидные ящерки, пусть и с крыльями!.. Это же пресмыкающиеся, не какая-нибудь погань, про которую не за столом будь помянуто!.. Я, представляете, видел как-то женщину, что дома кошек держала!.. Не то две, не то три – с ума сойти!.. Вот уж в самом деле извращенка…
    Они переглянулись, на лицах некоторое недоумение. Леди Бабетта томно улыбнулась.
    – Вы слишком строги, сэр Ричард…
    – Женщины, – ответил я строго, – и без того ведьмы, а с кошками так и вообще полная и окончательная нечисть! Если рыцарь увидит где женщину с кошкой, все понятно – должен бить, не ошибется. Лю–бой кошатник – слуга дьявола.
    – Ах, сэр Ричард, – томно протянула она, почти пропела, – какой вы… мужественный.
    – Да, – согласился я охотно и выпятил грудь, – я такой.
    В синих глазах Дженифер промелькнуло отвращение, Даниэлла лишь кротко улыбнулась, только герцогиня хранит молчание, из-за чего у меня создалось впечатление, что державница понимает больше, чем стараюсь показать.
    – Такой, – обронила Дженифер ядовито, – такой… праведный!
    – Чтобы добраться до источника, – ответил я многозначительно, – надо плыть против течения.
    Они смотрели с ожиданием, ждут продолжения, но я изрек мудрость и умолк, пусть думают и стараются понять, к чему я такое изрек. И хотя я сказал просто так, ни к селу ни к городу, но это не важно, обязательно найдут два-три тайных смысла.
    – И куда же вы плывете? – спросила Бабетта кокетливо.
    Кто-то требовательно постучал по моему колену. Я оторвал взгляд от разрумянившегося лица Бабетты. В глазах Пса недоумение и укор, он убрал толстую лапу, но взглядом указал на остывающую утку.
    – Прости, – спохватился я. – Отвлекся… Привлекательные женщины отвлекают.
    Он снова поймал на лету и проглотил в один миг, тут же превратившись в почти каменную статую, где только глазные яблоки двигаются, провожая взглядом проплывающие в руках слуг блюда.
    Леди Бабетта раздраженно покусывала губки, слишком демонстративно я показываю свою любовь и заботу о собаке, хотя хорошая женщина ничем ей не уступает, за исключением, правда, верности.
    – Не люблю жирное, – сказал я, оправдываясь. – Холестерину много. Бляшки всякие на сосудах… вы не пробовали разводить диетических уток? Странно, у вас отличная фигура, а у леди Изабеллы так вообще… И у леди Дженифер пока что терпимая… хотя дальше кто знает? Может, и растолстеет, как корова.
    – Она тоже не ест уток, – ответила герцогиня, я заметил некую раздвоенность в ее чувствах, все-таки ее фигуру я похвалил, а комплимент, даже любой степени грубости, всегда льстит самолюбию. – И не думаю, что растолстеет.
    – Тогда, – сказал я, – она не станет жадничать, если я и эту уточку передам тому, кто ее оценит по достоинству…
    Пес подхватил обжаренную тушку, глаза стали счастливыми, как у депутата, укравшего миллиардный заказ. Леди Дженифер сказала язвительно:
    – Чувствуется, как в вашем монастыре смиряют плоть!
    – Не жадничайте, – мягко укорил я. – Жадность – грех. И чревоугодие – грех. У вас какой грех больше?
    – А вы не прочь меня исповедовать? – поинтересовалась она ядовито.
    Я тяжело вздохнул.
    – Вообще-то на меня возложена и такая обязанность, но пока что я от нее благополучно увиливал. Однако в вашем случае понимаю, что вашу душу спасать нужно срочно… Бобик, отдай утку леди Дженифер! Она передумала. Она уже любит уток.
    Дженифер сидит злая, как правозащитница, леди Бабетта хитро поигрывает глазками, уж и не знаю, как платье держится, не соскальзывая дальше, ведь с плеч уже сползло, словно в постели. Герцогиня снисходительно улыбнулась: молодежь пикируется, привычные игры разнополых существ, все знакомо и давно пройдено, произнесла почти равнодушно:
    – Вам нужно, пожалуй, заглянуть к нашим магам.
    Я живо повернулся в ее сторону.
    – Зачем? Вы обозвали меня умным или как?
    – Нет-нет, – заверила она поспешно. – Но у магов есть подробные карты земель, что по ту сторону океана. Хотя наше герцогство традиционно входит в состав империи Германа Третьего, но океан… слишком большая преграда. Здесь очень давно не появлялось имперских эмиссаров.
    – Ваше герцогство – единственный плацдарм Юга на этом берегу?
    Она вопрос поняла, отрицательно покачала головой.
    – Нет, все побережье вплоть до Великого Хребта, где тот выходит к океану. Это не много, но и не мало. Как раз на королевство средней руки. Правит король Кейдан, его земли входят в состав империи Германа Третьего. Как вы понимаете, эти земли не захвачены северными королями только потому, что те не в состоянии перебросить через Перевал достаточное войско. Да и Юг, возможно, именно по той же причине не может двинуть на Север свои войска. Хотя, возможно, есть и другие причины.
    Леди Бабетта улыбнулась хитренько, уж она-то знает почему и сколько войн начиналось из-за женщин, сколько войн женщины прекратили, сколько переворотов из-за них, прекрасных и умеющих дарить неземное блаженство.
    – Юг, – произнесла леди Изабелла, – тоже разделен на ряд земель, из которых часть – королевства, часть… что-то странное, там правят не то купцы, не то еще какие простолюдины, а часть вообще неизвестно какие и кто в них правит. Есть еще Море Зеленой Воды, там властвуют могучие йорки. У них несколько островов, самые быстроходные и смертоносные корабли, однако они никогда не выходят за пределы своего моря.
    Я слушал очень внимательно, герцогиня наконец сказала:
    – Сэр Ричард, на Юге вы узнаете, конечно, больше. Основные войны магов гремели на Севере, а на Юг докатывались отголоски великих бурь. Хотя, конечно, уцелели остатки остатков. Во всяком случае, Великие Войны Магов, как здесь зовут, там называются иначе. На Юге помнят, что в последнюю войну маги заморозили весь воздух, с неба падал град размером с крупных баранов, что крушил все, стер с лица земли не только города и села, но даже леса, а реки превратил в лед… Потому последняя война имеет название Возмездие Льда, а предыдущая, если не ошибаюсь, – Черный Ветер…
    – Мама, – перебила Дженифер щебечущим голосом, – Черный Ветер был до Тысячи Солнц. Но это не важно, не забивай голову сэру Ричарду глупыми знаниями, иначе у него от усилий заболит голова. У меня появилась мысль, что…
    Я посмотрел на нее холодно.
    – И как она себя чувствует в том пустом помещении?
    – Прекрасно, – ответила она дерзко, – а у вас голова литая?
    – Хорошая мысль, – похвалил я. – Если вы все их будете записывать в тетрадь, то через три года переберетесь на вторую страницу! Ну, пусть через четыре. Ох, простите, вы же неграмотная…
    Она вспыхнула до корней волос:
    – Я? Неграмотная?
    – Тогда вы не можете быть благородной крови, – уличил я. – Человеку высокого звания непристойно опускаться до грамотности.
    Она поджала губы, я видел, как старательно ищет правильный ответ, наконец произнесла с королевским высокомерием:
    – У людей благородной крови настолько много свободного времени, что они могут себе позволить многое.
    Я вздохнул, сказал с укором:
    – Леди Дженифер, нельзя такое при детях! Мой Пес еще совсем ребенок…
    Она вспыхнула до корней волос.
    – А что я сказала?
    – Я не решусь повторить, – ответил я смущенно и потупил взор в тарелку. – Я такой застенчивый… Провинциал, что делать. Мы в глуши все такие стыдливые. Не то что вы, которая позволяет себе многое…
    У нее зарделись даже уши, над кончиками заструились потоки перегретого воздуха. Лакеи, двигаясь бесшумно, в чашках из тончайшего фарфора подали травяной чай. Я втянул ноздрями, пахнет мягко и приятно, чашка разрисована вензелями и гербами Валленштейнов, золотом по ободку идут буквы загадочного девиза: «Штиль страшнее». На широких тарелках белая груда четырехугольного печенья, украшенного сверху половинками орехов и земляничного варенья в углублении каждого.
    Подали мед пяти сортов, от прозрачного, как вода, до темного, как деготь, поставили в вазах варенья и мармелады, джемы и еще какие-то сладкие излишества.
    – Кстати, – сказал я, – у меня в плену сын этого Касселя, если я правильно понял. Пойду-ка его проведаю, заодно решу, что с ним делать… Кстати, чай просто великолепен. И сласти. Если леди закончила с допросом своего гостя, то…
    Я сделал паузу, леди Изабелла помедлила и поднялась величественно и вместе с тем достаточно женственно.
    – Да, сэр Ричард, идите, это ваш пленник. Но все– таки, если вам будет не трудно, сообщите, что намерены с ним делать. Все-таки это наш сосед…
    Я улыбнулся.
    – Надеюсь, вы не будете его защищать с оружием в руках?
    Они остались за столом, я поднялся, откланялся, стараясь делать это как можно серьезнее и галантнее, в смысле – куртуазнее. Пес тоже встал, заметно отяжелевший, довольный, как два слона. Герцогиня величественно наклонила голову.
    – Я слишком долго пробыла женой могущественного лорда, чтобы не знать, какие права на пленника у того, кто его захватил… Жан!
    Из дверей выступил мажордом, поклонился, как механизм.
    – Да, ваша светлость.
    – Проводи сэра Ричарда в его комнату.
    – Какую, ваша светлость?
    – В западную башню, – ответила герцогиня незамедлительно. – В комнату для гостей.
    На лице Бабетты промелькнуло неудовольствие, явно расположилась в башне по диагонали, зато Дженифер ехидно улыбнулась.
    Мажордом повернулся ко мне и произнес с холодной бесстрастностью:
    – Сэр, прошу вас следовать за мной.
    – Следую, – согласился я. – Давай, Вергилий… или Сусанин, как тебе удобнее. Бобик, отбываем!
    Мажордом не повел и бровью, иначе какой из него мажордом, двигается, как боевой носорог, царственно и целеустремленно. Мимо проплывали величественные и не очень залы, мы поднимались по лесенкам, двигались по переходам, наконец долго шли по длинному каменному коридору без окон и дверей, в стенах через равные промежутки вделаны светильники, язычки пламени тянутся ровно, хотя я лопатками чувствую сквозняк, так что и здесь магия…
    Псу наскучило плестись сзади, начал забегать вперед. Там то и дело слышался вскрик, так что за весь наш путь никто не встретился, как и никого мы сами не нагнали. Наконец, как я понял, попали в соседнюю башню, что сама по себе равна по размерам иному донжону. Мажордом остановился у двери из дорогого красного дерева, уголки украшены золотом.
    – Ваши покои, сэр.
    – Благодарю, – ответил я тем же ровным и бесстрастным голосом, каким надлежит разговаривать со слугами и роботами. – Не забудь распорядиться, чтобы сюда перенесли мои лук и доспехи.
    – Непременно, милорд.
    – Если понадобятся слуги, как вызвать?
    – Они вам не понадобятся, сэр.
    Совершенно без эмоций поклонился, повернулся и тихо удалился, ровный и не делающий ни одного лишнего движения, как бесшумный робот-полотер. Я толкнул дверь, сказал негромко:
    – Бобик, не спеши…
    И остановился на пороге. Какая комната, эти раззолоченные покои можно рассматривать, как старинный музей, полный экспонатов, но я, окинув взглядом все и вообще, уставился на ближайшую металлическую фигуру. Рыцарь неподвижен, в спокойной, расслабленной позе, весь исполнен достоинства, горд, как сам дьявол, доспехи подогнаны с дивной тщательностью, крупные стальные пластины наложены одна на другую, как рыбья чешуя, но кираса из единого листа, там барельеф из двух вздыбленных львов, чуть ниже непонятные значки.
    Я присмотрелся, обеими руками рыцарь опирается на длинный меч, что острием уходит в камень. Как я понимаю, грамотный, это для устойчивости, третья точка опоры, однако его сосед стоит с короткой булавой в руке, ему хватает и двух конечностей. Правда, стальные башмаки, защищающие ступни, явно сорок девятого размера, достаточно для опоры.
    Третий рыцарь, на полголовы выше обоих, широк в груди, панцирь больше похож на римские латы: тщательно повторяет контуры могучих грудных мышц, я даже усомнился, что у хозяина доспехов именно такие гипертрофированные, оружейник мог и польстить знатному заказчику, крупные стальные пластины, защищающие плечи, зрительно расширяющие их, в то же время чувствуется, что эти доспехи пришли из более раннего периода человеческих драк. Даже меч коротковат, если для рыцаря. Мы привыкли видеть этих железнобоких ребят с длинными мечами, а у этого, как у римского легионера, больше похож на нож для разделки рыбы.
    Четвертый, пятый – почти повторяют доспехи третьего, разве что еще чуть-чуть архаичнее. Я не мог бы сказать, в чем архаичность, но внутренний голос с уверенностью идиота твердил, что это самые древние из увиденных мною предков Валленштейнов. Правда, шестой вообще как будто из доримской эпохи: шлем, как у гоплита, цельнолитой, на голове характерный для эллинских всадников гребень, в руке легкое копье, не рыцарское, а совсем простенькое, как у Ахилла, которым можно колоть, парировать, а при необходимости и метнуть. Даже темные доспехи с выдавленными знаками и орнаментами наводят на мысль о черной бронзе, что якобы в сотни раз прочнее железа, но только секрет изготовления, как же, утерян…
    Я ошеломленно рассматривал блестящие доспехи и вдруг ощутил, что и они меня рассматривают внимательно и строго. Не доспехи, а те, кто в этих доспехах. Я шагнул к ближайшему, приподнял забрало и заглянул вовнутрь. Даже сунул в пустоту руку и пошевелил пальцами. Темно и пусто, очень убедительная декорация, молодцы художники. Хоть и перестарались с убедительностью, на мой взгляд. Социалистический реализм какой-то. Даже натурализм, что совсем уж ни в одни ворота. С другой стороны, и абстрактного что-то не хочется. А то буду искать у служанок за ухом…
    Вдоль трех стен рыцари, вдоль каждой – по четверо. Итого – двенадцать. Вообще-то магическое число для тех, кто не знает дробей: делится на любое количество бульбулей, да и вообще в жизни на каждом шагу натыкаешься на эти двенадцать – от месяцев до двенадцати паладинов Карла Великого. Двенадцать рыцарей в одну-единственную комнату, по-моему, перебор, хотя это не совсем комната, а покои, что даже вовсе апартаменты. В этом зале разве что кино снимать про эпоху разложения французских королей и помпадурш.
    – Бобик, – велел я, – ищи.
    Он поднял голову и посмотрел на меня очень внимательно. Я развел руками.
    – Ну как я могу сказать что? Сам не знаю. Но чувствую подвох всеми фибрами, что уже жабры. Эта колючка, именуемая дочкой герцога, та-а-ак посмотрела…
    В глубине покоев огромное ложе под балдахином, Пес пробежался вокруг, запрыгнул и тщательно обнюхал, снова соскочил и побежал вдоль стен. Я наконец сообразил, что он выбирает себе лежанку помягче, махнул рукой и сам отважился поисследовать покои, хоть и пока что очень осторожно. Вдруг да какая каверза, да и вообще ничуть не стыдно побыть в роли простака за границей. Слишком великолепно здесь, такое не должны отдавать простому гостю, заехавшему по дороге перевести дух. И еще не оставляет ощущение, что я перепрыгнул в следующий век, хотя не слишком разбираюсь, когда и что было, но все в комнате слишком изысканно: стены скрыты панелями из дорогого дерева, а самого дерева почти не видно из-за картин в массивных золотых рамах, золотых украшений.
    Даже камин отделан золотом, не говоря уже об изящной кушетке, где и спинка, и подлокотники, и ножки – все слепит золотом, на столе изумительной красоты золотой подсвечник с тремя горящими свечами, еще два трехногих столика с круглыми столешницами, какие-то шкафы с золотой инкрустацией, и, конечно же, роскошное ложе с отделанным золотом изголовьем, кучей подушек на бархатном или атласном покрывале. Причем ложе всажено в углубление неимоверно толстой стены, так что заползать можно только со стороны ног.
    Над камином широкая полка из белого мрамора, в центре причудливая статуэтка. Отсюда не разгляжу, по краям подсвечники чересчур вычурной формы. В углу на мраморном пьедестале бронзовый – наконец-то! – бюст какого деятеля в рыцарском панцире, но с обнаженной головой. На меня холодно смотрят слепые глаза человека с таким лицом, что невозможно не узнать далекого предка Валленштейна.
    Воздух достаточно чист, но ароматы слишком приторны, надо будет открыть окно.
    Роскошная кровать, что выдержит и слона, ну это везде такие, однако слонопотамность этой скрадывается невероятной роскошью и богатством обстановки. Сама кровать вся в подушках, толстое и вместе с тем невесомое одеяло, шкуры диковинных зверей на стенах и на полу, яркие гобелены, и еще одна пальма в кадке, удивительно.
    Я прошелся, осматривая спальню, внимание привлекла роскошная драпировка на стене, отодвинул, там широкий проход в еще одно помещение, назначения которого я не понял, но еще обширнее.
    Вторая комната в торжественно багровых тонах, стены из дорогих пород дерева, несколько картин в золоченых, а то и в золотых рамах, великолепный диван, несколько кресел, везде блестит желтый металл, да здесь помешались на золоте, что есть желтый дьявол.
    Только окна напоминают, что я не в роскошнейшем отеле, который косит под старину: узкие бойницы, закрытые решетками из толстых кованых прутьев. Правда, камня не видно, все облицовано красным деревом, сверху нависает подобие укороченного балдахина, а снизу широкий подоконник из темно-коричневого дерева, отполированный до сдержанного блеска.
    Ноги тонут в толстом ковре, у нас на Севере на полу обычно шкуры диких зверей. И ходить удобно, и чувствовать приятно, что эти чудовища попираемы моими конечностями. Но здесь то ли зверей таких нет, а шкуры надо везти с враждебного Севера, то ли гуманист на гуманисте, да еще и гуманистом погоняет.
    Пес, исследовав все очень тщательно, подошел и заявил, что мин нет, как и растяжек, можно располагаться. И сам показал пример, перетащив толстенную и роскошную перину, где только и отыскал, к входной двери. Я понаблюдал, как он покрутился, будто ловит собственный хвост, таков у него ритуал, когда ложится всерьез и надолго, наконец тяжело вздохнул и рухнул, ухитрившись сплющить перину до пола.
    – Хорош, – сказал я саркастически. – Ладно, бди здесь! Появятся непрошеные гости – рви в клочья! Я имею в виду, если нежить или нечисть, а не леди Бабетта…
    Пес смотрит серьезно, в глазах недоумение и вопрос. Я подумал, вздохнул и признался:
    – Что-то я переел жирного, враз тупею на глазах. Если нежить явится в гости вежливая, да еще с подарком, – за что ее обижать рванием на части?.. Мы не расисты, я всех ненавижу одинаково. Так что только в порядке самозащиты, понял?
    Пес чуточку оскалил зубы, это у него улыбка, принимает мое признание в оплошности и мои извинения. Я перешагнул через него, все равно больше не вырастет, открыл дверь. Коридор длинный и пугающе пустой. Ну пусть не совсем пугающе, но как-то не по себе. Словно в полночь идешь через темную подворотню с плохой репутацией.
    Я тронул молот на поясе, меч за плечами, вздохнул тяжко, ноги ватные, но перешагнул порог. В коридоре пахнет чем-то монастырским, весьма странно, аромат древности и аскетичности, издали донеслись голоса и шум. Через сотню шагов в стене открылся выход на веранду. Отсюда, с веранды, весь двор как на ладони. Либо герцог – заботливый хозяин, либо, что вернее, сказывается влияние Юга: пристройки добротные, надежные, никакой временности, булочная это, кузнечная, оружейная или кожевенная. Впрочем, кожевенной нет, все вонючие производства явно вынесены далеко за пределы замка. Проще и дешевле получать готовые и выделанные шкуры, а здесь только кроить и шить, будь это латы, доспехи или женские платья.
    А вот церкви не вижу. Даже часовни нет, что уж ни в какие ворота. Это первый замок, где нет церкви.
    – Вот я и на Юге, – произнес я вслух.
    Голоса стали громче. На дальнем конце веранды в полусотне шагов устроились в изящных легких креслах все четыре дамы, которых я имел честь и удовольствие зреть за поздним обедо-ужином, и кастелян. Неподвижный мажордом стоит у стены, а спиной к парапету настраивает лютню молодой и приятный с виду парень, бледный и нежный, сразу видно поэта, подтягивает струны, прислушивается, словом, всячески набивает себе цену, как будто нельзя настроить инструмент на полчаса раньше.
    Затем он вскинул лицо к багровому закатному небу, пальцы несколько раз ударили по струнам. Запел он мягко, голос оказался достаточно сильный, богатый оттенками. Песня, как я понял, о куртуазной любви сэра Оливера к жене своего сюзерена лорда Галлиона. Я напряг слух, эту популярную балладу уже слышал, но певец кое-что изменил, как многие делают из-за скверной памяти, это называется авторской обработкой, однако сейчас вроде бы звучит лучше…

Глава 7

    Для послеобеденной прогулки Бабетта использовала губную помаду намного темнее, из-за чего зубки сверкают вообще как молнии в ночи, да и глаза блестят ярче из-за мощно накрашенных загнутых ресниц, которые и так сами по себе могут удержать небольшую ящерицу. Она улыбалась загадочно, наблюдая за моим лицом, а некоторые чувства мы, мужчины, ну никак не научимся скрывать. Наверное, потому, что они подчиняются не такому молокососу, как головной мозг, а намного более древнему и могучему – спинному.
    Тот, кто платит, не только заказывает музыку, но и заставляет ее слушать всех остальных, однако леди Изабелла то ли музыканта выбрала хорошего, то ли он сам такой уродился: поет красиво и печально, не чувствуется той суетливости холопов, жаждущих заработать со стола рыгающего феодала жирный кусок. Играет и поет с чувством собственного достоинства, словно прозревает будущее, когда менестрели и барды станут самыми богатыми и знатными людьми на свете, а класс феодалов исчезнет вовсе.
    В балладе по-прежнему звенят мечи и льется кровь во имя прекрасных дам, однако менестрель делает акцент не на воинских подвигах, а на терзаниях рыцаря. Любовь к даме вошла в противоречие с верностью сюзерену, рыцарь рвет «белокурые волосы, захлебывается в рыданиях», но в конце концов все же решает, что любовь к прекрасной даже превыше всего.
    Я вслушивался придирчиво, все-таки менестрели – это средневековые СМИ, роль которых недооценивалась как в те времена, так и в нынешние. На самом деле именно они, вот такие бродяжничающие от одного замка к другому, и создали рыцарство, выделив его из просто здоровенных мужиков с крепкими кулаками и зычными голосами.
    Он посматривал на меня настороженно. Пальцы все медленнее бегают по струнам, наконец, закончив, прижал лютню к груди и церемонно поклонился. Я дважды приложил пальцы левой руки к ладони правой, что в моем исполнении может означать бурные и продолжительные. Леди Изабелла благосклонно кивнула.
    – Спасибо, Патрик. Ты в самом деле доставил нам удовольствие.
    – Спасибо, – сказала Даниэлла. – Это было прекрасно, Патрик!
    Дженифер сморщила носик.
    – Неплохо, неплохо… Хотя слишком уж рыцарь плаксивый… И вон та струна у тебя дребезжит!
    Кастелян смолчал, лицо оставалось благосклонно неприступным, до разговоров с менестрелем снизойти не счел возможным. Леди Изабелла кивнула так же царственно-державно:
    – Спасибо, милый Патрик. Можешь идти… Хотя нет, задержись на минутку!
    Он снова прижал лютню к груди, поклонился. Мне показалось, что в сторону кроткой Даниэллы бросил молящий взгляд, однако не промолвил не слова, остался стоять тихо и с достоинством хорошо воспитанного человека.
    Леди Изабелла чуть повернула голову в мою сторону.
    – Сэр Ричард? Вам тоже понравилось?.. Что-то у вас хмурый вид. Скажите же Патрику свое мнение рыцаря, о которых он слагает баллады!
    – Весьма, – изрек я. – Да, весьма.
    Женщины переглянулись, а Патрик опасливо смерил взглядом мой рост и длину рук, помолчал, не решаясь усомниться вслух, что такие здоровяки предпочитают слушать звон мечей и крики трупов.
    – Это простая песня, сэр, – заметил он наконец. – Герцог Готфрид предпочитал, конечно, героические. А это так…
    – О любви, – сказал я.
    – О любви, – согласился он несчастливо.
    – О неразделенной, – подчеркнул я.
    – Да, сэр…
    – Сэр Ричард, – напомнил я. – От разделенной любви рождаются дети, а от неразделенной – стихи.
    Женщины посматривали с интересом, у Дженифер разгорелись глазки. Менестрель взглянул настороженно.
    – Наверное, вы правы, сэр…
    – Прав, – отрезал я безапелляционно, – как может быть рыцарь не прав?.. Да еще с таким длинным мечом? Вот что еще… сам понимаешь, что для тебя лучше неразделенная. Что дети? Вон их сколько бегает!..
    Он вздохнул.
    – Да и песен сколько, а все ли выживают?.. Кроме того, сэр, каждый человек стремится к простому тихому счастью.
    – Каждый простой человек, – уточнил я. – А ты точно знаешь, что простой?.. И что твои песни забудут? Если уверен – женись и заводи детей. Если же есть шанс, что хоть какая-то песня выживет, – дай обет безбрачия и воспевай баб-с издали, оттуда они не такие мерзкие. Не важно, какой повод к созданию песни, главное – чтоб получилась!
    Он вздохнул, посматривал нерешительно, во взгляде колебание, все еще не знает, как меня понимать и каким принимать, вот такая я богатая натура, многосторонняя, даже это профессиональное брехло или, скажем вежливее, – создатель культурологических мифов еще не врубился и никак не выберет линию.
    – Значит, – проговорил он невесело, – мое исполнение не понравилось?
    – Почему же, – ответил я искренне. – У тебя прекрасный голос. И на лютне превосходно… э-э… пальцами. Гибкие суставы, как у карманника, чуткий слух. В самом деле, очень хорошо.
    Женщины смотрели блестящими глазами, что-то назревает, но пока еще не поняли, а менестрель продолжал всматриваться в мое лицо.
    – Тогда… не понравилась сама баллада?
    Я пожал плечами.
    – Баллада как баллада. Вполне естественная для этого времени.
    В его глазах блеснуло удивление.
    – Это как?
    – Люди мельчают, – сказал я, – а у мелких людей мелкие интересы. Это только в героическую эпоху: сперва думай о Родине, а потом о себе… Но та эпоха прошла, ты очень хорошо и умело показываешь ту грань, на которой балансировал твой рыцарь. У него был выбор: остаться в прежнем мире или перейти в этот, современный. Он решился перейти в современный, когда близость к женщине оценивается выше, чем близость к Отечеству.
    Женщины смотрят с непониманием. А на лице Патрика удивление сменилось изумлением, вряд ли он сам так трактовал, потом глаза стали серьезными, на лбу появились вертикальные складки.
    – Знаете, я как-то об этом не думал… – проговорил он с уважением в голосе. – Но, действительно, все старые песни о верности, преданности, жертвенности, а современные – о куртуазности. Странно, что вы так хорошо все заметили и ощутили.
    Я отмахнулся.
    – Не обращай внимания. Просто я реликт того старого времени. Потому и замечаю.
    Он вскинул брови.
    – Вы?.. Но я бы сказал, что вы очень молоды… Намного моложе большинства здешних рыцарей!
    – Дело не в возрасте, дорогой Патрик, – объяснил я великодушно. – Я молод душой, но намного старше в других местах. В смысле в голове. И хорошо понимаю, что рано или поздно человек начинает понимать, что своя рубашка ближе к телу. И вообще пусть другие воюют, а мы тут повздыхаем о бабах… в смысле о дамах. И будем тискать в подворотнях… это такие альковы, жен тех героев, что ушли защищать страну. Будем задирать им подолы и гордиться своей изворотливостью.
    Он отшатнулся.
    – Сэр Ричард, я ни о чем подобном не пел!
    – Запоешь, – пообещал я. – Не сейчас, через какую-то тысячу лет. Даже на пару столетий раньше.
    В его глазах появилось нечто вроде опаски.
    – Вы… умеете заглядывать в грядущее?
    – Только в самое отдаленное, – успокоил я. – Но я не вижу, в какой руке ты держишь фигу в кармане, к чьей жене ходишь, какие у тебя дурные наклонности…
    Он бледно улыбнулся.
    – Вы меня успокоили.
    На женских лицах разочарование, разговор им непонятен, а еще досаднее, что мы с менестрелем разговариваем на понятном нам языке.
    Леди Изабелла повторила мягко:
    – Спасибо, Патрик. Можешь идти.
    Он поклонился и удалился без привычного рыцарского лязга, топота и нарочитого грохота и бряцания, что в этом мире говорит о мужественности и силе шумоносителя. Леди Изабелла заговорила с вопросом в глазах:
    – Похоже, вам уже приходилось слушать баллады, сэр Ричард. Вы рассуждаете с таким знанием дела.
    Я отмахнулся.
    – Да какое там знание! У нас обычно группы атлетических музыкантов бьют в бубен на свадьбах, юбилеях и других праздниках. И вообще я знаю, что коров ведут на бойню под музыку Моцарта… это музыкант из наших земель, а мужчин под звуки национального гимна. В смысле героических песен. Ибо для чего рождаются мужчины, как не для битв и славной гибели?.. Вот-вот.
    Дженифер смотрела на меня с отвращением.
    – Вы хоть сами понимаете, что нагородили?
    – Нет, – признался я честно. – А зачем? Это же светская беседа, как я понял? Во-вторых, я разговариваю с женщинами… вроде бы. Вы так мило щебечете, так мило щебечете, все щебечете, щебечете… Я в восторге от вашего голоса. Меццо-сопрано?.. Нет? Давайте угадаю со второй попытки – контральто?
    Она фыркнула и, не отвечая, взяла Даниэллу и леди Бабетту под руки, почти силой оттащила их к краю веранды, полностью игнорируя грубого хама.
    Леди Изабелла матерински улыбнулась детской выходке дочери.
    – Она еще ребенок. А вы совсем не понимаете мою Дженифер, сэр Ричард!
    – Мужчины, – объяснил я доверительно, – только делают вид, что не понимают женщин. Это обходится дешевле.
    Она призадумалась на миг, потом в ее устремленных на меня глазах появилось совсем другое выражение. Мне даже почудилось в нем уважение.
    – А вы не просты, сэр Ричард.
    – Прост, – заверил я. – Вообще все стараюсь упростить, чтобы хоть как-то понять своей ленивой головой. Или понимают не головой, леди Изабелла?
    Она слегка раздвинула в улыбке тонко очерченные губы.
    – Это смотря кто, сэр Ричард. Вы, рыцари, должны понимать сердцем, не так ли?
    Мне почудился опасный для меня намек, потому я жизнерадостно, а-ля простолюдин, засмеялся.
    – Как рыцарь – да, сердцем! Как незаконнорожденный – головой. Как простолюдин – седалищным нервом. Он у всех у нас в заднице, но кого-то успевает предупредить, кого-то нет. Как догадываюсь, благородные к нему не прислушиваются… а зря. Он меня не раз спасал!
    Она внимательно рассматривала меня темными глубокими глазами, я снова ощутил небольшой холодок по коже, что прокатился с головы до ног и тут же исчез. Выражение ее глаз не изменилось, но я ощутил, что она разочарована.
    – Ваша мать, сэр Ричард… кто она?
    Я сдвинул плечами.
    – Женщина. Красивая женщина.
    Она снова чуть раздвинула губы в улыбке.
    – Редко когда взрослый сын так говорит о матери. Похвально! Обычно сыновья их считают старухами.
    – У нас патриархальный край, – объяснил я. – Уважение к старшим – в крови. Мать для любого в нашем клане, тейпе или корпорации, как ни назови, едва ли не святыня, ибо рожает воинов, дает жизнь!..
    – Патриархальный край, – повторила она задумчиво. – Изолированные области… У вас люди не отличаются ли от… простите, если задеваю, от других людей? В смысле которые из других краев?
    Я сделал вид, что задумался, сдвинул плечи.
    – Да вроде бы нет. Мужчины, правда, наши обычно здоровее, а женщины – красивее. Еще некоторые из наших женщин… ну, как бы это сказать… словом, они могут немножко больше, чем, скажем, здесь. Наша женщина может сбить с ног мужчину, который ей не понравится, только посмотрев на него по-особому. А так все, как везде.
    Она кивнула.
    – Так я и думала. Что-то в вас есть от вашей матери… Простите, если задела.
    – Да ничуть, – ответил я легко. – Я не считаю, что это плохо.
    Она посмотрела, как я гордо расправил плечи и выпятил грудь, матерински улыбнулась и удалилась, одарив меня царственным взглядом. Три женщины щебетали, свесив головы над перилами, но удалиться я не успел, леди Дженифер как почуяла, что матери нет, оглянулась, приветливо помахала рукой.
    – Сэр Ричард!.. Идите сюда.
    Даниэлла дернула ее за рукав, но Дженифер отмахнулась. Ее синие глаза следили за мною с тем выражением, как рысь смотрела бы на зайчонка. Даниэлла ухватила леди Бабетту и утащила, хотя та явно хотела бы остаться и посмотреть, как Дженифер расправится со мною, да и вообще как-то глупо уходить от нового мужчины, с которым еще кокетничать и кокетничать.
    Я приблизился к Дженифер, отвесил поклон, демонстративно не отрывая бараньего взгляда от выреза на ее платье. Она вздохнула, оглядела меня с крайним сожалением, как-то ухитряясь смотреть сверху.
    – Как жаль, – произнесла жалостливо, – что вы… этот… не совсем нормальный…
    Я расправил плечи, сам посмотрел на нее сверху.
    – Вы правы, леди. Все такие мелкие, хилые… Я в самом деле ненормальный. В стране рожденных ползать к рожденным летать относятся как к незаконнорожденным, а в стране пузатой мелочи… Болезнь у вас какая-то? Мор? Недоедали? Видать, такие здесь хозяева.
    Она чуточку покраснела, привстала на цыпочки, сказала уже дерзко:
    – Скажите, вы в самом деле родились в хлеву? Надеюсь, я вас не задела бестактным вопросом…
    – Нет-нет, – заверил я, – что вы! Христос тоже родился в хлеву, а Ирод и вы – в прекрасных дворцах. У Ирода, кстати, и платье точь-в-точь как у вас. Сказано, дурак: думал, что чем больше навешает на себя желтого металла и разных камешков, тем станет умнее. Или красивее, уж не знаю, что он хотел показать.
    Ее щечки чуть заалели, в глазах блеснул гнев. Мне показалось, что хотела опустить взгляд на платье, но это сразу выдать себя, она еще надменнее задрала носик.
    – Я поговорю с мамой, чтобы вам заплатили за ваши труды. Мы всегда хорошо платим наемникам.
    Я поклонился.
    – Да, это будет кстати. Заодно сбегайте к конюху, пусть наутро приготовит моего коня. Я выеду на рассвете.
    Она выпрямилась так, что едва не перервалась в поясе.
    – Я не служанка!
    – Ах, простите, – ответил я без тени раскаяния. – Вы так хорошо мне вымыли спину, что я решил, будто тоже подрабатываете… Все-таки замок ветшает, надо как-то сводить концы с концами. Извините, если вы меня правильно поняли.
    Она в великом возмущении открыла и закрыла хорошенький ротик, в ярости не находя слов, такого еще не было, чтобы неотесанный мужлан легко пикировался с нею, топнула ногой.
    – Наш замок не ветшает!
    – А что подрабатываете, согласны, – констатировал я, – ладно, жду вас сегодня ночью на сеновале. Оплата по факту.
    Она вспыхнула, оглядела меня с головы до ног.
    – Вы в самом деле считаете себя рыцарем?
    – Берите выше, – сказал я гордо и выпятил грудь. – Я – паладин. В моих землях – равноправие полов. Никто не относится к женщине как к обязательной дуре. Потому, если брякнет женскость… в смысле дурость, то мужчины не переглядываются, мол, что с дурочки возьмешь, а сразу по морде, по морде, по наглой рыжей морде!..
    Она вскинула брови в презрительном удивлении.
    – Так у вас вроде бы не рыжая…
    – Зато у вас… – протянул я. – Сестренка, у тебя, как у любого щеночка, режутся зубки, и страсть как хочется грызть все, что попадается. Так вот, не пробуй на мне их крепость, ладно? У меня инстинкт – давать сдачи. Знаю, что надо бы не обратить внимание: женщина, что с дур взять, но я из тех земель, где и женщины – люди, потому мы им тоже иной раз в зубы… как равноправным. Договорились?.. Ты лучше скажи, мне могут здесь составить карту южных земель?
    От нее летели искры, я отшатнулся, когда она сказала с гневом:
    – Я вам не сестренка! И обращайтесь ко мне только на «вы»!.. Это Даниэлла готова кого угодно признать братом, а меня не проведете!
    – Ага, – сказал я тупо, – значит, не знаете…
    Она выкрикнула мне в спину:
    – Вегеций в южной башне!

Глава 8

    Вегеций – в южной, я в западной, так что можно не выходить во двор, между башнями проложен широкий коридор внутри соединяющих их стен. Хозяева крепости в северной, от нее коридор к моей идет тоже по прямой. Вообще-то проход в скальном массиве перекрывает стена с двумя башнями: северной, и второй, тоже северной, как мне кажется, ну пусть северо-западной, но здесь географию или астрономию знают лучше, если говорят – западная, пусть западная. Я не извозчик, чтобы назубок знать географию.
    На той стороне четырехугольника – восточная и южная. Между ними – если идти поверху, веранда, выходящая во двор, где звучали песни Патрика. Северная башня служит донжоном, в самом деле побольше в размерах, хотя по высоте такая же, как и остальные три. В каждой – по четыре-пять этажей с множеством комнат, сейчас пустых, но когда-то в крепости людей было в десятки раз больше. А то и в сотни. Южная башня в трещинах, вот-вот рухнет. В моем «срединном королевстве» такую давно бы окружили забором и разобрали, чтобы на освободившемся месте выстроить что-нить прибыльное, но здесь явно не хватает ни рук, ни средств. А северная и западная принимают натиск степных племен, что пытаются прорваться вовнутрь герцогства.
    Кстати, потому северная и западная не только самые высокие, но и весьма толстые, у них есть и другие цели, кроме как с вершины высматривать приближающихся врагов. Собственно, даже те две башни, южная и восточная, что на той стороне четырехугольника, мало уступают донжону по размерам, в каждой внизу такой же холл, на втором этаже множество комнат, а на третьем – покои для знатных гостей. Есть еще четвертый и пятый этажи, что там – не знаю, а по плоской крыше, окруженной зубчатым барьером, бродят часовые. Во всяком случае, должны бродить.
    В стенах коридора время от времени ниши, одни пустые, в других – статуи. Разнобой, красиво именуемый эклектикой. Я не уловил закономерность, с которой расположены каменные атлеты и рыцари из сверкающего металла, сталь явно нержавеющая. Я бы сказал осторожно, что герцоги натащили в свой замок немало награбленного, а также навыкопанного в старых городах.
    Сзади послышались быстрые шаги, я обернулся, одновременно опуская ладонь на рукоять молота. По середине коридора бежит трусцой здоровенный мужик в кожаном нагруднике, морда широкая, шея бычья, в плечах косая сажень, в глазах великое почтение.
    – Ваша милость, – выпалил он еще издали, – я Лимож, местный оружейник.
    – Слушаю тебя, Лимож, – ответил я несколько настороженно.
    – Меня послал к вам Мартин, – объяснил Лимож, он все еще отдувался, лицо раскраснелось и блестит, как смазанная жиром сковородка. – Он так и не увидел вашего щита… честно говоря, как-то рыцарь без щита – это вообще непонятно, и предложил для вас сделать…
    – У меня есть щит, – объяснил я. – Просто чаще вожу его в мешке, так удобнее. Ты имеешь в виду щит для вывески?
    – Да, – сказал он обрадованно. – Мартин говорит, что его надо повесить у входа. Всякий, кто увидит, да устрашится.
    Я сдвинул плечами.
    – Если для вывески, то делай. Но я не собираюсь здесь задерживаться. Утром уеду дальше.
    Он сказал огорченно:
    – Жаль… Но щит мы все-таки повесим. Хотя бы в память. Что изобразить на щите?
    Я подумал, покачал головой:
    – Прежде всего, если вздумаете вплетать гербы Валленштейнов, надо спросить герцогиню.
    – Спросим, – пообещал кузнец, – а что бы вы сами хотели?
    Я подумал еще, поинтересовался:
    – А нельзя ли… голую бабу? К примеру, леди Бабетту?..
    Он спросил, шокированный:
    – Но… зачем?
    Я удивился:
    – Как зачем? Я в поединке закрываюсь щитом, мой противник раскрывает хлебало и смотрит на щит, а я его тем временем долблю в темечко…
    Он наконец понял, вздохнул.
    – Все шутите, сэр Ричард. Хотя, признаюсь, это было бы новое слово в военном деле. Не в стратегии, конечно, но в тактике одиночных боев… гм… особенно если леди Бабетту.
    Мы скалили зубы понимающе, ощутив общность самцов, что выше всяких сословных различий. Я хлопнул его по плечу, отправился дальше.
    Впереди ярко освещенный холл, навстречу сладко потянуло березовым дымком, где-то в камине жарко сгорают целые полена. Донесся неритмичный стук огромных колес, прыгающих по выбоинам, а сверху – металлический скрежет. Я шагнул в холл уверенный, что придется подниматься по винтовой лестнице из камня, а на самой вершинке башни найду местного колдуна, однако обнаружил себя как будто в середине механизма старинных часов, типа тех, что в Биг-Бене или на Спасской башне. Наверх ведут шаткие мостки, дощатые, скрипучие, что начали раскачиваться сразу же, едва посмотрел на них.
    К моему удивлению, по этой шаткой лестнице спускается молодая женщина, двумя пальцами высоко приподнимая платье, чтобы не наступить на подол. Я увидел полные белые ноги изумительной формы: не спортивные, а именно женственные, нежные, на которых тут же останутся отпечатки пальцев, если схватить достаточно крепко.
    Она сошла вниз, опустила платье и тут увидела, как я выхожу из коридора. Лицо ее озарилось радостной и обещающей улыбкой, а рука слегка дернулась, будто пытаясь поднять подол выше, но, увы, пальцы уже выпустили блестящую ткань.
    – Сэр Ричард!
    Я поспешно поклонился.
    – Леди Бабетта… Мое почтение…
    – Моя любовь и почтение, – поправила она певучим голосом и подошла ближе, призывно покачивая бедрами в таком ритме, что мне захотелось ухватиться за них, то ли остановить качку, то ли… ну не знаю, просто очень уж захотелось ухватиться, я же не богослов, чтобы истолковывать каждое слово. И не суфий, чтобы в каждом находить семь значений.
    Бабетта взглянула на меня снизу вверх широко распахнутыми глазами. Полные губы раздвинулись, показывая сочный рот, я услышал тихий шепот:
    – Сэр Ричард, признайтесь, я никому не скажу…
    Я насторожился, на всякий случай огляделся по сторонам. В пустом холле в полумраке сводов метнулись тени, я спросил еще тише:
    – В чем?
    – Вы… человек?
    – Да вроде бы, – промямлил я, стараясь вспомнить, кто уже меня такое спрашивал, – а что случилось?
    Она прошептала таинственно:
    – Вы очень похожи на… огра!
    – Я?
    Она расхохоталась, запрокидывая голову, чтобы я лучше рассмотрел ее, да и вообще любая женщина, вот так откидывающаяся назад, для удержания равновесия должна нижней частью податься вперед, тем более что я невольно поддержал ее широкой ладонью на уровне талии, глаза смеются, она спросила страшным шепотом:
    – Говорят, вы, огры, ненасытные, да?
    – Все шутите, – ответил я с неловкостью. – На самом деле мы, огры, самые нежные и трепетные существа, как стрекозки.
    – Великолепно, – сказала она с энтузиазмом. – Я всегда на лугах гоняюсь за стрекозками!
    Я пугливо огляделся по сторонам.
    – На лугу разве что в коровье добро вляпаешься, а здесь так вообще ноги можно сломать…
    Она сказала с энтузиазмом:
    – Вы правы, так и поступим. Если вы такой застенчивый, то я сама к вам загляну… ха-ха… поболтать перед сном!
    Она прижалась на миг, во мне вскипела кровь и разом отхлынула от мозга, Бабетта игриво захохотала, все поняв, чмокнула меня в щеку, прижавшись мягкой горячей грудью к плечу, и так же быстро отстранилась. Я некоторое время стоял весьма обалделый, в голове дивная легкость, горячая тяжесть совсем в другом месте, наконец заставил себя собраться, этим мы и отличаемся от всяких прочих, прошагал к дощатой лестнице, рядом на стене зловещая эмблема летучей мыши, горбатого кота и листа чертополоха, вздохнул и опасливо поставил ногу на первую ступеньку.
    С одной стороны – каменная стена, за которую постоянно хватался, с другой – временная ограда из жалких прутиков и натянутой веревки, даже бечевки, шпагата, каким перевязывают мелкие посылки. Чем выше я поднимался, тем плотнее прижимался к стене, пока не ощутил, что почти царапаю пряжкой ремня.
    Сверху идут толстые канаты, цепи, веревки, иные постоянно двигаются, вон с жутким лязгом поползла цепь со звеньями размером в кулак, медленно опустился раскачивающийся металлический ящик, в котором что-то жутко гремит, трещит и бьет в стены с такой силой, что те выгибаются, словно из парусины.
    Мостки стали еще уже, я наконец-то сообразил, что вся башня – некий механизм, окруженный толстой крепостной стеной. Механизм заполняет ее всю сверху донизу. Или снизу доверху. Доски прогибаются, это ж сколько падать, мокрое место останется…
    Наконец лестница вывела на ровную площадку, тесно уставленную множеством механизмов, столов с тиглями и ретортами, где кипит, бурлит, пенится, справа в широком тигле плавится металл… ну как же, явно золото из дерьма пытаются сотворить, слева в камине потрескивают дрова, пламя ревет, стены в клубах дыма и в зеленоватом тумане, так что и не поймешь, что уже в комнате.
    Над головой все те же маховики, двигающиеся зубчатые колеса, все скрипит, лязгает, и такое ощущение, что вот-вот развалится не только все это непонятное сооружение, но и сама башня.
    Среди этого грохота и движущихся гигантских колес мечется человек в коротком кафтане, волосы седые, это понятно и привычно, но нет дурацкого колпака, длиннополого халата, более того – на миг мелькнул чисто выбритый подбородок. Я приближался медленно, маг меня не замечает, слишком все грохочет, весь в мыле, на лице крупные капли пота.
    – Здравствуйте, – сказал я.
    Он вздрогнул, обернулся. Живое моложавое лицо дернулось, я отчетливо видел гримасу неудовольствия, тут же он вежливо улыбнулся.
    – Вы тот молодой рыцарь, что прибыл утром?
    – Верно, – согласился я. – Извините, что не нанес визита вежливости сразу.
    Его брови удивленно приподнялись.
    – Визит вежливости? Ко мне? Или вы так шутите?.. А, понятно, вам что-то нужно! Давайте попробую угадать… эликсир молодости вам ни к чему, силы вам тоже не занимать, лицо и фигура тоже в полном порядке… Увы, философского камня, должен вас огорчить, попросту не существует, так что превращать свинец в золото просто невозможно…
    – Ого, – сказал я, – наконец-то сообразили. Интересно, как? Опытным путем или уже теорию подвели? Нет, я и в золоте не нуждаюсь. Просто перед сном заняться нечем, почему не поговорить с умным человеком? Не девок же на сеновал таскать?.. На фасад дворца еще полюбоваться… так эстет из меня хреновый.
    По мере того, как я говорил, удивление в его глазах становилось все сильнее. Наконец он удивленно потряс головой.
    – Вы откуда? С Юга?
    – С Севера, – ответил я.
    Он помолчал, поинтересовался почему-то очень тихим голосом:
    – С Севера… близкого или дальнего?
    Я подумал, что впервые кто-то разделяет так Север, что-то за этим кроется, сказал осторожно, но стараясь, чтобы прозвучало многозначительно:
    – Об этом как-нибудь потом. Мне просто интересно… на каком уровне здесь поиски… э-э… неведомого. И какими путями двигаетесь.
    Он хитро улыбнулся.
    – Редкий маг делится своими секретами.
    – Маг? – повторил я. – Это уже лучше, чем колдун или волшебник. А давай так, ты намекаешь только, чем занимаешься, а я тебе говорю, знакомо ли это нам… гм, северным искателям.
    Он подумал, кивнул.
    – Хорошо. Я давно оставил попытки отыскать философский камень, потому что… думаю, его просто не существует. Как у вас с этим?
    – Он просто не может существовать, – согласился я. – А чтобы преобразовывать свинец в золото, понадобятся такие мощности, что добытое таким способом золото будет в тысячу раз дороже обычного.
    Он кивнул снова.
    – Вот-вот, я именно о таком и подумал.
    Он вдруг умолк, насторожился. Глаза сощурились, взгляд стал острым. Я ощутил, как мириады муравьев забегали по всему телу, пытаясь прогрызть кожу. Маг напрягся, на лбу и висках выступили жилы.
    Я сказал сочувствующе:
    – Не получится. Уже пробовали.
    Он вздрогнул, спросил невольно:
    – Что не получится?
    – Просканировать, – пояснил я. – Говоря проще, не получится вот так просмотреть меня на просвет, как намасленную бумагу. Или маги так не говорят?
    Он сказал медленно:
    – Не говорят… вы ощутили?..
    – Да.
    Он развел руками.
    – Простите. Обычно этого не замечают. Я не сразу ощутил в вас… необычность.
    – Все мы уникальны, – заверил я. – Вы не пробовали сравнивать отпечатки пальцев? Могу научить. Хотя зачем?.. Многое, что я мог бы подсказать, именно это самое «зачем»… Видимо, я такой уж мутант.
    Его взгляд стал острее.
    – Я дважды встречал это слово в древних книгах. Думаю, это не ошибка, а в нем есть какой-то смысл.
    – Не знаете, – спросил я, – что это? Ну, пришлось бы начинать с опытов одного монаха по имени Мендель, но я вступление пропущу, все равно это другая… алхимия. Словом, мутант – это человек, зверь или любое другое существо, в теле которого произошли изменения на очень-очень мелком уровне. А чем мельче, вы же понимаете, тем важнее. Большинство мутантов мрет, но малая часть выживает и дает потомство. Так появились орки, гномы, эльфы, колдуны и прочие не совсем обычные твари. По крайней мере, так считают маги в моем королевстве.
    Он слушал внимательно, выражение глаз постоянно менялось.
    – Мне бы очень хотелось пообщаться с вашими магами. Наверное, они в каких-то вопросах продвинулись даже дальше, чем я.
    – Вы льстите, – сказал я. – Например, я так и не понял, чем все это ваше хозяйство приводится в действие.
    – Чем приводится? – переспросил он в недоумении. – Обыкновенно… Ах да, вы не знаете про камень Роршанга? Да, это большая редкость, но все маги читали о нем…
    – Я не маг, – пояснил я. – Не колдун. Просто у меня был один знакомый… даже не столько маг, сколько алхимик. Так что знаю немного, но все отрывками, урывками… Этот камень, как я понял, набрал столько энергии, что все еще отдает?
    Его лицо моментально изменилось, глаза сузились, на меня смотрит совершенно другой человек, настороженный и враждебный.
    – У вас друзья алхимики?
    Я сказал поспешно:
    – Я человек дружелюбный и страсть как общительный, так что дружу со всеми, даже с непотребными девками. А что, есть какая-то разница?
    Он сказал все еще недружелюбно:
    – Алхимики – это такие маги, которые отвергают все великие достижения величайших магов прошлого! Они дерзостно пытаются начать все сначала, понять природу материи… на последнем Великом Слете Магов их деятельность была признана неверной. Здесь в замке есть один… живет в этой же башне, только в подвале… Жалкий человечек, абсолютно ничего не достиг, да и не достигнет…
    – Вы говорили про камень Роршага, – напомнил я.
    – Роршанга, – поправил он автоматически. – Простите, не выношу того глупого человека! Есть мнение, что камень все еще набирает мощь от звезд… и в то же время отдает. Вечный двигатель!
    – Разве вечные бывают? – удивился я.
    Он посмотрел на меня исподлобья, с подозрением.
    – Тот, который называет себя алхимиком, уверяет, что вечных не бывает. Дурак… Как же не бывает, когда вот он! Видите, как крутит все эти механизмы?
    – И слышу, – согласился я. – Сколько тебе понадобится для составления карты южных земель? Не всех, конечно, но вот от этого герцогства и до обеда, а то и до ужина. Кстати, я плачу золотом. Настоящим, не философским.
    Он развел руками.
    – Примерную хоть сейчас. Сохранились старые карты… Но настолько старые, что на месте лесов могут оказаться болота, а там, где раньше проходили дороги, – трещины с кипящей лавой…
    – Нет-нет, – сказал я поспешно, – лучше подробнее. С меридианами и широтами. Сколько понадобится?
    Он возвел очи к потолку, но потолка не видать, в дыму все крутится, колышется, качаются противовесы, задумался.
    – Если через птиц, то их глазами… м-м-м… за двое-трое суток… Если же звезды сойдутся, то за одну ночь… Я однажды видел весь Юг до мельчайших подробностей… это длилось целую минуту, затем звезды сдвинулись, а я по таблицам рассчитал, что второй раз такое повторится через сто семьдесят тысяч лет. Увы, я был так потрясен увиденным, что ничего не запомнил. Могу сказать только, что Юг населен куда плотнее, чем Север… Там огромных городов больше, чем на Севере сел и деревень, их мир дивный и странный, я едва не потерял рассудок от отвращения…
    Часть механизмов остановилась, стало тише, дым унесло ветром, с ближайшей стены на меня злобно уставились пустыми глазницами как черепа оленей, как и человечьи: крупные, средние, мелкие – с высокими лбами и, напротив, с толстыми надбровными дугами и лошадиными челюстями. Между окнами я рассмотрел затейливый узор из десятка отрубленных кистей с растопыренными фалангами пальцев. На некоторых поблескивают кольца, даже перстни. Все это прикреплено к стене серебряными гвоздиками с красивыми шляпками в виде цветочков.
    Я невольно посмотрел наверх, нет ли абажура из человечьей шкуры, хотя здесь вряд ли еще додумались до абажуров, однако книги, похоже, именно в той самой коже, про которую подумал. Так что если маг, спокойно вываривающий черепа и кисти рук, мог упасть в обморок, то в самом деле увидел что-то невероятно отвратительное.
    – Вообще-то я планирую отправиться в путь завтра с утра, – сказал я. – Сделай все, что сможешь. Мне нужна карта, куда плыть, в каком месте пристать к берегу, чтобы не сразу пойти на харч местным чудищам. Укажи, где безопаснее выходцу с Севера прожить хотя бы несколько недель. Вот золото. Настоящее.
    Я бросил на стол пару золотых монет, внимательно следя за лицом мага. Оно вспыхнуло, как под лучом яркого солнца, значит, я дал больше, чем он ожидал, потому я выпрямился и сказал надменно:
    – Рано утром загляну. Рисуй хоть всю ночь!

Глава 9

    Спускаясь по тем же шатающимся мосткам, ну никак не приспособленным для человека моего веса и положения, я успокаивающе сказал себе, как врач-психотерапевт, что маг в том ужаснувшем его видении Юга мог всего лишь увидеть девушку в мини-юбке. А если бы увидел ее многочисленный и многоместный пирсинг, точно грохнулся бы в обморок. Так что вовсе не обязательно, что на континентальном Юге в самом деле что-то такое уж жуткое, от чего я тоже грохнусь кверху шпорами.
    Но как ни психотерапевтил себя, тянущее ощущение во внутренностях разрасталось и уже грызло кости. Во дворе слуги шарахнулись было, когда я вывалился из башни, но разглядели, что не тролль и не огр, засмеялись нервно своему испугу, кто-то сказал с истерическим смешком:
    – Ваша милость, в другой раз точно проломите все доски!.. Говорят, он нарочито делает мостки такими хлипкими…
    – Зачем? – удивился я.
    – Чтобы к нему никто не лазил! Он сам выходит, когда нужно. А мы, если припечет, ходим к Жофру. Этот, наоборот, живет здесь же, в подвале. Подвал надежнее, из него никуда не упадешь…
    – А Жофр, – спросил я, – тоже маг?
    – Еще какой, – ответил слуга словоохотливо. – Умеет даже больше, чем Вегеций, но только, говорят, совсем продал душу дьяволу!
    – Это нехорошо, – сказал я. – Ай-яй-яй. Покажи, где он?
    – Да вот дверь к нему… Позвольте, ваша милость, я вам посвечу на ступеньках.
    Мы спустились в подвал, на той стороне угрюмого и пустого помещения проступила закопченная дверь.
    – Вон там, – промолвил наконец слуга. Он сплюнул через плечо и сказал с неодобрением: – Мы уже и забыли, когда сами были в церкви… разве что как-то в детстве дождь загнал, многие даже не пробовали и лоб перекрестить… но то, что делает этот чернокнижник, это уж совсем… чересчур!
    Он поспешно ушел, а я пересек пустоту подвала, постучал в железо, выждал, несколько раз ударил ногой.
    Дверь отворилась, в лицо пахнуло жаром и едкими запахами. По ту сторону с нетерпеливым ожиданием смотрит крепкий моложавый мужчина в рубашке с засученными рукавами и кожаном переднике. В толстых рукавицах, в правой длинные клещи, другой придерживает дверь.
    – Что случилось? – сказал он резко. – Я же сказал…
    Он умолк и посмотрел на меня внимательнее. Я улыбнулся.
    – Можно войти? Я не слуга, которого послали торопить с заказом.
    Он нехотя отступил, я почти на голову выше, по мне видно, что я – рыцарь, во всяком случае – из благородного сословия, такого попробуй не пусти. В обширном помещении жарко, пахнет реактивами, на трех столах в больших и малых ретортах кипит, булькает, возгоняется, стены в стеллажах с книгами, редкостями, черепами людей, зверей, пучки корешков, связки трав, в дальнем углу пылает настоящий горн кузнеца, только поизящнее, справа навалены горкой высушенные березовые поленья, слева наготове длинные щипцы, кочерга, лопата с изогнутой ручкой.
    Я с удовольствием огляделся.
    – Красота… Жить вот так и даже не знать, что замок чуть было не перешел в другие руки.
    Мужчина за спиной спросил с недоумением:
    – Это как?..
    – Да вот так, – ответил я. – Лорд Кассель сделал попытку захватить замок в отсутствие хозяина. Но, к счастью, появился благородный рыцарь на белом коне… Это он с виду черный, а так на самом деле белый… и вот на этом белом коне всех побил и разогнал. Сам он, ессно, тоже в белом, а разогнанные… понятно в каком. Это я о себе, любимом. Так что преисполнись благодарности, что можешь продолжать заниматься своей нечестивой, но такой увлекательной алхимией, и ответствуй мне, как на духу, есть у тебя карта стран Юга?
    Он хмуро смотрел, как я сдвинул кучу толстых старинных книг на край лавки, сел. Дубовая доска затрещала под моим весом. В спину приятно тянет сквознячком.
    – Ваша милость, – произнес он, – такой карты нет даже у благородного герцога Готфрида.
    Я внимательно смотрел в его лицо, на миг там нечто дрогнуло, я вздохнул, явно врет, но у меня нет средств давления, а там, где нельзя в лоб на боевом коне, надо на серой козе.
    – Что-то ни летучих мышей, – заметил я, – ни черного кота. Даже не завывает в дымоходе. Неинтересно. Как будто и не колдун вовсе.
    Он буркнул:
    – Ваша милость, я не колдун.
    – А кто же? – спросил я с наигранным удивлением. – Да ты садись, позволяю.
    Он покачал головой.
    – Ваша милость, мне надо следить за растворами, вовремя смешивать, остужать, подогревать… Уж не обессудьте.
    – Если не колдун, – спросил я настойчиво, – то кто?
    – Алхимик, – повторил он устало. – Вы же видите, чем занимаюсь.
    – Ты не дерзи, – напомнил я, – с благородным сословием разговариваешь! Что это за алхимик?
    – Алхимик, ваша милость. Меня Жофром зовут.
    – Да хоть как назови! Что это, если не колдун?
    Он поколебался, прежде чем ответить, взглянул мне в лицо быстро, но я напустил скучающее выражение, и он сказал как бы невзначай:
    – Я стараюсь понять, что происходит из чего. Все, что я смогу достичь, смогут и другие. В колдовстве все наоборот…
    Я осматривал это жилище и одновременно лабораторию алхимика, именно с таких вот подвалов начинается новый мир, что приведет к Интернету, мобильникам и харасменту. Значит, я как раз попал на водораздел, когда из магии начала вычленяться алхимия, а та, в свою очередь, разделится на исследователей и шарлатанов. Причем у шарлатанов и лаборатории будут побольше, и субсидии получат, и мощности сразу захватят под свои громкие обещания…
    – Да, наверное, – согласился я, – в колдовстве, как и в политике: сперва человек угнетал человека, а потом все наоборот… А чем занимаешься именно ты?
    Он пожал плечами, но, осматривая колбы, начал рассказывать нехотя, увлекся, энтузиаст, такой и летучим мышам бы рассказывал, я слушал, наконец врубился, что он пытается проделать то, что мы проходили на первых же уроках химии, возликовал втайне и самым небрежным тоном сообщил, что а вот мой алхимик в моем замке делает вот так и вот эдак. И у него получается неизменно вот так, чудесное вообще-то превращение, если на взгляд рыцарей и королей, но вполне объяснимое просто грамотными людьми.
    Он слушал с недоверием, потом все-таки сделал так, как я сказал, минут через десять я услышал ликующий вопль. Алхимик плясал и подпрыгивал, из колбы выплескивалась голубоватая жидкость.
    – Осторожно, – предупредил я, – не прожги штаны.
    – Ваша милость! – вскричал он ликующе. – Получилось!.. вы-то как все это запомнили?
    – Я тогда долго у него сидел, – объяснил я, – позолоту на шпоры накладал.
    – А что-нибудь еще… не подсмотрели?
    Я усмехнулся.
    – Подсмотрел. Но если скажу, то это будет путь колдовства, верно?..
    Он вздохнул, плечи опустились, взор погас. Пальцы нервно потеребили кожаный передник.
    – Да, вы правы, ваша милость.
    Я засмеялся.
    – Нет, вовсе нет! Необязательно в каждом селе изобретать свою телегу. Достаточно знать ее принципы. Так что я тебе расскажу, как что работает, а ты уж сам думай, как приспособишь… Конечно, если получу карту, как лучше переплыть океан и где безопаснее причалить к берегу.
    Он посмотрел мне в лицо, поколебался, махнул рукой.
    – Что карта!.. Всего лишь колдовство. А это… это было знание. Договорились!
    – Покажи, – велел я.
    Он щелкнул пальцами, в стене раздвинулись каменные глыбы. По воздуху выплыла свернутая в рулончик и перевязанная лентой трубка. Снова щелчок пальцами, с треском разлетелся сургуч, ленточка вспыхнула и рассыпалась золой, не повредив бумаги, что красиво развернулась, образовав квадрат… и тут же свернулась. Я успел увидеть реки и горы, словно бы сфотографированные с высоты орлиного полета, даже краешек моря, удивился:
    – Все-таки магией пользуешься?
    – А кто ею не пользуется? – ответил он с пренебрежением. – Но это темное искусство, я его презираю, потому что не знаю, почему то или другое происходит.
    – Общий принцип верен, – согласился я. – Более того, ты, похоже, в магии знаешь побольше конкурента, что наверху. А он тебя не любит, очень не любит…
    Жофр слабо улыбнулся.
    – Не может мне простить, что камень Роршанга я отдал ему.
    – Гм… а зачем? – спросил я ошарашенно. – В нем такая мощь…
    – Меня унижает то, – произнес он высокопарно, – чего не могу понять. Такая мощь, как подачка нищему. Этот камень отыскал я, а потом, не сумев понять, как именно он заставляет работать разные механизмы, подарил его Вегецию. С тех пор он меня возненавидел.
    – Логично, – согласился я. – Именно так и должен был поступить нормальный человек: добро взять, а потом плюнуть в дающего. Ладно, теперь слушай. Начнем с атомарной теории Демокрита… Только ответь сперва на пару вопросов: что такое вот это…
    Жофр в сомнении посмотрел на мой амулет.
    – Я читал о таких вещах…
    – Это не магия, – сказал я поспешно. – Он работает на твердой научной основе.
    – Какой?
    – Пока нам непонятной, – объяснил я, – но если кто-то из алхимиков раньше тебя что-то создаст, ты же не станешь объявлять его создание… в смысле изобретение или открытие магией? Или будешь?
    Он пробормотал:
    – Постараюсь понять принцип. Если понять принцип, можно понять все.
    – Принцип работы этой штуки пока неизвестен, – сказал я, – но от этого она не становится магической. Давай вспоминай, что она может делать еще?
    Он покачал головой.
    – Откуда я знаю? Я только видел изображение в одной из очень древних книг. Еще и книгу эту надо найти! Там могут быть пояснения, описания, комментарии.
    – Ладно, – сказал я, – тогда второй вопрос: что такое Кристалл Огня?
    Он помолчал, ответил с некоторым удивлением:
    – Сэр, вы спрашиваете такие вещи, о которых даже маги знают далеко не все. К счастью, я кое-что слышал. На самом деле это не кристалл. И огня там нет. Это нечто могущественное из эпохи Великих Магов. Говорят, в недрах земли обитают особые демоны из сгущенной магии… наверх подниматься не могут, сразу превращаются в эти кристаллы. Однако их можно снова в прежнюю форму… и, кроме того…
    – Что?
    Он ответил с неуверенностью:
    – Из Кристалла тоже можно брать магию. А ее в каждом из них – море. Собственно, на этом мои знания об этом предмете заканчиваются. Так, крупицы…
    Я кивнул.
    – Благодарю. Курочка по зернышку клюет, зато весь двор в… Слушай.
    Около часа я выкладывал ему все, что помнил из химии и физики, а помню, честно говоря, очень мало, вообще-то какие-то лохмотья в голове, но Жофр слушал весь бледный, с вытянувшимся лицом, глаза горят, как два прожектора, уши вытянулись на полметра, впитывает каждое слово, ведь я сейчас уйду, а он останется с ворохом ценнейших сведений, половина которых забудется еще до того, как бросится записывать ускользающие мысли…
    Когда он был, казалось, близок к обмороку, я умолк, поднялся.
    – Мне нужно еще кое-что сделать, извини. К сожалению, даже великие ученые вынуждены выполнять рутинные обязанности, а уж про рыцарей и говорить не приходится.
    Он поднялся, ошалелый, с горящим лицом, механически протянул мне карту, на лице отрешенное выражение, я сообразил наконец, что он под властью какого-то заклятья, что позволяет запомнить как можно больше из того, что я сказал.
    Отсалютовав, как рыцарь рыцарю, я пошел по ступенькам вверх, на пороге оглянулся.
    – И вот еще, – сказал мягко, но строго. – Я не знаю, к примеру, что такое электричество… это в моих землях так называется некая мощь, и никто на свете не знает! Но это не мешает им пользоваться. Так что не перегибай… Это к тому, что зря от камня Роршанга отказался. Ты мог бы многое сделать, имея под рукой такую реку энергии.
    Во дворе уже полыхает пурпуром грозный закат, это же сколько я просидел в подвале Жофра-алхимика, зубчатая башня, подсвеченная с той стороны снижающимся солнцем, полыхает по краю, будто горит железо в кузнечном горне. Небо на западе раскалено, как угли в костре, а на востоке лилово-фиолетовое, медленно наливается цветом, темнеет, уже всплывает яркий диск луны.
    – Сэр Ричард!
    Я оглянулся, за мной спешит мажордом Жан, лицо брезгливо-недовольное, но заговорил идеально ровным и бесстрастным голосом:
    – Сэр Ричард, был гонг к ужину.
    – Сколько на переодевание? – спросил я.
    – Простите, сэр…
    – А-а-а, у вас к ужину не переодеваются? Ладно, можно вот так за стол?
    Он в некотором колебании кивнул.
    – Да, сэр… Гонг означает, что пора в обеденный зал…
    – Надо бы с некоторым упреждением, – посоветовал я серьезно. – Один гонг на переодевание, второй – на торжественное и чинное шагание в зал. Ладно, что взять с провинции… Кстати, приведите мою скромную собачку.
    В обеденном зале за столом уже все четыре женщины, Даниэлла, как всегда, в голубом платье, Дженифер – в алом с золотом, Изабелла – в темном, Бабетта… ох, у Бабетты каждый раз новое, настоящая женщина, не говоря уже о том, что и прическу всегда меняет: сейчас вот такая вавилонская башня золотых волос, словно Бабетта собралась на войну, а платье настолько открытое, что уже балансирует на грани неприличия.
    Она улыбнулась мне заговорщицки, напоминая, что скоро ночь, она здесь свободная женщина и явится ко мне скрасить мое одиночество. Слуги с размеренностью големов расставляют блюда, я поклонился с порога, принес извинения, стараясь сделать их не слишком цветистыми, не поймут, дуры. На широкой белой тарелке со скромно сложенными культяпками громоздится объемная курица, что не курица, вокруг нее зелень, ломти лимона, еще какая-то изысканная хрень, которую я обычно брезгливо отгребаю вилкой или ножом на край тарелки и больше не прикасаюсь. Обойдя стол, понял, почему курица уже и не курица, а вроде даже гусь: из распоротого пуза вываливаются коричневые комочки зажаренных в сухарях перепелов и скворцов.
    Я сел, как и в прошлый раз, за самый дальний конец стола. Мне показалось, что леди Изабелла предпочла бы, чтобы я сидел ближе: после моего заявления, что на рассвете поеду дальше, заметно подобрела.
    Курица призывно блестит оранжевой шкуркой, я вижу, как кое-где она шевелится, это горячий пар пытается найти выход, и только сделаю первый надрез, вместе со струей горячего пара брызнет обжигающий сок, восхитительно лакомый, настоящий эликсир жизни…
    А рядом на зеленой тарелке с фигурно погнутыми краями таких же размеров курица и тоже со скромно сложенными культяпками, но зажаренная круче, корка коричневая, к тому же усыпана чем-то вроде тмина или перца. Я ощутил призывный запах, которому мужчина не в состоянии отказать. Проще отказаться от женщины, чем от такой умело зажаренной птицы, когда шкурка готова хрустнуть под пальцами, выстреливая в разломы тончайшими горячими ароматами.
    Эта курица тоже начинена мелкими тушками, перепелиными яйцами вперемешку с горькими травами, красными стручками перца, а по бокам обложена луковицами и чем-то еще, да хрен с ним. Пора начинать…
    Дженифер и Даниэлла тихонько переговариваются, поглядывая на меня хитренько, я сказал Псу громким шепотом:
    – Как ты думаешь, женщины, которые полагают, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок, метят слишком высоко?.. Или нет?
    Женщины переглянулись, я тут же сложил ладони у груди, сказал благочестиво:
    – Авэ Мария… Лаудетур Езус Кристос… Отче наш, аминь!.. Спасибо тебе, Господи. С таким ужином никакой враг не страшен. Я вообще-то передумал отдавать его врагу. Леди Дженифер, прошу не принимать на свой счет. Я имел в виду, что жизнь – это борьба! До обеда – с голодом, после обеда – со сном. А сейчас так и вовсе ужин… Кстати, почему зал называется обеденным, если ужинаем?
    Леди Изабелла чуть вскинула бровь.
    – Вам, сэр Ричард, менестрелем быть.
    – Почему?
    – Патрик тоже всегда интересуется, почему называется так, а не иначе.
    Они все легко и просто брали руками даже самые жирные блюда, я же все-таки старался больше орудовать ножом, и хотя здесь вилок еще нет, все же накалывал на острие и так тащил в пасть, хотя здесь это может выглядеть недостаточно элегантно. А фиг с ним, скажу, мол, зато мужественно. И вообще, может быть, я северный тунгус.
    – Вам нравится? – спросила леди Изабелла.
    – Еще бы, – ответил я с энтузиазмом. – Белый ужин! Дамы кормят мужчин! Разве это не мечта? Я всегда был против, чтобы ужин отдавать врагам, куда лучше делить с хорошенькими женщинами. Особенно если ужин заканчивается завтраком.
    – Понравились ли вам покои? – осведомилась леди Изабелла с материнской заботой, в которой мне почудилось нечто еще. – Не нужно ли что-то добавить, что-то убрать? Говорите, сэр Ричард. Мы вам так обязаны, что если не нравится, то предложим на выбор любую из свободных комнат. У нас их теперь много, очень много.
    В последних словах явственно прозвучала горечь, я сказал учтиво:
    – Леди Изабелла, я просто поражен роскошью и богатством апартаментов вашего замка!.. Такие ковры, гобелены, шкуры невиданных зверей… А эти двенадцать рыцарей, что как двенадцать паладинов Карла Великого охраняют покои? Это бесподобно!
    Она не отрывала от меня внимательного взгляда.
    – Вам понравилось? Тогда вас не смутит, надеюсь, упоминание, что это не просто доспехи наших давно ушедших предков.
    Я насторожился.
    – А что?
    – В те времена существовал обычай… не хоронить в земле, а кремировать… хоть это не совсем кремация в том смысле, как понимаем теперь. Для доступности принято считать, что урна с прахом находится внутри доспехов. Но это не совсем так…
    – А как? – спросил я.
    Дочери молчали, даже перестали таскать с большого блюда тонкие ломти красной рыбы. Я посмотрел, как их челюсти двигаются все медленнее, перевел вопрошающий взгляд на герцогиню.
    – Это трудно объяснить, – ответила она с неохотой, вынужденно усмехнулась: – Не хочется признаваться, что не знаю, как это делалось… но прах как-то соединялся с самими доспехами. Так что сами доспехи можно рассматривать как своеобразные урны с прахом…
    – …хоть и без праха, – закончил я оптимистически, не могу смотреть, как женщина не то неумело врет, не то стесняется признаться, что дура дурой, а ведь приходится сознаваться в присутствии дочерей, теряя родительский авторитет всезнаемости. – Можно мне вон ту птичку? Благодарю… Летала, чирикала, в Красную книгу мечтала попасть, дура…
    – Вам какое вино? – поинтересовалась она. – Красное, белое, крепкое, сладкое…
    – Я за рулем, – ответил я. – В смысле с утра в путь. Не хочу, чтобы в крови был алкоголь, он замедляет реакцию.
    Леди Бабетта дала понять взглядом, что это же прекрасно. Никуда не нужно торопиться, люди – не кролики, все нужно делать медленно и со вкусом, а леди Дженифер фыркнула:
    – Да вы и так какой-то замедленный. Вы не зимой родились?
    – У нас всегда зима, – согласился я. – Север, что с нас возьмешь.
    – Это заметно, – обронила она с холодком.
    – И потому холодные взгляды для нас, – пояснил я, – ну, дальше вы понимаете.
    Леди Бабетта одарила меня не то что теплым, обжигающим взглядом, спросила заговорщицки:
    – Как мое платье? Смотрится?
    – Любое платье лучше всего смотрится на спинке кресла, – ответил я дипломатично. – По платью встречают, коли рожа крива, а у вас с рожей вроде пока хорошо, так что не надо так уж с этими платьями. Мужчины, знаете ли, не совсем на платья смотрят.
    – Знаю-знаю, – сообщила она хитренько, – вы стараетесь разглядеть, что у нас под платьем?
    – Да, – признался я сокрушенно, – а то дурите нашего брата с этими обручами из китового уса. Может быть, у вас вообще ног нету! Жизнь такая, всего ожидать можно.
    Она сказала с наигранным возмущением:
    – Это у меня-то ног нет?
    – Ну да, – сказал я невинно, – вдруг у вас там рыбий хвост! Уж очень вы на ундину смахиваете.
    Она вскинула брови, от чего глаза совсем округлились.
    – От меня рыбой пахнет?
    – Песнями завлекаете, – пояснил я. – Сколько моряков из-за вас корабли разбили?
    Она захохотала, запрокидывая голову, демонстрируя нежную шею, я старался слишком уж не пялиться на ее грудь, а то леди Дженифер совсем уж позеленела от злости, даже Даниэлла поглядывает на меня с укором, только герцогиня улыбается одними глазами, для нее эти пикировки – давно пройденная эпоха.

Глава 10

    – Разве у вас не принято награждать аплодисментами… э-э… проявления высокого искусства?
    Герцогиня ответила, на мой взгляд, туповато:
    – Искусства?
    – Ну да. Патрику ведь хлопали? А здесь то же самое.
    Повар метнул на меня взгляд, полный благодарности. Я понял, что теперь у меня и на кухне есть свой человек. Бабетта ухватила нож и лихо разрезала торт на несколько клиньев, управилась умело, мне почему-то показалось, что вот так же легко и с улыбкой она может вспороть и живую ткань, глядя в глаза красивыми смеющимися глазами и выспрашивая явки и пароли.
    – Сэр Ричард, – предложила она, – вам, как гостю, самый сладкий кусок.
    – Из ваших рук, – ответил я галантно, – даже яд покажется сладким!
    Она не уловила двусмысленность, да вообще-то получилось нечаянно, я не такой умный, чтобы на ходу сооружать из слов хитросплетения, улыбнулась мне полными зовущими губами. Молчаливый слуга разнес и поставил перед каждым изящную чашу, охваченную поверху золотым ободком, внутри которой будто налито расплавленное золото. Другой опустил передо мной широкую фарфоровую чашку с темным ароматным чаем.
    Под столом послышался вздох, потом приглушенный стук костей. Я зачерпывал ложечкой мед, прихлебывал горячий напиток, за столом тишина и странное умиротворение, как будто все уже не только решено, но и произошло: я уехал, унося с собой и все проблемы, которые могли бы быть.
    Мажордом Жан величественно и торжественно застыл у входа, как кремлевский курсант, что даже не дышит. Суров и строг, само величие, но бдит, когда понадобится он сам или его вмешательство. Пес выбежал из-под стола раньше, чем я поднялся, добежал до мажордома и уставился жуткими глазами.
    – Вас проводить, милорд? – спросил мажордом.
    Он обращался вроде бы ко мне, так как милорд больше я, чем Пес, но смотрел на него, однако я решил принять на свой счет и благодушно отмахнулся.
    – Я человек простой, лесной. Как-нить доберусь. Если нет, собачка след возьмет… Отдыхай!
    Пес унесся по коридору, исчез, а когда я добрался до выхода на веранду, он стоял там, встав на задние лапы, и, упершись передними в парапет, с интересом наблюдал за двором. Там при свете факелов что-то происходило, слуги выносили во двор бочки и совали туда факелы, в ответ взметывалось яркое пламя.
    – Как думаешь, – спросил я, – это не Жофр чудит?
    Пес внимательно всматривался в суету, качал головой.
    – Если не он, то еще хорошо, – вздохнул я. – А то уже и не знаю, хорошо ли сделал, что наболтал всякое… Вдруг атомную бомбу сотворит в чулане из подручных средств?
    Солнце, не дойдя до горизонта, утонуло в зловеще-сизой мути, еще когда я шел ужинать, мир потускнел, золото неба потеряло яростный блеск и обрело сперва цвет хурмы, затем лиловость и налилось грозной вещественной тьмой. В это время купол неба особенно высок, сердце замирает от необъятности того, что угадывается по ту сторону, а звезды выступают торжествующе, победно, их мириады, с каждой минутой они ярче, колючее, от их стоаргусности не спрятаться, не укрыться.
    Я стоял в тени и полной тишине, наблюдая, как с наступлением глубокой ночи крылатые звери становятся все крупнее, мелочь как-то затушевалась, а эти гиганты охотятся уже на мелких собратьев, как волки на зайцев. Я наблюдал зачарованно, никогда не видывал столько крылатых тварей так близко. Некоторые пролетают совсем рядом, всякий раз обдает волной нечистого теплого воздуха.
    Послышались легкие нерешительные шаги. Из полумрака коридора вышла под лунный свет леди Дженифер. Камешки в золотом венце блестят тихо и таинственно, мириады искорок пробежали по тщательно уложенным волосам, под заколкой блещет темная роза. Пес повернул голову и с интересом смотрел уже на юную леди.
    Леди Дженифер изящно оперлась о балюстраду, лунный свет красиво искрится на длинных волосах, убранных в незатейливую прическу, точеное лицо задумчиво и прекрасно.
    Я кашлянул, давая понять, что она не одна, нас здесь трое, выждал, пока справится с замешательством, вышел на свет.
    – Леди Дженифер, – сказал я галантно, – какой у вас красивый свитер!
    Она кивнула с поистине королевской небрежностью.
    – Настоящая верблюжья шерсть. Вы, конечно, не догадываетесь, что, кроме коров, которым вы крутили хвосты, бывают и другие животные…
    – Что вы, – отмахнулся я, – я сразу это животное узнал по двум горбикам. Или вы что-то подложили, чтобы вас принимали за женщину?
    – Вы же паладин, – сказала она язвительно, – вам нельзя смотреть на женщин! И даже думать о них.
    – Какое счастье, – сказал я с чувством, – что не вы писали Кодекс Паладинов. Но я не на женщин смотрю, а смотрел на небо. Хотя мог бы солгать, сказав, что любовался вами…
    – Еще бы, – сказала она саркастически, – вы просто счастливы солгать женщине!
    Я сдвинул плечи.
    – Согласен, что нет ничего хуже, чем обманывать женщину… Но зато и ничего нет приятнее, когда это получается. Но я вообще-то, как уже сказал, просто любовался небом. Смотрите, вон звездочка упала… Какая яркая!
    – Где?
    – Да вон же!.. Порнозвезда, наверное. Тогда на счастье, на счастье!
    Она поморщилась.
    – Вы, очевидно, не знаете, что звезды вообще-то не падают.
    – Как не падают? – сказал я нагло. – Вон как покатилась!
    Она мотнула головой, дураков учить – мозоли будут, поинтересовалась ядовито:
    – Вы, наверное, ищете, как пройти к дворовым девкам?.. Заблудились?
    – Замок зело велик, – согласился я, – заблудиться можно запросто. Строили ведь не по плану, а по творческому вдохновению… творческие люди, как известно, не просыхают. Понятно, что получилось. Но жить где-то надо?
    Она поджала губы.
    – Вы уж признайтесь лучше, что ориентируетесь только в сараях. Коридоры и залы – не для вас.
    – Человек, – сказал я важно, – признающий свою ошибку, когда он не прав, – мудрец. Человек, признающий свою ошибку, когда он прав, – женатый. Так какого же я… ангела ляпну такую глупость? Только ради ваших злобно прищуренных глаз? Да я лучше крокодила поведу на прогулку!
    Она не врубилась, при чем тут крокодил, а я объяснять не стал. В небе промелькнуло, мелкий дракончик, размером с синицу, но крыльями втрое шире, с размаху налетел на ее высокую прическу и запутался в волосах. Башня волос рассыпалась, роза упала под ноги. Я торопливо поднял, подал с учтивым поклоном.
    – Это он вас принял за что-то доброе и пушистое.
    Она с отвращением ухватила за хвост и отшвырнула невежду. Он закувыркался в воздухе, но над самым полом сумел расправить крылья, метнулся прочь, с испугу задел стену, к нам донесся быстро удаляющийся жалобный крик.
    – Зря вы так бедную жабу, – упрекнул я мягко. – Наверное, ей гнездо вить пора.
    Дженифер огрызнулась:
    – Они не вьют гнезда!
    – Тогда норку рыть, – рассудил я, – да перестаньте сердиться на пресмыкающееся. Зато я увидел, какие у вас чудесные волосы. Представляю, как они красиво раскидываются по подушке…
    Она сверкнула глазами так, что сполохи заплясали по стенам.
    – И не мечтайте! Вам такое не увидеть.
    Я лицемерно, но довольно натурально вздохнул, женщинам надо льстить, нам это ничего не стоит, молча смотрели на звездное небо. Звезды будто роятся и стрелой взмывают в небесную даль, такую причуду зрения не объяснить, но безумно красиво, признаюсь в глубинах своей мохнатой и очерствевшей души.
    – О чем мыслите, сэр Ричард? Вы ведь мыслите… нет-нет, я не смеюсь!
    Я вздохнул, ответил галантно:
    – Мысли и женщины вместе не приходят.
    Она фыркнула.
    – А я не пришла. Так, мимо шла. Не думала, что вы здесь стоите с таким мечтательным видом…
    – Дурацким? – сказал я понимающе. – Как вы галантны, леди Дженифер. Чувствуется голубая кровь. Мужчины не мечтают, леди Дженифер. Мужчины… э-э… воплощают. Обычно – ваши дурацкие мечты и капризы.
    Она поморщилась.
    – Промах, сэр Ричард. Я как раз ни о чем не мечтаю.
    – Фантазия ни к черту?
    – Нет, занятие просто бесполезное. Мечты имеют свойство не сбываться.
    Я согласился:
    – Не все мечты не сбываются, верно. А бывает, что слишком поздно. Но если не сбываются, то благоразумные леди их уценивают…
    Она покачала головой, черты лица в лунном свете трагически заострились, кожа дивно бледная и чистая, широкие брови бросают глубокую тень на глазные впадины, откуда глаза блестят влажно, как в только что приоткрытой раковине, а тень от длинных ресниц красивым частоколом ложится на щеки.
    – Я не уцениваю, – ответила она негромко. – Мне либо все, либо ничего.
    Я сказал предостерегающе:
    – Прежде чем о чем-то мечтать – подумайте, а вдруг сбудется?
    Она в самом деле задумалась, лицо стало встревоженным, затем слабая улыбка раздвинула красиво очерченные губы.
    – Знаете, об этом как-то не думала. Просто мечтала, мечтала… А потом перестала. Но никогда не думала, что будет потом.
    – Это знакомо, – согласился я. – Менестрели воспевают любовь, но только до свадьбы. А что потом? Как будто конец жизни… Я вот слышал, что мужчины в семейной жизни гораздо счастливее женщин. Они и в брак вступают позже, и умирают раньше.
    До нее не сразу дошло, даже бровки вскинула и безуспешно попробовала наморщить чистейший лобик, посмотрела на меня с сомнением, затем глаза вспыхнули, засмеялась чисто и звонко:
    – Вот вы о чем! Значит, и для вас, мужчин, это бывает… несладко?
    Я покачал головой.
    – Ой, леди… Неужели и предположить трудно, что и мужчины могут мечтать? Но мужчины твердо знают, что если они встретили женщину своей мечты, то с остальными своими мечтами приходится прощаться.
    Она спросила погасшим голосом:
    – Неужели у всех так? Неужели неосуществленная мечта лучше, чем осуществленная?
    – Не знаю, – ответил я честно. – Но боюсь представить, что Ромео и Джульетта… вы слыхали о них?.. сумели помирить свои тейпы и поженились. Как у них пошло бы дальше?.. Что их ждало бы через пять или десять лет, когда столько соблазнов, а адюльтер в большой моде?
    Она молчала, лицо стало совсем грустным. С губ сорвался тихий вздох. Мы стоим рядом, смотрим в одну сторону, и рука сама поднялась и обняла за узкие хрупкие плечи. Пальцы мои ощутили мгновенно напрягшееся тело, я застыл, хотел было осторожно убрать руку, однако ее плоть снова стала мягкой и женственной, я чувствовал тонкие, как у птички, косточки, и осторожно сжал пальцы, так что наши плечи соприкоснулись.
    Нежность пошла подниматься толчками, затопила грудь, я держал ее бережно и напоминал себе, даже не напоминал, а долбил: я для нее – брат, родной брат, что долго отсутствовал, а раз брат, то у нас ничего быть не может. Или, как говорят, между нами.
    Внезапно она вздрогнула, отстранилась, глаза дикие, вся взъерошенная, как кошка при виде собаки. Моя рука слетела с ее плеча, как перышко под ударами штормового ветра.
    – Что вы себе позволяете? – спросила она неприятным голосом. – Вы, сэр Ричард, знайте свое место!..
    – Простите, – ответил я неуклюже. – Задумался и почему-то решил, что это моя собачка рядышком. У нее такая нежная шерстка, ну вы поняли…
    Она фыркнула, брезгливо повела плечом, которого касалась моя грязная лапа, повернулась, я услышал только дробный удаляющийся перестук каблучков.
    Я постоял в одиночестве, если не считать Пса, но его можно не считать, он почти что часть меня, ведет себе деликатно, ни разу не хихикнул, даже отвернулся в критический момент. Некоторое время мы оба туповато смотрели вслед девушке, я почему-то чувствовал, что обошелся с собой как хреновый колдун – превратился в дерьмо, а как обратно – не знаю.
    Хотелось бы жить, как все, мелькнула мысль, да что-то не позволяет. Одни это что-то называют совестью, другие законом внутри нас, некоторые стараются присобачить к зыбкому понятию рыцарской чести, но факт в том, что вообще-то я со своими свободами в интимной сфере и вообще дикой распущенностью, с точки зрения жителей этого мира, мог бы развернуться… ух!.. но что-то сдерживает и в отношении этой колючей красотки, и в отношении тихой леди Даниэллы, и даже герцогини. Разве что с леди Бабеттой не будет никакого обмана…
    Дженифер, пожалуй, наиболее востребована именно в этот век. Это в моем королевстве наибольшим спросом на рынке пользуются доступные и компанейские, с которыми ни проблем, ни обязательств, но здесь мужчины еще сильны и чувствуют свою мощь, потому в цене именно эти недоступные. Если простолюдину нужно попотеть, чтобы затащить девку за сарай, то благородному надо переломить немало копий и разбить щитов, чтобы завоевать благосклонный взгляд такой вот гордой и неприступной.
    Гордая дочь герцога не представляет, что могут существовать иные ценности, потому приходит в ярость, что не бросаюсь исполнять каждое желание, каждую прихоть. И сам ее облик, строгий и безукоризненный, прямая спина и гордый взгляд, платье без всяких рюшечек и фиговинок, говорит о том, что настоящая красота и великолепие не нуждаются в аксессуарах. Даже прическа крайне проста, что неспроста: ничто не должно отвлекать мужские взоры от ее аристократично приподнятых скул, ясных глаз, обрамленных длинными загнутыми ресницами, и вообще от безукоризненности и утонченности.
    Потемнело, я с удивлением поднял взгляд на небо. Звезды исчезли, как и луна, а с севера, подминая мир, двигается, как чудовищный ледник, угольно-черная туча. Внутри изредка озаряется слабыми сполохами, молнии мечутся и не могут вырваться на свободу. Туча закрыла половину неба, мир стал черным и унылым, туча нависает низко, словно свод туннеля, взметнулся ветер, пахнуло свежестью, по двору понесло мусор.
    Сама туча уже не туча, а целый пласт со времен палеозоя, мезозоя и мелового периода. Ярко и слепяще полыхнуло, молния наконец вырвалась на свободу и, как бегущая ящерица, извилисто устремилась по всем пластам, перепрыгивая с одного на другой, к притихшей земле. После паузы грянули и прогрохотали тяжелые раскаты, верный знак, что гроза еще далеко, а когда свет и звук сольются, это будет самое то, мало не покажется.
    Пес снова встал передними лапами на барьер, но посмотрел сперва во двор, где при свете факелов заметался народ, принялся спешно по-муравьиному утаскивать все, что не должно промокнуть, потом огромная голова поднялась, пасть распахнулась навстречу небу, я услышал приглушенный злобный рык.
    – Бобик, – сказал я предостерегающе, – боюсь, с этим нам не справиться. Я рад, что не боишься грозы, впервые встречаю такую собаку, но… это не наш противник.
    Хлынул мутно-серый поток, ливень начался сразу, без привычного предупреждения в виде мелкого дождичка. По камням двора побежали пенистые ручьи, понесли сор, ветки, листья, мелкие камешки, и огромное количество песка, неизвестно откуда взявшегося.
    Навес над верандой защищает от прямых струй, я посматривал на сразу заблестевшие камни двора, здесь будет только чище, но лишь бы дождь не затянулся на всю ночь, дороги развезет… Впрочем, Зайчик пройдет везде.
    – Сэр Ричард, – раздался сзади спокойный голос, – любуетесь нашей жизнью?
    На веранду вышел осанистый вельможа, таким кастелян показался на этот раз, тонкая шея скрыта чем-то вроде жабо, над ним холеное, хоть и очень морщинистое лицо, проницательный взгляд, седые виски, твердо сжатый рот – люди этой породы становятся главами международных концернов, главами корпораций и президентами крупных богатых стран. Если бы не старинная одежда, я бы принял его за президента Дойче банка.
    Он приветливо улыбнулся, трехэтажные мешки под глазами отвисли еще больше, зато крупные и мелкие морщины слегка разгладились.
    – Да, – ответил я вежливо, – здесь есть чем… полюбоваться.
    Он взглянул осторожно, не уловив подтекста, лишь ощутив его присутствие, с легким поклоном приблизился.
    – Вы уже, наверно, знаете, я Джулиан Дэйз, кастелян. Доблестный герцог Готфрид доверяет полностью моему опыту и знанию людей. Я занимаюсь хозяйственной жизнью этого замка вот уже двадцать лет. Да, почти двадцать. Так что… Кстати, сэр Ричард, не будет большой бесцеремонностью, если я поинтересуюсь вашими планами?
    Я загоготал.
    – Планами? Какие планы могут быть у отважного рыцаря?.. Пред нами все цветет, за нами все горит – вот наши планы! Предвкушение сражений, жажда услышать звон мечей, стук стрел о щиты… А чувствовать, как меч рассекает доспехи противника… вместе с его печенью? Вот мои планы!
    Он кивнул, на лице неимоверное почтение, так надо, понимаем оба, поклонился и развел руками.
    – О, конечно, конечно, отважная молодая кровь… Но сейчас дождь, у вас есть время задержаться в замке. Воспользоваться всеми прелестями гостеприимства…
    – Да, – прервал я, – у вас здесь есть симпатичные курочки! Пришлите одну из них постелить мне постель на ночь. Га-га, и согреть!
    Он кивнул, сказал с явным удовольствием:
    – Конечно же, конечно. Все будет сделано. Так вот, осматриваясь в замке, не появляется ли у вас желание… задержаться?
    Я сделал вид, что не врубился.
    – Задержаться?
    – Ну да, – сказал он вынужденно. – Задержаться дольше, чем это необходимо, чтобы просто переждать дождь. Все-таки, будем говорить откровенно, быть сыном герцога – это, в первую очередь, привилегии! Это богатейшие возможности. Понимаю, вы своим длинным мечом завоюете много больше, однако это будет позже, а герцогство… вот оно уже!
    Он остановился, глядя испытующе. Я повел плечами, я же герой и красавец, должен любоваться собой, вид соответствующий – дурак-дураком, идеальная фигура для умелого кукловода. Настолько идеальная, что даже у неумелого чешутся руки.
    – Да что герцогство, – ответил я, – оно ж не мое!
    Его глаза стали хитрыми, покачал головой, глядя на меня как бы подбадривающе, подталкивающе.
    – Разве? Вы ведь сын нашего герцога…
    – Ну и что?
    Он сказал быстро, демонстративно сердясь моей непонятливости:
    – Как что? В новых местах нужно что-то завоевывать, проливать кровь… а здесь великолепный замок, стратегическое положение! Если умело воспользоваться, а с вашими талантами…
    Я сделал вид, что задумался, затем с недоумением потряс головой.
    – Не, я не понял. Два медведя в одной берлоге не уживутся.
    Он тонко улыбнулся, развел руками.
    – Мне сейчас некогда, я должен идти, но вы не спешите с ответом… с окончательным ответом. Подумайте, еще раз подумайте. Вы ведь великий воин, я вижу твердость в вашем взоре и стальную волю к победе!
    Я тупо смотрел ему вслед, надеюсь, достаточно тупо, чтобы он почувствовал это и вскоре возобновил разговор, что еще больше прояснит, чего же в самом деле хочет: то ли чтобы я стал в замке правой рукой герцога, то ли намекает, что я и сам могу стать полновластным хозяином. Если последний вариант, то как он это видит? Если герцог просто не вернется – одно, а если придется вести борьбу за власть, то как? Должен ли я вытеснить как-то герцога или же пленить, изгнать, бросить в темницу, казнить?
    В любом случае, понятно, я буду лишь послушной куклой в его руках, а потом, возможно, уберет и меня, как мавра. Но неплохо бы знать, насколько сильно он рвется к власти. Только так можно просчитать его действия.
    Хотя… если честно, мне это надо?

Глава 11

    Переступая порог, я быстро зыркнул по сторонам, не шарахнут ли по голове, всегда надо быть настороже, но все же вздрогнул от огромного ярко-красного пятна над столом у окна, прямо под ярким светом от трехрогого подсвечника. Великанский букет роз победно благоухает прямо в воздухе, и лишь когда проморгался, рассмотрел, что стебли торчат из золотого или позолоченного кубка, а может, и медного. Сильный и в то же время тонкий изысканный аромат уже наполнил все помещение.
    Пес рядом чихнул, потер нос лапой. Я развел руками.
    – Что делать, дружище… Женщины не понимают, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок, а не носовые полости.
    Он пробежался по комнате, понюхал, внимательно и с подозрением поглядел на металлические статуи, словно подозревал их в хождении по спальне в наше отсутствие. Рыцари величественно и надменно взирали на все через темные забрала.
    Я сложил пояс с молотом, перевязь с мечом и, раздевшись, завалился в постель. Пес бухнулся на свою перину у порога, взглядом пообещал мне, что никто не переступит.
    – Надеюсь, – проворчал я. – Денек сегодня выдался… непростой.
    Почти сразу я провалился в сон, хорошо понимал, что сплю. С моими снами такое бывает часто, когда знаю, что это сон, и тогда ликующе бесчинствую, пьяный от безнаказанности: лапаю женщин, прыгаю с крыши на крышу через улицу, бью здоровяков в морду и поднимаюсь в воздух повыше, где им меня не достать.
    На этот раз всего лишь скакнул козлом и, равномерно взмахивая руками, как при плавании брасом, перелетел проезжую часть с двумя рядами автомобилей, и вдруг передо мной возник полупрозрачный призрак. Тело отяжелело, меня повлекло вниз, сердце сжалось в страхе: щас под тяжеленный грузовик, только чвакну под огромными колесами, однако подошвы коснулись мягкой травы. Справа и слева тусклая бесцветная равнина, небо тоже темное, на востоке полоска рассвета.
    – Мое почтение, сэр Ричард, – произнес призрак. Он медленно наливался плотью, в то же время оставаясь призраком, проступила одежда непривычного кроя, кинжал на широком поясе, а бледное лицо обезображено раной на виске. Еще одна огромная рана, судя по темной крови, на животе, словно острое лезвие ушло под ребро и, достав сердечную мышцу, опустилось ниже. – Я счастлив, что доверил свою тайну именно вам…
    – Чего? – переспросил я глупо.
    – Сэр Ричард, – повторил призрак, – я тот самый, который вез Кристалл Огня своему сюзерену. Подлый Адальберт убил меня предательски… Но я, умирая, передал Господу свою душу, а вам свою волю…
    – А, – сказал я, – так вы тот самый. А то я вас не сразу признал. Что-то зачастили, сэр… Как вам там, в Царстве Теней?
    Он зябко передернул плечами.
    – Мерзко. Но я рад, что вы тут же последовали за преподлым и бесчестным Адальбертом. Еще чуть – и ваша погоня увенчалась бы полным успехом! К сожалению, он сегодня достиг замка леди Элинор и передал Кристалл Огня своей повелительнице. Оттуда вам добыть его будет намного сложнее… Однако уже то, что вы, презрев все препятствия, прибыли сюда так быстро, говорит о вашей рыцарской чести, вашем благородстве и великом мужестве…
    Я оглянулся, и сразу же, повинуясь моей воле, из темноты начал выступать остроконечный замок. Лунный свет падает под малым углом сбоку, высвечивая как башни, так и все малейшие выступы.
    – Ага, – произнес я, начиная что-то понимать, – так это и есть тот самый проклятый замок леди Элинор, которой проклятый Адальберт нес украденный Кристалл?.. Ну, раз уж Кристалл в замке, то я, сэр… Звать-то вас, доблестный сэр, как? А то неудобно…
    Призрак ответил свистящим, как ветер в трубе, голосом:
    – Увы, я не могу сказать даже этого…
    – Такая тайна? – изумился я.
    – Нет, но что ушло с мертвыми, – ответил он замогильным голосом, – то ушло. Таков закон. Есть, правда, некроманты, которые поднимают мертвых и заставляют отвечать на вопросы, но, во-первых, и наши ответы не полны, и допускают разные толкования, во-вторых, сам некромант или тот, по чьей воле он такое творит, бывает жестоко наказан.
    Я подумал, вздохнул.
    – Ну, вообще-то да, все правильно, хотя насчет влияния мертвых я бы так не сказал. Вон сколько Карл Маркс и после смерти натворил в мире живых!.. Ладно, каков с виду Кристалл Огня? Допустим… только допустим, что я схвачу за горло эту леди Элинор и скажу: отдавай взад, гадина полосатая, а она возьмет и отдаст какой-то камешек, застрявший в копыте ее коня!
    Призрак прошелестел бесплотным голосом:
    – Вы сразу узнаете Кристалл Огня, доблестный сэр… Его невозможно не узнать…
    – А поконкретнее? – спросил я. – Он в самом деле кристалл? Он светится?
    – Он горит, – ответил призрак. – Он горит и не сгорает. Вы ни с чем его не спутаете.
    – Спасибо, сэр…
    – … Бельперрон, – подсказал он. Призрачное тело колыхнулось так сильно, что я ждал полного рассеивания, однако призрак сумел собраться, произнес с усилием: – Нам нельзя… но не мог удержаться, чтобы не назваться… это не куртуазно.
    Я поклонился и продолжил:
    – Благородный сэр Бельперрон, я потрясен, насколько в вас идеалы рыцарства и куртуазности преобладают даже над законами жизни и смерти! Потому я, будучи рационалом, всецело рассчитываю на вашу помощь, ибо на вас можно положиться. Догадываюсь, что махать мечом в материальном мире вы не очень, однако здесь разведку недооценивают, недооценивают… Знать врага – наполовину победить, как говорили наши классики марксизма: Цезарь, Ганнибал, Ленин… Вы, конечно же, в замке побывали?
    Он печально покачал головой.
    – Заклятия, сэр Ричард. Замок защищен сильнейшими заклятиями. Леди Элинор, да будет вам известно, сильнейшая волшебница. Она умеет обезопасить свой замок. Если бы души загубленных могли проникать через магические стены, проклятому Адальберту не было бы покоя. Думаю, я не один, которого он предательски…
    – Сэр Бельперрон, – сказал я строго, – вы не должны опускать руки! И свой карающий меч, даже если он астральный. Это Враг внушил вам мысль, что этот Адальберт в том замке защищен отовсюду. Такого быть не может. Совершенен только Господь Бог, а человек обязательно сделает такую глупость, что и на голову не налезет. Вы хорошенько осмотрите защитную стену, нет ли плохо прибитой доски, проржавевших гвоздей… С вашей стороны не совсем хорошо перекладывать все на мои хрупкие плечи, а самому расположиться в первом ряду партера. Раз уж мы работаем в связке, давайте работать вместе!
    Призрак растаял, а мне остаток ночи грезился Ноев ковчег, динозавры все-таки проломили дно, все мы очутились в воде, барахтаемся, одежда тянет ко дну, я плыву по серой мутной воде, волны накрывают с головой, и тогда не соображаю, где верх, где низ, небо такое же серое, как и вода…
    Вынырнул изо сна, как из очередной волны, но плеск продолжается, сквозь плотно притворенные ставни плещут струи воды, стекают по стене. На полу огромная лужа, подтекает под ковры. Я полежал под одеялом, прислушиваясь к монотонному шуму дождя. Воздух сырой, даже не сырой, а мокрый, весь как будто из мельчайших капелек воды.
    Пес приподнял тяжелую голову. Взгляд сонный, посмотрел с неодобрением и уронил башку на измятую перину.
    – Тебе хорошо, – сказал я хриплым голосом. Вообще-то не знаю, почему ему хорошо, но как-то принято считать, что хорошо всем, кроме меня самого. – Тебе не надо штаны надевать…
    Из окна видно, какой во дворе потоп, вода хлещет уже поверх канавок у края стен, весь мусор исчез, отмытые камни блестят, как спины черепах. Мутная вода бурлит в местах, где уходит в подземные трубы и выводится за пределы замка. Я зябко передернул плечами и отвернулся от окна. Страшно и представить, во что превратилась земля там, где кончается камень…
    Одевшись, я остановился посреди комнаты, тупо прикидывая, куда сходить до завтрака. Если к алхимику за картой, то это переть в южную башню, не успею. Чутье подсказывает, что вот-вот ударят в гонг, а здесь, как уже выяснил, никаких переодеваний, а как в казарме – бегом за стол, пока все не пожрали. Кажется, это называется раздельным питанием.
    Рыцари хмуро смотрят загадочной темнотой из-за решетчатых забрал. Я приподнял ближайшему забрало, пусто, оглянулся на остальных. Вчера перед сном проверял, честно говоря, у всех двенадцати. Неужели вот так буду каждый раз, ну не нравится мне, когда уставятся и смотрят. В детстве всякий раз под кроватью палкой тыкал, даже рубашку перестал бросать на спинку стула, чтобы ночью не казалась чудовищем.
    Портреты со стен смотрят неодобрительно, не нравлюсь, значит. Только на одной картине до меня нет дела, там обнаженная женщина на роскошном ложе. По-фламандски пышная, хотя грудь маловата, зато в талии широковата, кожа гладкая, ровная. Постель пышная, очень неудобная, запросто заработать сколиоз, над женщиной порхают на крохотных крылышках двое до жути раскормленных младенцев с диатезными щечками и рахитичными ножками, в руках прозрачное покрывало. Наверное, от мух.
    Пес наконец поднялся, зевнул, потянулся и тоже уставился на портрет. Послышался стук в дверь, я крикнул «войдите», через порог переступила леди Дженифер. Ее взгляд сразу стал насмешливым, хотя, возможно, она надела эту личину еще в коридоре.
    – Как же, – сказала она саркастически, – как же!.. Ну что еще могут рассматривать двое… гм, мужчин?
    Я с интересом проследил, как она подобрала эвфемизм, чтобы не назвать нас обоих кобелями, сдвинул плечами.
    – Почему же? Здесь много весьма любопытных вещей.
    – Но все-таки эта голая заинтересовала больше всего?
    Я кивнул.
    – Надо же знать здешние вкусы.
    – А у вас там они иные?
    – Конечно, – сказал я убежденно. – У наших женщин грудь крупнее, очерчена лучше. И не свисает, как уши спаниеля. А у этой размером с фиги, но форму уже начинают терять. В талии чересчур, а в области ягодиц, вот видите, первые признаки целлюлита? Кроме того, похоже, ей недостает кальция и йода. Вот посмотрите, из-за нехватки кальция вон какие залысины, а недостаток йода виден по раздувшемуся, как у кобры, подбородку…
    Я говорил холодновато, как патологоанатом, и если леди жаждала смутить деревенщину, то сейчас уже сама начинает краснеть, а я все опускал руку, начал объяснять, как делать пирсинг на пупке, мои пальцы сдвинулись к тому месту на картине, что вроде бы нечаянно прикрыт кончиком какого-то платочка за неимением фигового листка.
    Леди Дженифер, зардевшись, торопливо прервала:
    – Я вижу, вы знаток, сэр Ричард, в подобных делах.
    – О, еще какой, – согласился я. – Только свистните, я вам такой пирсинг уделаю, что мать родная… в смысле леди Изабелла из дому выгонит! Вы пришли выразить соболезнование в связи с таким ливнем?.. Или тревожитесь, что я вас объем?
    – Вы отсутствием аппетита не страдаете, – согласилась она ехидно. – Как и ваша милая собачка. Ах, какая милая и какая воспитанная! Она и лапу подавать умеет?.. Знаете, сэр Ричард, меня вообще-то послала мама. Почему-то решила, что я обижаю героя, так удачно появившегося в трудный для нас день… и так много сделавшего для нас. Я пообещала, что принесу вам свои извинения.
    Я отмахнулся.
    – Надеюсь, вы поленились их сюда тащить? А то комнатка махонькая.
    Она подозрительно оглянулась.
    – Махонькая? Ах да, в сравнении со столь привычным вам хлевом!
    Я расхохотался, переход от почти состоявшихся извинений до мгновенной защитной реакции, когда бьют в ответ, не раздумывая, настолько великолепен, что откровенно залюбовался ее воспламенившимся лицом и гневно блещущими глазами.
    – Леди Дженифер… – поинтересовался я тихонько, – вас часто бьют по голове?
    Она оскорбилась:
    – Почему вдруг?
    – Когда в детстве брякаешь глупости, – пояснил я, – даже думая головой, получаешь по заднице. Но, подрастая, все меняется: когда думаешь задницей, бьют почему-то по голове.
    – Нет, – отрезала она, – меня никто не бьет по голове!
    – Значит, – вздохнул я сочувствующе, – все еще по заднице.
    По коридору пронесся тягучий медный звук гонга. Я церемонно подал Дженифер руку колечком, она автоматически сунула ладонь, прежде чем сообразила, что делает. Попыталась отдернуть, но я прижал руку к боку, Дженифер попыталась лягнуть меня, но слуги открыли дверь, поклонились церемонно, я благосклонно улыбнулся и пошел, таща Дженифер, как козу на базар.
    Пес, перехватив мой взгляд, саркастически ухмыльнулся и пошел следом.
    Дженифер еще несколько раз пыталась по дороге выдернуть руку, но я начеку. Приблизились парадные двери обеденного зала, в почтительной неподвижности застыл массивный человек в стерильно-белой одежде и с белым колпаком на голове. Все ясно, должен следить, как реагируют на его старания, двое аскетично высушенных слуг, этих можно, наверное, называть уже лакеями. У отдельного стола ждет невысокая, полненькая девушка в белом передничке и с таким же белым чепчиком на волосах.
    Слуги распахнули двери, и мажордом провозгласил торжественно:
    – Сэр Ричард и леди Дженифер!
    Дженифер прошептала мстительно:
    – Может быть, собаку надо было назвать первой?
    – Король Барбаросса хотел дать ей титул графа, – сообщил я. – Не знаю, дал ли… но в дворянство возвел, это точно.
    Мы вступили в зал хоть и не под звуки гимна, но достаточно торжественно. Все трое дам: леди Изабелла, Даниэлла и леди Бабетта – уже на местах, перед ними глубокие металлические посудины с ароматным горячим супом. Судя по запаху, молодая баранина со специями. Дженифер оставила попытки выдернуть руку, это поставит ее в смешное положение, умнее сделать вид, что сама позволила из прихоти проводить себя до стола. Леди Бабетта пропела с очаровательной улыбкой:
    – Сэр Ричард, опаздываете…
    – Я вам не немец, – ответил я с достоинством, – чтобы вовремя являться!.. К тому же с сестренкой вспоминали, как копались в песочнице… Дженифер, почему не расскажете, что такое тогда стыдливо закапывали, как кошечка?
    Дженифер насмешливо улыбалась, все знают, что она – дочь герцога, а я копался даже не в песочнице, а в… за столом сказать неловко. Я тоже улыбался, подвел к столу, отстранил слугу, сам отодвинул стул, а когда Дженифер подошла к столу, придвинул, чтобы села со всей присущей ей грациозностью.
    Леди Изабелла смотрела с непониманием, зато леди Бабетта воскликнула в восторге:
    – Сэр Ричард!.. Как галантно! Как изысканно! Я никогда еще такой куртуазности не видела!
    По лицам остальных тоже видно, что такое впервые, здесь феодалы у слуг хлеб не отбивают, только Дженифер застыла за столом, не зная, как реагировать на мою выходку: нет ли в ней замаскированного и особо гадкого оскорбления, а я сел на свое место и сказал громко:
    – Люблю повеселиться, особенно – пожрать. Га-га-га!
    Потер руки и, ухватив длинный острый нож, сладострастно вонзил в бок жареного гуся. Дженифер улыбнулась мстительно и сказала Даниэлле громко:
    – Сэр Ричард имеет в виду, что гусь свинье – на один раз куснуть.
    Я с наслаждением вырезал исходящую паром горячую грудку и, обжигая пальцы, разрывал ее и швырял в рот.
    – Много есть вредно, – сообщил я всем с набитым ртом, – а мало – скучно.
    Пес подхватил на лету гусиную лапку, челюсти перемололи ее с ультразвуковой скоростью, сглотнул и посмотрел на меня невинными глазами.
    Дженифер сказала насмешливо:
    – Сэр Ричард, кто-то про молитву забыл…
    – Я не забыл, – ответил я твердо, – моя молитва – в сердце! Просто Устав нашего Ордена разрешает в диких землях вести себя по-туземьи, чтобы не слишком выделяться. Дескать, с леди Дженифер жить – по-джениферьи выть.
    Даниэлла вдруг сказала, пряча глаза:
    – Рич, пожалуйста… Для твоего пленника отвели самый надежный подвал в северной башне, откуда никому не вырваться. Сэр Митчелл там томится, скованный по рукам и ногам тяжелыми цепями!.. Но ты забыл распорядиться, чтобы его кормили!
    Я крякнул, в самом деле забыл, подумал, прикинул, женщины смотрят с ожиданием, сказал примиряюще:
    – Как-то в наших краях один корабль ночью сбился с пути и напоролся на рифы возле необитаемого острова. Рано утром туда спешно прибыл спасательный корабль. Капитан увидел огромную кучу обглоданных костей и одного человека, который что-то жарил на костре. Капитан воскликнул: «Я все понимаю, катастрофа, главное – выжить, не до христианских заповедей, но…» – здесь он упомянул несколько слов, которых вы, конечно же, не знаете, и добавил: «…но ваш корабль разбился только вчера вечером!»
    Леди Бабетта улыбнулась, зубки сверкнули ярко в свете множества огней.
    – А в самом деле, дорогая Даниэлла! Столько событий, нам показалось, будто год прошел. А ведь сэра Митчелла сэр Ричард привез только вчера!
    Даниэлла возразила горячо, на бледных щеках выступили красные пятна:
    – Ну и что?.. Это не повод, чтобы морить голодом.
    Дженифер молчала, леди Изабелла сказала примирительно:
    – В самом деле, дорогая, ничего же не случилось. Сегодня же его покормят. Просто забыли. Не так ли, сэр Ричард?
    Я ответил с по-прежнему набитым ртом.
    – Что за вопрос? Но только тюремным пайком, а то наша правоохранительная организация в лице леди Даниэллы начнет кормить его так, что можно будет прокормить двух баронов. А то и трех.
    Даниэлла сказала с укором:
    – Рич, как ты можешь?.. Он хоть и пленник, но тоже человек. У него есть отец, мать, его кто-то ждет, он сам к кому-то привязан, кого-то любит…
    – Любовь, – сказал я нравоучительно, – это умопомрачение. Лечение только одно: палкой по голове.
    Даниэлла воскликнула жалобно:
    – Что ты говоришь, Рич! Как можно…
    Я повернулся к Дженифер.
    – Леди, поддержите.
    Она фыркнула:
    – Вас? Ни за что!.. Дорогая Даниэлла, ты что-то не то говоришь. Нельзя проявлять даже подобия жалости к чудовищу, что разоряло наши села.
    – Вот-вот, – поддакнул я.
    Дженифер рассерженно вскрикнула:
    – А вы помолчите!
    – Молчу, молчу, – пробормотал я. – Я думал, угадал ваше желание.
    – Вы никогда не угадаете мои желания!
    Я сказал, защищаясь:
    – Да-да, женщины предпочитают, чтобы мужчины читали их желания по глазам. Потому что сами сформулировать свои желания не в состоянии…
    Леди Изабелла улыбнулась, взглянула поверх моей головы, на дальней стене три узких окна, даже сейчас плотно закрытых ставнями.
    – Сэр Ричард, мне Мартин передал, что вы велели седлать коня сразу же после завтрака. Похоже, вам придется это отложить. Дорога такая, что если вы и готовы вытерпеть проливной дождь, но загоните коня! Рыцарь должен заботиться не только о крепости доспехов и наточенном мече. От коня зависит ваша жизнь, потому он должен быть… бодр и свеж.
    Я выслушал, изобразил на лице не свойственную мужественному рыцарю глубокую задумчивость. Леди Дженифер и Даниэлла затихли, их ложки едва позвякивают, обе прислушиваются к каждому слову.
    – А что, – спросил я с обеспокоенностью, – конь захромал?.. Копыто сбито?
    – Нет-нет, – заверила она. – С ним все в порядке, просто Мартин уверяет, что если выедете в такую погоду, конь растянет все сухожилия на ногах, пытаясь удержаться на скользкой дороге. А через пару дней, когда дождь прекратится и все подсохнет, он понесет вас, как воробышек!
    Я нехотя кивнул.
    – Жаль, он казался мне таким крепким. Что ж, если я не буду слишком уж в тягость… я задержусь с вашего позволения на сутки-другие. Конечно, все это время постараюсь вам не слишком досаждать своим видом. Возможно, Мартин покажет мне, где здесь охотятся…
    Она слушала внимательно, словно искала второй смысл, дочки переглянулись, но молчат, наконец леди Изабелла произнесла с сомнением:
    – В такой дождь? Вообще-то рыцари всегда ездили в Темный Лес… потом он стал зваться Черным, а теперь и вовсе – Зачарованным. Туда перестали ездить даже за дровами. Еще хороша охота, говорят, в береговых зарослях… Там множество непуганой птицы…
    Леди Даниэлла вскинула голову, на мать с укором взглянули чистые серые глаза.
    – Мама, там же, говорят, появилось какое-то водяное чудовище!
    – Это слухи, – ответила леди Изабелла. – Только вчера туда ходили наши крестьяне, собирали водяную целебную траву. Никаких чудовищ не видели, зато от птичьего гвалта едва не оглохли… Налейте сэру Ричарду вина… Вы как относитесь к вину, сэр Ричард?
    Я ответил весело:
    – Моя мама мне говорила: сынок, воздерживайся от вина, женщин и песен. Главное, от песен.
    Леди Дженифер сказала мстительно:
    – Представляю, каков у вас голос!
    – Да, – согласился я, – мама знала, что говорила.
    Принесли великолепную рыбину, в зубастой пасти – крохотный осьминог, я быстро нарезал, орудуя ножом и придерживая ложкой, взглянул на тарелку леди Изабеллы, но спохватился, здесь за этим делом следят слуги, отодвинул кубок с красным вином. Слуга приблизился, склонился к правому уху.
    – Вам не нравится вино, сэр?
    – Прекрасное вино, – заверил я, – просто чудо. Но сейчас я буду жрать рыбу… Понял? Рыбу.
    – Да, сэр…
    Он выглядел явно озадаченным. Леди Изабелла и дочери внимательно прислушивались. Я отмахнулся.
    – Хотя ладно, пусть. Просто в моей стране красное подавали к мясу. А к рыбе только белое вино… но в дороге не выбирают, вы правы. Проезжая через дикие земли, что только не ел у бедных людей…
    Леди Изабелла произнесла поспешно:
    – Жак, принеси белого вина.
    Слуга исчез, я виновато развел руками.
    – Простите, не хотел нарушать ваших местных правил этикета. Я ж говорил, с туземцами стараюсь вести себя, как и они…
    Она не повела и бровью, только леди Бабетта чуть-чуть улыбнулась, а леди Дженифер посмотрела на меня так, словно с удовольствием шарахнула бы этой рыбиной по голове.

Глава 12

    Изабелла с Бабеттой покинули обед сразу после чая, Дженифер некоторое время вяло ковырялась в сдобном пироге, выдирая начинку, Даниэлла заботливо передавала мне медовые коржики.
    Когда мы с Псом покинули обеденный зал, Бабетта, стоя ко мне спиной, рассматривала на стене картины в массивных золотых рамах. Услышала мои шаги, повернулась с живостью ребенка, кукольное личико расцвело улыбкой, на нежных щеках появились умильные ямочки, жемчужные зубки заблестели так игриво, что сразу же захотелось сунуть между ними хотя бы палец.
    – Ах, сэр Ричард! – воскликнула она живо и томно провела кончиком острого язычка по сочным губам, похожим на спелые черешни. – Я вас собиралась одобычить еще ночью, но оказалось, что вас поселили совсем не там, где мне сказали!
    Дженифер постаралась, мелькнула мысль, а вслух я сказал с хорошо прозвучавшим сожалением:
    – Если бы я знал! Я бы выбежал навстречу, чтобы броситься под ноги вашего коня… и припасть, содрогаясь в истоме и неге…
    – К коню?..
    – Ах, леди Бабетта, какой конь с вами сравнится? Да никакой, уж я-то коней навидался!
    Бабетта сказала игриво:
    – Сэр Ричард, признайтесь, вы из Зачарованного Леса… Не случайно же меня к вам так тянет? Вот прямо сейчас начну раздеваться…
    Ее руки поднялись, кончики пальцев коснулись выреза платья и чуточку оттянули. У меня остановилось дыхание, такого совершенства еще не видел, Бабетта довольно засмеялась, я запоздало сообразил, что, когда собираются раздеваться, в этом месте за платье не берутся.
    – Ах, леди Бабетта… мы в лесу такие наивные!
    – Я это заметила, – сообщила она заговорщицки. – Кстати, я заодно помогу вам насчет необходимой умудренности. Я знаю, с чего нужно начинать! Так что, сэр Ричард, я начинаю на вас охоту!
    – Не медлите, леди Бабетта, – сказал я куртуазно, в то время как мозг лихорадочно искал пути бегства, – я просто не знаю, как побыстрее попасть вам в силки!..
    Послышались голоса, я воспрянул духом, никогда не думал, что так обрадуюсь герцогине. Правда, с нею Дженифер, гордая и грациозная, как молодой олененок. Увидела меня, непроизвольно подалась вперед, то ли возжелала броситься на шею, то ли намерилась садануть с разгону молоденькими рожками. Герцогиня бросила на нее предостерегающий взгляд, мне же улыбнулась царственно, хоть я и не вассал, но все мужчины – вассалы женщин, с Бабеттой чмокнули друг друга в щеки, Бабетта обняла Дженифер за плечи и что-то игриво шепнула в розовое ушко, что сразу же стало пунцовым.
    – На вас дождь не действует, – заметила нам обоим герцогиня. – Ах, молодежь… А меня целый день в сон клонит. Скорее бы тучи ушли…
    Бабетта довольно опустила взгляд, она тоже молодежь, а я сказал учтиво:
    – Ах, леди Изабелла, вы не праы. У природы каждая погода – благодать.
    – Как бы погоду обозвать, – проговорила герцогиня, – чтобы природу не обидеть? Для этого надо быть мужчиной.
    Бабетта взглянула на меня, спросила подругу:
    – Сэр Ричард ничего не рассказывал о рыцарях, что ушли с герцогом? Мне кажется, здесь кое-кого интересует тот молодой красавец, который Зингерлефт…
    Герцогиня посмотрела на меня с вопросом в глазах, а Бабетта хитро улыбнулась и бросила лукавый взгляд на Дженифер. Дженифер, напротив, нахмурилась, вид у нее был такой, словно ее предали лучшие друзья.
    – Когда герцог вернется, – объяснила мне герцогиня, – мы сыграем свадьбу Дженифер с его воспитанником… маркизом Зенгерлефтом, Зингерлефтом фон Браун де Хельге.
    Я невольно вздрогнул, герцогиня тут же взглянула на меня острыми, как у рыси, глазами:
    – Вы его, несомненно, видели?
    – Да, – ответил я. – Очень, знаете ли, раскованный молодой человек! Очень. Такие далеко идут, если их не останавливают те, у кого другие принципы. Вернее, те, у кого вообще есть принципы. А что, леди Дженифер охотно за него выходит?
    Дженифер состроила гримаску, которую я не понял, леди Изабелла произнесла строго:
    – Он очень хорош, как отважный и сильный хозяин, несмотря на его молодость. Готфрид всегда горевал, что у него нет сына, потому взял у дальнего друга, сэра Брауна де Хельге, на воспитание его младшего, сделал из него могучего воина и намеревался передать ему свое имя… Но я предложила выдать за него Дженифер. Таким образом сэр Зингерлефт войдет в нашу семью и сможет носить наше имя, наш герб, наш штандарт.
    Я кивнул, переспросил:
    – Но Дженифер хотела за него выйти?.. Дженифер, это в самом деле тот рыцарь, о котором вы мечтали?
    Она пожала плечами, даже поджала губы.
    – Если совсем уж правду, я не скажу, что он мне нравится. Но разве другие лучше? Рано или поздно всем нам приходится выходить замуж, рожать детей. Не могу же я, к примеру, выйти за милого Патрика, который куда лучше знает мое сердце?
    Ее бледное решительное лицо приняло рассудочное выражение, от чего несколько подурнело, задорный блеск глаз угас, а губы сжались в прямую линию.
    Я кивнул.
    – Да-да, леди Дженифер, вы абсолютно правы. Лучше синица в руке, чем… в другом месте.
    Ее лицо приняло высокомерное выражение.
    – Что вы изволили сказать?
    – Да так, – ответил я туманно. – Даже не знаю, одобрите ли вы мое вмешательство в вашу жизню…
    – Ни за что! – отрезала она. – Только посмейте!
    – Уже посмел, – ответил я невесело.
    Герцогиня взглянула с озабоченностью в царственном взоре, но смолчала, леди Бабетта что-то возбужденно шептала ей на ухо и хитро стреляла в меня глазками. Герцогиня покачала головой, ее рука обхватила Бабетту за талию, Бабетта захихикала, но герцогиня почти силой повела ее по коридору.
    Дженифер посмотрела вслед, делая вид, что она вовсе не шла с мамочкой, а здесь прямо в коридоре и живет, повернулась ко мне. Брови взлетели в удивлении, откуда это я здесь взялся, оглядела меня с головы до ног, выпрямилась, стараясь стать как можно выше, надо же смотреть свысока, глаза стали хищными.
    – Что же вы не в лесу, – спросила она с участливой надменностью, – сэр Ричард? То похвалялись привезти из леса некую дивную дичь… А как пришло время держать слово, так в кусты?
    Я покачал пальцем.
    – Ох, леди Дженифер… Будут вас в аду за язык калеными клещами дергать! Это я точно говорю. Если, конечно, не вымолите у меня защиты. Ну, вы понимаете… Во-первых, вы свой Зачарованный Лес теперь именуете просто лесом, что как-то странно. Такая молодая, а уже память как у бабули. Видно, много жирного усваиваете, все холестерин проклятый… Во-вторых, я никогда не обещал, я не такой дурень, чтобы обещать даже ради ваших злобно прищуренных синеньких глазок. А если бы и обещал, то, скажу по секрету, в такой дождь меня ни за какие пряники не то что в лес… Даже из постели вылезать как-то странно… вы как насчет постели?
    Она ответила с достоинством:
    – Если вас это очень интересует, то кожа у меня нежная и шелковистая, но вам ее не увидеть… Брр-р– ратец, а если намекаете на что-то еще, то не пытайтесь преодолеть свое врожденное косноязычие, мы прекрасно понимаем слуг, а вы, как рожденный в лесу и отягощенный своим происхождением…
    Она сделала скорбную паузу, я гордо выпрямился, расправил плечи, сказал весело:
    – Спасибо, сестренка! Ты права, происхождение у меня что надо! Еще как отягощают эти груды мышц, вот пощупай бицепс!.. да ты пощупай… не стесняйся. Или давай я у тебя пощупаю, чтоб ты поняла, как надо щупать… Жизнь-то хороша, сестренка!
    Она топнула ногой.
    – Не называйте меня сестренкой!
    Я в озадаченности почесал в затылке.
    – Да? Ну, тогда мне почудилось, что ты меня назвала братцем. Даже перепугался, что на шею бросишься и обслюнявишь всего. Ага, всего. Так вот смотрю в ваши блестящие глазки, леди Дженифер, и думаю: а ведь правда, не все то золото… гм… ну да, не все, не все. Я тоже хочу хорошо провести время, но, увы, его не проведешь. Даже вы не проведете, хотя, конечно, в этом с вами никому не тягаться.
    Она взглянула озадаченно.
    – Вы о чем?
    – Да кто его знает, – ответил я чистосердечно, – мы ж ведем светскую беседу, не так ли?..
    Она сказала с неуверенностью:
    – Ну… вроде бы… да.
    – Так какая на хрен разница, о чем говорим? И говорим ли?
    Я подхватил ее под руку, она тут же выдернула с самым независимым видом, однако послушно вышла со мной на веранду. Я остановился у края парапета, Дженифер прошла чуть дальше, между нами два шага, но все равно ощущение странной близости нарастает с каждой минутой. Дженифер вздрогнула, оглянулась, на лице испуг, брови вскинуты, рот слегка приоткрылся.
    Я сказал торопливо:
    – У вас прекрасный замок, леди Дженифер!.. Я еще не встречал такого громадного и такого величественного. У него, наверное, своя история, кровавая и трагичная… но и романтичная. В конце концов, это он все столетия спасал все герцогство от натиска степных орд. Не так ли?
    – Да, конечно, – проговорила она, несколько сбитая с толку. – По преданию, он построен самим…
    Я слушал ее немного сбивчивый рассказ, но вскоре она увлеклась, голосок налился силой и уверенностью, глаза заблестели, а без того прямая спина выпрямилась еще больше. Я невольно отметил, что ее грудь по размерам мало уступает Бабеттиной, но по форме само совершенство, как два крупных и твердых яблока, наполовину вплавленных в грудную клетку. И хотя платье из плотной материи, но грудь вырисовывается четко, словно вырезанная из дерева, а кончики ощутимо натягивают материю, будто там остриями кверху миндальные орешки.
    Конечно, я предпочитаю умных и высокоинтеллектуальных женщин, с которыми можно поговорить о музыке, об искусстве или о такой вот древней истории, о строительстве величественных замков, но когда вот такие обалденные сиськи, то как-то не важно, о чем лепечут их обладательницы, да хоть вообще о синусоидных функциях. Мне это мешало в пятнадцать лет, когда отчаянно старался поддерживать умные разговоры, из-за чего вся кровь упорно держалась в черепе, раздувая мозг и не отпуская ни капли в другие места.
    Она вдруг умолкла, глаза стали подозрительными, спросила враждебно:
    – Что вы так смотрите?
    – Да так, – ответил я медленно, – всегда приятно смотреть на красивую девушку. Особенно на очень красивую… Вижу, очень любите свой замок.
    – Люблю, – ответила она задиристо. – А что? Вы похвалялись, что у вас тоже есть замок. Каков он?
    – Прекрасен, – ответил я. – Вообще у меня много замков.
    – Да?
    – Можете поверить! Несколько песчаных – на Лазурном Берегу, но особенно красивы мои воздушные замки…
    Она фыркнула, отступила на шаг.
    – Счастливо оставаться, сэр Ричард!
    Отсюда, с северной башни, до южной, как раз по диагонали, самый короткий путь – по прямой, то есть выйти во двор и пройти по мокрым камням под таким зверским дождем. Я зябко передернул плечами, будто холодные струи уже хлынули за воротник и бегут по спине.
    К счастью, стены крепости только называются стенами, на самом деле в них на двух уровнях предусмотрены широкие тоннели, да и по верху стены можно проехать, как по Великой Китайской, на колеснице, запряженной четырьмя конями, да еще и разминуться, не сцепившись колесами, с едущей навстречу такой же колесницей.
    Сейчас наверху под дождем, думаю, ни человека, самое время захватывать крепость, ибо тот, кто себя слишком бережет, должен уступить место на страницах истории более злым и нетребовательным. Это можно представить, как хлещет там, наверху, а здесь, в верхнем туннеле, сухо, молодцы эти древние строители.
    Туннель уходит вдаль, абсолютно ровные стены украшены картинами, барельефами. Факелы равномерно освещают весь коридор, как в моем замке, – масло никогда не кончается, да и не коптят совсем, как обычные факелы. Потолок высокий, я могу спокойно идти со вскинутой рукой. Здесь не прорубывались в камне, а саму стену с туннелем возводили из крупных каменных блоков, предусмотрительно оставляя внутри запланированные и точно рассчитанные пустоты. Я чувствовал себя легко и вольготно, словно очутился в туннеле Третьего транспортного кольца в Москве, если бы по обе стороны не проплывали выступающие из стен по обе стороны морды диковинных зверей.
    Ну, такие архитектурные излишества в эту эпоху просто обязательны. Как будут обязательны еще и в эпоху первых пушек и мушкетов, когда стволы будут украшаться сложными композициями из этих же обязательных звериных морд и битв русских с кабардинцами. Или англичан с французами, где русские – англичане, а французы – кабардинцы. Или наоборот…
    По тоннелю пронесся странный ветерок, взметнулась пыль. Я насторожился, застыл, не двигая даже пальцем. За вихрем после паузы промчался еще один, я отчетливо видел упорядоченный смерч, колышется на тоненькой ножке, верх ходит по кругу с бешеной скоростью, смерч идет строго посреди коридора, в его движениях пугающая целенаправленность, точность механического зверя.
    Смерч задержался на месте, мне почудились беспощадные глаза, что смотрят на меня из этого силового вихря. Руки сразу похолодели, я отступил тихонько и начал оглядываться в поисках бокового прохода или хотя бы ниши.
    – Ты кто? – спросил я охрипшим голосом. – Я здесь просто иду мимо…
    Смерч двинулся ко мне, я прижался к стене, убегать глупо – догонит, прошептал торопливо:
    – Во имя Господа… изыди!
    Смерч дрогнул на ходу, его прижало к полу, я чувствовал, как он старается вернуться в прежнюю форму. За тонкой ножкой на камне потянулся огненный след, запахло горящим камнем, багровая полоска похожа на безобразный рубец на месте раны, я задержал дыхание, смерч прямо передо мной… и тут все исчезло с жутким хлопком. Могучая струя воздуха дернула меня вперед, и тут же я наткнулся на встречную тугую, как резина, волну.
    Я постоял ошалело, поджилки трясутся. В голове мелькают обрывки молитв, но из каждой знаю только первые два-три слова, от силы пять, это как всякий знает «Шумел камыш, деревья гнулись» или «Во поле березонька стояла», а дальше умолкают, как пленные партизаны.
    – Господи, – взмолился я наконец дрожащим голосом, – да на хрен тебе мои молитвы?.. Ты же читаешь в наших душах, все видишь, все понимаешь! Я хоть и дурак по твоим меркам, но все же лучше догадываюсь, как именно карабкаться к тебе…
    Меня шатало, я тащился на дрожащих ногах, вздрогнул от пропитого голоса:
    – С кем разговариваете, ваша милость?
    Оранжевый свет факелов заблистал на выпуклом металле доспехов. Двое в железе идут навстречу, оба из числа тех орлов, кто у ворот готовился встретить напавших людей барона Касселя.
    – С Богом, – ответил я.
    Стражи остановились, рассматривая меня с любопытством. Я чувствовал их обшаривающие взгляды, особенно рассматривали меч, а на молот внимания не обратили.
    – С самим Господом? – переспросил один почтительно.
    – Да, – ответил я более твердым голосом. – Где еще и поговорить, как не здесь. В других местах то бабы, то ваши рожи…
    Они переглянулись, первый сказал весело:
    – А я вот слышал, что Бога нет вовсе!
    – Тех, кто догадался, что Бога нет, – сказал я, – он наказывает сильнее всех. Ты пиво любишь?
    – Люблю, – ответил старший, за ним кивнул и второй.
    – А пожрать?
    – И пожрать люблю…
    – А баб?
    Они захохотали, первый сказал весело:
    – Это само собой!
    – Так вот пиво, – сказал я, – хорошая еда и бабы – это лучшее из доказательств, что Бог существует, что любит нас и хочет, чтобы мы жили счастливо.
    Они застыли, обалделые, я кивнул и пошел дальше, уже ощутив твердую почву. Колени не подгибаются, да и голос не дрожит. Когда отошел шагов на двадцать, первый крикнул вдогонку озадаченно:
    – Ваша милость, а нам сказали, что скоро конец света! Вот и пьем… ха-ха… все одно пропадем…
    – Не верьте, – ответил я очень серьезно. – Богу самому интересно, к чему нас приведет свобода воли.
    Просторный и чуть ли не бесконечный коридор перешел в небольшой зал. Винтовая лестница приглашающе устремилась вверх и бросилась вниз. Я подумал и выбрал ту, что с каменными ступенями, эта повела в подвал.

Глава 13

    Жилище Жофра, который по атрибутам все еще маг, но в теории уже ученый, а сейчас, значит, алхимик, больше похоже на кузницу, слесарную мастерскую и стеклодувную, разве что на этот раз в горне чуть тлеют угли, в одном из тиглей едва-едва дымится лужица раствора, похожего на расплавленное олово. Дверь во вторую комнату распахнута, я еще с порога увидел освещеную ровным чистым светом большую комнату, хотя и не заметно привычных светильников или свечей. В шкафах вдоль стен толстые колдовские книги, полки до потолка, на трех столах множество реторт и колбочек, везде шипит и плещется, словно стараясь выбраться из заточения, зелье, чаще всего отвратительно зеленое, но есть золотистое и красное, только мне оно показалось еще зловещее, чем ядовито-зеленое.
    Все в кажущемся беспорядке, на некоторых полках вместо книг небольшие медные сосуды, разноцветные камешки, обломки темного, почти окаменевшего дерева. Один стол, в отличие от остальных, вырублен из гранита, завален крупными обломками хрусталя.
    Слева от меня на толстых дубовых ножках стоит нечто, завешенное плотной черной материей. Судя по форме, это зеркало…
    – Привет, Жофр, – сказал я. – Ты где? Признавайся, чью душу стараешься не выпустить?
    Он появился из-под стола, запыхавшийся и взмокший, словно ловил там особо шустрого таракана, на лице виноватое выражение, но в то же время нечто вроде оскорбленной гордости.
    – Доблестный рыцарь, – сказал он мягко, – шутить изволит? Я – алхимик, а не маг.
    Я сдержал улыбку, Жофр так часто повторяет, что он алхимик, потому что на самом деле явно все еще маг, но уже маг, оскорбленный самой сутью магии: искать не причину и следствие, а сразу результат. Гордый. Возможно, гордость как раз и выделила из магии алхимию, а потом развила ее в прикладную науку?
    – Но все-таки зеркало, – сказал я с сомнением. – Еще не видел мага без зеркал… Всегда с ними всякая чертовщина.
    Не отвечая, он нагнулся над сундуком. Щелкнул замок, Жофр с натугой вытащил книгу, размером с чемодан. Тускло блеснул массивный переплет из латуни, застежки из меди в виде драконьих голов, сейчас они сцепились зубами. Спресованные между металлическими отливками обложек листы коричневые, ощущение такое, что едва открою книгу, внутри все раскрошится. На корешке затейливый барельеф в виде сидящего дракона. Хвост крылатая рептилия подобрала под пузо, чтобы поместиться, но при этом дракон сразу потерял царственность, став похожим на послушного пса.
    – Можете понять, – прошипел он задушенно, – что это за книга?..
    Пыхтя, опустил ее на стол. Я прикоснулся к корешку, в кончики пальцев легонько кольнуло слабым электрическим разрядом. Я приподнял обложку, взору открылся титульный лист в затейливых завитушках. За спиной громко ахнул маг. Я захватил десяток листочков, раскрыл книгу, везде непонятные значки, странные чертежи, как будто их создатели никогда не учили геометрию, множество пиктограмм, условных знаков, тайнопись…
    Пожав плечами, я закрыл книгу и повернулся к магу.
    – И что…
    Он стоял, замерев, глаза вытаращены, лицо побледнело.
    – Вы… вы открыли!
    – Да, – ответил я с недоумением. – Разве ты не этого хотел?
    Он с шумом выдохнул воздух, сразу сгорбившись и став меньше ростом. Но в глазах оставались страх и восторг, недоверие и даже явно растущая на глазах неприязнь.
    – Вы даже не представляете, что… сделали! Думаете, эту книгу не пытались открыть? Из поколения в поколение сильнейшие маги бились над этой тайной! Но в конце концов решили, что книга вырублена из цельного куска мрамора. Правда, в преданиях говорится, что есть священные книги, которые могут открывать только посвященные, но никто не толковал эти слова буквально.
    Я посмотрел на книгу, потом с подозрением на Жофра.
    – Ты на что намекаешь? Чтобы я сдвинулся, пытаясь все это прочесть?
    – Нет, ваша милость, – ответил он очень серьезно, – но во всех источниках сказано, что с этой книгой связано что-то просто неслыханное. Что можно обрести мощь Древних…
    Я отмахнулся.
    – Брехня. Чтобы обрести мощь Древних, нужна инфраструктура. А мы начинаем все с нуля, как после краха коммунизма. Вон даже ты не можешь обрести, хотя книг у тебя больше, чем в антикварной лавке, а что уж говорить про такого простого и наивного, как я?
    Он смотрел серьезно, в лице напряжение и то странное выражение, которое мне никак не хотелось бы истолковывать как враждебность.
    – Ваша милость, но вы ведь обладаете немалой мощью!
    Я отмахнулся.
    – Случайности. Просто неслыханно везло.
    Он покачал головой.
    – Нет, ваша милость. Везенье ни при чем. Волшебные вещи способны узнавать хозяев. А если хозяев нет, если их совсем нет, исчезли, они начинают служить тому, кто наиболее…
    Он замялся, подыскивая слова, морщил лоб, двигал бровями и воздевал руки, мучаясь от недостатка слов, я прекрасно понимал, что трудно выразить терминами Средневековья то, чем наделены вещи людей технологической эры, волшебник смутно понимает их потенциал.
    – Кто наиболее близок по духу? – подсказал я. – По вере?.. Нет, вряд ли. По ай-кью?.. По ДНК?.. Если это так, то понимаю, почему эти вещи лежали под ногами, не отзываясь, когда проходили тысячи людей, а потом вдруг полезли из земли, зачуяв мой запах. Или эманацию, так красивше.
    Маг-алхимик слушал, кивал, хотя вряд ли понимает хоть половину, а я вспомнил кое-что из моей здешней жизни. Многие раздражающие непонятностью случаи начинают как будто складываться в определенную картинку. Или по крайней мере картина начинает чуточку проясняться. Начиная с тех эпизодов, когда с такой легкостью получил мечи, которые назвал Озерным, Травяным и Красным… а также еще один – Черным, который весь изъеденный, пощербленный, с темными и желтыми пятнами… И что единорог не убежал, когда его хозяин вылетел из седла. Напротив, позволил мне подойти и взобраться в седло. И Пес меня принял так, как будто я пусть не хозяин, но из числа знакомых хозяина, которых он уже видел и которым в какой-то степени доверяет и считает «своими»… Даже то, что Тертуллиан может разговаривать только со мной, говорит то ли о другой моей организации, то ли о ином восприятии. Точно так же и волшебные вещи улавливают мое если не тождество, то большее сходство с прежними хозяевами, чем с остальными обитателями королевств.
    Возможно, в старые вещи заложена некая программа, которая определяет «свой-чужой». К примеру, детям включать себя не дает, своеобразный parentlock, только ориентируется не на биологическое развитие, а на IQ. Нет, IQ не годится, я достаточно самокритичен, чтобы признаться, что здесь хватает умов поглубже, пошире, повыше и поострее, чем мой, но вещи признают меня «своим» по какому-то другому признаку…
    – Круто, – выдохнул я. – Значит, мне надо больше общаться с вами, колдунами, чем с непотребными девками.
    Он скупо улыбнулся, даже не поморщился, когда назвал обидным для мага словом «колдун».
    – С мудрецами вообще стоит общаться больше, чем с девками, но… кому это объяснишь?
    – И то верно… А что в этой книге написано?
    Он развел руками.
    – Могу только сказать, то никогда такой тайнописи не видел. К сожалению, без вас не обойтись. Я сам не могу открыть книгу…
    – Понятно, – сказал я. – А переворачивать страницы?
    Я вновь легко поднял крышку переплета, Жофр попробовал перевернуть первый лист, но пальцы скользили, словно по мраморному блоку. Я перевернул страницу, Жофр попытался со следующей, увы, горестно вздохнул.
    – Ладно, – сказал я. – Начинай с первой страницы, а я пошел… Мне надо ехать дальше за туманом и за запахом тайги заре навстречу. Не могу же торчать здесь, пока не перепишешь ее всю? К тому же, как я понял, надо не переписывать, а копировать как можно точнее?.. Эх, нет у вас фотоаппаратов…
    Он в отчаянии схватился за голову.
    – Сэр Ричард!.. Я понимаю, для вас звон мечей и стук стрел в щиты – лучшая музыка сфер, но… как умолить вас дать мне возможность скопировать всю книгу? Или хотя бы часть? Что я могу для вас сделать? Скажите! Я не могу превращать железо в золото, но у меня есть немного золота и драгоценных камней – они все ваши!
    Я спросил с интересом:
    – Это у вас такой бескорыстный научный интерес? Или рассчитываете с помощью книги возвратить потерянное сторицей?
    Он вздохнул, лицо оставалось умоляющим.
    – И то, и другое. Я – человек, потому жажду и наживы, и в то же время – не будь никакой наживы, я и за чистое знание отдам все, что есть у меня! Даже у других уворую и отдам.
    – Воровать нехорошо, – напомнил я, – седьмая заповедь!
    Он вздохнул.
    – Так ведь есть такие, у кого и уворовать не грешно. А на опыты столько средств нужно!
    Я смолчал, вопрос слишком сложный, чтобы вот так с ходу читать наставления, как надо поступать правильно, но одно видно: отнять и поделить – не коммунистами придумано. Ваганты с топорами под полой шли к жадным старушкам еще с каменных пещер. Но шли поодиночке, а вот с перевесом науки над религией, когда все можно, оказалось, что во имя высокой цели можно этих старушек… Впрочем, «цель оправдывает средства» придумано все-таки пусть не в лоне церкви, но для славы церкви…
    – Зайду перед отъездом, – пообещал я.
    – А когда…
    – Как только прекратится дождь.
    Он прислушался к звукам наверху.
    – Никогда так не жаждал, чтобы ливень длился и длился!
    – Типун тебе на твой… романской группы.
    Небо все еще затянуто темными плотными тучами, противный, нудный дождь никак не остановится. Выглянул из окна, по голове пробарабанили крупные капли. Ну почему такой холодный дождь, до осени еще далеко?
    С неба падают мутные струи, и хотя дождь вымыл весь двор и вычистил стены, все равно грязно и мрачно, камни двора блестят, все стало черным и блестящим, как шкуры тюленей, я чувствовал, как дрожь и сырь пробираются под кожу, во внутренности, проникают даже в кости.
    Огромная ящерица, размером с нильского крокодила, медленно и задумчиво брела по мокрым плитам. Потрепанный хвост волочится, чуть ли не прочерчивая бороздку прямо в камнях. Ящерица подошла к стене, остановилась, задрала голову. Дождь барабанит по голове, вся мокрая и блестящая, как рыба, тоже не сказал бы, что ливень ей нравится, большой сморщенный мешочек под горлом пульсирует медленно, вот-вот остановится.
    Я отчетливо услышал горестный вздох, ящерица встала на задние лапы, передние коснулись камня, и, я не поверил глазам, пошла вверх по отвесной стене с таким же спокойствием и равнодушием, как двигалась по залитому водой двору. Даже не особенно прижимается брюхом к стене, хотя гравитация должна бы стараться использовать дополнительный рычаг, чтобы сбросить на землю.
    Добравшись до вершины стены, ящерица перевалилась через край, я увидел только мелькнувший хвост. Я зябко передернул плечами, там наверху вообще не укрыться до беспощадного ливня, разве что земноводному приспичило на ту сторону, чтобы поваляться в целебной грязи. Страшно и подумать, как сейчас туда верхом…
    Омытый ливнем, старый замок стал чище, заблистал, зато стало заметно, что постепенно приходит в упадок. Особенно ветхой выглядит огромная южная башня, откуда я только что сейчас. Она от меня через двор: при всей кажущейся одинаковости с другими южная башня все же поменьше, она в самом деле башня, в то время как остальные – крепости и в одиночку. В остальных трех по четыре этажа жилых помещений, еще и площадки наверху, где можно разместить баллисты, а южная явно из-за ветхости отдана магу Вегецию и алхимику Жофру. Если и развалится, то их не жалко.
    Уже не высовываясь под льющиеся с неба струи, я рассматривал через серую пелену дождя восточную башню, она сейчас абсолютно пустая, хотя по размерам не уступает северной, донжону. Фасад в промытых барельефах, торжественная арка врат, створки из черной бронзы, что крепче железа, перед башней просторный двор, вымощен каменными плитами из красного гранита так тщательно, что в щель не протиснется даже самый крохотный стебель травы, еще дальше второй двор, там замощено серым гранитом, где оружейная, арсенал, казарма для солдат.
    Сзади послышались шаги уверенного и сильного человека, я почему-то представил себе Мартина, начальника стражи, обернулся, идет массивный и легкий, несмотря на тяжесть крупного тела и доспехи из толстой листовой стали. Шагов за пять отдал мне честь, как младший старшему, спросил почтительно:
    – Сэр Ричард, могу чем-то быть полезен?
    – Надо ремонтировать, – сказал я. – Как думаешь?
    Мартин развел руками.
    – Сэр, здесь не ремонтировали все восемнадцать веков. Не знаю даже, как сумели древние так поставить замок, но только последние годы начинает дряхлеть.
    – Думаю, обороноспособность тоже на нуле?
    Он поморщился.
    – Вообще-то камни бросать со стен народ может. Даже необученный. И несколько лучников я успел обучить…
    – А прежние?
    Он взглянул на меня исподлобья.
    – Сэр Готфрид взял с собой всех.
    – Гм, – проговорил я, – лучников он, видимо, растерял по дороге. Извини, Мартин, но ты, по-моему, зря гоняешь во дворе парней с алебардами. Я бы в первую очередь начал готовить лучников.
    Он возразил:
    – Но если явятся штурмовать благородные рыцари?
    – Тех, кто к нам с мечом пришел, – объяснил я, – проще застрелить безо всякого меча. Я же как сделал? И вовсе не потому, что сам ах какой благородный, хотя, конечно, я само то, что в белом и с крыльями за спиной. Хорошо смеется не тот, кто смеется, как лошадь, а кто стреляет последним! Хотя, правда, хорошо смеется и тот… кто стреляет первым. Не промахиваясь. Понял, да? Последним смеется тот, кто стреляет первым.
    Он смотрел серьезно, кивнул.
    – Это если луки как луки. А стрелы наших умельцев отскакивают от панцирей, как вот дождь от каменных стен!
    – Переходите на арбалеты.
    Он вздохнул.
    – Да, но каждый арбалет стоит, как полные доспехи на рыцаря и его коня. Плюс сам конь. Дорогое это удовольствие. У нас их делать не умеют, а из других стран не везут. Есть у меня скверная мысль, что по дороге перехватывают.
    – Но что-то делать надо, – сказал я. – Хоть дело не мое, я поеду дальше, как только дождь закончится, вот почему-то не люблю под дождем. Сам не понимаю почему, а вот не люблю… Как думаешь, что со мной не так? Еще я знаю, что с победителем рыцарского турнира легко поспорит победитель турнира по стрельбе из лука. Все лучники на воротах должны уметь делать предупредительный выстрел в голову за полсотни шагов. Не откладывай, Мартин! Цыплят по осени стреляют, у тебя еще есть время подготовить хорошую оборону и дать сдачи заранее.

Глава 14

    В длинном коридоре, между западной и северной башнями, таком пустом в хорошую погоду, снуют слуги, даже оружейник перетащил станочек по вытяжке стальной проволоки, двое подручных с усилием поворачивают ворот, один отрубает одинаковой длины заготовки, похожие на короткие толстые гвоздики. Сам мастер умело сворачивает в полукольца, соединяет с другими и склепывает, на глазах совершая чудо создания стальной кольчуги, способной выдержать удар меча и не пропустить стрелу.
    Я подтащил кресло к краю парапета, чтобы посматривать во двор и не выставляться под ледяные струи. За спиной пару раз прошелестели чьи-то шаги, явно слуги, скоро весь замок будет знать, что я сижу и наблюдаю за всеми сверху бдительным глазом сынка герцога Готфрида, чтобы бегали шибче.
    Через полчаса такого тупого ожидания послышались шаги. Джулиан Дэйз, кастелян подошел строгий и державный, отвесил короткий поклон и, испросив разрешения присоединиться, тоже взял кресло и сел в двух шагах. Некоторое время мы молчали, кастелян выжидает, он ведь забросил крючок со сладким червячком, я должен клюнуть, так что самое время взять инициативу в свои руки и заговорить о другом.
    – Сегодня три раза подумал… – пожаловался я кастеляну. – Очень устал… Я что-то не разберусь в государственном устройстве этого герцогства. Герцог Валленштейн – верховный сюзерен? Или не совсем?
    Кастелян слегка поклонился, но не как наследнику этого состояния, а как рядовому собеседнику. Может быть, даже более низкого ранга.
    – Как вам сказать…
    – Так и говорите, – разрешил я. – Человеку надо верить, даже если он говорит правду.
    Он позволил себе слегка улыбнуться.
    – Вам правду сказать? Или как все на самом деле?
    – Правда всегда остается правдой, – сказал я твердо, – а ложь становится историей.
    Он вздохнул.
    – Правда от истины отличается тем, что истину не знает никто, а правду знает каждый, и у каждого она своя. К тому же правда – величайшая драгоценность. Нужно ее экономить. Иногда так хочется сказать правду хотя бы самому себе, но… сдерживаешься. Я не простолюдин, это у них сердце на рукаве, а для нас даже неумение врать еще не повод, чтобы говорить правду… Словом, сэр Ричард, вы уже видите по моему ерзанью вокруг да около, что мне очень не хочется говорить на эту тему.
    – Но кто-то должен меня просветить? – заметил я. – Разве будет лучше, если это сделают слуги?
    Он вздохнул еще горше.
    – Понимаю. Но и вы знаете, что для того, чтобы прослыть свиньей, чаще всего достаточно сказать правду. А она в том, что герцог давно утерял власть над герцогством. Дело в неудачном расположении крепости…
    Я покрутил головой в великом изумлении.
    – Неудачном? Да стены замка запирают вход в долину намертво!
    – Вот-вот, – сказал он с новым вздохом. – Но в то время, как герцогу приходилось время от времени отражать набеги степных племен, лорды в других замках спокойно богатели, расширялись…
    Он умолк, повернулся, заслышав шаги, помахал рукой. Пробегавший мимо слуга приблизился, отвесил робкий поклон.
    – Да, ваша милость.
    – Жак, – сказал кастелян, – принеси столик. Да вина не забудь, понял, дурак?
    За спиной затопало, зашуршало. Я не стал удивляться, что и этого зовут Жаком, заокеанцы весь обслуживающий персонал называют боями, ничего нового, я из школы помню что-то про Жакерию, когда восстали именно эти Жаки и смели по всей Франции массу баронств и крепостей, как муравьиные кучи. Впрочем, я слыхал про народ, который называют иванами, а эти Иваны их в ответ всех зовут фрицами и очень редко – гансами.
    Когда появился стол, двое слуг торопливо расставили вино и серебряные кубки, на середину стола водрузили большой, отливающий серебром кувшин.
    Кастелян указал на него взглядом.
    – Наливайте, сэр Ричард. Повторюсь, я буду говорить неприятные вещи, но, боюсь, никто их вам не расскажет так точно, как я. У всех своя точка зрения, и, как вы догадываетесь, бравый Мартин расскажет иначе, чем леди Изабелла, а вон тот слуга – не так, как та баба с ведрами…
    Я расположился поудобнее, вокруг нас образовалось пустое пространство, и даже если кому-то надо было пройти мимо, подозреваю, несчастные слуги предпочитали пуститься в другую сторону и обойти по кругу, чем вызвать неудовольствие кастеляна, появившись без острой необходимости близко.
    Кастелян неспешно потягивал вино, рассказывал медленно, бесстрастно, словно все давно переболело, теперь он листает старые пожелтевшие страницы летописей. Из его рассказа перед моими глазами медленно вырисовывается в самом деле печальная картина. Герцогство Валленштейнов – то ли большое баронство, то ли малое королевство, в древние времена образовалось из неизвестно откуда приплывших или прибредших пришельцев, жалких и оборванных, но они в последнем порыве сумели смести местных, а на захваченных землях обосновались с яростью и цепкостью людей, которым больше некуда идти.
    Неизвестно, произошло ли землетрясение, то ли позже отделило их от материка, то ли в момент завоевания, но с тех времен герцогство расположено на зеленом треугольнике, поднятом на отвесных скалах. Его так и называют «зеленым клином». Со всем сторон море бьет в неприступные стены, настолько гладкие, что и муха, как говорят, не удерживается, соскальзывает, а с материком плодородная земля соединена узким перешейком. Именно это ущелье и перегородил первый из Валленштейнов двадцать веков тому назад, а за столетия укрепил стену настолько, то никакая армия не в состоянии пройти, так что ни одна волна нашествий их не затронула.
    Здесь даже язык заметно отличался первые века, хотя и был понятен остальным народам, но слишком много слов звучало странно, дома и вообще все строения выглядели непривычно: вытянутые к небу, округлые, вообще не было квадратных или прямоугольных, но здания казались изящными, ажурными, почти все украшены резьбой, цветными изразцами. Часть этих зданий все еще сохранилась, остальные в руинах. На полях и в лесах, что раньше были перекрестками улиц, нередко высятся величественные статуи богов и героев, а также древних мудрецов, магов, мыслителей.
    Я спросил в некотором недоумении:
    – Но что насчет остальных, которые в этом… «зеленом клине»?
    Он вздохнул.
    – Положение весьма странное, если не сказать хуже. В «зеленом клине» за спиной этой крепости самые, пожалуй, благодатные земли… из тех, что я знаю. Когда-то эти вот башни и стена были единственным укреплением во всем герцогстве. Они закрывали горловину, в «зеленом клине» все наслаждались покоем. Но шли годы, даже столетия, почти все плодородные земли заселили, отпрыски Валленштейнов разбрелись по всему герцогству, многие брали в жены дочерей соседних королей и вожаков степных племен… Словом, постепенно родство начало забываться, в то же время амбиции возрастали. Если раньше «зеленый клин» был покрыт селами, среди которых возвышались красивые поместья потомков Валленштейнов, то через несколько сот лет там медленно и постепенно начали возводиться замки…
    Он умолк, медленно потягивал вино. Я сказал понимающе:
    – И началась феодальная раздробленность.
    Он кивнул.
    – В какой-то мере верно. Родство с какими-нибудь Будлахами или Степными Койотами стало цениться выше, чем с древним родом Валленштейнов. Впрочем, это и понятно, нужны были зацепки для отделения, самостоятельности. И вот сейчас странная ситуация: Валленштейн в одиночку выдерживает нападения степных племен…
    – А часто бывают? – спросил я. – А то я доехал свободно.
    Он поморщился, покачал головой.
    – Нет, не часто. Да и особой угрозы не представляют. Но все равно приходится держать немалый гарнизон на тот случай, если степные варвары вдруг научатся карабкаться на стены. А это возможно, так как иные из наших лордов тайком входят с ними в подлые сношения и натравливают… Думаете, как мог попасть в плен сынок Касселя, если их владения с другой стороны? В то же время все остальные владетельные лорды в «зеленом клине» помощи против степных варваров никогда не присылают. Странность ситуации в том, что герцог по-прежнему хотя бы формально считает их союзниками. Так как другого выхода из «зеленого клина» нет, то всем предоставлен свободный проезд через крепость…
    Я ахнул.
    – Не опасно?
    Он криво улыбнулся.
    – Герцог по своим старым правилам еще и мог бы позволить им проехать, как они и хотели бы… но мы с Мартином настояли, чтобы лишь маленькими группами, оружие отдельно, от ворот по прямой, под прицелом наших лучников… Но вы понимаете, как это оскорбляет, раздражает и злит остальных лордов! В первую очередь лорда Рене Лангедока…
    Я перебил:
    – Простите, я наслышан о Касселе…
    – Чей сын у вас в плену? Кассель – достаточно могучий лорд, но в последнее столетие очень усилился лорд Лангедок. Его семейство в замке уже не помещалось, разбрелись по герцогству, но это настолько дружная и хищная семья, что как стая волков мгновенно собирается на зов отца. У лорда Лангедока пятеро могучих сыновей, свирепых и жаждущих битв и крови… Поверьте, это они – главная угроза, а вовсе не Кассель. Хотя, конечно, Кассель тоже немалый враг.
    – А волшебница Элинор?
    Он отмахнулся.
    – Она сумела укрепиться в своем замке на островке посреди озера, окутала его чарами, но ничего не предпринимает, чтобы попытаться расширить владения. Конечно, она тоже с удовольствием бы захватила власть над «зеленым клином»… почему не захватить, если выпадает из рук прежнего властителя?..
    Он потянулся за кувшином, я смотрел, как бордовая струйка наполняет мой кубок. На фоне серой завесы холодного дождя она выглядит струйкой жара, налил себе. Мы молча и неспешно отхлебывали, он посматривал испытующе, я старался все услышанное уложить в памяти, рассортировать по полочкам.
    Итак, первый замок был выстроен в самом горлышке, он и принимал все удары новых пришельцев. За это время в зеленом треугольнике за столетия выросли как деревни и села, так и города. Поместья подросших Валленштейнов, разбросанные по зеленым долинам, разрастались, укреплялись, украшались. Некоторые остались поместьями, другие за столетия превратились в хорошо укрепленные замки. Постепенно терялось или забывалось родство, семейства объявляли себя не Валленштейнами, а как-нибудь по имени знатной супруги тогдашнего хозяина, замок на западе отгородился высокой стеной, туда набрали множество воинов для охраны стен, и тамошний хозяин объявил, что не признает сюзеренитета Валленштейнов.
    С тех пор вот уже почти столетие герцогство разделено на десятки частей, из них трое могучих лидеров уже начали борьбу за власть. Земля, которой владеет Готфрид Валленштейн, постепенно сокращается. Ему приходится практически драться на две стороны: с севера время от времени прощупывают его силы варвары, потому приходится часть войск держать в постоянной готовности, а в спину постоянно бьют сепаратисты вроде барона Касселя и этого, как его, Лангедока. Да и эта Элинор готова отобрать власть силой или волшебством…
    Кастелян умолк, в задумчивости вертел в пальцах пустой кубок, налил еще и выпил на этот раз залпом.
    – Понятно, – сказал я.
    Он поднял на меня внимательный взгляд.
    – Что именно, благородный герой с длинным мечом?
    – Да так. Это я своим… неоформленным еще спинномозговым мыслям.
    Похоже, герцог Валленштейн раньше других понял, что его замок обречен. Рано или поздно падет, слишком уязвим в стратегическом плане. А вот если вступить в заговор по государственному перевороту в Вексене, есть шанс из герцога стать королем. Там, в новом королевстве. Которое принадлежало некому туземному королишке по имени Барбаросса.
    Дурак, мелькнула мысль без всякой жалости. Не знает еще, его бы убрали моментально. Вслед за альбигойцами. Черные монахи практичны и безжалостны, им не нужен даже марионеточный правитель. Их власть должна быть абсолютна. Оскорбленный герцог попробовал бы сопротивляться… но, думаю, зная его нрав, его бы прирезали еще в постели в первые же дни после прихода к власти.
    Кастелян задумчиво смотрел через парапет, даже стена и башня на той стороне двора едва-едва проступают сквозь серую пелену дождя. Благодаря навесу струи дождя сюда не долетают, но в плотном влажном воздухе скоро поплывут мелкие рыбешки. А потом и крупные.
    – Пугает? – спросил он.
    – Дождь? – переспросил я.
    Он недовольно дернул щекой.
    – Положение рода Валленштейнов, – ответил он суховато. – Довольно шаткое, надо признать. Скорее бы возвращался герцог. С ним ушли и все рыцари замка.
    – А вассалы? Их нельзя призвать охранять замок?
    Он поморщился.
    – Их не осталось. Так что, сэр Ричард, разве эта задача не по вашему плечу? Разве не воспламеняет праведным гневом и жаждой вернуть былое величие рода?
    Я поставил кубок на стол, поднялся и лишь тогда ответил равнодушно:
    – Не воспламеняет.
    Я спустился на этаж, впереди нижний зал западной башни, где меня разместили, отсюда свернуть под прямым углом – и попаду в башню-донжон. Я шел, вяло размышляя о кастеляне, чья позиция вообще-то не совсем непонятна, о Мартине, этот весь как ладони, о леди Изабелле, ее дочках…
    – О, сэр Ричард! – донесся веселый щебечущий голос.
    По лестнице спускались леди Дженифер и леди Бабетта. Леди Бабетта сразу же послала самую очаровательную и обольстительную улыбку, здесь их называют куртуазными, хотя, как я заметил, когда приходит на что-то мода, под нее гребется все, здесь даже кони куртуазные, в смысле – украшены куртуазно, попоны у них куртуазные, как и стремена с выпендренами, что тоже куртуазность.
    Дженифер метнула в мою сторону недовольный взгляд, подчеркнуто недовольный и даже презрительный, словно увидела пьяного конюха. Леди Бабетта задержалась на лестнице, встретив Мартина, а Дженифер снизошла по ступенькам, надменная и невозмутимая, как богиня.
    Я поклонился, светски передернул плечами и помахал перед собой невидимой шляпой. Ее брови приподнялись.
    – Что означают ваши странные телодвижения, сэр Ричард?.. Вы уже не контролируете себя?
    – Это такое приветствие, – сообщил я, – куртуазное. Я, мол, мету своей шляпой перед вами дорогу. Ну, вроде бы шляпой. И вроде бы мету, мету, мету…
    – Ах, вот как, – произнесла она холодно, в глазах подозрение, – где же вы подсмотрели такое приветствие?
    – А вот и не скажу, – ответил я скромно, – не правда ли, прекрасная погода?
    Она зябко поежилась, на прекрасном личике холодная недоступность.
    – Если вы лягушка – да, прекрасная.
    Я вздохнул.
    – Увы, я не лягушка, но с ними иметь дело приходилось, приходилось. Ведь для того, чтобы найти свою Елену Прекрасную, приходится перецеловать ой как много лягушек…
    Она спросила с живейшим интересом:
    – И как? Вы их уже целовали?
    – Конечно, – ответил я убежденно, – все-таки это лучше, чем женщин… Правда, целовал как-то одну, так отплевывалась, рот лапками закрывала… То ли брезгливая попалась, то ли замуж не хочет?
    Дженифер гордо выпрямилась.
    – Она просто за вас не хочет, – сообщила она величественно. – Но если появится настоящий рыцарь…
    – Наподобие вашего сладкоголосого Патрика, – подсказал я.
    – А хотя бы и так, – отпарировала она.
    – А я думал, вы его для себя приберегаете…
    Она сделала пренебрежительную гримаску, означающую, что Патрику ничего не светит, она такая принцесса, такая принцесса, что и в туалет никогда не ходит, настолько вся одухотворенная и прекрасная.
    – Вы уже завершили свои дела?
    – Всякое разумное дело имеет свое завершение, – ответил я туманно и посмотрел на нее многозначительно, – и только ерундой можно заниматься бесконечно.
    Она не поняла, но на всякий случай обиделась, оглянулась на Бабетту, но ее крепко придерживает за локоть Мартин и что-то втолковывает строго и настойчиво. Леди Бабетта досадливо морщилась и порывалась присоединиться к нам, а то вдруг снова ускользну, как скользкая рыба налим.
    – Так не занимайтесь, – посоветовала Дженифер. – Или не можете?
    Я вздохнул.
    – Знаете, леди Дженифер, – сказал я, – а я ведь могу и брякнуть вашей матушке, как вы развлекаетесь…
    – Как? – спросила она невинно.
    – Заезжим мужчинам спины моете, – прошептал я злорадно.
    – Фи, – сказала она убежденно, – вы никогда так не сделаете.
    – Почему?
    – А какой вы после того рыцарь?
    Я с наглейшей улыбочкой посмотрел ей в глаза.
    – Незаконнорожденный.
    Что-то в ее взгляде дрогнуло, даже вроде бы проступил страх. Незаконнорожденные не получают с пеленок надлежащего воспитания, что можно, а чего нельзя, они – вольные птицы, кого хотят, того и клюют.
    – Все равно, – произнесла она без прежнего напора, – если у вас золотые шпоры… к тому же вы с Севера…
    – То я должен вести себя, как дурак? – закончил я ее фразу. – Ошибаетесь, лапочка. Ваш Юг еще не видел такого прагматика, как я. Я вот вас щас прижму к стенке и задеру подол, а потом скажу, что это вы ко мне, такому невинному, приставали, развратить хотели. А то и вовсе растлить… Нет, не щас, народу многовато, но как-нибудь поймаю, поймаю…
    Она отпрянула, в синих глазах появилось отвращение.
    – Вы… вы чудовище!
    Я нагло улыбнулся.
    – Я же знал, куда еду. Это я к тому, что раз вы не считаете меня родным братцем, то я могу… да-да, могу вести себя свободно, как птица. Ну, вы знаете, как ведут себя птицы. Знаете, да?..
    Сверху простучали каблучки, запыхавшаяся леди Бабетта выпалила скороговоркой:
    – Этот ваш Мартин меня едва не уморил! Он в самом деле такой подозрительный?.. Кто да кто этот странный мужчина, который летал по ту сторону башни у моего окна? Да откуда я знаю, кто из них любит подсматривать, как я раздеваюсь!.. Просто все мужчины бесстыжие…
    Она очаровательно улыбнулась, приглашая и меня в стан бесстыжих, а что такого, почему бы и нет, вздохнула, чтобы и без того высокая грудь приподнялась еще выше, белоснежные полушария играют чистой здоровой кожей, показались широкие нежно-розовые края, словно одновременно восходят два утренних невинных солнышка, Дженифер бросила на нее злой взгляд, но я, выказывая куртуазность, уставился пожирающими глазами на эти вторичные половые признаки, одновременно польстив Бабетте и приведя в бешенство Дженифер.
    – Ах, – сказал я, – ах, леди Бабетта… Мы не бесстыжие, мы… откровенные.
    Она засмеялась, одновременно показав и белые зубки, и зовущий рот, и нежную шею.
    – Это как понимать?
    – Каждый понимает, – ответил я туманно, – в меру своей… словом, в свою меру. Леди Бабетта, вы лучше всего знаете здесь всех…
    Она запротестовала:
    – Я? Ни в коем случае!.. Я всего лишь приехала в гости к своей подруге Изабелле! Я не знаю никого, да и меня никто не знает… к сожалению. И вообще мужчин здесь совсем мало. Понимаете, сэр Ричард, женщина увядает без мужского внимания.
    – Понимаю, – заверил я. – А что вы слышали о леди Элинор? Говорят, очень необычная женщина.
    Дженифер дернулась, словно ее кольнули в задницу, Бабетта хитро прищурилась.
    – Необычная?.. Это еще мягко сказано. Это великая женщина! Уже тем, что столько лет одна правит замком и всем огромным хозяйством.
    – Где столько мужчин, столько мужчин, – поддакнул я, – да, понимаю, это большой соблазн. Но, чтобы править, наверное, нужно обладать большой магической мощью? Ну, всякими там амулетами, талисманами…
    Дженифер сказала раздраженно:
    – У нее этими амулетами заполнен весь нижний этаж!.. И все время собирает новые. То один ее доверенный, то другой проезжает через наши врата на поиски…
    – А все ли возвращаются? – спросил я.
    – Не все, – ответила она, – но вот только позавчера вернулся Адальберт, ее правая рука. Наверное, что-то добыл! Довольный, я видела его лицо… Бабетта, пойдемте, нас там приличные люди ждут!
    Бабетта извиняюще улыбнулась мне, Дженифер утащила ее почти силой, на лице злорадство, пусть помучаюсь догадками, кто же это такие приличные в этом замке, но перед моими глазами все еще стоит измученное лицо распростертого в луже крови умирающего рыцаря.
    Который вез Кристалл Огня.

Глава 15

    – В дождь надо есть много, – утешил я, – есть и спать, есть и спать. Про запас… Это мы умеем, верно?
    Длинным коридором заспешили к северной башне, сырой воздух липнет к телу, в холле полыхают оба камина в тщетных попытках разогнать сырь. У входа поставили бочку со смолой и вбросили в нее факел. Жаркое пламя осушает и нагревает воздух, создавая тепловую завесу.
    Ряд светильников указывает путь наверх, мы взбежали бодро, ведь не куда-нибудь на работу, а за стол, с другой стороны к дверям зала цветной стайкой двигаются женщины.
    Даниэлла, как обычно, в голубом, Дженифер – в алом с золотом, Изабелла – в темном, а Бабетта… ох, леди Бабетта, что она со мной делает… Оделась на диво строго, темное платье чуть ли не как у герцогини, ткань плотная, однако на груди провокационно истончается до кисеи. Ошалев, я невольно уставился на ее молочно-белые груди, уже не тугие, как яблоки, девичьи, но не отвисающие, как у пожилых, а вот такие полные округлые полушария, что мягко и вызывающе подрагивают при каждом шаге.
    Она, понятно, заметила мое смятение, когда я из рыцаря моментально превратился в самца, торжествующая улыбка скользнула по карминным губам.
    – Доброе утро, сэр Ричард! Как отдыхалось? Вздремнули перед обедом?
    – Да, – ответил я хриплым голосом. – Вздремнул… Теперь понимаю, что грезилось в жарком и бесстыдном сне… Ох, леди Бабетта, пощадите.
    Ткань истончается только в двух местах, именно на половинках груди, словно те своим жаром растопили материю и вот-вот вырвутся на свободу. Пальцы мои невольно задвигались, и не надо быть Фрейдом, чтобы истолковать мои движения. Я уже ощутил жар полной груди на своих ладонях, как тихий смех чуть отрезвил, я опомнился и увидел, что леди Бабетта с удовольствием наблюдает за моим лицом, читая в нем, как в открытой книге.
    Дженифер сделала вид, что замечает меня не больше, чем одного из лакеев, я мазнул по ней таким же безразличным взором и улыбнулся Даниэлле. Ее пепельные волосы просто и бесхитростно падают на плечи и грудь, она в голубом платье, что как-то держится на самых краешках плеч, на груди золотой медальон на золотой цепочке, такая же желтая цепочка идет по середине лба, но волосы не поддерживает, а прячется под ними. В волосах крупный пышный цветок, белый с едва заметным медовым оттенком, и еще в волосах держится крохотная золотая корона с крупным синим камнем.
    Платье без всяких шнурков и поясов сильно сужено в талии, но не заметно, что Даниэллу это затрудняет, от пояса расходится широкими складками и касается каменных плит пола. Лицо чистое, милое, бесхитростное, синие глаза смотрят кротко и с добротой. Полные губы говорят только о том, что вполне созрели для поцелуев, но нет в них не только порочности, но даже сексуальности или заметной сенсуальности.
    Мы с Псом отвесили по поклону и почтительно ждали, пока дамы продефилируют в зал. Даниэлла улыбнулась застенчиво и кротко, Дженифер привычно лягнула, боднула и даже ухитрилась укусить взглядом, зато леди Бабетта снова одарила лучезарной улыбкой, обещающей неземное блаженство. При этом ухитрилась опустить взгляд, указывая на свою высокую, почти обнаженную и подпрыгивающую грудь, что при ее достаточно тонкой, хоть и пухленькой, талии выглядит впечатляюще.
    Пес подошел к ней и внимательно обнюхал ей ладони. Леди Бабетта воскликнула в восторге:
    – Ах, эта милая собачка меня не скушала!
    – Это она оставляет мне, – ответил я галантно. – Бобик, я в твоем огороде не охочусь? Вот-вот, смири свои… рефлексы.
    Бабетта победно улыбнулась, я как бы вслух заявил на нее свои права, только леди Изабелла посмотрела на меня очень внимательно, не послышалось ли, что я назвал ее подругу… самкой собаки, но я с самым непроницаемым лицом почтительно ждал, когда дамы опустят в кресла зады, наконец все устроились, слуги начали вносить блюда, герцогиня произнесла с участием:
    – Не расстраивайтесь, доблестный сэр Ричард!.. После таких дождей погода долго остается ровной и ясной. Вам повезло, можете провести ненастные дни под крышей, в тепле, в обществе молодых женщин.
    Я поклонился, едва не стукнувшись лбом о стол.
    – Ценю, леди Изабелла. Ваша дочь Дженифер окружила меня такой ангельской добротой и заботой, что я с рыданиями буду вспоминать ее и всякий раз просыпаться с криком… в смысле от чуйства огромной потери.
    Даниэлла с недоверием посмотрела на сестру, Дженифер метнула в меня убийственный взгляд, леди Изабелла тонко улыбнулась.
    – Сэр Ричард, у розы всегда шипы. Но только тот, кто их не убоится, может сорвать этот дивный цветок.
    У меня на языке вертелось, что вообще-то розы обзавелись шипами для защиты от прожорливых коз, как и другие шипастые растения вроде чертополоха, но мою эрудицию не оценят, а Дженифер тут же уточнит насчет козлов. Я только смиренно поклонился и промямлил:
    – Вообще-то я предпочитаю розы типа… тюльпанов.
    Леди Бабетта, молодец, первая поняла, заулыбалась игриво, кокетливо повела плечиками, отчего платье почти сползло окончательно, открывая белоснежные полушария, мол, это я именно такая роза типа тюльпанов, без шипов вовсе, а Даниэлла открыла и закрыла прелестный розовый ротик, вид донельзя наивный, Дженифер смотрела на меня так, словно втыкала в горло длинный и невидимый нож, леди Изабелла сказала примирительно:
    – Да-да, мужчины разучаются сражаться за женщин.
    – Это рынок, – объяснил я. – Если за одних надо сражаться, а за других… которые ничуть не хуже, драться не приходится, то не надо считать мужчин совсем уж полными идиотами!
    Леди Бабетта улыбалась поощрительно, полностью согласная, она это уже усвоила и с успехом применяет, пока другие дуры наивно полагают, что их будут брать с боем, к тому же кровяня пальцы о проклятые шипы.
    Леди Дженифер сказала холодно:
    – Мама, ты забываешь, что сэр Ричард… не получил должного воспитания. Снизойди, не требуй от него слишком многого. Он рассуждает, как рассуждают все мужчины… его настоящего уровня.
    Даниэлла метнула на сестру взгляд, полный укоризны. Бабетта же посмотрела на меня с явным сочувствием и приглашением утешиться в ее объятиях. Леди Дженифер надменно задрала носик и смотрела на меня сверху вниз, щуря глазки.
    – Чем выше человек задирает нос, – пробормотал я негромко, но так, чтобы услышали все, – тем больше демонстрирует его содержимое.
    Даниэлла посмотрела на сестру, не удержалась, прыснула. Дженифер медленно позеленела, глаза стали желтыми, как у моего Пса.
    – Я не считаю совершенным Господа Бога, – сказала она дерзко, – если и сэр Ричард – его рук дело!
    – Да, – согласился я, – Господь Бог остальное доделывать поручил мне. Доверяет, значит.
    – Не слишком ли?
    – Вы сомневаетесь в мудрости Господа? – удивился я. – Ах да, вы же стихийные атеисты. А вот мне он не раз выказывал свое благорасположение…
    Я видел, что Дженифер мучительно ждет, что я начну хвастаться своими победами на турнирах, на полях сражений, в набегах и всякого рода стычках и поединках, одно мое появление чего стоит, но я героически молчу, знаю, как неумелым пиаром можно испортить достигнутый эффект. Вместо ожидаемого хвастовства о победах в сражениях я начал в подробностях рассказывать, как крутить волам хвосты, как убирать навоз за коровами.
    К сожалению, все усилия пропали даром. Здесь еще не пришли к тому, что за столом о кухне не говорят, все едят с тем же аппетитом, только Даниэлла заподозрила неладное и смотрит умоляющими глазами, молча упрашивая не дразнить шипастую сестренку, она и так почему-то взвинченная, слушает напряженно, ждет, в какое слово можно вцепиться, как клещ, наконец обронила небрежно, так и не дождавшись:
    – У сэра Ричарда каждое слово шедевр.
    – Я ж рыцарь, – пояснил я и сделал вид, что вытер нос рукавом. Правда, зря старался, здесь и короли сморкаются в скатерть, а пальцы вытирают о волосы, чтобы блестели. – Нас же учили быть галантными!
    Леди Даниэлла уточнила просительно:
    – Галантными, это когда про любовь, да?
    – Эх, любовь, – вздохнул я, – был у меня один приятель, поручик Ржевский…
    – Ах-ах, – саркастически сказала Дженифер, – глаза доблестного рыцаря затуманились сладкими воспоминаниями! А самому сказать?
    Я подумал, изрек:
    – Мужчина без жены, что рыба без конской уздечки. Пришла любовь… у разума каникулы. Любовь – это ваза с ядом, покрытая горьким шоколадом! Любовь – река, где купаются два дурака.
    В завершение я довольно гыгыкнул и посмотрел самодовольно, вот какой я умный, любуйтесь мною. Даниэлла смотрит грустно, Дженифер – с отвращением, только леди Изабелла, умная стерва, что-то чует, присматривается так, словно старается заглянуть за обложку и увидеть подлинный текст, минуя аннотацию.
    – Вы напрасно так, – упрекнула Даниэлла. – Любовь… есть! Вот, например, наш Патрик просто безумно влюблен в мою сестру!
    Она и даже леди Изабелла с некоторым ожиданием посмотрели на меня, но я беспечно отмахнулся.
    – Вы сами сказали – безумно. Без ума, значит. Проще говоря, дурак.
    Леди Изабелла слегка улыбнулась уголками рта.
    – Вы в самом деле так яростно отрицаете любовь, сэр Ричард?
    – Я? – удивился я. – Нет, конечно. Просто у здоровых мужчин к этому делу иммунитет. А Патрик… он какой-то весь бледный, на то и менестрель. Ему можно. Творческие люди все больные, слабые, увечные. Зато песни слагает так, что меня чуть слеза не прошибла!
    – Настоящие рыцари над его песнями рыдают, – твердо сказала Дженифер.
    – Так я ж не рыцарь, – напомнил я.
    – А кто?
    – Паладин!
    Она смолчала презрительно, а Даниэлла спросила вежливо:
    – Это те, кто дает обет безбрачия?
    – Ну… частично, частично.
    Дженифер фыркнула и наморщила носик.
    – А кто вчера приударял за моей служанкой?
    – Дык приубил и пошел дальше, – объяснил я невинно. – А обет полубезбрачия всегда при мне.
    – А полубезбрачие… это как?
    Я отмахнулся.
    – Да стоит ли о таких мелочах… за столом? Леди Изабелла, не расскажете ли про ваших соседей? Я слышал, что этот Винсент Кассель весьма крут, зело силен и вельми злобен. Его замок по размерам почти догнал ваш… хотя в это не верю, а выстроен всего лет за сто, по здешним меркам – выстроен моментально! Значит, он готовится к чему-то нехорошему?.. Неужели вы собираетесь на него напасть?
    Герцогиня посмотрела на дочерей, на Бабетту, я чувствовал ее затруднение, но, с другой стороны, они и без нее знают всю неприукрашенную правду, произнесла с холодком:
    – Вас в самом деле это интересует?
    Я сказал виновато:
    – Ах, леди Изабелла! Я понимаю, леди Дженифер никогда мне не простит, что я не у ее ног, не слагаю в ее честь баллады… да и вообще это свинство: обедать в обществе четырех прекраснейших женщин – и говорить о какой-то ерунде вроде политики или экономики! Ну хоть не о футболе… Такой я урод, леди Изабелла. Проще говоря, совсем хреновый из меня рыцарь. Ну не могу я обманывать женщин по мелочам, не могу! Берегу на главное. Потому скажу честно: да, меня в этот проклятый дождь интересует именно вот политика! Куда деться?
    Она медленно кивнула.
    – Вы изложили все предельно ясно. Дело в том, что…
    Она рассказывала, я сравнивал с тем, что сказал кастелян, диспозиция вырисовывалась примерно такая: на этом небольшом участке суши, где испокон веков правил род Валленштейнов, сперва сумел вычлениться в самостоятельную единицу один род, не признававший себя Валленштейном, вернее – признававший себя больше Курдингом или фон Берком, чем Валленштейном, потом появился другой, третий, а последним – Руэрг, которого убил и уволок в ад вызванный им же демон, однако там осталась править его молодая жена, баронесса Элинор, злая и жестокая волшебница, достойная соратница мужа, не присутствовавшая в момент вызывания демона, потому уцелевшая. Сейчас она взялась за укрепление и расширение своих владений даже ревностнее, чем ее муж, тот больше выкладывался в магию, а баронесса оказалась практичнее, в первую очередь начала набирать солдат, выдвигать сторожевые посты к границам земель герцога Готфрида Валленштейна.
    Женщины притихли, я ощутил тяжесть, словно воздух сгустился и сдавливает грудь. Даниэлла прерывисто вздохнула, Дженифер сжала кулачки, только Бабетта опасливо протягивала Псу косточку за косточкой, стараясь, чтобы на них оставалось побольше мяса.
    – У вас еще не так плохо, – заявил я, когда герцогиня закончила мое знакомство с реалиями. – Во всяком случае, ваши дураки не строят дороги. Вообще я считаю, что в вашем герцогстве всего две беды. Возле одной из них мне выпало несчастье обедать.
    Герцогиня промолчала, не успев сориентироваться, как среагировать правильно, зато Дженифер сразу же окрысилась:
    – Вот как? А кто же вторая, осмелюсь спросить?
    Я мягко улыбнулся, подражая ее милой, скромной, даже тишайшей, как серая мышка, хотя очень даже премиленькой сестре Даниэлле.
    – Спасибо, что согласились насчет первой. Позвольте, я предложу вам крылышко вот этой уточки… И чуток салату. Уверен, он без нитратов.
    – А яд положить успели? – спросила она.
    – Яд на яд дает такой замечательный вкус!.. – продолжил я мечтательно. – Эй, Жан!.. Я тут ухаживаю за дамой, возьми вот это крылышко и вот эту щепотку салату, отнеси на тот конец стола леди Дженифер.
    Дженифер фыркнула.
    – Яд на яд? По себе знаете?
    Леди Изабелла и Даниэлла переглядывались, у Даниэллы глаза встревоженные, взгляд умоляющий, не выносит, когда ссорятся, леди Изабелла посматривает снисходительно.
    – Ах, леди Дженифер, – сказал я легко, – если бы вы были женщиной, я бы вам вмазал по роже.
    – Вы так галантны, сэр Ричард!
    – Вы ж сами сказали, что каждое мое слово на вес золота. Я умею с женщинами разговаривать, умею…
    Она сказала ядовито:
    – Еще больше умеете понравиться.
    – Да, – согласился я. – Здесь я мастер. Леди Изабелла, насколько я понял, вы не единственная женщина в герцогстве, которая правит замком?
    Герцогиня помрачнела, темное облачко набежало на лоб.
    – Вы о леди Элинор? Должна заметить, что это она единственная, кто правит замком и землями, будучи женщиной. Здесь, напомню, правит мой муж. И будет править, как только вернется. А леди Элинор, говорят, даже не успела стать женщиной, если вы догадываетесь, что я имею в виду. Ее выдали замуж в юном возрасте, но муж ее умер после свадебного пира по дороге в спальню невесты. Говорят, что слишком много выпил и съел, но есть слух, что его отравили…
    Я смолчал, здесь расхождение не только с версией кастеляна, но и сама герцогиня только что говорила несколько иначе, что-то она слишком нервничает, когда речь заходит о леди Элинор, здесь что-то большее, чем просто недоброжелательность соседей.
    – И что же, – спросил я с недоверием, – леди Элинор так и взялась тут же править сама?..
    – Представьте себе, – ответила она с гримасой презрения. – Конечно, там хватало могущественных вельмож, что претендовали на замок, но она настолько умело настраивала одного на другого, лавировала, плела интриги, что несколько лет по взаимному уговору она оставалась у власти, а за это время кого убрала, а кого ослабила настолько, что те не представляют угрозы даже ее конюху. С тех пор правит самовластно и единолично. А если учесть, что давно занимается магией…
    Я спросил с видом знатока:
    – Черной?
    Она взглянула с удивлением:
    – А что, бывают другие цвета?..
    – Да это я так спросил. Как художник. У этой леди, говорят… много ценных амулетов. И она все время приобретает новые! Я слышал, ее доверенное лицо Адальберт ездил именно за новой могущественной вещью?
    Она покачала головой.
    – Тогда вы знаете больше меня. Вообще эта леди Элинор, как знают здесь все, старше меня на два года, но благодаря своим чарам выглядит моложе. Намного моложе.
    Бабетта завистливо вздохнула, хотя ей, на мой взгляд, до старости столько же, сколько мне до королевского трона, а Даниэлла спросила с детским удивлением:
    – А как ей это удается?
    – Чары, – ответила леди Изабелла безапелляционно. – Просто чары… на самом деле она такая же старуха… В смысле уже немолодая женщина, но напускает на других туман или что-то там еще, и всякий видит ее молодой и красивой. Конечно, настоящих волшебников не обманет, но все остальные люди видят ее совсем не такой, какая на самом деле…
    Бабетта вздохнула.
    – А все равно ценные чары. Я бы тоже не отказалась помолодеть… на недельку. Нет, на две!
    Она расхохоталась, молодая и зовущая, налитая здоровыми соками, как только что зажаренная нежная молодая курица.
    Девушки ели тихо, прислушиваясь к разговору. Леди Изабелла подняла чашу с вином на уровень глаз и посмотрела на меня пристально. Я ощутил знакомую прохладу по обнаженной коже. Но не холод, только прохладу. Леди Изабелла тоже пытается прощупать меня, вдруг да за обедом расслаблюсь, защита сползет, как старая кожа.
    Я сполоснул жирные пальцы в поданной слугой чаше с горячей водой, а затем вытер полотенцем, вызвав презрительно-победоносную усмешку у леди Дженифер, ведь полагается пальцы сушить, изящно помахивая ими в воздухе.
    – Мой наставник говаривал, – изрек я, – строго соблюдай в гостях правила этикета – уйдешь злым, трезвым и голодным.
    Даниэлла спросила встревоженно:
    – Сэр Ричард, вы голодны?
    – Нет, – ответил я и звучно рыгнул, – отнють! Или отнюдь?.. Обеденный этикет придумали люди, не знавшие чувства голода. А я, как рожденный в коровнике и, конечно, немало странствовавший… понятно, да?
    Леди Изабелла заметила многозначительно:
    – Вы не выглядите отощавшим, сэр Ричард.
    – А с чего? – удивился я. – Ем хорошо, сплю хорошо. Никаких кровавых мальчиков в глазах. Тем более – девочек. У меня два золотых правила в жизни, могу поделиться. Первое – мелкие тревоги – пустяк. Второе… все тревоги – мелкие.
    Она слабо улыбнулась.
    – Тогда вы в самом деле можете спать спокойно.
    Я кивнул в сторону довольного и обожратого Пса.
    – Еще бы, с таким сторожем даже леди Дженифер могла бы спать без боязни, что ее удавят.
    – За что?
    – За горло, – ответил я мстительно, – за ее нежное хрупкое горлышко, которое так приятно придавить…
    Я показал, как давлю, Дженифер сказала презрительно:
    – Мечтайте, мечтайте.
    – Кто о чем, – вздохнул я. – А вы о чем мечтаете, леди Дженифер?.. Нет-нет, простите, что задал такой непристойный вопрос, это я по своей провинциальности, не подумал даже!.. Умоляю вас, не говорите. Да еще за столом. Леди Изабелла, ничто нельзя назвать плохой новостью, пока это нас не касается. Есть время разбрасывать камни, есть – собирать пришибленных, но в такой дождь даже подумать жутко о каких-то кознях и распрях! Сейчас только зарыться в постель и дождаться солнышка… Вот теперь поели, можно и поспать, поспали, можно и поесть, а что у нас там за окном?
    Бабетта таинственно улыбнулась, намекая, что хорошему коту и в декабре март, а уж под музыку дождя так и вообще, особенно если начать у хорошо натопленного камина и с фужером темно-красного вина в оголенной руке…

Часть 2

Глава 1

    После обеда, на котором леди Изабелла любезно дала характеристику соседей, я вернулся в свою комнату, походил бесцельно от стены к стене, камин вовсю пылает, в комнате тепло и уютно, служанки уже нет – это хорошо. Дженифер не к чему будет прицепиться. И вот поймал себя на том, что страшусь выйти. Либо совсем уж погрыземся с Дженифер, либо придется как-то отвечать на авансы леди Бабетты, я для нее не только самая подходящая жертва, но и единственная, так что мне ее постели не миновать, если прям щас не уеду, но только полный идиот выедет в такой ливень, если за ним не гонится стая волков. А леди Бабетта, надо признать, вовсе не волк, еще как не волк… И постели ее избегаю только потому, что я не брат леди Дженифер, не брат. И она это чувствует, потому между нами такая война, что в конце концов должны броситься друг другу в объятия. И попасть в постель леди Бабетте – это как бы изменить Дженифер…
    – Сиди и сторожи, – велел я Псу. – Я отлучусь… Да не туда, куда ты думаешь, бесстыжий! Я все по делам, все по делам…
    Железные засовы загремели, подвальная дверь отворилась со зловещим скрипом. Митчелл болезненно сощурился, свет факела в моей руке для него слишком яркий, цепи на руках и ногах надежные, тяжелые, по– прежнему в той же позе на охапке соломы. Правда, солома на этот раз свежая, да и побольше ее стало, не натрет мослы о каменный пол. Лежит, как Пес на перине.
    Я молча смотрел со ступеней, не спит, злобно глядит из-под слегка опущенных век. Здоровенный бугай, широкомордый, массивный в плечах, узкий лоб, с толстыми мускулистыми руками. Идеальная машина для нанесения рубяще-колющих ударов. Опутан цепями, как декабрист в сибирской ссылке, но не скажешь, что страдает. Декабрист ничего не носил тяжелее эполет, а этому в цепях даже легче, чем в двухпудовых доспехах. Лежит, словно на лужайке под ласковыми лучами солнца. Бесчувственная скотина.
    – Ну что, – сказал я, – как тебе здешний прием?
    Он прорычал лениво:
    – Хочешь поменяться?
    – Спасибо, пока что нет.
    – Зря, – буркнул он. – Да я бы и сам не стал.
    Я насторожился.
    – Вот как? Чем же тебе здесь так нравится?
    Он помедлил, сказал уже осторожнее, подбирая слова, словно пробуясь на роль военного атташе:
    – Хотя бы тем, что могу подождать, пока отец и вассалы соберут войско. А вот тебе уже не выскользнуть. С той стороны замка выставлены люди моего отца.
    – Просто лень выйти да погонять их, – сообщил я. – Там дождь, если ты еще не знаешь.
    – А ты выйди, – предложил он. – Наши арбалеты бьют точно. И далеко.
    – Выйду, – пообещал я. – Не думаешь ли, что задержусь здесь надолго? Вот только ливень утихнет…
    Он насмешливо сощурился.
    – Как раз думаю, что останешься. В любую погоду. Бастард явился за своей долей!
    Кто-то здесь слишком много болтает, подумал я. Либо тот, кто принес сена, либо кузнец, что приклепывал к стене. Ладно, проехали.
    – Ты поймешь ошибку, – сказал я медленно, – когда потащат на виселицу. Я, знаешь ли, не собираюсь тебя оставлять здесь, когда уеду. Повешу, как только дождь закончится.
    Он прорычал заносчиво:
    – Я – дворянин!
    – Ты грабил, – напомнил я безжалостно. – Потому будешь висеть с такими же грабителями.
    Он проговорил с неуверенностью:
    – Тебе не дадут это сделать!
    – Кто? – спросил я безжалостно. – Герцогиня с двумя дочерьми? Кастелян?.. Мартин, ты его хорошо знаешь, полностью на моей стороне и все мои указания выполняет бегом и с радостью. Он, знаешь ли, уважает крепкую власть. Государственник, можно сказать. Уяснил раскладку? Не говоря уже о том, что по всем законам ты полностью в моей юрисдикции. Даже король не смог бы тебя отнять у меня, ибо таковы наши феодальные вольности!
    Он угрюмо молчал, половины моих слов не поняв, но суть уловив четко: никто его здесь не защитит, а я церемониться не стану.
    Я повернулся и вышел, громко велев страже не носить ему больше свежей соломы.
    Выйдя из подвала в холл, я с тоской прислушался к шуму льющейся воды, это ж здесь уже второй день, сколько можно, понурился и повернулся к лестнице, что ведет наверх, как услышал ласково-державный голос:
    – Сэр Ричард!.. А вы все в делах…
    Кастелян вышел из людской, его провожали слуги, угодливо кланялись и выглядели счастливыми, что уходит.
    – Так это нормально, – ответил я вяло. – Как иначе?
    Он хмыкнул, подошел ближе. Глаза внимательно обшаривали мое лицо.
    – Как иначе? – повторил он медленно. – А так, как вы сказали. По бабам, по пьянкам. Ну, охота в такую погоду отпадает, однако мне кажется, что и в хорошую погоду вы нашли бы себе занятие… гм… повзрослее.
    Я возразил с достоинством:
    – Разве охота – не для взрослых мужчин?
    Он усмехнулся.
    – Бросьте, сэр Ричард. Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю. Потому я так и нацелился на вас. Пойдемте, я что-то вам покажу занятное… из области охоты. Заодно и поговорим.
    Поднявшись по лестнице, он толкнул ближайшую, как мне показалось, дверь. Вспыхнул свет, я огляделся: горят толстые свечи, но что-то не заметно, чтобы кто-то зажигал. Ладно, мелкая бытовая магия, уже начинаю привыкать…
    Я обернулся и вздрогнул: из мрачного помещения на меня как будто надвинулась страшная оскаленная пасть исполинского зверя. Голый вываренный и очищенный от мяса череп, размером с крытую повозку, лежит на полу, но высится мне до груди. Толстые кости матово блестят, по мне прошло странное узнавание невероятной плотности, словно это не кости, внутри которых пустоты, перегородки и костный мозг, а кованое железо. Или молибден. Череп явно неизвестного зверя. Я узнал бы, как и всякий из нас, увеличенный в разы череп динозавра, волка или медведя, как и череп крокодила или хищной птицы. Это же что-то абсолютно иное… хотя общие законы соблюдены. К примеру, симметрия. Правда, вот там дыра, что явно третья глазница, но и та расположена строго на равноудаленном расстоянии от двух…
    За моей спиной раздался строгий, но полный почтения голос:
    – Чтобы привезти череп… тогда еще просто отрубленную голову, потребовалось двенадцать лошадей! И специально построенная телега. В зал затаскивали через пролом в стене, ибо в дверь не входила. Вегеций рассказал, что нигде в старых летописях не нашли описания такого монстра, хотя герцог Бернгард, дальний предок, который каким-то чудом и завалил этого зверя, постарался узнать о нем как можно больше.
    – И что узнал? – спросил я, не отрывая взгляда от чудовищного зверя.
    – По описанию очевидцев, у дракона были даже крылья, хотя непонятно, как мог подниматься на воздух: кости очень тяжелые, я вижу, вы это уже заметили, ценю вашу наблюдательность… Так вот, скелет предельно массивен, к тому же зверь слишком велик.
    – Крылья могли быть реликтовые, – заметил я. – В смысле рудименты! Мол, предки когда-то летали, оставим как память об основателях рода… Жужелица тоже не летает, как и страусы, а крылья еще какие!
    Он посмотрел на меня с интересом.
    – Очень хорошо. Но только крылья были явно… гм… рабочие. Видно, что совсем недавно летал, хотя герцог Бернгард и встретил его на земле. Мудрецы, посоветовавшись, решили, что в какой-то земле, нам неизвестной, над болотами настолько густой воздух, что эти звери там вполне могут летать.
    Я сказал:
    – Тогда это болото должно бы тянуться на тысячи миль. Этим монстрам нужно много места для прокорма. Да и не удержится там такой воздух долго…
    Он взглянул с настороженностью, что-то слишком внезапно я замолчал, даже охнул, а я вспомнил все эти рассказы про свернутые королевства, куда успели уйти некоторые ввиду надвигающейся катастрофы и теперь не выходят в наш мир. А что, если среди так называемых свернутых королевств есть и проходы в другие миры?
    – Как он его убил? – спросил я. – Судя по черепу, это было такое чудовище, что просто… не знаю!
    Он помолчал, сказал суховато:
    – Герцог был великим воином и великим героем. Это видно уже по тому, что он единственный, кто вышел на бой с этим чудищем, истреблявшим народ, в то время как остальные рыцари предпочли искать укрытие… А то, что якобы чудовище уже ослабело от неведомой болезни, это лишь завистливые слухи, распускаемые недоброжелателями и клеветниками.
    – Да, – подтвердил я, – череп – вот он. Это и есть лучшее доказательство доблести.
    Он вздохнул, оторвал взгляд от чудовищного черепа.
    – Так вот, сэр Ричард, вы проверку провалили…
    – Какую проверку?
    – Проверку на дурака, – ответил он и поклонился, – извините, что считаю вас куда умнее, чем стараетесь выглядеть. Вы только что преподносили себя как любителя удалой охоты, а рассуждаете об этом звере, как библиотекарь… Нет-нет, ничего не говорите, а то начнете все отрицать, и мы опять пойдем по кругу. Давайте я скажу вам лучше, что перед самым вашим появлением у нас был гость…
    Он замолчал на миг, давая мне сказать слово, если собираюсь прикидываться тупоголовым и дальше, то пусть начну спорить раньше, чтобы не метать передо мной бисер. Я все понял и спросил буднично:
    – Кто?
    Он сдержанно улыбнулся, этим «кто» я обозначил позицию или по крайней мере подал сигнал, что хоть и не принимаю его разоблачений насчет моей скрываемой или просто латентной умности, но в то же время и не спорю, оставляя вопрос в воздухе.
    – Посланник от леди Элинор, – обронил он. – Эта женщина начинает играть все большую роль в герцогстве. Заявила, что пора прекращать эти довольно двусмысленные отношения между хозяевами «зеленого клина». Я вам уже говорил, что, несмотря на вражду и полную самостоятельность, все пользуются правом свободного проезда через крепость Валленштейнов, ибо это единственный выход из герцогства. Так вот, заявила леди Элинор, проход должен быть общим, и потому крепость должна перейти в общее пользование. А герцогу достаточно занимать одну из башен. Причем не на северной стороне. Обеими северными башнями, что охраняют проход, справедливо владеть лордам «зеленого клина» сообща.
    – Ого, – сказал я, – мне почему-то казалось, что леди Элинор будет играть не последнюю… гм… виолу.
    – Я почему вспомнил о госте, – сказал кастелян. – Теперь, когда в подвале сидит на цепи захваченный вами сын Касселя, я начинаю думать, что это требование и нападения Касселя с его отрядом как-то связаны. Увы, сэр Ричард, голоса противников Валленштейна все громче!
    – Это и понятно, – согласился я сумрачно, – потому и понятно…
    – Что?
    – Нынешние действия герцога, – ответил я туманно, – вне пределов герцогства… Кстати, судя по вашим словам, лорды этого края предпочитают называть его «зеленым клином», а не герцогством?
    Он посмотрел на меня остро, круглым глазом, похож на птицу с худой длинной шеей.
    – Быстро все схватываете, – сказал он с уважением. – Знаете, только сейчас, после ваших слов, сам обратил на это внимание… Вот что значит острый ум со стороны! Да, называть эту землю герцогством – как бы признавать герцога Валленштейна сувереном. Все-таки только он герцог, а они – графы, бароны, виконты… Вы правы, сэр Ричард. Я не знаю, зачем прикидываетесь удалым дураком, которого радует только звон мечей и лязг доспехов, если так прекрасно понимаете сложнейшую суть отношений…
    Он смотрел пытливо, стараясь проникнуть в мои мысли. Я хранил непроницаемое лицо, а внутренний голос ответил с жалостью: дорогой, это сложнейшие отношения? Не видел ты действительно сложных, кои для нас не сложные, а привычные, мы в них родились, а еще больше осложняем сами.
    – Я и есть удалой дурак, – ответил я и посмотрел ему в глаза. – Мало ли что родители одарили меня еще и мозгами? Я молод, во мне кипит дурь, я должен ее выплеснуть всю до капли в драках, пирах, загулах и разгулах, должен поездить везде, перепробовать все вина и всех баб, подраться с сильнейшими, чтобы определить свое место в турнирной таблице… Править замком – это, знаете ли, уже старость.
    Он вздохнул, лицо осунулось.
    – Откровенно говоря, сэр Ричард, я боюсь… даже очень боюсь, что время не ждет. Вы можете опоздать к такой старости.
    – В каком смысле?
    – Вернетесь из путешествия, а крепость принадлежит другим людям. То ли графу Касселю, то ли Лангедоку… или же совместно владеют ею, а семье герцога в лучшем случае выделена одна из башен. Но не думаю, что победители будут столь милосердны. Это нерационально и вообще не в натуре наших соседей.
    – Даже леди Элинор?
    Он отмахнулся.
    – Сэр Ричард, эта хищная женщина стремится получить больше, чем у нее есть, но ей дадут ровно столько, сколько изволят! Все-таки сила в руках Касселя и Лангедока!.. Лангедок уже заставил признать свою власть почти всех обитателей «зеленого…», тьфу, герцогства! Кроме прямых вассалов Касселя и леди Элинор. Самая реальная сила – Лангедок, а не Элинор…
    Он остановился, взглянул на меня в упор. Я улыбнулся как можно чистосердечнее и развел руками.
    – Нет-нет, меня леди Элинор совсем не интересует. Говорят, ей сто лет, она ходит с клюкой, но всем внушает, что она – молодая красотка!.. Га-га-га…
    Я так и ушел, похохатывая, а между лопатками чувствовал его полный укоризны взор.
    Мягкий интимный свет вспыхнул, едва я переступил порог отведенных мне покоев. Воздух напоен чистым запахом, словно я шагнул на луг, заполненный цветами, но в красном, синем, зеленом хаосе огромного зала мужественно заблестел металл доспехов. Двенадцать рыцарей сурово и властно напоминают своим присутствием, что мир вообще-то стоит не на черепахе или дурацких слонах, а на мечах, которые держат сильные руки.
    Под темным сводом заблистало, оттуда медленно опускаются, кружась, синеватые снежинки. Я протянул руку, на ладонь опустился крохотный цветок, даже не цветок, а лепестки, соединенные в четырехконечную звездочку… что уже и не звездочка, а крестик, но мне почему-то хочется называть звездочкой, очень уж похожа на снежинку.
    Лепестки все опускались и опускались, мои уши даже вроде бы уловили некую музыку сфер, но, к сожалению, на мои аврикулы медведь не только наступил, но еще и попрыгал на них с большим удовольствием. Я потрогал лепесток пальцем, он сразу же свернулся от грубого прикосновения.
    С минуту длился волшебный лепесткопад, затем свет медленно померк, комната погрузилась в темноту. Я вздохнул, создал огонек, чтобы зажечь все светильники, не выходя в коридор за факелом, что полыхает в боевой готовности у двери… и сообразил запоздало, что и с этим обо мне уже позаботились.
    – Ну, – сказал я Псу, – как думаешь, Даниэлла или Дженифер?..
    Он понюхал лепестки, что медленно тают на полу, испаряясь, словно в самом деле невесомые снежинки, поднял голову и посмотрел на меня с укором. Я покачал головой.
    – Только не говори, что Бабетта!.. Скажешь, прибью.
    Он фыркнул, словно научился у Дженифер, потер морду лапой.
    – Да, – согласился я, – амбре… Но ведь что-то в этом находят?
    Он снова фыркнул и помотал головой, уверяя, что ничего хорошего в этом нет. Сильные и несвойственные миру замка запахи нарушают целостную картину, вот сам посмотри…
    – Ни за что, – ответил я и зябко передернул плечами, – я слабый, у меня сразу голова кругом идет. В смысле кружится. Малость дурею, понял?.. Эх, не поймешь… Слушай, это что за окном?
    Он подбежал к окну, встал на задние лапы и довольно зарычал. Пока я беседовал с кастеляном и добирался закрытыми переходами до этой спаленки, исчез ставший привычным монотонный шелест, словно тысяча баб под окнами замка полощут грязное белье в речке. Небо, правда, серое, тучи все так же нависают над головами, и даже сеется отвратительный мелкий дождик, однако сам ливень – ура, ура! – наконец-то прекратился.
    – Ура, – сказал я шепотом, боясь спугнуть, – ура– ура-ура… И еще гип-гип.
    Пес вяло мотнул хвостом. Воздух пропитан влагой, все деревянное покрыто толстым слоем слизи, как будто по ним ползали тысячи толстых жирных слизняков, даже камни выглядят покрытыми жиром.
    Я перебежал через весь зал, в стене напротив три окошка-бойницы, дают возможность взглянуть не во двор, а наружу, я посмотрел и зябко передернул плечами. На месте недавних дорог сплошное месиво, колеи заполнены грязной водой, мутные потоки несутся как раз по дорогам, где нет мешающей травы и кустов, можно промывать целые овраги…
    Я всматривался в низкие тучи, стараясь увидеть хоть какой-то просвет. Если и за ночь ничего не изменится, все равно с утра выеду. За сутки, как мне объяснили, можно добраться до побережья, там рукой подать до Калева, торгового града, где у причала десятки крупных кораблей и сотни мелких. А по ту сторону моря – Юг, настоящий Юг, имперский, не эти плацдармы, где власть Юга не совсем абсолютная, как было в Кале на территории Франции, что сотню лет являлся землей Англии с ее правами и законами, пока не пришла Жанна д’Арк. Хотя нет, Кале оставался английским и после сожжения Орлеанской Девы…
    Блеснул свет, яркий, праздничный, чересчур чистый, даже не свет – а первосвет. Моя тень легла на стену с коврами, я поспешно повернулся к источнику такого огня. Из плазменного шара образовалась человеческая фигура, я видел, с каким усилием преодолевает косную материю, сказал поспешно:
    – Тертуллиан, рад тебя видеть!.. Не старайся с деталями, я не суеверен.
    Он с трудом формировал лицо, оно то расплывалось, то сжималось в ком, донесся густой голос:
    – Сам не думал, что сумею прорваться…
    – Решил проверить, – спросил я саркастически, – насколько меня хватило?
    Фигура осталась сгустком плазмы, но лицо он восстановил прежнее: квадратное, с мощными надбровными дугами и широкими густыми бровями, огненные глаза, из которых бьет звездный свет, тяжелая челюсть и красиво вырезанные губы, слегка деформированные чужими кулаками.
    – Не тебя, – проговорил он зычно, – себя… Хотя, конечно, хотелось проверить, держишься ли еще… Дальше планируешь через океан?
    – Да.
    Зычный голос, не столько проповедника, сколько военачальника, привыкшего перекрикивать разбушевавшуюся чернь и смирять ее, заполнил все огромное помещение:
    – Жаль, туда я не смогу, даже если сохранишь Божью искру… Слишком тяжело было и сюда… Будто через океан застывающей смолы! Видел твой огонек, но едва дотянулся…
    Я полюбопытствовал с тем жадным интересом, который вообще-то предпочел бы скрыть:
    – Огонек – это моя душа?
    Огненное лицо дернулось, Тертуллиан то ли улыбнулся, то ли кивнул, плазменный сгусток на миг вообще превратился в пылающее звездное ядро. Несколько измененный голос прозвучал как будто со всех сторон:
    – Очень… приближенно… Да, еще… перестань приписывать мне всякую… да-да, всякую! Я никогда не говорил, что… словом, не говори ту хрень, что ты рассказываешь от моего имени!
    Из сгустка правещества, что одновременно энергия, время и все-все, снова проступило мужественное лицо с квадратной челюстью и выступающими надбровными дугами. В глазах плещется звездный прибой, огненные брови грозно сдвинулись на переносице.
    – Да? – удивился я. – Но кто-то же такое брякнул? Понимаешь, так удобно прикрыться авторитетом! Я всегда, когда вступаю на тонкий лед, подстилаю придуманные цитаты из классиков.
    Он отмахнулся.
    – Последнюю глупость в самом деле сказал не то Соломон, не то Моисей, а то и вовсе Иисус. Но и они порой несли чушь. Не надо повторять все, что они говорили, а то прихожане с ума сойдут. Думаешь, когда Иисус помогал отцу-плотнику и попадал молотком по пальцу, он говорил евангельскими текстами?
    – Ну, – протянул я, – народ в этом уверен…
    – Брось, – сказал он раздраженно, – ты не народ.
    – А кто? – спросил я с понятным любопытством, как спрашивают всегда, когда рассчитывают на похвалу или комплимент.
    – Ты тот, кому дано больше…
    – Договаривай, – посоветовал я польщенно, но и настороженно. – Там сказано, если не ошибаюсь: «…с того и спросится больше».
    – Ну… а что тебя так беспокоит?
    – Сам знаешь, – ответил я. – Я бы предпочел, чтобы было дано больше, а спрашивалось поменьше! Лично мне и с меня. Остальные двуногие меня не беспокоят.
    Огненное лицо искривилось в усмешке.
    – Не бреши, беспокоят. Но ты, похоже, главного еще не понял. Не знаю, как в твоих землях, но здесь с тебя никто не спрашивает. Никто! Кроме тебя самого, конечно.
    Я сказал почти зло:
    – Вот этого я и не люблю!.. Это как с сантехником… ну, вольным горожанином, который помог донести тяжелый мешок, а на вопрос, сколько ему за помощь, отвечает: а сколько дашь!..
    Он спросил с интересом:
    – Ну так дай самую малость. Или совсем не дай.
    – Ну да, – возразил я. – Я ж и сам не хочу себя свиньей чувствовать. Но и переплачивать не хочу. Так что меня не лови на муки совести. Я знаю, что если ей не давать себя грызть, она помрет от голода. У нас вообще свобода совести: хочешь – имей совесть, хочешь – не имей. К тому же мешок денег лучше, чем два мешка совести…
    Он слушал, смотрел внимательно. Когда я запнулся, сказал поощряюще:
    – Еще, еще…
    – Совесть, – огрызнулся я, – это хорошая штука, когда есть у других. Даже самое сильное угрызение совести легко преодолевается самым слабым усилием воли. Совесть – это роскошь, от которой трудно отказаться. Завидую тем, у кого есть на это силы. Чем совесть чище, тем выше ее продажная стоимость. Совесть меня не гложет – я ей не по зубам!
    Он кивал, мне показалось, что морда святого становится все довольнее, умолк и спросил с подозрением:
    – Что не так?
    – А еще можешь?
    – Да сколько угодно, – рявкнул я. – Получи: совесть не орган – болеть не может. Лучше убить совесть, чем умереть самому. На свете нет печальней повести, чем жизнь, прожитая по совести… Совесть у нас чиста – мы ею не пользуемся!.. ну что, схавал?
    Плазменная фигура заколыхалась, как при звездной буре, лицо двигалось, наконец я увидел огромные огненные глаза, заполненные жаром сверхновых.
    – Великолепно! Бесподобно!.. Каких же высот достигли в твоих землях нравственно-этические поиски, что родились такие замечательные перлы приобщения к высшим ценностям христианства… через отрицание!
    Я спросил обалдело:
    – Э-э… приобщение?.. Через отрицание? Да это просто стеб! Тупой стеб придурков!
    – Нет, – возразил он мощно, – равнодушный человек вообще не вспоминает о совести, о нравственности, он просто живет… как животное. А такое яростное отрицание нравственных норм просто кричит, что человек в конфликте с миром, где легче жить без совести, безуспешно пытается сам жить по грязным законам, усердно убеждает себя, что жить без совести нужно, жить без совести проще…
    Я раскрыл было рот, чтобы поспорить, это я умею, все мы умеем и любим спорить и опровергать, это не самим что-то творить или создавать, но странное ощущение, будто в безумных словах Тертуллиана есть нечто, хоть и донельзя искаженное, перевернутое, перекрученное, как баба выкручивает мокрую тряпку… заставило остановиться, словно на краю крыши, я вяло буркнул:
    – Совесть – это такая вещь, которая приходит без приглашения и уходит, не попрощавшись. Ты мне скажи, я могу тобой как-то попользоваться? А то ты меня в хвост и в гриву, а сам хотя бы дорогу подсказал…
    – А меч? – напомнил он. – А лук?.. К сожалению, даже этот край для меня, да и для церкви, покрыт мраком. Ты – наше самое длинное щупальце. Вот осматриваюсь в этой комнате и вижу совсем иной мир…
    – Я не щупальце, – возразил я. – Я сам по себе осьминог. Нет, лучше – кальмар! У него и ног больше, и растет крупнее.
    – Расти, – произнес Тертуллиан с непонятным выражением. – У всех свобода воли. Никакого рока, никакого фатума, никакой судьбы. Куда вырастешь… за то и ответишь. Ты не ангел, дорогой мой друг, далеко не ангел… Но мой жизненный опыт убедил меня, что люди, не имеющие недостатков, имеют очень мало достоинств.
    Черты лица колыхнулись, я ощутил, что он исчезает, уже раскрыл рот для главного вопроса, однако в комнате уже пусто. Во рту ощутилась горечь, а в груди некое неясное томление.

Глава 2

    Скрипнула дверь, я обернулся, хватаясь за молот, но через порог переступила молоденькая служанка, игриво стрельнула глазками, заметила Пса и пугливо замерла.
    – Не боись, – сообщил я. – Он недавно поел. Что ты хотела?
    – Ваша милость, – пропела она и присела не то в реверансе, не то в книксене, – меня прислал господин кастелян.
    – Ага, – ответил я. – Ну?
    Она произнесла немножко растерянно:
    – Он велел… он велел, чтобы вас согреть…
    Щеки ее медленно краснели, алость поползла по шее и залила ту часть груди, что остается открытой. Я сказал обрадованно:
    – Это кстати!.. Молодец у вас кастелян, заботливый. Зажигай камин, тащи дров… Нет, ты хилая, пусть мужчины притащат. Тут такие кабаны ходят, холки наели…
    Она чуточку растерялась, сказала немножко обиженно:
    – Камин?.. Да, я зажгу, ваша милость. И дров сама принесу. Это пустяки.
    Ушла, оглядываясь с недоверием то на меня, то на огромную кровать за моей спиной. Я зябко передернул плечами, никакая одежда не спасет от сырости, та заползет под одежду и под шкуру. Хорошо, у Пса шкура непромокаемая, потому в жару пасть распахивает на всю варежку, а вот кони – нет. У коней шкура гигроскопичная, если кто не знает.
    Служанка вернулась с охапкой березовых дров, молодец, эти дадут хороший жар, начала укладывать шалашиком, устроила гнездышко из бересты, а когда в ее руках появился кисет с огнивом, я выждал и метнул искру в тот момент, когда она нанесла первый удар кремнем. Бересту сразу же охватил желтый огонек, побежал быстро, принялся расщелкивать мелкие прутики.
    Девушка смотрела то на огонь, то на меня с открытым ртом.
    – Никогда у меня не получалось сразу…
    – Это я приношу удачу, – сообщил я. – Теперь заживем! Только притащи дров побольше. Комната большая, а камин один.
    Медный тягучий звук, похожий на брачный стон гоблина, застал меня в тягостном раздумье, как еще убить время. Я свистнул Псу и вышел, оставил дверь неприкрытой, а то не решится войти или будет стучать и, не получив ответа, унесет дрова взад, нехорошо.
    Общее направление к обеденному залу, где также завтракают и ужинают, запомнил, отыщу и без мажордома, это всего лишь замок, а не мегасупермаркет. В залах торжественная тишина и пустота, портреты со стен смотрят строго и придирчиво, я невольно выпрямлял спину и вспоминал, что я – рыцарь, а не свинья с девизом: «Принимайте меня таким, какой я есть на самом деле!»
    – Бобик, – крикнул я громко, огляделся, – ты где, моя птичка?
    Стражник впереди козырнул и сообщил преданно:
    – Ваш кабан, сэр Ричард, выскочил во двор!
    – Что с ним? – удивился я, спросил обеспокоенно: – Он как выглядел, не больным?
    – Дождь кончился, – сообщил страж довольно. – А ваш слон с бивнями радуется, как и всякая тварь…
    – А как радуюсь я, – ответил я, – ко мне, моя птичка!..
    На том конце коридора возник темный ком, расширился за долю секунды, я прижался к стене, меня обдало брызгами, некоторое время выдерживал шквальную атаку с признаниями в любви и такой преданности, какую никогда не даст ни один вассал и, конечно же, ни одна женщина.
    – Все-все, – сказал я успокаивающе, – тихо, моя мышка, мой воробышек… Пойдем, нам дадут жрать, если будем себя вести прилично…
    Он пошел рядом, но не выдержал и начал нарезать круги, пока я красиво и грациозно приближался к дверям обеденного зала. С той стороны холла идут, весело щебеча, яркие и очень цветные молодые женщины, недаром этих существ сравнивают то с цветами, то с бабочками, а то и вообще… сравнивают и сравнивают.
    Я вытянул голову, как гусь, что старается достать виноградину: к ужину на леди Бабетте совершенно умопомрачительное платье с таким вырезом, что непонятно, как держится, ведь плечи и руки тоже голые, весьма соблазнительные, с нежной, как молодое украинское сало, слегка тронутой загаром кожей. Одно понятно: стоит ей чуть повести плечами, и платье рухнет, рассыплется, от него останутся на полу мелкие фрагментики, а до изобретения нижнего белья мода пока еще не додумалась.
    Сама леди Бабетта сегодня еще очаровательнее, хотя под правым глазом огромный фингал. Присмотревшись, я с изумлением понял, что это нарисовано, к тому же от глаза через всю скулу проведены к середине щеки три полоски, не то кровь, не то потекшая тушь.
    Она кокетливо улыбнулась, верхняя губа поднялась, и зубки сверкнули, как бриллианты.
    – Нравится, сэр Ричард? Для вас старалась, оцените!
    – Ценю, – пробормотал я, – господи, но зачем же так?.. Или это намек, что вам в случае чего и в глаз можно дать?
    – Да куда угодно, – разрешила она великодушно, – если это доставит вам удовольствие. Видите, какая я покладистая?
    – Я тоже покладистый, – пробормотал я. – На все кладу…
    У герцогини волосы зачесаны назад, полностью открывают лоб и уши. Я засмотрелся на красивое лицо сильной умной женщины, которая всегда начеку. Взгляд когда прямой, когда искоса, но всегда испытующий, даже не представляю, как герцог за нею ухаживал. Наверное, обошлось без этой ерунды с серенадами, все-таки оба – бойцы, им важнее смотреть в одном направлении, чем друг на друга.
    Платье темное, но не черное, а с примесью коричневого, что всегда ассоциируется с надежностью и добротностью. Платье без выреза, но открывает шею, длинную и гибкую, красивая женщина, ничего не скажешь. Может быть, даже более красивая, чем когда ей было восемнадцать.
    Она кивнула мне со снисходительной доброжелательностью высшего существа, дочки прошли в зал за нею вслед: Дженифер скользнув по мне равнодушным взглядом, как по пустому месту, Даниэлла улыбнулась мягко и виновато, этот взрослый ребенок чувствует себя виноватым за все проступки окружающих, а леди Бабетта чуть задержалась и спросила хитренько:
    – А как вам это мое платье?
    – Ох, – воскликнул я, хватаясь за сердце, – леди Бабетта…
    Она довольно улыбнулась.
    – Что с вами, сэр Ричард?
    – Я сражен! Платье просто удивительное… да, удивительное платье. Иначе и не скажешь, просто удивительное!
    Она улыбнулась еще довольнее, сообщила радостно:
    – Нравится?.. Это еще что!.. Вы еще мои нижние штанишки не видели!
    Моя рука в самом деле ухватилась за сердце.
    – Трусики? Вы уже знаете, что такое трусики?
    Она кивнула, счастлива видеть меня таким потрясенным, но чуть запнулась с ответом, в красивых игривых глазах мелькнула и тут же пропала мельчайшая настороженность, в следующий момент уже тараторила заговорщицки:
    – Да. Одна моя подруга привезла с Юга. Говорит, они там сейчас входят в моду! Не знаю, продержатся ли, но пока все дамы высшего света так увлечены, так увлечены… Вот посмотрите, какой шелк…
    Я поспешно перехватил ее руку.
    – Умоляю вас, леди Бабетта, не здесь. Вы так наивны, а женские трусики можно показывать только на пляже…
    Она спросила с живейшим интересом:
    – А что такое пляж?
    – О, леди Бабетта, это такое место…
    Я запнулся, видя ее заблестевшие глаза. Из всего моего рассказа она только и поймет, что пляж – это место, где мужчины и женщины ходят в одних трусах, даже незнакомые мужчины и женщины, какая жуткая прелесть, а вот что там еще и подставляют свои тела солнцу – вряд ли даже поймет, здесь дамы панически берегут лица и кожу от прямых солнечных лучей.
    Она щебетала, я кивал, взгляд скользил по ее разрумянившемуся лицу, где все-таки заметен ровный и чистый загар, даже не загар, а остатки, словно ей однажды все-таки пришлось побыть под солнцем, не прячась под широкополыми шляпами.
    Но не думаю, что где-то на теле есть белые полоски.
    Из зала уже доносится запах крепкого бульона, и можно бы вломиться, наплевав на все галантности и куртуазности, но я ж рыцарь, потому стиснул зубы и ждал, пока леди Бабетта перестанет тараторить, возьмет меня под руку и мы величественно продефилируем в зал. Там я помог Бабетте сесть, будто совсем паралитичка, а уж потом ринулся… ну, это я ринулся внутри себя, а так со стороны прошествовал медленно и с достоинством, сел и светски улыбнулся. Даже губами прошлепал, читая молитву, хотя широкая чашка с крепким бульоном… нет, это великолепный суп из бычьих хвостов!.. опустилась прямо передо мной, слуга сам развернул мне салфетку и отступил к стене, а я еще несколько мгновений доказывал себе и окружающим, что я человек, а не животное, не набрасываюсь на еду, как голодный пес, а сперва, мол, духовная пища…
    Бобик тоже сидит за заднице, вытянулся, само совершенство и послушание, терпеливо ждет, даже собаки способны перебарывать животные инстинкты, чего не скажешь о всей четверке ледей: сразу же принялись черпать ложками, чавкать, обсуждать кухню. Ну, я же не спорю, что женщины ближе к природе, это я так мягко, они и должны быть к ней не просто ближе, сама биология такова, и если понадобится остановить прогресс, то нужно всего лишь вернуть матриархат, женщинам дать равные права и начинать выдвигать их на высокие посты.
    Я благочестиво пробормотал молитву, в смысле первые три слова, дальше не помню, взял с блюда гуиную лапку и бросил Бобику.
    – Лови, солнышко!
    Послышался моментальный хруст, тут же все затихло, Пес смотрел на меня преданными и честными глазами: а что, было что-то? Леди Изабелла раздвинула губы в улыбке:
    – Пробуете на собаке? Не отравим, сэр Ричард!..
    Дженифер торжествующе засмеялась. Я ответил с достоинством:
    – Настоящий рыцарь сперва напоит коня и накормит пса, а уж потом садится за трапезу сам. Кстати, передайте от меня спасибо повару… этот жареный гусь просто великолепен!
    Слуга за моей спиной поклонился, опасливо взглянул на герцогиню.
    – Да, сэр… Обязательно передадим.
    – От сэра Ричарда, – вставила Дженифер, – и его собаки.
    Я кивнул.
    – Леди права. Когда мы обедывали у короля Барбароссы, собачка тоже осталась довольна именно жареным гусем. Король Барбаросса сам нарезал ей лучшие ломтики.
    Они поняли по моему тону, что я совершенно серьезен, чуточку притихли, а слуга с почтением посмотрел на собаку, которой прислуживал сам король. Даниэлла хитренько улыбалась, поглядывала на меня глазками восторженной младшей сестры, которой наконец-то есть за чью спину спрятаться. Леди Бабетта по обыкновению стреляет глазками.
    Дженифер с фальшивой улыбкой, несколько вымученной, смотрела на Пса. Я обратил внимание, что ее поза излишне напряжена, левую руку зачем-то держит под столом. Пес пару раз с недоумением скосил на нее большим коричневым глазом, но с места не сдвинулся, хотя вяло пошевелил хвостом.
    – Леди Дженифер, – сказал я с подчеркнутой досадой, – собаки от женщин отличаются наличием верности… Так что перестаньте подманивать под столом моего воробышка куриной лапкой.
    Леди Изабелла с укором посмотрела на дочь. Леди Бабетта прыснула, Даниэлла мягко улыбнулась. Дженифер, красная, как вареный рак, вынула руку, уже без приманки, сказала раздраженно:
    – Попался костлявый кусочек. Не могу же я предложить его сэру Ричарду, не оценит, а вот его собака могла бы… Увы, она недалеко ушла от хозяина.
    Я демонстративно молчал, сдержанно улыбался и куртуазно грыз гусиное крылышко. Леди Бабетта слегка повела плечом, таким округлым и нежным, словно круто сваренное и очищенное яичко, что я уже приготовился увидеть, как платье рухнет… на губах Бабетты появилась улыбка, все поняла по моему лицу и вспыхнувшим глазам, движение затихло на полдороге, платье осталось на месте, как только держится, на чем, на этих сосках, что ли, они как острые камешки…
    Я услышал ее нежный подушечно-постельный голос:
    – Обижает вас наша милая Дженифер, сэр Ричард?
    – Если жена ругает, – возразил я, – это нормально, если хвалит – надо подумать, в чем ее вина.
    Дженифер фыркнула.
    – Сэр Ричард! Вам уже говорили, что вы образец куртуазности?
    – О да, – согласился я. – И что сама куртуазность, изысканность, вежливость… Но я им, гадам, не поддался! Не только сказал, что о них думаю, но и сделал. Догнал, а потом еще раз сделал.
    Бабетта сказала в сторону Дженифер провоцирующе:
    – Мне кажется, сэр Ричард тебя не понимает.
    – Леди Дженифер вообще понять трудно, – заметил я. – Разве что генератору случайных чисел… Наверное, стоит объявить награду тому, кто поймет леди Дженифер?
    Дженифер фыркнула.
    – К примеру, меня прекрасно понимает Патрик. Даже с полуслова!
    – Джентльмен, – заметил я одобрительно.
    – При чем тут джентльмен? – спросила она с подозрением.
    – Когда джентльмен говорит даме, – объяснил я, – «Я понимаю тебя с полуслова», он имеет в виду «Вы говорите вдвое больше, чем надо»!
    Она широко распахнула глаза, я залюбовался их блеском и яркими молниями. На щеках выступил румянец гнева, она сказала, повысив голос:
    – Вы все переворачиваете!
    – В смысле ставлю с головы на ноги? – спросил я. – Впрочем, если вам нравится ходить на голове… Можно даже на ушах – прекрасное зрелище. У вас, как я уже догадываюсь, красивые ноги.
    Она вспыхнула до корней волос, сделала движение, как будто хотела присесть, хотя подол платья и так накрывает площадь, где можно разместить торговую палатку. Леди Изабелла посматривает на пикировку с доброй материнской улыбкой. Для нее уже все понятно, даже вон леди Бабетта догадывается, только дочери еще не врубились, почему у Дженифер ко мне такая неприязнь.
    Я кротко и деликатно лопал бульон, зачерпывая неудобной круглой ложкой с длинной ручкой, посматривал на стену напротив: в отсутствие герцога хозяйка, видимо, втихую меняет обстановку. Вчера вот той яркой картины не было, на том месте красовался темный мрачный гобелен со сценами жестокой схватки с монстрами. Возможно, дочери приложили руку, им тоже требуется что-нить жанром полегче, желательно – с танцами.
    Леди Бабетта ловила мой блуждающий взгляд и улыбалась ртом вампирши. Густой слой туши на ресницах придает таинственность взгляду, признаю, к тому же глаза блестят особенно ярко, я то и дело посматривал на потеки черной туши, что через скулы опускаются к щекам на уровень крыльев ее изящно вылепленного носа, Дженифер начала громко фыркать, Даниэлла мягко улыбается, а леди Бабетта произнесла со сладострастным удовлетворением:
    – Наконец-то сэр Ричард замечает меня даже за ужином! Неужели бульон так уж плох?
    – Ну что вы, леди Бабетта, – запротестовал я. – Бульон великолепен, я так и думал, что его готовила леди Дженифер, просто я смотрю на этот ваш лицевой дизайн…
    – И что? – спросила она с интересом. – Не нравится?
    – Ни за что, – вырвалось у меня, – как может нравиться вид плачущей женщины?
    Она кокетливо покачала головой.
    – Некоторым очень нравится.
    – Но не мне, – заверил я. – Вы ж не Дженифер, а вот если женщина плачет – у меня разрывается сердце. Я ведь такой чувствительный, нежный, тонкий, ранимый, изысканный, галантный.. что даже и не знаю!
    Трое улыбнулись, а Дженифер от злости не врубилась, все еще ломает голову над моим предположением, что это она приготовила такой великолепный бульон: комплимент или намек, что она годится только в кухарки, зашипела язвительно:
    – Да уж, от скромности вы не умрете!
    – Никогда не говори о себе плохо, – ответил я мудро, – за тебя это сделают другие.
    Она ощетинилась так, что от ее волос полетели искры.
    – Я не говорила о вас плохо!
    – Ну что же вы себя так выдаете, – укорил я ласково. – Ах, леди Дженифер, вы сама невинность… Я же не указывал на вас пальцем. А вы уже срываете с себя платок и топчете…
    Она спросила с недоумением:
    – Зачем?
    – Стараясь загасить пламя, – любезно объяснил я. – А скажите, леди Дженифер… Нет, лучше не говорите, а то опять попадетесь.
    Она покраснела, это восхитительно, глаза мечут молнии, грудь бурно вздымается, ноздри красиво вылепленного носа раздуваются, как у приготовившейся к прыжку пантеры. Я вздохнул с искренним сочувствием: конечно, женщинам хочется выплеснуть ярость на этих скотов мужчин, перед которыми приходится чаще всего склоняться, которым нужно уступать, с которыми приходится ладить, зажимая свое «я» в кулак, но все-таки не пришло время, когда женщина возьмет в руки меч и будет драться с мужчиной. Да и вообще такое время никогда не придет, разве что в кино, рассчитанном на домохозяек, замордованных пьяными мужьями, которым нужно дать отдушину. В таких дешевых фильмах и в дешевых книжках маленькая и хрупкая женщина ударами кулаков расшвыривает здоровенных мужчин, ногами пробивает стены, молниеносно стреляет без промаха и зверски мордует главного босса, так обычно похожего на мужа.
    В реальности женщина сможет побить мужчину, только когда возьмет в руки винтовку с оптическим прицелом. Так что эти грозные взгляды неистовой и гордой леди Дженифер в реальности только бессильные мечты. Этот мир принадлежит мужчинам. Как и все миры, к счастью.
    – Каждый стоит ровно столько, – сказал я и разрезал гуся на части, – сколько стоит то, ради чего он хлопочет.
    Хрустящую часть шкуры сожрал сам, остальное бросил Псу, а дамам с очаровательной улыбкой подал нежное горячее мясо. Вернее, слуга взял из моих рук и понес дамам. Бабетта поблагодарила кивком, прощебетала:
    – Вы такой заботливый, сэр Ричард! И вообще…
    Она запнулась, подбирая слово, я подсказал мирно:
    – Покладистый. На все кладу.
    – Потому и не спорите с леди Дженифер?
    – В споре с женщиной последнее слово может сказать только эхо.
    – Ого!
    – А что? Есть тысяча способов заставить женщину говорить, но ни одного, чтобы заставить ее замолчать.
    Пес стукнул меня лапой по колену, я бросил ему обглоданную грудку, щелкнули челюсти. Герцогиня подала знак мажордому, тот кивнул старшему повару, вскоре в зал потянулись слуги с серебряными подносами, мои ноздри уловили запах крепкого травяного чая.
    Отдельно на середину стола водрузили огромный торт конической формы, напоминающий сторожевую башню. Из крема умело вылеплены зубцы, а у основания идет дополнительный вал из красных ягод клубники.
    Передо мной на изящном фарфоровом блюдце опустилась такая же изящная чашка с гербами и девизами рода Валленштейнов, молчаливый лакей придвинул блюдо со сдобным печеньем треугольной формы, украшенным завитушками в виде лепестков и с неизменными ягодками в середке.
    Я кивнул.
    – Благодарю. Нет-нет, торт не буду, а то на такой диете не смогу протиснуться в ворота. А печенье – прелесть! Такие изящные, что просто жалко их лопать…
    – А вы собачке отдайте, – сказала Дженифер мстительно.
    – Не смогу, – признался я. – Жадный я. Это вы пекли?
    Она фыркнула.
    – Что, на меня можно подумать?.. Это Даниэлла помогала на кухне.
    Я поклонился Даниэлле.
    – Будет счастлив тот, кому ты достанешься в жены, сестренка. Я уже сейчас завидую тому человеку и жалею… что я всего лишь брат!
    Даниэлла густо покраснела, прошептала:
    – Спасибо, сэр Ричард… Мне никогда не говорили таких хороших слов.

Глава 3

    Она посмотрела мне в глаза и после паузы пожелала самой доброй ночи и самых лучших снов. Как мне показалось, пожелала вполне искренне: все-таки, оставшись, я мог бы поставить всех в несколько щекотливое положение.
    – Бабетта, – сказала она, – иди сюда, надо пошептаться…
    Леди Бабетта попробовала упираться, но леди Изабелла взяла ее под руку и, невзирая на протесты, утащила с собой. Бабетта едва успела оглянуться и бросить мне приглашающе-обещающий взгляд.
    Даниэлла остановилась почесать Пса за ушами. Тот едва не захрюкал от удовольствия, Дженифер посмотрела вслед матери и леди Бабетте, усмехнулась желчно:
    – Ну что, сэр Ричард, попались?
    Я осмотрел себя испуганно:
    – На чем?.. Рукав чист, ширинка застегнута…
    – Все уже заметили, как леди Бабетта на вас смотрит.
    Я полюбопытствовал:
    – Советуете брать с нее деньги? Сколько, чтобы не продешевить, подскажите?
    Она усмехнулась несколько натянуто.
    – Вы могли бы как-то среагировать. Признайтесь, вы ведь уже влюблены в нее?
    Я посмотрел вслед удаляющимся дамам.
    – Откуда такие фантазии?
    – В нее влюблены все мужчины.
    – Я – не все.
    – Она прекрасна, – сказала она чересчур нейтральным голосом, – у нее такая бархатная кожа, такая изумительная фигура… А как она поет! Вы не слышали? А какая у нее шея!.. Сэр Клаузенц заявил… а он знаток!.. что ни у одной женщины в мире нет таких громадных фиолетовых глаз. У нее красивый рот, все зубы – как жемчужины, дивная улыбка, самые длинные ресницы… разве только за это не стоит полюбить?
    Она замерла, после паузы повернулась ко мне, ожидая ответа, понятно же какого, видно по ее глазам и побледневшему лицу.
    Я сказал строго:
    – Леди Дженифер… Те, кому не довелось испытать любовь, выбирают женщину, как котлету в мясной лавке, не заботясь ни о чем, кроме качества мяса.
    Она смотрела мгновение молча, доходит не сразу, воскликнула пылко:
    – Вы хотите сказать… О Господи, простите, сэр Ричард! Простите, если я нечаянно коснулась вашей раны!.. Вы любили, вы очень любили, я теперь понимаю… простите меня!
    Я отмахнулся.
    – Да ладно, все в прошлом. Отболит… Говорят, время лечит все. Я просто хотел сказать, что любят не за красоту. Кто-то полюбить может даже вас, хотя нормального человека отпугнет ваш стервозный характер и готовность ежеминутно втыкать в него отравленные булавки… Простите, леди Дженифер, вот там вроде бы Мартин мелькнул, а у меня к нему пара важных вопросов.
    Я коротко поклонился и, покинув веранду, быстро сбежал по лестнице и направился во двор. На ходу подумал, что, избегая одной ловушки, могу вляпаться в другую. Женщины любят сострадать неудавшейся любви, вдруг да начнет выводить меня из черной депрессии, или, как ее здесь называют, черной меланхолии. Это же любимая мечта домохозяек: встретить принца, разочарованного в женщинах и женской любви, ненавидящего их и презирающего за коварство, чтобы своей добротой и преданностью – ах-ах, какая я самоотверженная! – растопить его заледеневшее сердце, вернуть в него жизнь, снова пробудить в нем любовь… к себе, ессно, и поскорее полезть на него обеими ногами.
    Закатное зарево полыхает на полнеба и никак не желает уходить, небо странно светлое, хотя уже почти полночь, даже луна горит ярко, ее серебристый свет дивно смешивается с призрачным светом от негаснущего небосвода.
    Мартин мелькнул и пропал, ну и пусть, зато я прервал разговор с Дженифер, что-то уж очень начинаем сближаться, а это чревато боком, еще каким боком. Мне же завтра ехать, нельзя, чтобы и у меня сердце щемило, и задиристая от неуверенности девушка осталась с прищемленным сердечным нервом.
    Воздух во дворе свежий, тучи начинают рассеиваться, через лохмотья дважды проглянули звезды. Я вздохнул пару раз всей грудью, повернулся к башне. По обе стороны входа в каменных чашах уже горят плошки со смолой, багровый огонь подсвечивает над входом огромный геральдический щит, яркий и празднично блистающий красками.
    Вообще, насколько помню, герб Валленштейнов в замке располагается, как и принято, как на воротах, так и над входами во все башни, на кувшинах и кубках, на чашах, на столовом серебре, даже на стенах коридора, по которому всегда топаю так долго и нудно. Насколько помню, гербы и на постельном белье, кастелян за такими деталями следит строго. Или не кастелян, я до сих пор как-то не вник, где грань между полномочиями кастеляна и мажордома. Нам, демократам, можно быть туповатым в подобных вопросах.
    Я оторвал взгляд от щита с гербом, свистнул Псу, дурак прыгает по лужам, а потом бросится на шею с грязными лапами, а за спиной прозвучал мягкий голос:
    – Рич, у тебя, конечно, нет герба? Тогда хорошо изучи этот герб, он станет твоим.
    Я оглянулся, Даниэлла ответила смущенной улыбкой, даже пугливо посмотрела по сторонам, ведь неприлично половозрелой девушке разговаривать с молодым мужчиной наедине, обязательно должен присутствовать кто-то из ее старшей родни, но, с другой стороны, я ведь как раз и есть старший брат…
    – У меня есть герб, – ответил я. – Когда приобрел свой первый замок, местные умники настояли, чтобы я обзавелся гербом. Ну, я и начертал меч и лиру на звездном поле!.. Или нет, я намалевал там один знак, который мне показался с детства смутно знакомым, но умники сочли, что он означает слишком уж что-то древнее и таинственное, так что стараюсь его не показывать. Да и зачем? Старые роды стремятся напомнить о своих заслугах, новые стараются утвердиться среди старых. Однако многие рыцари не пользуются гербами вовсе!
    – Но герб необходим, – возразила она.
    – Почему?
    Она ответила с неловкостью:
    – Я не знаю, но это потому, что я не такая умная, как моя мама или сестра Дженифер. Все говорят, что гербы необходимы.
    Я сдвинул плечами.
    – Зачем?
    – Гербы, – ответила она заученно, – это знаки тех, кто сражался в Великой Битве с силами Зла… Те немногие, что вернулись с победой, справедливо жаждали, чтобы жены и дочери вышили на платьях и одеяниях символы их подвига. Потом эти знаки появились на их надгробиях… Герб, дорогой Рич, это такой ясный язык!.. Смотри, пальма – это поход на Юг, арка – взятый или защищенный мост, башня – захваченный замок, звезда – победа в ночном бою, лев – храбрость, орел – доблесть…
    Ее щечки раскраснелись, видно даже в свете факела, глаза блестят, а дрожащий голосок налился силой. Я молча любовался ею, вообще-то не понимая особой разницы между храбростью и доблестью.
    Она остановилась, глаза ее взглянули на меня с мольбой. Я сказал с неловкостью:
    – Наверное, для меня это очень сложно.
    Она возразила с живостью:
    – Я же запомнила? А я не такая умная, как моя сестра Дженифер. И ты все запомнишь… Рич, тебе будет совсем нетрудно привыкнуть к нашему родовому… а теперь и твоему гербу!
    Я перевел взгляд с ее милого чистого личика на герб.
    – Варяжский…
    Она спросила так же заинтересованно:
    – Что?
    – В нашем королевстве так называют щиты подобной формы, – объяснил я. – У нас больше в ходу французские: четырехугольные с заострением книзу, а здесь треугольный с дугообразными боковыми сторонами… Хотя мне больше нравится германский: треугольный с фигурными вырезами по сторонам. Ну, для копья и прочих излишеств.
    Она посмотрела на меня с почтительным восторгом.
    – Бывают и такие?.. Правда, я за всю жизнь почти не покидала пределы замка…
    Я оглянулся на щит над входом. Корона и мантия гордо напоминают о принадлежности рода Валленштейна к королевской династии, пусть и не царствующей, примерно как в моем «срединном королевстве» все еще существуют Рюриковичи, пережив Романовых, Лениных, Сталиных и массу других непримечательных царьков. Четко изображен боевой шлем старинной формы, слишком необычный, словно переделанный из… боюсь даже упомянуть такую крамолу, без забрала вовсе, будто цельнолитой, но это можно объяснить манерой стилизации. Корона тоже весьма причудлива, я смутно помню, что в зависимости от числа зубцов различаются короны королевские, княжеские, герцогские, графские, баронские и дворянские, но забыл, как по зубцам считают знатность: по нисходящей или возрастающей.
    Щит разделен по диагонали, в намете все восемь красок, в верхней части орел и лев рыкающий, что значит – и доблесть, и храбрость, как же без этих зверей, прям родимых, зато на нижней – странный зверь, похожий на носорога, но с блестящей, как у жука, и явно металлической спиной, а также меч и секира. У шлема, что над щитом, по бокам легкомысленные крылышки, на таких и воробей не взлетит, но в символике это наверняка что-то важное. У Аэрофлота, к слову, такие же. И у вэдэвэшников. Сам щит держат с одной стороны вздыбленный лев, с другой – обнаженный мужчина с пропорциями бодибильдера. Возможно, это указание на древность рода, мол, от самого Адама. Если присмотреться, можно заметить рельефную поверхность под ногами, что истолковывается тысячью способов: и как шкура змея Мидгарда или Эргамунда, он же соблазнивший Еву, как расчерченный плитами космодром или таинственные руны древних укров, что построили пирамиды египтянам и вообще всю мировую цивилизацию.
    – Красиво, – согласился я, – да… э-э… весьма, весьма. Даже очень весьма.
    Даниэлла посмотрела с укором, в чистых глазах мелькнула жалость.
    – Рич, ты, наверное, не все здесь понял?
    – Да, – согласился я поспешно, – я как-то не очень к абстрактной живописи митьков… Малевич мне понятнее: ночь, шахтеры грузят уголь, а здесь очень уж сложно… Давайте лучше вернемся под крышу. Женщины должны быть либо под крышей, либо за широкой мужской спиной, либо в надежной клетке.
    – Рич!
    – А тебя передам в руки леди Изабелле, – пообещал я.
    Она сказала торопливо:
    – Рич, не трудись. Это мой родной замок, никто меня в нем не обидит. Я найду дорогу. Спокойной тебе ночи!
    – И тебе, – сказал я тепло, – сестричка.
    Она переступила порог, в холле ее охватил оранжевый свет множества свечей, я проводил ее взглядом и, отвернувшись, прошелся по двору. Под ногами блестящие булыжники, воздух еще влажный, но за ночь вода должна выпариться хотя бы наполовину, а с первыми лучами солнца вообще начнется стремительное высыхание…
    Дождь вообще-то шел всего двое суток, даже чуть меньше, бывает, и на недели зарядит вот такой же мелкий да гадостный, так что завтра выеду из ворот уже под лучами солнышка. А что дороги развезло, так арбогастов для того и выращивали, чтобы могли по любому бездорожью…
    Я любовался очищающимся небом, последние лохмотья грозовых туч отступают на восток, а там, похоже, к утру просто растворятся в сухом воздухе. За спиной как будто что-то прошелестело, я моментально повернулся и вдвинулся в тень, весь превратившись в слух.
    Через пару минут показалась высокая фигура, закутанная в длинный плащ до земли. Капюшон надвинут на лицо, человек осторожно пробирается вдоль стены, в руках объемистый сверток. Я затаил дыхание, с недавнего времени очень не люблю эти закапюшоненные фигуры. Человек прислушался, перебежал через залитое лунным светом пространство. На могучего воина похож мало, слишком легко двигается, почти с женской грацией, что больше характерно для тех, кто привык убивать в спину, чем в открытом бою.
    Человек продолжал удаляться, я поколебался, вроде бы не мое это дело, через несколько часов уезжаю, однако ноги задвигались сами, тоже начал перебегать от одной густой тени к другой. Так мы миновали приземистые домики кузнеца, оружейника, булочника и скорняка. Здесь мне пришлось присесть за бочками, незнакомец быстро-быстро прошел вдоль стены к тому месту, где на уровне каменных плит двора выступает краешек подвального окна.
    Возле него дремал на опрокинутом бочонке стражник. Я ожидал, что закапюшоненный оглушит его или убьет, слишком уж целеустремленно направился к нему, однако услышал хриплый голос стража:
    – Стой, кто идет!
    Блеснула сталь наконечника короткого копья, другую руку страж опустил на рукоять боевого топора. Закапюшоненный что-то сказал тихо, страж остался ждать, пока незнакомец приблизился вплотную. Я видел отчетливо, как человек в плаще чуть приподнял край капюшона, показывая лицо. Затем в ладонь стража перекочевали пара монет, я отчетливо видел их блеск в лунном свете, вот тебе страж, бдительностью которого я только что восхитился.
    Я всматривался до рези в глазах, слов не слышно, страж что-то сказал незнакомцу и ушел в другой конец двора, где тоже сел на колоду и принялся наблюдать издали. Я заколебался, но с этой стороны плотная тень укрыла все, что может дать отблеск, и тихохонько побежал на цыпочках вдоль стены.
    Закапюшоненный уже присел на колени возле решетки. Я подумал, что даже если передаст заключенному пилку, тот не сумеет выбраться через это окно, слишком низкое, перебежал еще, услышал тихий голос:
    – Сэр Митчелл… Сэр Митчелл!
    В эту часть двора лунный свет не достигает, все в тени, мои глаза привыкают медленно, была бы полная тьма, зрение переключилось бы на тепловидение моментально, а так всматриваюсь в полумрак до рези в глазах. Донесся слабый скрежещущий звук. Я вытянул шею и уши, спустя минуту прошелестел едва слышный грубый шепот:
    – Черт бы тебя побрал, дурочка!.. Я же просил не приходить ко мне…
    – Я принесла вам, сэр Митчелл, мяса и сыра…
    Ух ты, мелькнуло в голове, так это же… Даниэлла, такая робкая и тихая! Кроткая овечка тайком подкармливает гада, потому он и не выглядит изможденным. Откуда столько отваги в этом робком существе? Боится собственной тени, ночью ни за какие пряники не заглянет под собственную кровать…
    В тишине шуршало, я видел только слабо шевелящуюся тень, наконец вычленил отдельные движения и понял, что Даниэлла просовывает между прутьями решетки тонко нарезанные куски мяса и сыра. После долгой паузы донесся голос:
    – Больше не приходи, идиотка!.. У тебя будут неприятности!
    – Я хотела удержаться… но не смогла.
    – Не приходи, – велел голос строже.
    – Я буду стараться, – пообещал тоненький голос, – но я не могу заснуть, зная, что в подвале томится христианская душа, страдая от голода и жажды. Господь велит быть милосердным, а сэр Ричард жесток и бесчеловечен!
    – Гад он, – донесся злой шепот. – Когда выберусь, разрублю его на сто кусков!
    Она тихо взмолилась:
    – Сэр Митчелл, грешно так говорить и даже думать! Простите его, вы же христианин!..
    – Ни за что!
    В ночной тиши послышались всхлипывания.
    – Ах, сэр Митчелл, чем вы от него отличаетесь?.. У вас не сердце, а камень.
    – Вот-вот, – донесся злой шепот. – Я такой!.. А теперь убирайтесь, я не хочу вас видеть.
    Некоторое время слышались жалобные всхлипывания, затем ее умоляющий голос:
    – Почему вы так ожесточены сердцем? Разве Господь не велит нам быть добрыми и милосердными?
    – А меня сюда забросили по-доброму?.. Ладно, леди Даниэлла, я вам приказываю не приходить больше ко мне! Я не хочу, чтобы из-за меня пострадала дурочка.
    Ко мне донесся всхлип, потом тихий молящий голос:
    – Я знаю, что глупая, но с вашей стороны жестоко это повторять все время.
    – Прошу прощения, леди Даниэлла, но я хочу, чтобы вы нежились сейчас в теплой мягкой постельке, а не торчали холодной ночью на сквозняке перед окном темницы! Но раз уж пришли… что та сволочь намерена со мной делать?
    – Не знаю, он не говорил. Вроде бы хочет выкупа…
    В тишине я услыхал злой хохот.
    – Выкупа? Да мой отец еще и приплатит, только бы меня не выпускали!
    – Ах, сэр Митчелл, нехорошо так говорить про родителя…
    – Да чтоб его черти взяли!
    – Господь вас накажет за такие слова!
    Некоторое время они переговаривались совсем тихо, затем Даниэлла закуталась в плащ, сгорбилась и побежала вдоль стены, как чучундра, что всю жизнь мечтала выбежать на середину комнаты и никак не могла осмелиться. Страж тут же вернулся, я немного выждал, тихо, пленник со стражем в разговоры не вступает, страж тоже делает вид, что всего лишь отлучился на минутку по делу.
    Я проследил взглядом за убегающей тенью, глаза привыкли, я отчетливо вижу в темноте. Видимо, геммы что-то да добавили: уже не в тепловом излучении, вижу как будто днем в пасмурный день, а красноватым подсвечено только чуть-чуть. Похоже, мой пленник в самом деле не годится как средство давления на соседского барона. Барон Винсен Кассель, хозяин замка, судя по рассказам Мартина, кастеляна и герцогини, весьма недоволен чересчур самостоятельным сыном. Он не раз пытался сбагрить его в какой-нибудь дальний поход, соблазнял сокровищами в горах Спящего Гнома, даже карты подсовывал, однако этот Митчелл как будто все чуял или догадывался, но предпочитает выказывать доблесть в пределах герцогства.
    – Ладно, – пробормотал я сам себе, с умным человеком и поговорить приятно, – не мое это дело. Дождь перестал…
    На обратном пути я не особо избегал стражей, но обострившийся слух позволяет засекать их шаги издали, так что без труда отодвигался в сторону, и эти бдящие проходили мимо, не догадываясь потыкать пиками в темные ниши.
    Пес уже сидит по ту сторону двери, бросился на шею, потом долго вилял толстым задом, объясняя, как он рад, как он рад, что я вернулся, это ж какая глупость не взять его в темную ночь.
    – Все хорошо, – объяснил я, – завтра мы уедем, мы помчимся на оленях утром ранним… и отчаянно ворвемся… не помню куда, но что ворвемся – это точно. Мы же не можем двумя чучундрами, мы с тобой два слона в лавке Сотбиса.

Глава 4

    Пес смотрел на меня пурпурными глазами, в которых бушует адское пламя. Мне показалось, что он стал еще крупнее, от него веет чем-то новым, непонятным. Странная тревога или предчувствие чего-то витает в огромном зале, я зябко повел плечами. Огромный зал, несмотря на четыре подствечника с полным набором горящих свечей, залит призрачным лунным светом. Однако ложе у противоположной стены настолько темно, что лишь мое обострившееся зрение позволяет рассмотреть горы подушек, атласное покрывало, толстую шкуру на полу.
    Лунный свет попадает через окна-бойницы только с одной стороны, красные огни свечей разгоняют тьму во всех углах, однако свет по большей части холодный, призрачный, серебряный, а не оранжевый, какой дают свечи и подражающее им солнце. Фигуры рыцарей все так же смотрят строго и взыскивающе, сегодня кажутся особенно живыми, но пора перестать совать пальцы под забрала, что за мальчишечьи страхи, скоро под кровать начну заглядывать…
    Я наконец-то снял пояс с тяжелым все-таки к вечеру молотом, повесил на спинку стула, чтобы всегда был под рукой. Рыцари смотрят бесстрастно, никто не шевелится, но я лопатками чувствую их взгляды на спине, никто из них вроде бы не переглядывается, достоинство не позволяет. Все напыщенные и гордые, ну нет среди них школьных учителей или библиотекарей, все до единого – конкистадоры, завоеватели, сокрушители, полководцы, вершители, судьи, прокуроры, истребители нечисти да и вообще всего, что под руку подвернется…
    Пес вдруг зарычал, шерсть поднялась дыбом. Я спросил туповато:
    – Ты чего?
    Он оскалил зубы, попятился. Я оглянулся, рука метнулась к рукояти меча раньше, чем я что-то увидел, и только с обнаженным клинком в руке рассмотрел, как у изголовья кровати начинает светиться тонкая полоска. Лунный свет туда не доходит, обрывается, не коснувшись шкуры на полу, свечи озаряют все огромное помещение без бликов и теней, но там почему-то темно…
    Сердце стучит часто, я впился взглядом в щель. Не может быть, чтобы поколения жили здесь, но проходили мимо и не пытались доискаться, что за дырка, зачем она и почему до сих пор не заросла ни грязью, ни паутиной.
    Пес продолжал рычать, глаза медленно застилало багровой пеленой ярости.
    – Тихо-тихо, – сказал я успокаивающе. – Не наше это дело, понял? Бери свою перину и тащи к двери. Утром уедем. А все эти мадридо-брабантские тайны… хрен с ними.
    Рычание в его могучей глотке начало потихоньку стихать. Я посмотрел на обнаженный меч в руке, выгляжу довольно глупо, сунул в ножны и поставил у изголовья. Пес взглянул с укором, я подумал и, сказав: «Ты прав», вытащил из ножен. Пусть стоит вот так обнаженным, иногда и доли секунды решают, кому жить, а кому нет. Вообще-то я зря так на герцогиню и прочих, в моем «срединном королевстве» точно так же привыкли бы и топали мимо. Никто не будет ломать голову над загадкой слишком долго: ткнутся раз, ткнутся другой, а там не только интерес угасает, но и жрать добывать надо, к бабам сходить, в покер сыграть с начальником.
    Я перевел взгляд на обнаженное лезвие, снова посмотрел на щель. Подумал и, взяв меч, двинулся к стене, где без лишних раздумий, я ж не интеллигент, попробовал сунуть в щель, уж очень напоминающую, да, напоминающую нечто знакомое, в смысле – отверстие для клинка.
    Меч с легкостью вошел, как ключ в замочную скважину, так же плотно и надежно. Я приложил некоторое усилие, задвигая стальную полосу до конца, даже пробормотал себе: «Эй, кто там? Крыса или снова ты, Полоний?» Легкий толчок в рукояти показал, что меч наконец уперся. Внезапно стегнул страх, я хотел было разжать пальцы, но сильный удар внутри тела заставил мускулы превратиться в камень. Я беззвучно закричал, дикая боль прокатилась от пальцев на рукояти меча до плеча, разошлась по грудной клетке, сожгла внутренности, расплавила кости и ушла в пол, словно я сдуру сунул меч в электрическую розетку.
    Пальцы разжались, я отступил на ватных ногах, Пес неожиданно скульнул и попятился к двери. В комнате что-то происходило, у меня зашевелились волосы на затылке, а кожа на руках вздулась пупырышками.
    За моей спиной раздался удовлетворенный вздох. Я вздрогнул, быстро развернулся. Пес вздыбил шерсть и глухо зарычал. Рыцари по-прежнему смотрят пустыми решетками забрал, я вроде бы этот фокус знаю: достаточно поместить зрачок посредине портрета, чтобы посетителю из любого конца зала казалось, что смотрят именно на него… но здесь нет портретов, здесь двенадцать металлических фигур, похожих на киборгов!
    – Простите… – пробормотал я осевшим голосом. – Кто здесь?
    – Мы здесь, – произнес едва слышный шелестящий голос, – мы здесь… Наконец кто-то сумел…
    Второй голос, неприятный и скрипучий, прервал:
    – Наконец кто-то при этом остался цел!
    Первый голос, в котором с каждым словом нарастала мощь, возразил:
    – Но и сумел, дорогой граф Зегевальд. Для этого и человек должен быть непрост, и меч… гм… из тех старых мастерских…
    Я поискал глазами говорящего, дрожь пробрала до мозга костей: у дальнего рыцаря в совершенно черных доспехах легонько щелкнуло и поднялось рывком забрало. Из темноты выплыло серебристое облачко. Достаточно быстро, хотя показалось вечностью, оформилось в призрачное лицо крупного мужчины с суровым лицом и квадратной челюстью. Глаза его, как ни пытался облагородить художник, остались глазами убийцы.
    Пес снова скульнул и сел у самой двери.
    – Господа, – произнес призрак неприятным металлическим голосом, – как я понял, нам предстоит принять важное решение. У нас соискатель…
    Я ощутил себя на перекрестье взглядов, внутри заныло, я проговорил, стараясь не заикаться:
    – Милорды… Я ничего не соискиваю! Мне и средней школы выше крыши.
    Рыцарь в черных доспехах, его назвали, если не ошибаюсь, графом Зегевальдом, проговорил властно:
    – Ты соискиваешь нашего признания как герцог Валленштейн!.. Так ведь?
    – Да нет же, – возразил я поспешно, – нет-нет!.. Какой из меня герцог? У меня и ноги кривые, и в скатерть сморкаюсь. Нет-нет, мне лучше волам хвосты крутить, это любо, в этом я настоящий мастер пирсинга.
    Рыцари не двигаются, но уже над всеми серебристые дымки, в каждом проступают призрачные лица, становятся четче, резче. Не везде стариковские, есть и достаточно молодые, явно не своей смертью умерли, смотрят строго, неотрывно, придвигаются ко мне, но все останавливаются на расстоянии двух-трех шагов.
    Зегевальд сказал резко:
    – Не понимаю, почему скрываешь истинную цель прихода. Ты хочешь стать герцогом Валленштейном! А это по заведенной три тысячи лет назад традиции невозможно без нашего признания… и одобрения. Так что ответствуй на вопросы…
    Я выставил перед собой ладони.
    – Что вы, господа! Здесь какая-то юридическая ошибка типа казус белли или вообще генетическая. Я тут мимо проходил! Докладаю: в герцоги не стремлюсь, оно мне надо?.. Герцог он и в Африке герцог, а моя хата с краю.
    Призрачные лица, отделившись от рыцарей, выглядят такими же реальными, как если бы их высекли из глыб льда. Я опасливо посматривал на суровые, мужественные, жестокие, властные, уверенные лица. У Валленштейна предки что надо, прям олигархи первоначального накопления капитала, как бы потихоньку отступить к ложу, там у меня молот и лук, ухватить свое добро да смотаться вовсе.
    Остановил резкий, как выстрел, голос:
    – Как твое имя?
    – Ричард Длинные Руки, – пробормотал я. – Ну, не такие уж и длинные, просто у других еще короче…
    – Откуда ехал?
    Голос принадлежал призраку средних лет, крупное мясистое лицо, широкий рот и тяжелая удлиненная челюсть, глаза выпуклые, как у жабы, такие принято называть наглыми, если они у женщины, даже бесстыжими, но у этого сразу чувствуется, что эти глаза напрямую соединены с мощным мозгом.
    – С Севера, – ответил я.
    – Каких земель?
    – С Зорра, – ответил я послушно, – через Вексен, Ламбертинию, Фоссано… вообще-то я много земель проехал, все не упомню. Я ж дворянин, мне это без надобности.
    – Это твой меч?
    – Да, – признался я. – Но он не краденый! Так, убил – снял, убил – снял, все по-благородному.
    Призраки переглянулись, один пробормотал замогильно:
    – Я чую в нем Силу…
    Допрашивающий меня призрак сказал веско:
    – Я герцог Бертольд Венденский. В мое время в тех краях были непроходимые земли. Как там сейчас?
    – Все хорошо, – ответил я поспешно. – Тишь, благодать, птички поют… и люди тоже, как птахи небесные, по дорогам ходят и… клюют, клюют. Господа, давайте спать, а? Мне с утра ехать и ехать. Хоть конь у меня и арбогаст, как его называют умники, но сам я не арбогаст, мне нужно хорошо спать и есть, а то ослабею. Я вообще слабый…
    Призраки молчали, Бертольд повернулся к Зегевальду.
    – Дорогой мой правнук… вы всегда отличались чутьем… хотя оно и подвело вас в последнем вашем предприятии…
    Зегевальд недовольно сверкнул призрачными очами, но приблизился ко мне, я в страхе закрыл глаза, по коже как будто ветерком, в следующее мгновение голос Зегевальда прозвучал уже из-за спины:
    – Я чувствую на нем запах арбогаста! Слабый запах, но, похоже, этот человек часто садится на него верхом.
    – Я сажусь в седло, – на всякий случай уточнил я. – А конь ничего, хорош.
    В гробовом молчании, которое мне показалось уважительным, послышался сухой кашель. Над рыцарским доспехом с эмблемой дерущихся драконов колыхнулось узкое сухощавое лицо с близко посаженными глазами. Я ощутил, как в меня всматриваются с интенсивностью бормашины.
    – Господа, – прозвучал скрипучий голос, – я, герцог Гельмольд из Плессэ, один из самых старейших в роду… За всеми вами следил, видел, как вы покидали детские колыбельки… но я не помню, чтобы кто-то из вас приехал на арбогасте, имея на поясе молот Древних Королей, а за плечами лук Арианта!
    – У него еще и меч Арианта, – произнес кто-то. – Вон Дербент чует в нем Силу. Вы правы, герцог, я тоже считаю этого человека достойным имени Валленштейнов.
    Еще один призрак сказал негромко:
    – Особенно теперь, когда угасает некогда великий род, а теперь уже, считайте, угас…
    – Герцог, – возразил достаточно молодой воин в богатых доспехах, – у нашего благородного Готфрида еще есть возможность продлить род…
    – Ха, – ответил герцог яростно.
    – Ну что вы, он не настолько уж и стар…
    – Ха, – повторил герцог презрительно.
    – Но достопочтенный Дененг и в свои сто сорок сумел…
    – С помощью конюха?
    Еще один голос раздался почти из угла, там луна высветила широколицего господина с расплюснутым ударом булавы носом и двумя глубокими шрамами на щеке. Он выглядел почему-то чуточку чужаком, хотя я безошибочно отыскал черты кровного родства со всеми изображенными на портретах: молодых, старых, хмурых, высокомерных или излучающих довольство победителя.
    – А вы уверены, что герцог Готфрид вернется?
    Сразу несколько голосов ответили с негодованием:
    – Он всегда возвращался!
    – Он могучий воин!
    – Он не мог погибнуть просто так!
    Широколицый буркнул:
    – Повадился кувшин по воду ходить, там ему и голову сломить. Ему слишком долго везло. Он возвращался из таких мест, откуда редкий герой мог… Кстати, если этого юношу не признать наследником рода Валленштейнов, то что с ним делать?.. Кто видел нас, становится либо членом нашего рода, либо… сделать ли его безумным или же пусть просто выпадет из окна? Головой на камни?
    Я ощутил себя на перекрестье десятков пронизывающих взглядов. Я откашлялся, колени начинают вздрагивать все сильнее, проговорил:
    – Послушайте, почему бы не решить все путем переговорного процесса? Я вовсе не стремлюсь в ваш славный и безусловно великий род, вы ведь наверняка пролили крови больше, чем я выпил компота. Я просто мимо ехал, вот и зашел… и поеду себе дальше.
    Герцог Бертольд Венденский сказал с упрямством урагана:
    – Вы – соискатель титула. Без нашего одобрения невозможно свершение… да, невозможно.
    В комнате прошелестели голоса:
    – Невозможно…
    – Мы решаем…
    – Что у него за талисман на груди?
    – Стать герцогом…
    – Решаем, кому быть герцогом…
    – …кому править…
    – …а что говорит отец Филипп…
    – Да, надо спросить еще у его преподобия…
    Имя Филиппа повторялось все чаще, наконец все умолкли, а широколицый воззвал:
    – Отец Филипп!.. Вы нужны нам. Вы в самом деле нужны. Просим вас появиться!
    Пес, к моему удивлению, спокойно поднялся и отправился к самому дальнему рыцарю. Только сейчас я заметил, что над ним не мерцает призрачное лицо, рыцарь остается нем и недвижен, но после восклицаний за решеткой забрала появился ровный фиолетовый свет. Доспехи заблистали, по металлу пробежали огоньки. Облачко выплыло такое же крохотное, но быстро разрослось, к моему удивлению, появилось не только лицо, но и полупрозрачная фигура. В полной тишине призрак отделился от рыцарской скорлупы, я рассмотрел человека в сутане, изображение стало ярче и рельефнее. Человек оставался призрачным, полупрозрачным, однако я четко видел тело, босые ступни, что по щиколотку тонут в пышном ковре.
    Пес посмотрел на него с интересом, призрак легонько коснулся его головы полупрозрачными, как медуза, пальцами, а в меня всмотрелся остро и недружелюбно. Взгляд суров и полон подозрительности, даже злости, но пока пальцы перебирали шерсть на загривке Пса, призрак явно смягчился, сведенные в злую гримасу черты лица расслабились.
    – Удивляетесь? – спросил он мертвым голосом. – Да, я был полководцем, захватывал и жег города… но закончил жизнь святым монахом, а последним моим желанием было, чтобы художник увековечил меня в таком облике…
    – Да я ничего, – пробормотал я. – Я из таких земель, где умные и грамотные люди ценятся… высоко. Не настолько, правда, как разбойники высокого полета, именуемые олигархами, но все-таки… теоретически… хоть и с задержками по зарплате…
    Он смотрел на меня внимательно, в глазах мелькнуло удивление.
    – Да, в ваших дивных краях это так… Но об этом как-нибудь потом, а пока объясните, каким образом у герцога Готфрида внебрачный сын, а мы ничего не знаем?
    Я развел руками.
    – Знаете, я просто прикололся. На самом деле никого обманывать не хочу. Это проклятый дождь задержал, но утром сваливаю в любом случае, пусть даже снова потоп и всякие хляби небесные. Никакой я не сын внебрачный. Лапшу навешал стражам, чтобы пустили через Перевал!.. Утром, когда выеду за ворота, уже не заикнусь о такой дурости.
    Они слушали в гробовом молчании, слышно только, как потрескивает смола в светильниках, наконец отец Филипп проговорил негромко и очень строго:
    – А что рассказали жене герцога, благороднейшей леди Изабелле?
    Я развел руками, виновато уронил взор и даже поковырял ногой пол.
    – Да пришлось наплести, что герцог однажды… только однажды!.. оказался в постели с одной юной девушкой, что ухаживала за ним, когда он лежал тяжело раненным. В бреду это было или нет, но он согрешил с нею, а через девять месяцев родила. Я сам, дескать, узнал только недавно… А что было делать, когда герцогиня прижала меня, как рыбину к разделочному столу?
    Герцог Бертольд, перебивая отца Филиппа, спросил резко:
    – А почему, по вашей версии, ваша мать решилась вам рассказать?
    – Я наплел, – признался я, – что несколько отличался от остальных ребят в селе…
    Старик буркнул:
    – В это нетрудно поверить. Кстати, откуда у вас талисман? Не думаю, что он у каждого простолюдина.
    Я ответил виновато:
    – Так уж случилось, что в схватке убил одного знатного барона. Его жены заговорили про тетравленд, но я ведь простолюдин, вы сами понимаете…
    – Понимаем, – сказал кто-то нетерпеливо. – Дальше!
    – Они назвали себя моими женами, вручили этот талисман… как древний знак их рода… я потихоньку смылся и никому не рассказывал…
    – Еще бы, за такое обязаны вздернуть!
    А другой призрак спросил настойчиво:
    – Как вы сумели проехать через все эти королевства, где, как я помню, постоянные войны?
    – У меня быстрый конь, – ответил я. – Где драка, там просто врубал скорость повыше – и мама не горюй. Я знаю, куда идти третьему, когда двое в драке. Конь у меня – чудо. Он и сейчас в конюшне, там, внизу. У него чесался рог, а потом отвалился…
    – Погодите, – прервал старик, голос звучал враждебно и с растущим подозрением. – Откуда у вас черный единорог?
    – На нем ездил некий Шургенз, – пояснил я. – Темная личность, очень темная. Не помню, мы о чем-то повздорили… Ах да, я хотел проехать по прямой, а он хотел, чтобы я объехал. Кончилось тем, что он теперь там под камнями, а я, благочестиво прочтя молитву… ну, как умел, взял в уплату коня. Конь не собака, ему все равно, кому служить, лишь бы человек любил и чесал.
    Снова в покоях наступила нехорошая тишина. Далеко за окном замычала корова, я почти услышал звук падающих лепешек, потом в окно влетела не то мышь, не то дракончик, но, устрашившись, опрометью метнулась обратно. Я чувствовал их ищущие взоры, рассматривают заново, оценивают мой рост и ширину плеч, всматриваются в черты лица, стараясь уловить сходство с герцогом. Талисман на груди разогрелся от их взглядов, а молот начал нервно подрагивать. Пес сидит на заднице, огромный, взъерошенный, в глазницах бушует адское пламя, жуткий отсвет падает на стену напротив. Рыцари посматривают на него без страха, их-то не укусит, но с интересом.
    Герцог Бертольд первым нарушил молчание:
    – Шургенз… Да, он появился в Царстве Мертвых недавно. Таких… гм… замечают. Это мелкие людишки прут, как саранча, их воспринимают только как массу, а герои высятся, как скалы… Мы расспросим Шургенза, расспросим… Но если это в самом деле ты отправил его в наш мир, то ты – герой.
    Я сказал застенчиво:
    – Да какой герой. Просто ехал себе… А он грит: не пущу… Вот и пришлось… Теперь самому совестно: старшего человека вдарил…
    Они переглядывались, один из рыцарей, Дербент вроде бы, мужественный такой красавец с выдвинутой челюстью и маленькими усиками, сказал вдруг:
    – А я в самом деле чувствую внизу… там, где были конюшни… нечто… я бы сказал даже, что это настоящий олендр… Не белый, правда, и не красный, но, простите, кто из вас видел часто черных олендров?
    – Я видел, – сказал человек в монашеской сутане, Филипп. – Правда, не часто. Но это арбогастр, а не олендр.
    – Арбогастр, олендр, – пробормотал Гельмольд. – Только я помню, что еще раньше их звали вообще хорсоргами. Какая теперь разница…
    – А в мое время почти не осталось, – вздохнул Зегевальд. – Последними завладели короли, императоры… У героя Дзинта был, говорят, олендр… Он на нем весь мир прошел…
    – Если не считать Юг, – вставил Бертольд. – Так что же с этим юношей? Он герой, это понятно. К тому же в первый же день выказал себя с лучшей стороны, защитив замок от внезапной атаки бывших вассалов. А как поступим мы?
    Человек в монашеской сутане спокойно поинтересовался:
    – А чем вы хотите руководствоваться? Целесообразностью или чистотой крови?
    Бертольд сказал сварливо:
    – Я хочу поступить честно!
    – А как это?
    – Честно! – сказал Бертольд, повысив голос.
    – Дорогой мой потомок, не надо гневаться. Если поступить так, как хотите вы, я же вижу вас насквозь, то парня выбросим из окна, так? Или же предлагаете сварить живьем в кипящем масле?
    Бертольд вскрикнул негодующе:
    – А разве я не прав? Понаехали тут всякие, герцогство стало проходным двором!
    – Это с какой стороны посмотреть…
    Остальные молчали, я чувствовал сильнейшее напряжение в зале. Бертольд почти выкрикнул яростно:
    – Нет никакой другой стороны! Человек либо говорит правду, либо врет!.. Но мы же видим…
    Монах прервал властно:
    – Стоп! Не говорите ничего, о чем пожалеете. Я предлагаю посмотреть с другой стороны. Мы все скорбим, что весь наш род прервется. Уже почти прервался. Рождаемость падает, смертность растет. Но перед нами герой. Он уже доказал силу, отвагу и даже удачливость!.. Но мы отказываем ему в праве носить благородное имя Валленштейнов, так как он не совсем нашей крови… Но позвольте напомнить вам о доблестном Мейнаре…
    Сразу несколько голосов загудело, я ощутил себя в огромном рое с пчелами, прорезался голос Зегевальда:
    – Тише, тише! Вы сами себя не слышите. Благородный отец Филипп не прав, ссылаясь на такой уже позабытый случай…
    – И к тому же наглая ложь, – вклинился герцог Гельмольд. – Мейнар был и остается нашим плоть от плоти…
    – Остается, – сказал монах и улыбнулся понимающе, – теперь. Во всех хрониках он плоть от плоти наш, хотя старые рукописи упрямо твердят, что его не признали как родственника, а он сам явился не то с двумя братьями, не то с дружиной, тут мнения расходятся, почерк у первописца скверный, каждый читает как хочет… И сперва укрепился на морском берегу, а потом уже начал захватывать другие города… Да и не только Мейнар! Я могу напомнить и другие случаи…
    – Не надо, – поспешно сказал Гельмольд.
    – Не надо, – согласился отец Филипп. – Кого это сейчас интересует? Разве что противника! Зато все помним, как Мейнар возродил увядшую было славу нашего рода, построил города Гельск и Грянбург, вытеснил варваров в нижние земли, перекрыл стеной и башнями Дарнанский проход… Главное же – от него пошел великий род королей и полководцев!
    Бертольд пробурчал сердито:
    – Было другое время!.. Впрочем, я спорю с вами уже так, по инерции. К сожалению, вы правы. Наш далекий потомок, нынешний хозяин замка, довел род до такого упадка, что подобное вливание… гм, уже ничего не испортит. А спасти может.
    Зегевальд бухнул тяжело:
    – А не знаю, о чем вы все, но этот юноша для меня является сыном герцога Готфрида.
    – И для меня, – сказал быстро Дербент.
    – Для меня тоже, – проговорил отец Филипп с великой неохотой. Вздохнул, добавил уже тише: – Куда денешься…
    Гельмольд молчал долго, все повернулись и смотрели на него. Он вперил в меня взгляд страшных пронизывающих глаз, голос его прогремел подобно рыку рассерженного льва:
    – Клянешься ли ты чтить ценности рода Валленштейнов, поддерживать его славу и блюсти честь, защищать замок и живущих в нем? Клянешься ли не посрамить честь нашего древнего благородного рода?
    Я ответил поспешно:
    – Да-да, еще бы!.. Но только я не герцог, не Валленштейн, и вообще я шел себе мимо…
    – На колени, сэр Ричард из рода Валленштейнов.

Глава 5

    – Господа, господа!.. Я так счастлив, что именно вы, давно усопевшие, принимаете решения в этом бестолковом человеческом мурашнике! На самом деле вы везде и всюду решаете, направляете, даете ценные указания и вообще рулите миром! Только самые наивные думают, что миром правят живые, на самом деле правите всегда вы: мертвые. Миром правят ваши идеи, ваши ценности, ваши установки насчет того, что есть Добро, что Зло, куда идти и какой ногой сморкаться.
    Ошеломленное молчание было ответом, затем раздался торжественный голос отца Филиппа:
    – Милорды, а ведь он… еще и мудр, ибо – прав.
    – И не просто прав, – ответил герцог Бертольд. – Он четко сказал то, что мы чувствуем, но даже не пытались оформить в слова. Нас, мертвых, гораздо больше, чем живых. Мы прожили дольше, видели больше. Мы могли бы помочь этому миру, если бы нас слушали…
    А вот уж фиг, мелькнуло у меня в голове. Знаем– знаем, куда заведете. Хватит с нас революций, коммунизма, пусть даже с человечьим лицом… хотя вообще-то у коммунизма харя орка, лучше уж пойдем без ваших советов.
    – Потому, – сказал я громко, – мне и нужна ваша помощь и поддержка. Сейчас этот замок фактически в осаде. Герцог отбыл, как вы знаете, вместе со всеми рыцарями. Защищать остались только Мартин с его лучниками и копейщиками, да вот я подоспел…
    – Кто осаждает?
    – Кассель.
    – Это какой Кассель?
    – Кассель из рода… – ответил я, запнулся. – Хрен его знает, из какого он рода. Вообще-то я догадываюсь, но смолчу по причине отягощения хорошим воспитанием.
    После паузы раздались голоса:
    – Это там за холмами вроде бы… Появились какие-то бродяги, суетились, резали друг друга, довольно быстро возвели простенькую крепость…
    – Нет, – поправил другой голос, – это за рекой, там бродяги устроили лагерь, который сперва огородили частоколом, потом деревянной стеной… Я сам его трижды жег и ровнял с землей, но едва уходил, уцелевшие бродяги… или новые набегали. И отстраивали заново. В конце концов я махнул рукой, а мой внук с ними не то подружился, не то породнился даже…
    – Неправда, – ответил с обидой вроде бы Дербент. – Просто я умыкнул оттуда самую красивую женщину. Было дело, родила троих… Вне брака, конечно. Но, как я понял, сейчас этот род Касселей стал серьезным соперником?
    – Очень, – заверил я. – Во-первых, уверяют, что это они – самые древние обитатели, а вы – куча бродяг, которых они клевали, топтали, пинали и нагибали, как хотели. Во-вторых…
    Гул возмущения заглушил мои слова, я умолк, слушал, сейчас бы еще к месту вставить, что их вообще называли желтыми червяками и бандарлогами… впрочем, теперь чувствую, что сумею, сумею, но, возможно, и не понадобится. Провокация удалась, в жарком споре меня попутно снабдили кучей ценнейших сведений по генеалогии, по родословной соседей, по истории древнего мира… ну, в той мере, в какой они ее воспринимают, я слушал до тех пор, пока в черепе не загудело.
    Щелкнул пальцами, в темной комнате возник красный демон. Голоса оборвались, как отрезанные ножом.
    Я произнес в звенящей тишине:
    – Мой слуга что-то впал в ступор. Появляться появляется, но перестал откликаться. Кто-нибудь знает, как его наладить?
    Рыцарь, который Бертольд, заговорил первым, в бесплотном голосе я уловил изумление:
    – Я, к примеру, даже не слышал о таких… И не видел, конечно. Разве что герцог Гельмольд… он с такими чудищами общался… А иногда даже очень плотно общался, если они были нужного пола…
    Герцог Гельмольд, самый древний из захороненных здесь предков, проворчал с неудовольствием:
    – Сэр Бертольд, мне не нравятся ваши намеки! Могу сказать только, что я слышал про это существо… вскользь, теперь уже не помню, что именно. Но скажу определенно, что это нечто могучее… созданное или вызванное откуда-то еще до Третьей Войны Магов.
    – Или до Второй.
    – Ну, это вы загнули!
    – Почему?
    – Со Второй Эпохи ничего не осталось. Ничего!
    Я поворачивался на месте, как танцующий медведь, мелькнуло лицо Бертольда, я сказал льстиво:
    – Сэр, все обитатели помнят и благословляют ваш подвиг!
    Бернард спросил раздраженно:
    – Какой именно?
    – В замке бережно хранят череп гигантского зверя. Говорят, это был летающий дракон, но я не представляю, как на таких крыльях…
    Он отмахнулся с еще большим раздражением.
    – Дракон, судя по всему, уже подыхал. Я только добил его, хотя и он меня сумел помять… Но ты мне кое-что напомнил с этим драконом…
    Он впал в задумчивость, остальные не двигались, слушали, я сказал с сожалением:
    – Ладно, не очень-то и надеялся. Но попытаться стоило. Хорошо, ребята, у вас тут, как я понял, торжественное собрание, а потом, наверное, расстрел предателей, так что я пойду переночую в другой комнате. Хотя уже почти рассвет…
    Я шагнул было в сторону дверей, но передо мной появились крупные лица герцогов Бертольда и Гельмольда, причем даже не колыхнулись, словно выплавленные из той же стали, что и доспехи. Я ощутил, что хрен проломлюсь, силовое поле может становиться крепче обшивки звездолета, замер, как заложник под дулами автоматов. Со всех сторон засеребрились лица и фигуры, пахнуло близостью космоса и звездных энергий.
    – На колени! – прогремел нечеловеческий голос, я с трудом понял, что он принадлежит смиренному отцу Филиппу, который, как помнится, лишь под старость пошел в монастырь. – На колени, последний потомок Валленштейнов!
    – Как скажете, – сказал я торопливо, – я ж не спорю, все сделаю, только не стреляйте!..
    На плечо легла ледяная ладонь, я поспешно бухнулся коленями на пол и на всякий случай заложил руки за голову. Мимо прошли все двенадцать, каждый касаясь моего плеча кто пальцами, кто краем призрачного плаща. И хотя задевают едва-едва, плечо застыло, словно побывало в морозильнике. От фигур веет могильным холодом, даже не могильным, там на глубине все равно плюсовая, в мои внутренности проникает дыхание открытого космоса, астральной составляющей потустороннего мира.
    – Мы выслушали твое прошение, – прогремел тот же властный голос, – о признании тебя герцогом Валленштейном…
    – О Господи, – прошептал я, – как о стенку горохом.
    – …и признали тебя подлинным потомком рода славного и древнего рода Валленштейнов, что идет из древнейших времен, это доказано наскальными солярными рисунками, а также изображением солнца на рубашках первых поселенцев этой земли. Отныне ты единственный, кто, помимо герцога Готфрида, представляет наш великий народ, что сейчас переживает трудные времена и потрясения, однако…
    Он запутался в длинной фразе, воины привыкли к коротким рубленым фразам, помог Бертольд:
    – Однако мы решили, что и ты в чем-то прав, ибо что герцог? Теперь кто не герцог?.. Мы решили удостоить тебя званием не герцога, а… ярла!.. В эпоху Начала на эти земли высадились отважные под знаменем отважного ярла… имя его забыто, первые поколения прошли в ежедневной войне с чудовищами, что населяли эти края, в борьбе с наводнениями: исполинские волны перехлестывали через стену, с грозами, что сжигали города и леса, воспламеняли даже землю… Когда началась эра первых летописей, имя первого ярла затерялось в легендах, известные два-три имени тех, кто унаследовал власть, они тоже были ярлами. И еще почти тысячу лет ярлы правили этим краем, защищали, приумножали богатства. Отныне ты – ярл Валленштейн!
    Я простонал сквозь зубы, а один из рыцарей приблизился и произнес торжественно:
    – Как единственный властелин этого края в эпоху Красных Дождей, я дарую тебе право Боевого Клича!
    Второй сказал еще торжественнее:
    – Отдаю тебе видение альтинга. Ничего у меня не было более стоящего… но зачем оно мне? А другого потомка Валленштейнов, увы, может и не быть…
    Я спросил ошалело:
    – А что это за альтинг?
    – Ты поймешь, – ответил рыцарь лаконично.
    Заговорил Зегевальд, в голосе звучала горечь:
    – Конрад прав, нам незачем хранить свои драгоценные умения. К сожалению, ими нельзя поделиться, можно только передать… Все эти века мы хранили их, но сейчас, когда род Валленштейнов исчезает… Прими от меня дар видеть зеленых черепах.
    – Хоть не розовых слонов, – пробормотал я тихонько.
    – Прими умение говорить с филигонами, – сказал еще один рыцарь.
    – А я, – произнес долго молчавший рыцарь в старинном рыцарском костюме, – отдаю тебе умение видеть, если захочешь, конечно… магические ловушки. Это не спасет тебя от обычных, но сумеешь увидеть магическую петлю, яму или незримый шип в стене…
    – Вот за это спасибо, – сказал я с благодарностью. – Это я понимаю!.. Нет-нет, дорогие предки, все вы одарили меня сверх меры и просто по-королевски, но ваши дары столь велики, что на осмысление их величия и грандиозности мне потребуется время, а даром благородного рыцаря в римских доспехах я смогу воспользоваться прямо щас… как только пойму, как им пользоваться.
    Рыцарь отмахнулся, явно довольный.
    – Это придет. Увидишь ловушки – поймешь.
    Дербент, подумав, вздохнул и сказал решительно:
    – Только у меня было умение запоминать все, что хотел, но сейчас так уж ли оно необходимо мне? Дарую его вам, сэр Ричард!.. Не благодари, некоторые полагают, что это не дар, а проклятье.
    Отец Филипп провозгласил с непривычной для такого человека хвастливой торжественностью:
    – Когда я был простым оруженосцем, то никогда не спал на посту. Любую ночь мог бодрствовать! Правда, не больше трех ночей кряду. Это не горы сдвигать заклятиями, однако любой, кому доводилось нести ночную стражу, знает, что это такое.
    Он посмотрел на меня строго, я поспешно закивал, да-да, еще бы, кто ж не знает, даже кофеем можно залиться до ушей, а все равно под утро как мокрая тряпка.
    Герцог Бертольд, который все чаще посматривал на меня с некоторым сомнением, сказал внезапно:
    – Не хотел об этом говорить, но… дело не в том, что я сразил дракона. Я никому не сказал, что сразил его на пороге… на пороге его… той норы, что неизвестно где, неизвестно в каких землях! Я снял с шеи дракона волшебный камень, который открывает дверь… правда, для этого нужно к той двери подойти вплотную.
    Он протянул призрачную длань, я ощутил недоброе, хотел отступить на шаг, мою руку охватил нестерпимый холод. Я охнул, холод тут же прошел, только невыносимо жгло палец, даже не палец, а то место, где под кожу внедрилось зачарованное кольцо с камешками.
    – Теперь он там, – произнес печальный голос, – возможно, ты заглянешь в тот мир… и сразишь настоящих драконов…
    – Да, – пробормотал я, – всю жизнь мечтал бить драконов!
    Самый молодой из предков, Денинг, который погиб, едва успев оставить потомство, сказал со скромным хвастовством:
    – Никто лучше меня не мог пробраться в чужую крепость и выведать секреты. Говорят, моя мать была исчезницей, но это враки… Впрочем, какая разница, отец мой был ярлом Валленштейном, а я был тем его седьмым сыном, которому нравилось не столько драться в битвах, сколько пробираться незамеченным к чужим окнам. Сперва я заглядывал в спальни молодых женщин, а когда вырос – подслушивал военные планы. Я дарю вам, сэр Ричард, секрет исчезновения, но предупреждаю, что вас не заметят только простые люди, а волшебники и колдуны любого ранга – увидят сразу. Как, впрочем, и собаки…
    Голос его стал печальным, оборвался, я увидел, как чья-то железная ладонь хлопнула его по плечу, зычный голос проревел:
    – Не печальтесь, что так рано присоединились к нам! Сэр Ричард, я дарую вам заклятие муравья.
    – Я передаю свой дар слушать лес…
    – …а я – укрываться в лесу…
    Я думал, что сказали уже все, но последним подошел герцог Гельмольд, произнес торжественно:
    – Я прожил очень долгую жизнь, участвовал в сражениях, которым потерял счет, сразил множество противников… но умер в собственной постели в глубокой старости, чем горжусь, окруженным правнуками и праправнуками. Всем этим я обязан прекогнии… ты готов ее принять?
    – Звучит заманчиво, – пробормотал я опасливо. – В глубокой старости… правнуки и праправнуки… это ж сколько можно съесть, выпить и баб сколько…
    Надо мной словно раскололись своды замка:
    – Так прими же!
    Я успел распахнуть рот для протеста, мол, не все так сразу, нужно сперва бета-версию, протестировать, вдруг это не совсем для моего организма, но страшный разряд молнии ударил в мое тело, скрутил, как мощные руки, выжимающие мокрую тряпку, расплющил о пол, сжег кожу, мясо, расплавил кости и, наконец, испепелил ту протоплазму, что растеклась лужицей по камням, пытаясь найти щели…
    Молнии исчезли, я ощутил, что эта тварь дрожащая, что всхлипывает от пережитого ужаса, и есть я, а призраки все еще стоят полукругом и смотрят взыскующе.
    – …выдержал, – донесся до слуха, словно внезапно отворилась дверь в моих ушах, изумленный голос молодого красавца. – А я уж хотел предупредить, что это его наверняка угробит!
    Герцог сказал с гордостью:
    – Я чувствовал в нем нашу породу! Видите, в сознании, даже на ногах. А умирали от этого дара совсем никчемные…
    – Дара или проклятия? – спросил язвительно Бертольд. – Вы не замечаете, герцог, что оскорбили две трети потомков Валленштейнов? Они отказались от такой способности, справедливо считая ее не даром, а проклятием! А также тех, кто рискнул принять и умер, принимая… разве доблестный граф Тотлебе был никчемным? Или благороднейший барон Бутузль, герой многих битв?
    Герцог, не отвечая, обратил взор в мою сторону.
    – Вы уже можете говорить?
    – Да, – прохрипел я. – Как будто палкой по голове… ну и дары у вас! Надеюсь, в коробке уже ничего не осталось…
    – Вы получили дары от всех двенадцати, – сказал Гемгольд. – Не все дары пригодятся, не все даже понятны, но это ценные дары. Никогда еще никто из Валленштейнов не обладал всеми разом! Они будут с вами всегда, сэр Ричард, пока будете Валленштейном и не возжелаете отказаться от этого славного имени ради чего-то более…
    – Герцог! – воскликнул с упреком отец Филипп.
    Гемгольд ответил с холодноватой невозмутимостью:
    – Должен же я предупредить ярла Ричарда?
    Я поклонился, в голове шуршат, как крупные мыши, суетливые мысли, скачут одна через другую, только мелькают розовые лапки и толстые задницы с длинными скользкими хвостами. А не принять ли в самом деле это ярлвство, ведь на халяву, взамен требуется не так уж много. Сопи в две дырочки и соглашайся, когда называют Валленштейном. Трудно ли, если сам без всякого принуждения и по собственной воле назвался этим самым?
    Над головой прогремел нечеловеческий голос:
    – Мы верим в тебя, Ричард!
    – Можно встать? – поинтересовался я. – Спасибо за доверие, господа. Как говорится, я рассматриваю это только как аванс. Ну, вы понимаете…
    Далеко за окном истошно прокричал петух. Ненавижу эту дурацкую птицу, дико и надсадно горланящую по утрам, когда нормальные совы, в смысле – люди, еще спят, но призраки, к моему неимоверному облегчению, сразу же умолкли, потускнели, начали расплываться, превращаясь в бесформенные дымки, потянулись обратно к погребальным урнам. Петух прокричал снова, небо за окном разом просветлело. Еще не восход, солнце там за бугром терпеливо ждет третьего крика этой дурной птицы, от которой зависит его восход, а я ошалело озирался, не зная, дожидаться гонга на завтрак или же брать руки в ноги и драпать во все лопатки.
    За воротами никому не скажу, что какие-то призраки признали меня легитимным наследником рода Валленштейнов, иначе и камни поднимут на смех. Сами-то разве легитимные эти дымки? Призраки и есть призраки. Для нас даже Карл Маркс не авторитет, его признание ничего не значит, а ведь когда-то его именем клялись сверхдержавы! Так что и эти древние герцоги когда-то вершили судьбами мира, но теперь оторвались от реальности, сейчас строим феодализм с человеческим лицом, а у них была дикая эпоха первоначального накопления.
    Я с тоской посмотрел на расстеленную кровать, перины одна другой нежнее, подушки – мечта лодыря, у изголовья прислонены ножны… кстати, надо вытащить меч да сунуть в ножны, а также одеться, пора, с другой стороны кровати поблескивает отполированным деревом лук. Вздохнул, сосредоточился… и получилось! В подставленных ладонях возникла чашка, что сразу обожгла пальцы.
    Черная жидкость густая, как смола, одуряющий запах шибанул, как боевой конь обоими копытами. У меня захватило дух, я поспешно начал жадно хлебать мелкими глотками, ожегся, но в черепе стало проясняться. Не удержавшись, сотворил еще одну, еще гуще, выжрал с великою жадностью, внутри взыграло, сна ни в одном глазу… да его и не было, с такими-то roommates теперь вряд ли заснул бы, хорошо, что больше этой комнаты больше не увижу…
    Пес посмотрел укоряющими глазами. Я сделал еще чашку, поежился от холода, хреновый из меня колдун, всего три чашки кофе, а как будто бревно из лесу принес, поднес к его морде.
    – Горячий!
    Пес, даже не принюхиваясь, начал лакать с такой жадностью, ничуть не обжигаясь, что чашка мигом опустела. Я изумленно покачал головой.
    – Ну ты и кофеман… в смысле кофекан, или по– простому – кофепес. Больше пока не дам, а то аддикция появится.
    Пес посмотрел с таким укором, что я, заранее поморщившись в ожидании волны лютого холода, сотворил еще одну, сунул ему к морде.
    – Лакай, бессовестный!
    Холоднее, однако, не стало, я повел плечами, отгоняя прежний озноб. Возможно, геммы, растворившиеся в моих суставах, а то и растекшиеся по всему телу, добавили устойчивость организму, возможно, я сам стал крепче, тоже версия, а то сейчас все начинаю приписывать геммам, это что-то сродни слепой религиозности, нехорошо для такого гуманиста и пофигиста, надо верить в себя, даже когда знаешь себе настоящую цену.
    Одно непонятно: в самом ли деле они надавали мне столько, что вот-вот мешок прорвется, или все же дары призраков такие же призрачные? Правда, так и не понял, что означает половина даров, а вторую половину, можно сказать, забыл, но если прекогния – это то, что думаю, то совсем бы не помешало, не помешало. Да и этот, у которого мать исчезница… знать бы, что это такое, больно хвастался, что с его даром к чужим окнам и все такое… Правда, это умение где-то подвело, но он же дурак, а я умный, я не попадусь, даже если подсмотрю, как раздевается императрица… Да и нужно мне смотреть, как раздевается тетка с отвисшим выменем? Кто захаживал на пляжи нудистов, тот вуайеристом не станет.
    Вообще-то к чему столько пафоса – ярл или эрл то же самое, что граф или конт. Когда-то над этим не задумывались, а все эти герцоги, дюки, графы, ярлы считались равными по значению, так как правили своими землями единолично, каждый на своей горке хозяин. Просто так уж получилось, что в той части континента, где правили герцоги или дюки, территории были чуть побольше, чем в той части, где правили графы или ярлы. Разница стала заметна только в эпоху, когда все усложнилось и были созданы меровингские королевства, только тогда стали считать, что герцог выше, чем граф, и вообще система иерархии начала принимать некую стройность или хотя бы логичность.
    Так что, как я ни брыкался, меня все-таки увенчали графским титулом. В более древнем значении, так даже красивше… для любителей старины, но для меня, честно говоря, это все равно, пора двигать седлать коня.

Глава 6

    – Доброго утра, сэр Ричард! Что-то вы рано…
    – Не спалось, – пробурчал я.
    Он посоветовал по-свойски, как может подсказать даже прапорщик генералу, если речь идет о бабах:
    – Вам стоит свистнуть, девки из горничной все прибегут! С ними раньше обеда из постели не выбраться…
    – Увы, – вздохнул я, – уже не попробую этого меда. Дождь перестал.
    – Уезжаете, – проговорил он понимающе, вздохнул. – Жаль, сэр Ричард. Многие будут скучать.
    – Но кто-то обрадуется, – сказал я.
    Ступеньки каменной лестницы отозвались дробным стуком, я сбежал бодро. Пес опередил, рывком распахнув двери. Двор преобразился: серые плиты, оказывается, вовсе не серые, а с цветными вкраплениями, вся площадь блистает вымытыми плитами, солнце пока только зажгло зубцы на башнях, здесь тень, но все матово блестит, сверкает, сияет…
    Издали донесся гулкий протяжный медный звук. Я прислушался, ощущение такое, словно гонг звучит со всех сторон, умелый архитектор нацеретелил с разными трюками. Но вообще-то замок хорош, а я, несмотря на его громоздкость, уже легко разбираюсь в структуре. Во всяком случае, на завтрак не опоздаю.
    Мы с Псом вошли в зал веселые, бодрые, подтянутые, женщины уже за столом шушукаются, переглядываются, я сказал зычно:
    – Доброго утра всем, красивым и добрым!.. Вам тоже, леди Дженифер, доброе утро!
    Она едва не зашипела, как кошка на раскаленной крыше, еще не успев уловить, в чем и как я ее уел, только по моей морде лица поняла, что еще как уел, просто клок нежной плоти вырвал хищными зубами и сейчас жру, нагло глядя невинными глазами и примериваясь, где вцепиться еще.
    Леди Изабелла взглянула с вопросительной улыбкой.
    – Вы такой свеженький, сэр Ричард!
    – Дык погода, ваша светлость, – ответил я. – Выношу вам свою рыцарскую благодарность от меня и моего коня, который накормлен, начищен, даже напоен!
    Она поинтересовалась:
    – Значит, уезжаете?
    – Конечно, – заверил я. – Сердце мое стремится к подвигам. Это я сам такой, что мне бы полежать и помечтать, что я обычно и делаю, но сердце рвется и стремится… И конь у меня такой. А перед собакой вообще стыдно долго на одном месте сидеть! Посмотрите в его глаза, как глянет, так сразу все грехи вспомнишь. Ну прямо папа римский Войтылла Второй.
    Она слушает внимательно, везде ищет второй смысл, остальные помалкивают, еще не определились в отношении моего отбытия. Леди Дженифер выглядит бледнее обычного, под глазами не то чтобы темные круги, но что-то есть, будто всю ночь читала женские романы о куртуазной любви и куртуазных отношениях. Даниэлла тоже выглядит грустной, лишь Бабетта весела и жизнерадостна, на меня лишь бросила сожалеющий взгляд – типа, дурачок, что ж ты так и не отведал сладкого?
    Герцогиня повернулась к мажордому.
    – Можно подавать, Жан.
    Мажордом хлопнул в ладоши, двери открылись, бесшумные слуги понесли подносы с блюдами. Я потер руки, последний завтрак в этом замке, дальше Юг, Юг, Юг. Передо мной поставили большую серебряную супницу с горячей похлебкой из молодой баранины, все густо заправлено луком, перцем, плавают какие-то мелкие листочки, я втянул жадно одуряющие запахи, в желудке запрыгало, изготовившись ловить падающие сверху куски, пальцы мои жадно ухватили ложку.
    Бабетта засмеялась и сказала игриво:
    – Да и молитва у вас, сэр Ричард, ох какая короткая!
    Я ответил с гордым достоинством:
    – Приведу вам слова самого Иисуса Христа насчет молитв: «…а молясь, не говорите лишнего, как язычники, ибо они думают, что в многословии своем будут услышаны; не уподобляйтесь им, ибо знает Отец ваш, в чем вы имеете нужду, прежде вашего прошения у Него».
    Пока они раздумывали, я отрезал тонкий ломоть ветчины, Пес постучал меня лапой по колену, я выхватил нож, отрезал прямо в бульоне кусок баранины и бросил Псу. Он поймал на лету, как муху размером с воробья, проглотил и снова уставился в жадном ожидании.
    – Разжевывать надо, – сказал я с укором. – Гастрит заработаешь, дурило.
    Пес посмотрел с укором. Я вздохнул и бросил в его бездонную пасть, а следующий ломоть торопливо потащил на свою тарелку.
    – Сперва собачке? – спросила Даниэлла. – Я бы тоже… но мне мама не разрешала заводить собачку.
    – Жирное есть вредно, – объяснил я. – Холестерин, склероз, эклер, болезнь Альшуллера, пароксизм Шварценеггера…
    Дженифер сказала ядовито:
    – Почему бы не признаться, сэр Ричард, что просто пожадничали?
    – Признаюсь, – ответил я. – Да, пожадничал. Он же жрет, как пожар солому!.. Мне ведь тоже что-то должно перепасть?.. Да, кстати о собаках, леди Изабелла. У вас в подвале мой пленник, редкостная скотина, но мне уже расхотелось его вешать. Это ваши внутренние разборки, а когда двое в драке, то уже вижу, где мое место. Так что с моим отъездом он полностью в ваших руках. Хотите, отпускайте под честное слово, что не будет грабить, хотя лучше меня знаете, что за честь у таких мерзавцев, хотите – повесьте… Мой совет – так и держите до тех времен, пока не появится шанс провернуть с ним какую-то особо выгодную сделку.
    Она слушала внимательно, на лбу появилась морщинка, взгляд острый, просматривающий меня, как рентгеном. Похоже, до этого дня верила, что мечтаю остаться и буду претендовать на свою долю то ли наследства, то ли влияния, но сейчас и она видит, что даже после самого сытного завтрака я все же взберусь в седло. И дочери поверили. Только леди Бабетта вроде бы все еще не верит: ну кто же из мужчин откажется от возможности разделить с нею постель?
    – Может быть, – произнесла наконец герцогиня задумчиво, – вы поступаете опрометчиво… Ливень прекратился, но вы посмотрите, во что превратились дороги! Ни один конь не пройдет и мили…
    – Только не мой, – сказал я гордо. – Мой конь не идет, а летит.
    Она кивнула, не спуская с меня задумчивого взгляда.
    – Да, мне уже сообщили, что ваш конь в благородной задумчивости вместе с сеном съел и ясли. А также схрумал, как сладкие сухарики, железные задвижки и запоры. Потом походил по конюшне, выдернул и съел еще несколько железных штырей, после чего вернулся в свое стойло и улегся спать.
    – Ох, – сказал я с раскаянием, – это я плохо привязал! Я возмещу все убытки, ваша светлость. Называйте любую цену, я заплачу.
    Все женщины смотрели на меня внимательно, герцогиня поинтересовалась, не сводя с меня взгляда:
    – Вы даже не спрашиваете, какую сумму?
    Я отмахнулся.
    – Мне так неловко, что я мечтаю поскорее заплатить и еще быстрее – уехать, чтобы не сгорать от стыда и позора под испепеляющим взором леди Дженифер!
    Герцогиня перевела взгляд на дочь, Дженифер вспыхнула:
    – При чем здесь я? Да пусть бы хоть все железные крюки съел!.. Ну, нравится ему такое, пусть ест!.. Нам что, жалко? Вы что-то не то говорите, сэр Ричард!.. Если вы сами жадина, то не надо такое думать и на других. Я могу хоть сейчас сбегать в конюшню и принести вашему коню штырей, подков или гвоздей… Он гвозди ест?
    – И подковы жрет, – признался я несчастливо. – Это такой проглот, такой проглот! Больший проглот разве вот этот, что взглядом все на столе сожрал…
    Пес посмотрел на меня с таким укором, что женщины заулыбались, а леди Бабетта взяла с блюда обжаренную лапку и протянула ему. Он посмотрел на меня, я сказал «можно», он очень деликатно одними губами взял из пальцев Бабетты лакомство, а она, расхрабрившись, погладила его по голове. Он тут же вытянул шею и положил огромную, как валун, голову ей на колени, разрешая почесать за ушами. Бабетта пришла в восторг, победно посматривала на Дженифер, в то время как ее пальцы перебирали мягкую кожу на темени Пса.
    Герцогиня сказала задумчиво:
    – Вы подсказываете мудрое решение, сэр Ричард. Наверное, оставим сэра Митчелла в подвале до лучших времен.
    Даниэлла воскликнула горячо:
    – Мама, как ты можешь!.. Не такой уж он и зверь! Помнишь, три года тому отряд сэра Митчелла перехватил меня с двумя людьми, когда мы возвращались из замка Евпраксы, где крестили маленькую Джулию? Митчелл мог захватить нас в плен, почти не теряя своих людей, но не тронул…
    Герцогиня произнесла неприятным голосом:
    – Ты забыла добавить, что зато прокричал в повозку оскорбительные слова… Не помнишь? А я помню, как ты тогда тряслась и плакала. И знаю, почему теперь так напугана, что нос высунуть боишься из замка.
    Даниэлла побледнела, опустила голову. Бабетта сказала участливо:
    – Я слышала, что пообещал в другой раз изнасиловать прямо на дороге. Да еще и солдатам передать, чтобы потешились. Но, дорогая Изабелла, он же так не поступил?
    Не дура, отметил я автоматически. Сразу сообразила. Ведь Митчелл тем самым обеспечил Даниэлле безопасность… Зачем? Не потому ли, что если бы захватил как добычу и привез в замок, там отобрал бы отец, а у Касселя-старшего могли бы возникнуть свои планы. Вплоть до того, что самому изнасиловать дочь врага, а потом отдать на растерзание солдатам. Так что Митчелл пусть грубо, но предостерег. Напугал. Эдакая забота, вроде той, когда бросают камнем в птичку, чтобы не попалась в силок.
    В окна врываются яркие солнечные лучи, кровь быстрее двигается по жилам, сердце стучит сильнее и чаще, а также быстрее двигаются челюсти, завтрак пролетел быстро, я ощутил приятную тяжесть в желудке, допил из серебряной чаши охлажденное молоко, поднялся и отвесил церемонный поклон.
    – Спасибо за гостеприимство, леди!.. Я буду вспоминать вас. А теперь разрешите откланяться…
    Герцогиня поднялась, слабая улыбка скользнула по ее губам.
    – Когда будете готовы к отъезду, дайте знать. Мы проводим вас во дворе.
    – Польщен, – ответил я, дрыгая ляжками. – Это честь… Знаете ли, честь!
    Леди Изабелла кивнула Бабетте, та засмеялась, больше обращаясь ко мне, ухватила Изабеллу под руку, и они удалились в соседний зал. Я еще раз поклонился сестрам.
    – Леди Даниэлла… леди Дженифер… мое почтение!
    Даниэлла сказала робко:
    – Вы уезжаете… уже?
    Я широко улыбнулся, почти как Бабетта.
    – Разве мне долго собирать вещи? Только оседлать Зайчика. А вещей у меня, честно говоря, и нет. Вот такой я бедный…
    Отвесив нижайший поклон, в котором Дженифер тут же заподозрила издевательство… не зря, конечно, я свистнул Псу, и мы отправились через анфилады.
    Перед нами распахнули двери во двор, оттуда ударило ослепительное солнце: вдвойне яркое, так как предательски бьет снизу прямо под опущенные веки, отражаясь от блестящих булыжников, а едва вышли, еще и прыгнуло сверху, опалив головы и плечи жаром.
    Весь мир в расплавленном золоте, глазам больно смотреть даже на стены, что не серые вовсе, а тоже золотые: уцелевшие капельки влаги ловят солнечные лучи и, как линзы, посылают во все стороны лазерные пучки, которые почему-то все бьют мне в глаза. Да еще Пес щурится, как бурят, прыгает, как не умеющая летать бабочка, а они все не умеют летать, дуры, мечутся в полете из стороны в сторону. Недаром же и зовутся бабами. Только мелкими.
    Из западной башни, где я провел эти ночи, вышел воин с моим седельным мешком за спиной, его сопровождают Мартин и кастелян, могу гордиться такими проводами. Мартин смотрит с сожалением. Шумно вздыхает, кастелян держится собранно, лицо непроницаемое, взгляд ровный, но я уловил сожаление: дурак ты, братец, в тех краях еще неизвестно, что тебя ждет, а здесь готовый замок. Только протяни руку…
    – Хорошее у вас снаряжение, – заметил Мартин. – Как-то непривычно, что так и не надели доспехи.
    – В замке? – удивился я.
    – А что в замке? Тут каждый старается одеться покрасивше.
    Из башни вышли Дженифер и Даниэлла, услышали, как я скромно ответил Мартину:
    – Я такой застенчивый, такой застенчивый!.. Просто умру от стыда, что вот такой я нарядный.
    Девушки приблизились, Даниэлла тоскливо вздохнула, а Дженифер вдруг сказала с неожиданной злостью:
    – И все-таки вы врете!.. Вы врете, сэр Ричард!.. Вы врете, врете!
    Даниэлла широко распахнула прекрасные кроткие глаза, удивленная неожиданной вспышкой ярости в голосе сестры. Я посмотрел на них грустно и произнес печально, ни к кому лично не обращаясь:
    – Трудно поверить, что человек говорит вам правду, когда знаете, что на его месте вы бы солгали.
    Даниэлла со слезами на глазах обернулась к Дженифер:
    – Сестра! Как ты можешь?.. Как ты можешь!
    Дженифер смотрела на меня исподлобья, на лице отразилось колебание, еще чуть – и попросит у меня прощения, я спросил так же возвышенно и печально:
    – Даниэлла… а вы… вы меня любите?
    – Рич!! – воскликнула она пылко и бросилась мне на шею. – Конечно, Рич!
    Слезы обильно оросили мне грудь, она прижималась лицом, Дженифер смотрит хмуро и с таким раскаянием в глазах, что я на всякий случай вытаращил глаза поверх головы Даниэллы и высунул язык. Дженифер ахнула, отшатнулась, а я сказал с тем же трагическим надрывом:
    – Даниэлла… Вы мне верите? А зря…
    Даниэлла даже не услышала полностью, громко рыдая на моей груди, наконец-то получив сильного и готового защитить брата, у которого можно выплакаться, зато все хорошо расслышала Дженифер. Глаза ее полыхнули таким гневом, что, будь в ней хоть частица ведьмячьей крови, меня бы испепелило на месте.
    – Вы… вы… самый подлый! Самый низкий!
    Если молния ее глаз меня не убила, подумал я, то я, как тот ученый малый, знаю, что гром уже не страшен. Похлопывая рыдающую Даниэллу по спине, другой рукой погладил по голове, волосы такие радостно-желтые, словно в самом деле из чистого золота, сказал участливо:
    – Даниэлла, что бы и как бы ни думали… иные, для вас я всегда остаюсь нежно любящим братом, который всегда готов придти на помощь, защитить и уберечь. Я люблю вас. Вы замечательная.
    – Рич!.. Ох, Ричард!
    Пес прыгал вокруг нас, ухитрился лизнуть Даниэллу в нос, утешая по-своему. Конюхи вывели Зайчика, красавец конь идет спокойно и царственно, позволяя себя вести, как слугам, что очищают для него дорогу. Мартин смотрел невесело. Кивнул одному из воинов, тот со всех ног бросился в главную башню. За герцогиней, как я понял. Обещала поприсутствовать при моем отъезде. Наверное, чтобы убедиться, что в самом деле уехал.
    Далеко с той стороны стены донесся протяжный звук рога. С навеса над воротами крикнули:
    – Сюда скачут двое!.. У них цвета королевского двора!
    Я промолчал, больше не вмешиваюсь, Мартин посмотрел на меня с надеждой, я молчал, он вздохнул и крикнул:
    – Еще кто-нибудь вблизи?
    – Нет никого!
    – Поднять ворота! – крикнул Мартин. Оглянулся, из башни вышла герцогиня. – Ваша светлость, могут быть важные новости!
    Решетка ворот медленно ушла вверх, через пару минут на измученных храпящих конях ворвались двое очень богато одетых слуг, видно сразу, что слуги, но в то же время видно и то, что слуги очень высокого лица. Оба почти сползли с седел, один шагнул к герцогине и, отвесив глубокий поклон, сказал торопливо:
    – Его Величество король Кейдан всего в двух милях!.. Он едет в Верхнее Полабье, но страшный ливень размыл дороги. Его Величество почтит вас королевским вниманием, остановившись на ночь. Возможно, если земля не подсохнет достаточно быстро, то пробудет и вторые сутки.
    Во дворе мгновение все стояли, замерши, затем забегали, натыкаясь друг на друга. Кастелян понесся в главное здание. Даниэлла бросила на меня умоляющий взгляд.
    – Вас что-то тревожит, сестрица? – спросил я ласково.
    Она подняла на меня боязливый взгляд, нежные щеки моментально окрасились ярким румянцем.
    – Да, сэр…
    Видно, как ей хочется называть меня по имени, просто Ричем, как уже называла, но сейчас рядом строгая мать, так что… нельзя. Нельзя, и все тут.
    – Говорите, леди Даниэлла, – сказал я тоже тихо, спугнуть эту тихую овечку проще, чем присевшую на ладонь бабочку. – Вы вообще чаще говорите всем, что вы хотите. По вашему тихому слову здесь сделают гораздо больше, чем по грозным окрикам сэра Мартина или леди Изабеллы…
    Она так застеснялась, что наклонила голову и совсем было собиралась шмыгнуть обратно в главную башню, но я ухватил за локоть, придержал. Она прошептала, не поднимая головы:
    – Мне страшно, сэр Рич…
    – Боитесь короля?
    – Я всего боюсь, – призналась она. – А короля – особенно.
    – Почему?
    – Не знаю, – прошелестел ее тихий голос. – Король проезжал здесь два года назад. Я помню, как он на меня посмотрел…
    Она вобрала голову в плечи, как испуганная черепашка, осторожно высвободила локоть из моих пальцев и заторопилась к дому. Я постоял, в задумчивости глядя вслед. За спиной послышались шаги. Мартин подошел, лицо злое, мощно хлопал закопченными ладонями по одежде.
    – Проклятый кузнец, до чего довел кузницу… Король увидит, позора не оберемся. Сэр Ричард, что-то случилось?
    – Знаешь, – произнес я медленно, – я, пожалуй, чуть-чуть задержусь…
    Он просветлел, словно на лицо упал луч второго солнца.
    – Отлично, сэр Ричард! Прикажете расседлать коня?
    Я отмахнулся.
    – Не надо. Вообще-то он у меня какой-то… бесчувственный. Есть на нем седло или нет, его не слишком заботит.
    Он внимательно посмотрел мне в глаза.
    – Да, конечно… Я тоже так подумал, когда он угол яслей отъел, а там была цепь со звеньями в детский кулак размером. Такие кони, говорят, только одного хозяина слушаются? А служить начинают только тому, кто убьет их прежнего хозяина?
    – Естественный отбор, – пояснил я. – Может, я все-таки сегодня и уеду, кто знает? Я должен посмотреть…
    – На короля?
    – На обстановку.

Глава 7

    Часа через два к замку подскакали на взмыленных конях трое всадников, богато одеты, поджарые, крепкие, явно не из свиты, а из тех, кто всю эту свиту обслуживает. Они прокричали, что посланы вперед, чтобы приготовить комнаты для короля и его гостей, им открыли врата, леди Изабелла возразила, что в этом замке все ее гости, в том числе и король Кейдан, а комнаты она уже велела приготовить, однако уполномоченные короля достаточно твердо и бесцеремонно заявили, что только они могут определить, подходят королю и его приближенным помещения или нет.
    Еще через полчаса с башен, а потом и со стены увидели яркую кавалькаду всадников, похожую на горсть гонимых ветром по однообразно зеленой, но весьма запятнанной свежепромытыми проплешинами долине цветов. Вслед за всадниками несколько десятков измученных и забрызганных грязью до кончиков ушей коней тянут две повозки. Те постоянно застревают, десятка два человек то и дело слезают с коней и начинают выталкивать повозки из липкой грязи.
    В свите, по моей прикидке, не меньше полусотни человек, да еще неизвестно, сколько в повозках. Одна из повозок вообще гигантская, словно передвижной вагончик, под нею тяжело вращаются по восемь колес с каждой стороны. Возможно, лимузин этого времени. Если так, то в нем едет сам король. С бабами и шампанским.
    Во дворе переговариваются в радостном и тревожном ожидании леди Изабелла, леди Бабетта, Джулиан Дейз и Мартин, за их спинами толпится челядь, по случаю приезда короля спешно одетая в самое чистое и новое.
    Первыми во двор въехали и буквально взяли все под охрану, словно во враждебном замке, крепкого вида рыцари. Каждый распоряжается тремя-пятью прекрасно вооруженными воинами, но явно не рыцарского звания, однако видна их выучка, что и понятно: королевские телохранители! Я наблюдал без протеста, хотя и не нравится, что тебя рассматривают как возможного противника, однако это правило любых бодигардов: подозревать всех. А я, кстати, совсем не смотрюсь безобидной овечкой. Меч при мне, молот у пояса, лук за спиной, у ноги замер громадный пес, наверняка боевой, так что никаких обид, ребята. Если бы меня упустили из глаз, это выглядело бы диким непрофессионализмом.
    За моей спиной послышались взволнованные голоса:
    – Король, смотрите, король!..
    – Его Величество едет…
    – Смотрите, какой на нем плащ!.
    – А конь, а конь!.. Чистый зверь!
    Я наконец сообразил, что моложавый мужчина, рослый и крепкий с виду, хотя сильно раздавшийся в талии, что едет на рослом коне в окружении пышно разодетых вельмож, и есть тот, на кого указывают пальцами. Щеки короля явно тоже в согласии с выпирающим животом начали отвисать, хотя он старательно прикрыл их, а также крохотный подбородок – пышной бородой, пегой и неопрятной, будто постоянно вытирает о нее сальные руки. Впрочем, чего это я так зло, он же с дороги, и под дождем мок, и по такой грязи едва не тонул, пока я заглядывал в глубокий вырез платья леди Бабетты.
    Короля играет свита, однако и в самом короле чувствуются сила, властность, крутой нрав. Достаточно высокого роста, он сперва оглядел всех во дворе с высоты седла, затем слез, небрежно опершись о головы подбежавших вельмож. Я держался в сторонке, однако меня накрыло, словно холодной волной, знакомым ощущением, когда некто пытается заглянуть ко мне вовнутрь. Я зорко всмотрелся в сопровождающих короля, колдуном может быть любой, одетый как охотник, вельможа или даже слуга.
    Все они казались яркими цветами только с высоты стены, а здесь видно, что цветы – только от пояса и выше, а ниже одинаково серые от толстого слоя дорожной грязи и глины. Кони – вообще вывалявшиеся в грязи носороги: масть можно определить только по кончикам ушей, да и то не у всех.
    Рядом с королем встал, настороженно поглядывая по сторонам, грузный человек в просторной одежде, похожей на сутану. В левой руке длинный посох, смахивающий на епископский, даже архиепископский, но, как и сутана, только смахивающий. На шее толстая золотая цепь с массивным амулетом на груди в виде зеленой жабы, еще одна цепь, на ней амулеты и талисманы помельче, эта до самого пуза, объемного и при ходьбе сдвигающегося направо и налево.
    Справа от короля очень рослый и массивный рыцарь в полных доспехах, только голова остается непокрытой, суровое обветренное лицо, жестокий взгляд, квадратная челюсть – сразу видно полководца, что больше проводит времени в дальних лагерях, чем вот так в королевской свите.
    По коже сыпануло морозом, тут же исчезло. Я постарался ничем не показать, что ощутил прощупывание, но как бы невзначай повернулся, попутно мазнув взглядом по толпе, мышцы напряглись, с трудом удержался, чтобы не вздрогнуть так, что на мне зазвенит все железо, как в огромном будильнике.
    Над епископом, так я его пока назвал, колышется, словно столб дыма над горящим нефтехранилищем, непроницаемый черный столб. Он показался мне таким плотным, словно из черного дерева, только что не блестящий, лишь присмотревшись, различил стремительное движение частиц, взбегающих от его плеч и головы по столбу ввысь.
    Если в Каталауне над колдунами я видел только зловещие черно-красные облака, похожие на созревшие нарывы, вширь столько же, сколько и ввысь, то здесь жуткий столб, при виде которого мурашки по всему телу, седалищный нерв первым ощутил невероятную мощь, заключенную в этом столбе.
    Остальные спутники короля ничем особенным не отмечены, разве что у каждого либо амулет, либо талисман, каждый окутан недоброй мглой, но сами люди – нет, обычные самодовольные проныры, что умеют оттереть от правителя дельных людей, захватить все должности, все чины и привилегии.
    Леди Изабелла выступила вперед, низко поклонилась. Мне показалось, что тот, кого я определил в главнокомандующие армией, чуточку подобрался и постарался втянуть живот, но втянул ли, в кирасе не видно.
    – Ваше Величество, – произнесла она таким радушным голосом, которого я у нее еще не слышал, – позвольте приветствовать вас в нашем замке и заверить, что он в полном вашем распоряжении!
    Король рассматривал ее с интересом, герцогиня все еще яркая и красивая женщина, перевел взгляд на Дженифер и Даниэллу, по леди Бабетте лишь скользнул взглядом, снова обратил взор на герцогиню.
    – Вы все такая же красавица, – сказал он, – как и в прошлый раз… Нет, вы явно похорошели! Или отсутствие супруга так сказывается?
    Придворные подобострастно заржали, герцогиня слегка улыбнулась.
    – Ваше Величество, в присутствии мужа я выгляжу получше.
    Король кивнул.
    – Мы сейчас приведем себя в порядок… а потом встретимся на пиру в нашу честь. Здесь вода отыщется?
    Вперед выступил Джулиан Дейз, угодливо поклонился.
    – Ваше Величество! В покои уже натаскали горячей воды. И еще принесут, так что позвольте показать вам…
    Король отмахнулся.
    – Уверен, мои слуги уже все устроили.
    Я наблюдал, как его окружили и повели в восточную башню, за королем медленно втянулась вся свита, грязная настолько, словно последнюю милю брели по пояс через непролазное болото, давали всему налипшему застыть на теле, а потом снова лезли в грязь.
    Мартин подошел ко мне сзади, я услышал почти заговорщицкий шепот:
    – Первый при короле – Вирланд Зальский. Следите за его руками, сэр Ричард. Раньше это был исполненный благородства воин, но последние годы – постоянно при короле. Кто знает, какой он теперь?
    Так же неслышно приблизился Джулиан. Глаза поблескивали, он возразил негромко:
    – Уже не Вирланд первый, дорогой Мартин. Уже не Вирланд… хотя он, согласен, при данных обстоятельствах для нас намного предпочтительнее. Сейчас всех оттеснил Рено де Три, он считается великим магом королевства. Без совета с ним король шагу не ступит! Вот что значит мудрый советчик.
    Он с достоинством выпрямился, дескать, а здесь единственным достойным советчиком, к мнению которого нужно прислушиваться, является сами знаете кто, не буду указывать пальцем.
    Я отвел Зайчика обратно в стойло, поцеловал в замшевый нос и пообещал, что скоро уедем, мне самому здесь как-то не весьма, даже очень не весьма как-то, и вообще нас здесь не чешут. Он сопел и сочувствующе тыкался теплой мордой в плечо, шумно дышал горячим воздухом в ухо. Пса я отвел в покои с застывшими рыцарями, поклонился им и попросил позволения подержать тут немножко собачку. Она тоже из вашего времени, порода такая редкая.
    Пес прыгал мне на спину, я едва удержался на ногах, собака у меня ужасная: если не залижет, то затопчет, сказал строго:
    – Жди!.. Ты же знаешь, я без тебя ни шагу. В смысле когда дело доходит до чего-то серьезного. К примеру, обед там или ужин… Жди!
    В коридоре яркий свет, в забытых и заросших мхом подсвечниках появились свечи, в плошках светильников – масло. Сейчас все горит, полыхает, освещает и озаряет потолок и стены почти солнечным светом.
    Я быстро шел к главному залу и отмечал, что для короля действительно зажжены все свечи и светильники. В холле, коридорах, переходах и, конечно же, во всех залах. Надо думать, что и запасы провизии опустошат за первый же день изрядно, так что кастеляну надо позаботиться, чтобы сегодня же закупили в селах и к утру пригнали стадо коров. А то и прямо там забить, а в замок привезти на телегах, прикрыв разделанное и очищенное от шкур и костей мясо попонами.
    Вот какой я заботливый и предусмотрительный, мелькнула едкая мысль. В самом деле становлюсь феодалом, мыслю как крупный хозяйственник, только кепки недостает… Интересно, долго ли продержусь, не пользуясь правом первой брачной ночи?
    Из большого зала бьет свет, будто там горит солнце. В распахнутые настежь двери видно, как туда натаскали еще столы, накрыли цветными скатертями. Слуги сбиваются с ног, и когда король сменил одежду на чистую, столешницы уже ломились под тяжестью дорогих яств, лучших вин, редких фруктов.
    Галдящая толпа заполонила зал, возле короля некий порядок, во всяком случае расселись по рангу, однако со второго десятка полная анархия, все плюхаются там, где, по их мнению, жареный гусь толще, запеченный на углях олень крупнее. Герцогиня, ее дочери и неизменная леди Бабетта, раскрасневшаяся от обилия мужчин, заняли места по другую сторону стола напротив короля и его ближайших придворных.
    У входа в зал толпятся, не переступая порога, как приехавшие с королем оруженосцы, слуги и прочая челядь, так и местные слуги, жадно глазеют на приехавших, обмениваются впечатлениями. Я остановился позади них, с моим ростом хорошо смотреть поверх голов, старался понять, что же меня удерживает от того, чтобы сесть на коня и ехать на свой Юг… да-да, на свой, потому что он мне нужен, но торчу здесь, прикованный жалобным видом тихой безропотной овечки Даниэллы, что и сейчас, сидя рядом с властной матерью, не смеет поднять глаз от тарелки, а в зале гремит хохот, со всех сторон чавканье, стук ножей по блюдам, треск раздираемого мяса, хруст костей, снова чавканье и плямканье…
    Король ел сперва быстро, утоляя голод, затем уже смаковал, а когда начал отрыгиваться, обратил посоловевший взор на герцогиню.
    – Я слышал, – сказал он покровительственным голосом, – герцог все еще на турнире?.. Гм, весьма опрометчивый поступок для такого убеленного сединами мужа. Да, он непревзойденный воин, однако преклонный возраст даже легендарного героя Уильяма Маршалла заставил выронить меч… Впрочем, я знаю о настоящей миссии герцога, леди Изабелла! Вы должны гордиться своим мужем. Если у него получится задуманное… о, тогда герцог станет настоящим героем. И его владения прирастут новыми землями. Но что это мы все о делах да о делах?.. У вас прелестные дочери, леди Изабелла!
    Герцогиня слегка наклонила голову.
    – Благодарю вас, Ваше Величество.
    Он оценивающе рассматривал обеих, Даниэлла покраснела и не смела поднять глаз от тарелки. А Дженифер ответила дерзким взглядом, только я видел в этой дерзости беспомощность и даже страх. Лишь Бабетта вовсю строит глазки напропалую, под жадными мужскими взглядами она расцвела, как цветок, на который в жаркий день упали дождевые капли.
    Король продолжал рассматривать дочерей герцогини, как двух коз на базаре.
    – Уже совершеннолетние?.. Обе?.. Прекрасно, прекрасно. Тогда я, как король, охотно воспользуюсь правом сюзерена и окажу вам, леди Изабелла, и вашим дочерям высочайшее покровительство.
    Леди Изабелла, побледнев еще больше, снова поклонилась.
    – Мы счастливы, Ваше Величество.
    – Ваш отец, – продолжил король, – явно собирался выдать их замуж… Гм, я рад, что смогу помочь ему. В отсутствие герцога я принимаю решение выдать ваших дочерей. Вон граф Марселен уже созрел для женитьбы, очень способный молодой человек… Кто у вас старшая?
    Леди Изабелла ответила мертвым голосом:
    – Моя дочь, Даниэлла…
    – Прекрасно, – отрубил король, – юную леди Даниэллу выдадим замуж за графа Марселена. Граф!
    За столом поднялся и отвесил учтивый поклон очень грузный молодой парень с туповатой деревенской физиономией, но очень бледный, что говорит о жизни аристократа, чья жизнь начинается, как у вампира, в сумерках и длится всю ночь на балах и увеселениях. Еще я обратил внимание на губы и понял, что значит выражение «порочные». Вроде бы все дело в генетике, ан нет, порочные и все тут. И человек при таких губах обычно порочный.
    Леди Даниэлла дрожала, как осиновый лист. Ложка выпала из ее ослабевших пальцев, но за гамом голосов и звяканьем ножей по тарелкам этого никто не услышал.
    – И леди Дженифер найдем жениха, – заявил король жирным голосом, он оглядел пирующих, многие поспешили поклониться, другие вскинули в его честь кубки с вином. – Например… сэр Франсуа?
    На дальнем конце стола поднялся очень немолодой и тоже очень грузный мужчина. Не медведистый, а больше похожий на кабана. Взглянул на Дженифер, криво усмехнулся.
    – Если за ней будет неплохое поместье, то, думаю, она мне подойдет…
    Слуги тихонько переговаривались, вздыхали и посматривали в зал с жалостью. Я раздвинул их, как лодка раздвигает мелкие льдинки, вошел в зал, нарочито громко топая и позвякивая дорожным снаряжением. На меня начали оглядываться, наконец оглянулся и король. Я видел, как взлетели его брови, не часто он видит мужчин моего роста, но прежде, чем он открыл рот, я учтиво поклонился.
    – Ваше Величество, – сказал я как можно более приятным, но громким голосом, – никто из нас и вообще никто не посмеет поставить под сомнение ваше великодушие и жажду заботиться о благе своих подданных. Именно этим, как мы все видим, продиктовано ваше желание выдать леди Даниэллу замуж за сэра Марселена, без сомнения, человека, наделенного умом, отвагой, что явственно читается на его лице…
    В толпе придворных кто-то хихикнул, я сам старался не смотреть на расплывающуюся от постоянного пьянства рожу сэра Марселена. Король кивал, но в конце нахмурился, спросил с подозрением:
    – Все это верно. Но к чему такая речь?.. Кто вы, сэр? Ваше лицо мне кажется знакомым, но я вас не могу припомнить.
    Я поклонился еще учтивее.
    – Ваше Величество, меня зовут Ричардом Длинные Руки. А лицо мое знакомо Вашему Величеству потому, что я – сын герцога Готфрида.
    За столом прокатился вздох удивления. Меня рассматривали, как диковинного зверя, приподнимались, переговаривались, говор прокатился по рядам. Я выпрямился, раздвинул плечи и постарался выглядеть еще внушительнее. Взгляд, естественно, немножко бараний, это в глазах опытных людей говорит о врожденном благородстве и чистоте крови.
    Король рассматривал меня тоже с удивлением и быстро растущим понятным раздражением.
    – Сын?.. Сын герцога Готфрида? Впервые слышу.
    Я улыбнулся как можно чистосердечнее, дескать, душа нараспашку и сердце на рукаве.
    – Он сам услышал только на турнире, когда повидался с той женщиной, которую утащил в постель двадцать пять лет тому назад. Но он признал меня. Вот его кольцо…
    Я показал перстень с фамильным гербом. Его осмотрели двое, помимо короля, черный епископ и здоровенный рыцарь с суровым лицом, которого я определил как полководца.
    – И что же? – спросил король с подозрением. – Пусть даже вы трижды сын герцога Готфрида, хотя я предпочел бы это услышать еще и от герцога, но какое отношение…
    Свита слушала внимательно, чувствуют, как растет напряжение, я сказал чуть громче:
    – Герцог задержится в Каталауне на некоторое время по своим делам. Впрочем, вы их знаете, потому я пользуюсь случаем сообщить… о чем не сказал даже герцогине, что захват власти в королевстве Вексен удался. Король Барбаросса свергнут, герцог Ланкастерский убит, почти вся местная знать погибла в короткой, но кровавой междоусобице. Так что герцог, как вы понимаете, немного задержится, а я правлю здесь от его имени. Чтобы не было сомнений, он дал мне кольцо и велел поспешить в замок. Я должен замещать его особу до тех пор, пока он не вернется. Это значит, Ваше Величество, говоря простым языком, что хотя герцога здесь нет, но есть я. В его отсутствие только я, будучи дееспособной и половозрелой особью мужского пола, могу решать, за кого отдавать замуж своих младших сестренок. И вообще… отдавать ли. Я еще подумаю.
    За столами ахнули, в огромном зале повисла такая зловещая тишина, что звон от крыльев пролетевшей мухи оглушил бы всех. Лицо короля медленно наливалось гневом.
    – Что?.. Перечить мне?.. Да я… в кандалы! Сгною!..
    Однако стража пока не двигается с места, король сыпет угрозами, но прямого приказа схватить и бросить в темницу пока нет, а я сказал очень учтиво и твердо:
    – Я не ваш подданный, Ваше Величество. Потому не можете вот так просто со мной всего лишь согласно вашей королевской воле!.. Я – подданный короля Шалегайла, который в одиночку выдерживает натиск армий Тьмы и потому чтим всеми королями христианского Севера. К тому же я – паладин Господа Нашего, и если вам восхотелось потягаться не только со всеми королями и благородными сеньорами, но и со святой церковью нашей… что ж, велите схватить меня. Вам мало не покажется, Ваше Величество.

Глава 8

    Наши с королем взгляды сомкнулись в безмолвной схватке. Я – король, сказал он отчетливо, хоть и беззвучно. Я полный хозяин в королевстве. Я могу растереть тебя в пыль!
    А вот фига, ответил я так же твердо. Я не из коровника, побродил по свету с обнаженным мечом в руке и знаю, что таких королевств – как жаб в болоте. Так что не надо пыжиться, ах-ах, Ваше Величество. Чем дальше к Югу – тем крылья у королей подрезаннее. Иностранца схватить и бросить в темницу – это не своего слугу выпороть. Тем более знатного иностранца, за которым не только уязвленное самолюбие королей, но в самом деле святая церковь! Уж она-то не потерпит, чтобы попирали ее самолюбие.
    Он еще некоторое время испепелял меня взглядом, потом лицо разом постарело, осунулось, он произнес тем же громким и жестким голосом, но я отчетливо услышал в нем нотку поражения:
    – Я не признаю вас, незнакомец, сыном герцога Готфрида