Скачать fb2
Батшев Мой французский дядюшка

Батшев Мой французский дядюшка



    ВЛАДИМИР БАТШЕВ
    МОЙ ФРАНЦУЗСКИЙ ДЯДЮШКА
    МАЛЕНЬКИЙ РОМАН
    В XVI-XVII веках началась колонизация Америки. Туда потоком хлынули из Европы искатели приключений, люди, жаждавшие наживы, неудачники - в на­дежде, что им улыбнется там счастье. Случалось, что некоторым из них действи­тельно удавалось разбогатеть, и тогда они нежданно-негаданно обогащали своих терпевших нужду родственников, не только близких, но и дальних.
    В литературе и в театре XVIII-XIX веков одним из излюбленных героев стал такой американский дядюшка, выручавший из беды нищих племянников. А в переносном смысле выражение «у него американский дядюшка нашелся» стало означать: «ему неведомо с чего повезло».
    Запись по фильму
    Ночь. Балкон. У балкона человек точит бритву. Он смотрит на небо и видит сквозь стекло... Легкое облачко, приближающееся к полной луне. Потом - лицо девушки. Ее глаза широко раскрыты. К глазу подносится лезвие. Облачко про­плывает перед луной. Лезвие рассекает глаз.
    1
    Что я не испытал? -
    не жил под мостом Александра Третьего,
    не стоял в очереди безработных,
    не давил клопов в грязных подозрительных отелях,
    не был знаком с Великими Князьями,
    не водил такси,
    не работал на заводе,
    не пил самогон,
    не писал стихов,
    не дружил с Мозжухиным.
    2
    Раннее парижское утро.
    Звонок у дверей. Кто бы мог быть в 7 часов?
    Встаю с постели. Одеяло - налево.
    Криминальный роман шлепается на пол. Гангстеры Чикаго - брр... Набрасываю халат, шлепаю босыми ногами по недавно натертому паркету. Открываю дверь. Почтальон протягивает «пневматичку».
    В конверте сообщение: съемки переносятся с двенадцати дня на десять утра. Неужели у них в Бийянкуре солнце? Тогда почему его нет у меня над головой? Да, с Мозжухиным зря не дружил. И с Лилиан Гиш. И с ее сестрой тоже. И с Жозефиной Бакер. И с бывшим президентом Клемансо. И с нынешним президен­том Думером.
    Дружил бы - давно стал кинозвездой.
    Как говорят в России? Знал бы где упасть - подстелил бы соломы.
    А что такое солома? Вчерашняя трава. Нет, она называется по-другому. Не солома?
    Чищу зубы. А голова отмечает, что русский язык из меня выходит, убегает, вытекает.
    Как вода в отверстие раковины.
    Это замечательно. Вместе с русским языком уходит его главный недостаток - акцент.
    Закрываю дверь. Ключ недовольно скрипит зубами - не хочет покидать дом.
    Быстро вниз, здороваюсь с консьержкой:
    - Бонжур, мадам! Надеюсь, ревматизм вам сегодня не мешал спать?
    В руках у нее, как всегда, развлекательный журнал. Но не с моей фотографией на обложке. Жаль.
    - Бонжур, господин Пьер. Вы знаете, в журнале пишут про мадам с третьего этажа, знаете, которая служит в модном доме манекеном, я и не представляла, что она такая знаменитость...
    Это она про Мари. Моего старого кредитора. Раньше я иногда брал у нее взай­мы. На удивление она никогда не отказывала, но и я вовремя отдавал. И контра­марку на премьеру - в придачу.
    Слава Богу, у консьержки хорошее настроение. Желает приятной прогулки, несмотря на небо в тучах. Почему у нее хорошее настроение? Она все время жа­луется на дождь и ревматизм. А сегодня точно будет дождь. А ревматизма у тетки нет. Странно.
    Или врет.
    В прошлом месяце она держала в руках журнал с портретом певицы Дамьи. Я чуть не вырвал его у нее из рук, но опомнился.
    Потом отдышался. Прошлое - прошло.
    Вспомнил слово! Сено.
    Подстелить надо сено, его собирали в кучи - маленькие и большие. А как они назывались? Я помню, что имелось название большим кучам сена!
    Раскрыть зонт: капает. То ли дождь будет, то ли прошел.
    Быстрым шагом к повороту, где всегда можно остановить такси.
    Так что же надо стелить - сено или солому?
    3
    Раннее парижское утро.
    Пулеметный треск поднимаемых жалюзи.
    Неприятное воспоминание. Так и хочется пригнуться.
    Это открывают кафе на противоположной стороне улицы.
    Официант Огюст вытряхивает в окно коврик. Ага, сбрил усы. Неделю ходит с усами. Неделю - без усов. Ба-а-льшой оригинал.
    За цинковой стойкой хозяин приветственно машет рукой.
    На ходу кланяюсь, но зайти не могу - время, как говорят в Холливуде, деньги. Тем более у меня. Хотя еду не в Холливуд. А в Бийянкур. Сегодня должны под­писать годовой контракт.
    Или не подпишут.
    Навстречу - сосед из дома № 26, как всегда с шофером-охранником.
    Идет в церковь: по русской привычке - к заутрене.
    - Бонжур, господин генерал.
    - Бонжур, господин артист.
    Какой варварский акцент!
    4
    Было. - встретил генерала два года тому назад, только переехал на эту квар­тиру, сразу узнал, хотя не носил уже генерал легендарной бороды, а только - ма­ленькую, тронутую сединой бородку.
    - Здравия желаю, господин генерал, - и пошел дальше. Только услышал вслед:
    - Кто это?
    - Это киноартист, сын бывшего торгового агента во Франции.
    Не та борода у генерала, не та. Как говорит русская пословица: закатали сивку гангстеры, в асфальт. Что за чепуха! Это из криминального романа. А как звучит русская пословица? Кого-то закатали, укатали, катали. Ехали на тройках с бубенцами.
    О, какое счастье забывать прежний язык!
    Вместе с акцентом.
    Охранник улыбается, ходит, конечно, в кино. Да, охранники все знают, у них такая работа. Через полгода они уже не вспоминали, чей я сын.
    Через полгода:
    - Добрый день, ваше превосходительство, - я варьировал приветствия.
    - Добрый день, мсье, - в спину. - Кто это? Знакомое лицо...
    - О, господин генерал! Это же Пьер! Киноартист. Вы видели «Тропическую сирену»? А «Монте-Кристо»?
    5
    На углу нашей улицы Русселе и улицы Удино сенегалец продавал жареные каштаны. Вот такие сенегальские стрелки в Иностранном легионе черте что вы­творяют, вчера читал...
    На горячем листе, поставленном на козлы, прыгали и перекатывались коричне­вые и черные каштаны. Он их помешивал металлической лопаткой.
    Не зуав ты, не зуав, вот и хорошо, ты бы меня подстрелил от скуки...
    В кармане непонятного - то ли халата, то ли плаща - торчали газетные кульки, фунтики - мама их так называла - фунтики! - треугольные пакетики из газеты. А может, он не сенегалец? И даже не зуав?
    Лиловый кафр насыпал пакетик каштанов, получил свой франк, и я пошел дальше.
    «А где-то там, в притонах Сан-Франциско лиловый кафр вам подает манто», чуть не пропел я известную песенку Вертинского, но каштан во рту не позволил.
    Столько удовольствия за франк!
    Что за газета? Потом посмотрю.
    Скоро фунтик опустел, и я собрался выбросить его, оказалось - он свернут из вчерашнего номера «Матэн».
    Если на другой стороне будет статья о фильме, даже не статья, я согласен, что там даже не рецензия, а небольшая заметка в разделе «Кинохроника», как пишут обычно в хронике, но если есть два слова обо мне, значит, контракт на следующий фильм подпишут, а может, и на год.
    Увы! Оказалась другая страница. Надеешься на хорошее, получаешь - пустоту.
    Точно - жизнь жестче. Сказок не бывает.
    Контракт не подпишут.Рыжий кот, именно кот, а не кошка.
    Большого рыжего кота размером с собаку я буду водить на поводке, рыжего, а не черного, рыжего, а не полосатого кота буду таскать на поводке по бульвару, чтобы окрестные собаки завидовали и боялись моего рыжего.
    Потом сажусь в автобус с котом на поводке, пусть видят, не в такси сажусь, в автобус. С котом на поводке. Он лежит калачиком на коленях. Буду гладить его рыжую шерсть, а он в ответ - урчать.
    Пересаживаюсь в метро. Смотрю, чтобы коту не наступили на лапы. Доезжаю до Монмартра.
    Вхожу в артистическое кафе рядом с театром «Ателье».
    Кот - на поводке.
    Мяукает - здоровается.
    Все ахают.
    - Да, - переговариваются завсегдатаи, - это вам не собачка Жозефины Беккер, это кот Пьера Батчева.
    - Ученый кот (я научу его каким-нибудь цирковым штукам), - добавляю я.
    Да, будет.
    Кинохроника
    Биянкурская киностудия спешно готовится к новой большой постановке. «Sequana- Films» ставит «Les Nuits d’e Prince» no сценарию Кесселя. Директор Шифрин заканчивает переговоры с цыганами, казаками, с целым рядом русских артистов, художников, музыкан­тов, операторов и приводит в боевой порядок своих помощников.
    Л’Эрбье, которому поручена постановка этого фильма, закончил детальный декупаж сценария, совещается с автором его Кесселем, художником-декоратором Шильдкнехтом и своим ближайшим помощником по предстоящей работе Лампеном.
    На днях вспыхнут юпитеры, завертятся ручки съемочных аппаратов и потекут на плен­ку бурные ночи русского князя. Кроме зрелища, близкого и понятного нам действия, подчас волнующего и захватывающего, вроде лихой казацкой джигитовки, мы услышим и люби­мые цыганские и казачьи песни в прекрасном исполнении хоров и сольных исполнителей: «Les Nuits de Prince» будет не немой, а «звуковой» картиной.
    Главная женская роль поручена известной французской артистке Жине Манес.
    7
    Запись по фильму
    Восемь лет спустя. Пустынная улица. Дождь. Появляется странный персо­наж в темно-сером костюме, на велосипеде. К его голове, спине и бедрам при­колото нечто вроде пелеринок из белой ткани. К груди ремешками прикреплена коробочка, расчерченная по диагонали черными и белыми полосками. Персонаж машинально крутит педали, бросив руль, держа руки на коленях. Он показан со спины, до бедер - «американским планом». Он же, в двойной экспозиции, удаля­ется от нас вдоль по улице, затем начинает приближаться к камере до тех пор, пока полосатая коробочка не оказывается на крупном плане.
    Надо постричься.На авеню дю Мэн около моста и писсуара - русская парикмахерская. Хозяин и одновременно парикмахер - донской генерал. Подмастерье и помощник - из­вестный театральный гример. Конечно, можно в другую пойти, к французам, но у русских дешевле. (Тот, кто говорит: «у своего лучше для души» - врет).
    На перекрестке застыл автобус. Из-под него вылез француз и грустно смотрел на помятый велосипед.
    Водитель равнодушно ждал полицейского протокола.
    По бульвару Монпарнас шла демонстрация: человек двести плохо одетых лю­дей. Шли тесно друг к другу и кричали: «Сакковинцетти!». Они протестовали про­тив казни в Америке итальянских анархистов. Уже шесть лет анархисты сидели в тюрьме и ждали. Защитники подавали апелляцию за апелляцией. Прошли годы. С точки зрения американцев, дело анархистов безнадежно, все равно - на электри­ческий стул. Какие-то итальянцы, бумаги не в порядке, да еще анархисты! Запо­дозрены в вооруженном нападении. Таких, для примера, - на электрический стул. Демонстрации происходили всюду, а теперь в Париже. Попутно демонстранты разбили магазин обуви Андрэ на углу улицы Фальгер и разграбили витрину. По­кричали „Сакковинцетти» и рассыпались, не доходя до вокзала, где толпу ожида­ла полиция.
    Толпа всегда неприятна, ждешь от нее только плохого, лучше не попадаться на пути.
    Оба кресла заняты, надо подождать. В одном кресле сидел пожилой блондин, в другом - мой ровесник. Его стриг гример. С блуждающей по лицу улыбкой рас­сказывал свои театральные похождения. На голове гримера возвышался театраль­ный парик. Парик выдавал - волосы молодые, густые, каштановые.
    - Я самого Шаляпина гримировал, - рассказывал он.
    В любой русской кампании обязательно вспомнят три имени, три русские эми­грантские гордости - Шаляпин, Алехин, Мозжухин.
    Завидуешь?
    Нет.
    Не хочу жить в гетто, даже в гетто русского языка.
    Я хочу в мир.
    В Европу, во Францию.
    Потому не завидую Ивану Ильичу Мозжухину с его безобразным француз­ским.
    8
    Когда я приехал в Париж и увидел наших эмигрантов, то подумал: «Что де­лать? Чем заниматься? Жить жизнью, которой живут наши эмигранты?»
    А они не распаковывали чемоданы, жили, как на вокзале, ожидали «весеннего похода», «помощи иностранных держав», верили в любые слухи.
    И так много лет.
    Я не верил в «весенний поход», и в помощь союзников, и что «через полгода будем дома чаи распивать». Не верил.
    Те, кто так говорил, или сознательно обманывали простаков, либо успокаивали себя.
    Никого из них не ставили к стенке ради развлечения.
    Никто из них не видел, как соседу отрезали половые органы и запихивали в рот его жене.
    Никто из них не целовал сапоги палачей.
    Я это видел.
    Виной тому был не «пломбированный вагон» и не жидомасоны, а характер русского народа. И народ говорил: мне нравится грабить награбленное, экспро­приировать экспроприаторов, кухарки должны управлять государством, мир хи­жинам - война дворцам, любовь пчел трудовых, от тайги до британских морей красная армия, все выше, и выше, и выше, советская власть - это всерьез и на­долго.
    9
    Нет, вы ошибаетесь, не только у Мережковских была квартира в Париже, ку­пленная до революции. У нас тоже была - на avenue Daniel-Lesueur, 3 (arrond. VII). Отец купил ее, когда служил российским торговым агентом в Париже, в 1908 году. Кроме того, он писал книги, издал их в России - «Торговля мехами во Франции», «Торговля кожами во Франции», «Торговля пухом и пером во Фран­ции» - эти я помню, наверное, были и другие. Читали их?
    Он получил звание потомственного почетного гражданина. Знаете про это? Ага. Имел счет в «Лионском кредите». Какие-то сбережения оставались. В Па­риже он ждал нас с мамой. Он был советником. Не знаю, какие советы давал он генералу. Но состоял у Врангеля членом экономического совещания, участвовал в собраниях, разрабатывал проекты, писал доклады. Врангель его вспоминает в мемуарах. Папа давал деньги на белое движение. Ну, разумеется, на белое! Не красным же давать. Тогда мы приехали в Париж.
    К тому времени, признаюсь, я закончил один курс в университете в Симферо­поле. Будете смеяться, но я учился на математическом отделении.
    Но математика меня не влекла. Не привлекала.
    Хотел стать артистом.
    10
    Актером кино я стал в Ялте.
    Совершенно случайно.
    Подобно роковой встрече с инфернальной женщиной, встретился с кинемато­графом.
    Дранков снимал любовную драму у моря, мне до зарезу нужны были деньги (первая любовь, что ли? не помню), и я напросился в статисты. Во Франции их называют фигурантами. Дальше - больше: в следующем фильме я исполнил две маленькие роли: разбойника в парике и огромной бороде, а другую - слугу глав­ного героя.
    Когда киностудия вместе с актерами, режиссерами, операторами, оборудова­нием и мною в придачу эвакуировалась в Константинополь, в кармане было сорок американских долларов, купленных на заработанные деньги, и семь ролей в пяти фильмах.
    Во Франции я снимался уже во французских фильмах. Мне как-то повезло.
    Чем повезло? Пятеркой по французскому в гимназии - вот чем. Язык выплыл из памяти, а с ним и нахальство. Как без нахальства появиться в «Гомоне» и пред­ложить свои услуги?
    Французы сначала морщились, но пробовали, и - я получал небольшие роли. Но не хватало школы, и я пошел учиться в студию Жоржа и Людмилы Питоевых. Чудесные люди. Театр Жорж боготворил. Но мне хотелось в кино. Нет, что вы, роман с Людмилой! Вы из меня какого-то Казанову хотите изобразить.
    Вспомните «Наполеон». Я играл генерала Гоша. Небольшая, но важная по сю­жету роль. Пресса заметила меня. До того лишь упоминали в разделе - «и другие». Блестящий фильм. Экран был разделен на три части, и в каждой происходило свое действие. О, Абель Ганс - революционер в кинематографе! Сегодня такой при­ем называется полиэкран, но тогда не было полиэкрана, и Ганс впервые разбил действие на несколько. Эффект оказался сногсшибательным. Даже я ахнул, когда увидел готовый фильм.
    11
    Запись по фильму
    Обычная комната на четвертом этаже одного из домов на этой улице. По­среди комнаты сидит ярко одетая девушка. Она внимательно читает. Но вдруг вздрагивает, с любопытством прислушивается, бросает книгу рядом с собой, на диванчик. Падая, книга не закрывается. На одной из страниц мы видим гравюру с картины Вермеера «Кружевница». Теперь уже девушка не сомневается: что- то случилось. Она встает, поворачивается и спешит к окну. В этот момент на улице остановился знакомый нам персонаж. Безо всякого сопротивления, по инерции, он падает вместе со своим велосипедом в ручеек, в самую грязь.
    Мама вспоминала:
    ...на нейтральной зоне «шалят» красноармейские патрули.
    На маме косынка сестры милосердия с красным крестом.
    Ещё до рассвета тронулись в путь. Холодно, идёт снег, нервы напряжены, му­чает вопрос, доедем ли благополучно. Сейчас не могу вспомнить, сколько вре­мени они ехали, - возчик показал кнутом вперёд и сказал: уже виден Рыльск. Слава Богу, кажется, добрались благополучно! Но радость оказалась прежде­временной. Раздался выстрел, справа показался конный разъезд из трёх человек. Красноармейцы! Они быстро нагнали подводу, сначала потребовали предъявить документы - бумаги у всех оказались в порядке, потом объявили, что будет обыск, который начали с младенца. Несмотря на холод и падающий снег, распеленали, встряхивая каждую пелёночку, - обыскивали очень тщательно, маме велели рас­пустить волосы, отобрали имевшиеся у них небольшие деньги, сказав: «вывозите валюту». Четвёртый пассажир был еврей, у него тоже ничего с собой, кроме не­большой суммы денег, но отобрали тёплое пальто, - и с криками: «ах, ты, жид пархатый!» стали бить по лицу нагайками. Маме сказали: «Сестра дальше не по­едет, сестры нам и самим нужны».
    Мама обмерла, и стала молиться. Бог спас. Представляю, как она шептала: «Господи, спаси и помилуй!». Один из красных обратил внимание на два кольца на руке, одно - обручальное, и сказал: «Ну-ка, сестра, покажите ваши колечки!» Почти сорвал оба кольца и, не стесняясь, стал надевать на свой мизинец. Другой красноармеец, по-видимому, старший, сказал, чтобы тот отдал ему посмотреть. «Чего смотреть? Кольца как кольца». Старший обозлился и сказал: «А если так, то сестра не останется!» - и показал маме на розвальни, сказав: «Езжайте». Колец она, конечно, больше не видела.
    Возница не заставил себя ждать, хлыстнул по лошадям, и через двадцать минут они доехали до деревни, где стоял немецкий патруль. Мама свободно говорила по- немецки, объяснила положение, и немцы вежливо направили всех к коменданту, который принял беглецов хорошо, а маме даже предложил принять ванну и отдох­нуть у него, так как нужный поезд отходил только вечером. Мама обрадовалась: на ночевке в избе блохи и клопы ее буквально заели.
    Вечером сели в поезд и рано утром были в Харькове. Там она нашла отца. А потом и меня.
    12
    Я часто бываю в Париже, в один из первых приездов мой старый друг, а ныне известный французский писатель Nikolas Bokov пригласил на SLAM.
    SLAM - поэтическое объединение. Вроде нашего старого СМОГа. Но, раз­умеется, иное. Поэты любого возраста, пола и национальности читают стихи. В разных кафе, в зале какого-то учреждения, в помещении бывшей фабрики, где теперь концертный зал, на площади перед Лувром (под дождем).
    Как-то чтение происходило в кафе рядом с кладбищем Пер-Лашес.
    Читал и я старые стихи, поскольку новых не помнил.
    Пожилой испанец с морщинистым лицом подошел к нам с бокалом в руке. Он пил дешевое красное вино.
    - Хороший поэт, - шепнул мне Nikolas Bokov.
    Испанец что-то спросил. Старый друг посмотрел на меня заинтересованно. И повторил испанцу мою фамилию.
    Лицо поэта выразило удивление и восторг.
    Bokov перевел.
    - Он спрашивает, не родственник ли ты Пьера Бачева? Помнишь киноактера, который играл.
    Я вспомнил.
    Не актера.
    А своих родителей, которые на вопрос, есть ли у нас родственники за границей, всегда отвечали отрицательно. Но почему-то я не верил.
    Незадолго до эмиграции, я разговорился с отцом.
    - У моего отца, твоего деда, - рассказывал он, - было шесть братьев. Они жили в разных городах и не все были такие бедные, как мой отец.
    Дальнейшее я узнал из архива.
    13
    Чем-то мой дядя привлекал режиссеров.
    Вероятно, обаянием. Иначе как бы иностранец так быстро сделал карьеру в кино? Если он играл не главную роль, то роль второго плана - обязательно.
    Он понял, что если не выкладываться на съемочной площадке до конца, до изнеможения - не будет качества. А не будет качества - не будет и новых ролей.
    А будет качество, ему простят и иностранное происхождение, и отсутствие свя­зей, и акцент.
    Так и произошло. Он снимался у хороших режиссеров. Не отказывался ни от каких ролей. О нем писали. Потом в кино пришел звук. Для многих актеров его приход означал творческую смерть.
    14
    Очаровательно грассируя, выпуская дым в сторону, встретившийся режиссер Гарнель ласково внушает:
    - Милый мой, приходит другая эпоха, а с ней и новое кино - звуковое - на сме­ну «великого немого». Избавляйтесь, прошу вас, от акцента, вы мне симпатичны, публика вас полюбила, но прошу - избавляйтесь, публика не любит иностранцев, вы знаете. Завтра не будет на экране ни Глории Свенсон, ни вашего земляка Моз­жухина - между нами, у него ужасный французский, - прислушайтесь к моим словам, милый...
    15
    Кто прав - поди разбери. Вчера разговаривал с хозяином студии «Ателье», Александром Борисовичем Каменкой, не собирается ли он снимать говорящую фильму. (Надеялся на предложение если не главной, то хотя бы крупной роли). И что он сказал?
    - Звуковая и говорящая фильма - модное американское увлечение. Поймите, Пьер, это совершенно отдельная область творчества. Она находится вне чистого искусства немого кино, которое, конечно, и останется навсегда Великим Немым.
    - Но звук, звук!
    - Да-да, - согласно кивал он и продолжал: - звуковая кинематография, не­сомненно, будет существовать. Музыка в фильме - замечательно. Экономия на оркестре - огромная. Но! Параллельно с немым кинематографом. Так рядом с театром существует ярмарочный балаган. И балаган, и звуковое кино имеют своих поклонников, значит, они оба будут существовать и дальше.
    Каменка довольно улыбался своим словам.
    Язык, язык! Точно, у меня - акцент. Злейший враг. Иначе бы он не намекал. Контракт не подпишут на звуковой фильм. Да что тебе акцент, в этом есть какой-то шарм, успокаивала меня Дамья.
    Но я не согласен - новые времена! Вчера язык не имел никакого значения, вчера я мог сниматься в любой стране мира. Сегодня - иное. А завтра - не новое время. А просто иное. Пришло звуковое кино. Как от него ни отмахивайся, оно пришло и будущее за ним. Хотя Рене Клер тоже сомневается.
    Каменку не переубедишь:
    - Эти американские штучки так и останутся американским балаганом, - по­вторял он свой излюбленный тезис. - «Великий немой» имеет свою эстетику, и никакие звуки саксофона не могут повлиять на нее.
    - Чепуха! - возмущался я. - Звуковое кино выработает свою эстетику...
    Он не слушал.
    - Пьер, дорогой, не кипятитесь, - улыбался он и пыхтел сигаретой. - Я не про­тив звуковой фильмы. Пусть будет. Я - демократ. Но согласитесь, что ни Бастер
    Китон, ни Чаплин невозможны в звуковом кинобалагане. У них иная специфика. Вы же не требуете от пантомимы речи?
    - Одно не исключает другого, - настаивал я. - «Тропические сирены» выигра­ли бы, если бы Жозефина Бекер пела!
    16
    ... зачем я вспомнил этот фильм!
    Снимали картину режиссеры Этьеванн и Нальпа.
    Вслед за Бунюэлем могу повторить: я сохранил об этой работе самые скверные воспоминания.
    Но продукторы (еще зовут продюсерами) Осип Берхольдц (разумеется, из Рос­сии!) и Эдуард Жид (брат Андрэ Жида) - фирма так и называлась ЖиБэ - считали, что Жозефина Бекер вытянет дурацкую картину с идиотским сюжетом.
    Кто вбил им в голову подобную чепуху - загадка. Но зачем ее разгадывать?
    Мой принцип: договор - аванс - сумма прописью.
    Никогда не думал, что Жозефина Бекер настолько капризна и амбициозна. Че­рез день она срывала съемки. Как-то появилась на площадке вместо девяти утра в пять вечера и устроила режиссерам скандал.
    - Что случилось? - не понял я.
    - У нее простудилась собака.
    - Собака? - переспросил, решив, что не расслышал, я.
    - Собака! Болонка. Отсюда и дурное настроение, - заметил ассистент режис­сера Бунюэль.
    - Какая дрянь, - прошептал я, не сдержавшись.
    Он подмигнул и толкнул в бок.
    - Это и есть кино!
    - Ваше, но не мое, - отрезал я.
    Он посмотрел на меня внимательно, согнал улыбку с лица.
    - Не хотите выпить по рюмке? Все равно съемки сегодня не будет.
    По рюмке мы пропустили, а через неделю Бунюэль ушел с картины, его нервы не выдержали.
    Через два года мы встретились в артистическом кафе, и он предложил снимать­ся у него.
    А я никогда от ролей не отказываюсь.
    Мне все равно кого играть. Главное - играть.
    Кинопресса
    Немое кино, бывшее самостоятельным большим искусством, умерло; звуковое кино - это другое искусство с другими принципами и другими возможностями.
    Бела Балаш
    Никогда еще прогресс не был в большей степени направлен вспять. Никогда еще в исто­рии культуры не наблюдалось такого явлении, как ожесточенная борьба киноискусства против самого себя. Киноискусство предало самое себя... Киноискусство отняло у себя силу выразительности... Техника, которой молится теперь киноискусство, нанесет ему смертель­ный удар.
    Чарлз Чаплин
    Держу пари, кино ждет смерть или, по меньшей мере, долгий сон, подобный смерти!
    Рене Клер
    У кинематографа нет «живого языка, но есть лицо - настоящее зеркало души. Глав­ный технический принцип кинематографа - это абсолютное молчание и строгая внешняя ритмичность, а творческий - построен на внутренней экспрессии, на паузе, на волнующих намеках и психологических недомолвках. Кинематограф можно довести до классической строгости в его молчании, как классически строга скульптура в отсутствии красок. Гово­рить на экране - это все равно, что рисовать красками мраморное изваяние, - это так же безвкусно, грубо, безграмотно.
    Иван Мозжухин
    17
    Дождь загнал меня в ближайшее кафе.
    Свернув зонт, я огляделся и сразу его узнал. Почему я попал сюда? Судьба. Два года назад:
    - Рад вас видеть, Елена Дмитриевна.
    Она усмехнулась, нет, вру - только губы дрогнули.
    - Не старьте меня, Петя, не старьте меня, никакого отчества. Даже муж зовет меня Гала.
    Я кивнул на кафе. Даже не помню какое, просто отметил, что рядом кафе. То самое, где сижу сейчас.
    - Выпейте со мной кофе.
    - С удовольствием.
    Я возликовал. Она сидела под портретом Рембо, кто его рисовал? Интересно, совсем не интересно, а ей какой интерес, и почему она так смотрит на меня.
    - Как поживаете, Петя?
    - Спасибо. Елена Дмитриевна, снимаюсь.
    Она кивнула.
    - Видела вас в «Наполеоне».
    - Неужели узнали? - не поверил я.
    - Конечно, узнала. Вы были генералом...
    Я смутился.
    - Генералом Гошем... Мой генерал Гош, я читал... у него был роман с Жозе­финой...
    - Вам надо сниматься в хороших фильмах.
    - А я в каких снимаюсь? - наверное, удивление исказило лицо.
    Она ласково улыбнулась и снова ушла в себя.
    - Вы снимаетесь в коммерческих фильмах. Да! Мой приятель задумал инте­ресный фильм, - сказала она. - Я расскажу о вас... Режиссером будет Бунюэль. Знаете его?
    - Кажется, знаю. Ассистент у Эпштейна.
    - Теперь он будет постановщиком.
    - Хотите кокаина? - вдруг спросил я в непонятном восторге.
    - С удовольствием, - в глазах ее запрыгали бесенята.
    Опять с удовольствием! Да что же за счастливый день в такую дурную погоду!
    - Но у меня не с собой, а дома, - смутился я.
    - Зайдемте к вам, - спокойно сказала она. - Это недалеко? - не поднимаясь, поинтересовалась она.
    Ох, эти лукавые глаза!
    - Недалеко, - уверил я. - На улице Русселе.
    - Вы, кажется, жили в отеле... - вставая, вспомнила она.
    - В «Угле». Но я переехал. У меня небольшая квартира. Дороже, но гораздо, лучше, электричество. А не газовое освещение...
    - Надеюсь, там чище? - она потянулась за зонтиком, но я опередил и подал - длинный, острый, твердый в цветном ярком чехле.
    Я закусил губу, понимая, что она имеет в виду. И в ответ только кивнул голо­вой.
    Кинопресса
    Европейский Холливуд
    Европейская кинематографическая промышленность на пути к широкому развитию. Истекшее лето было периодом большой внутренней подготовки к предстоящей деятель­ности и почти полным затишьем в съемках. Теперь подготовительные и организационные работы закончены, и скоро на всех студиях завертятся ручки аппаратов. Но наиболее интен­сивная работа будет происходить, конечно, на Юге, где в недалеком будущем должен вы­расти европейский Холливуд. Почин в этом отношении сделан несколько лет назад фирмой «Франко-Фильм», которая построила свои студии под самою Ниццей, где климатические условия, близость моря и гор дают возможность снимать в течение почти круглого года всевозможные сцены на натуре, не уезжая далеко от студии. Даже на самой территории, принадлежащей этим студиям, есть возможность (и эта возможность неоднократно уже была использована многими французскими и иностранными режиссерами) строить любые декорации - от негритянской деревушки под пальмами до исторических замков и крепо­стей, что совершенно немыслимо делать в парижских студиях.
    В этом году объединенное общество «Обер-Франко-Фильм» переносит значительную часть своих съемок в эти студии и одновременно приступает там к постройке новых - спе­циально для звуковых и говорящих фильмов. Несомненно, что и другие фирмы последуют примеру «Обер-Франко-Фильм», ибо постоянное солнце и разнообразие окружающей при­роды являются главными потребностями кинематографического производства.
    18
    Александр Борисович Каменка - пионер русской кинематографии за границей, один из первых завоевал кинематографическое пространство Франции. Несмотря на трудности, которые пришлось ему преодолеть, неизменно продолжает свое дело. Его энергии и настойчивости мы, в значительной мере, обязаны тем, что рус­ское кинопроизводство во Франции и Германии пользуется прекрасным реноме и свободно работает наряду с местным.
    Его отец успел перевести капиталы Азово-Черноморского банка за границу еще при Временном правительстве, потому у Каменки есть средства и сегодня он - хозяин большой студии «Альбатрос» и один из главных во французском кино... как бы это перевести на русский? - продуктор? продуцент? продюсер?
    Одним словом, тот, кто дает деньги на кино.
    Вообще, с Каменкой я был знаком, считайте, с детства. Его хорошо знала моя мама. Он вел дела с отцом. Он продуцировал из моих фильмов «Покойный Матиас
    Паскаль» Л’Эрбье, «Двое робких» («Двое застенчивых» - можно и так перевести) Клера, еще что-то.
    На «Двоих» администратором работал Семен Шифрин, добрый и оригиналь­ный человек. Он щелкал пальцами, а я никак не мог повторить этот трюк, наконец, обратился к нему по-русски - попросил показать, как он делает.
    Шифрин искренне удивился (у меня - мед по сердцу), что я говорю по-русски, правда, с акцентом (уже не мед, а патока!), он считал, что я - профессиональный французский актер (сердце плавало в меду), а пальцами надо сделать вот так...
    Пальцы не слушались, не складывались в нужную щепоть, ничего не выходило.
    - Тренируйтесь, Пьер, тренируйтесь, и у вас получится, - подмигивал Шиф- рин, но с пальцами ничего не вышло, жалею до сих пор.
    Сейчас Шифрин - большой человек в кино. Как говорят у большевиков? Вы­рос!
    Когда снимали «Наполеон», ко мне подошел администратор, - тоже русский! - Константин Гефтман и сказал, что следит за моей карьерой, что Абель Ганс сни­мает фильм века (сколько раз я слышал про фильм века!), и даже исполнители небольших ролей (таких, как я со своим генералом Гошем) войдут в анналы фран­цузского кино. То же доказывал и русский гример Сафонов, который посоветовал мне светлый парик: «вам в нем лучше». Я поверил, гример оказался прав - на фоне черных я выделялся светлыми волосами.
    А потом подошла женщина, которая олицетворяла в фильме «Марсельезу», - ее звали Дамья. Известная (но не мне) певица.
    - Вам идет этот парик, - подтвердила она.
    19
    Каменка кому-то втолковывает, а я сижу в соседней комнате и слушаю его громкий голос:
    - У нас нет привычки, навыка работать продуктивно. А между тем все условия работы вполне благоприятны, и даже в отношении финансовом, французское про­изводство не может жаловаться на отсутствие средств. Вложено много капиталов. Строятся новые крупные студии. Но Франция - страна художественных исканий. Французский режиссер раньше всего - художник. Для него не существует ут­вержденная дирекцией смета расходов, срок окончания работы и т. д. Он творит и ищет в самом процессе съемки. Это хорошо? Это замечательно. Но! В резуль­тате - перерасход и нарушение производственного плана. Прибавьте к этому от­сутствие такой громадной части рынка, как Америка, с ее двадцатью тысячами кинотеатров, - и причина отсталости французского производства будет вполне понятна. Что? Нет, это явление временное, Франция скоро займет более почетное место в мировой кинематографии.
    20
    ...как хорошо, сказала она, как хорошо, я не знала, что так сладко, ты сладкий, сладкий мальчик, терпеть не могу, когда меня называют мальчиком, я обозлился на секунду, комплекс какой-то, желание быть старше, выглядеть старше,
    мы вышли из Булонского леса к Сене,
    на противоположном берегу белый домик, ива, опустившая ветки в воду, словно полощет, продрогшая вода реки,
    усталая вода, манящая к себе, как близость, вся в морщинах непонятных волн,
    интересно ходить по неизвестным местам,
    за белым домиком виднелись поле, убранное, вспаханное,
    деревья с опавшей листвой,
    в тишине только гудели провода, словно в них шла борьба сплетен с истиной, гул казарм, возгласы вокзалов, дальняя башня церкви,
    и в дальнем сумраке селение, словно другой город.
    Не все сладко в жизни французского киноактера Пьера,
    всегда сладко не бывает и у сахарного фабриканта, за сладостью надо тянуться, достать ее, просто так сласти в руки не даются,
    с другой стороны - можно ли всегда есть сладкое, не вредно ли это, но мы любим сладости! раньше было лакомство, и награждали сладким, позднее сахар стал обыденностью, стали говорить: есть много сладкого вредно, портятся зубы, тут я увидел, что же ограждала колючая изгородь, вдоль которой мы идем - кладбище,
    слева - грязное заросшее травой и кустами поле, сквозь ограду видно, что по дорожкам ходят посетители, сторож подметал дорожку, сгребая в кучу опавшие листья,
    кто-то в синей шинели убирает могилу, пожилая женщина кладет на памятник цветок, и по той дороге, что мы шли, тоже убраны листья,
    приятно смотреть на людей, которые пришли к своим близким, погрустить у могилы,
    я не могу так же, как они, посидеть у могилы своих родителей - придти к ним в Никольский крематорий, потому мне грустно и печально, как и моему герою.
    21
    Выше всего для нее была одежда из «больших домов», или, как она говорила:
    платья от Ворта,
    белье от Дусэ,
    обувь с улицы Сент-Оноре,
    и автомобиль только не от Рено и не от Ситроена.
    Этот предлог «от» приводил меня порою в исступление.
    22
    Тогда - такая же погода.
    Тогда - настроение иное.
    Тогда - другая страна.
    Тогда - другой город.
    Тогда - прошло.
    На корме, зажатые солдатами, Петр с матерью цеплялись друг за друга, чтобы не потеряться;
    он продолжал оглядываться на берег, берег удалялся от него,
    на воду, в которой еще плыли лошади,
    а казак Николай, обливаясь слезами, стрелял в них из офицерского нагана-са­мовзвода, и наган дергался в руках, и слезы уже лились ручьем;
    он не попадал и плакал, и снова дергался наган, выбрасывая гильзы, курок звонко щелкал; казак не видел ничего вокруг;
    его денщик прицелился, и конь ушел под воду; казак зарыдал во весь голос;
    корабль набирал ход, уходил, оставляя город и плывущих следом лошадей...
    23
    Помню, каким сенсационным событием стало возвращение знаменитой париж­ской «ведеты» Мистангет, ездившей на гастроли в Америку. Уехав туда на три года, она вернулась через три месяца. Ее в Америке «не поняли». Правда, ей шел 75-й год, что, впрочем, не мешало Мистангет блистать на сцене. Женщина Парижа не имеет возраста и до сорока лет вообще считается подростком.
    Парижане - прирожденные конферансье. Стоя на углу бульвара Распай, я слы­шал разговор двух уличных продавцов, из которых один продавал подтяжки, а другой - пятновыводитель. Каждый из них расхваливал свой товар, ловко пере­сыпая речь злободневными остротами.
    - Ты слышал, Жак, - кричал один из них другому, - американцы с нас требуют военные долги? А? Что ты на это скажешь?
    - Хороши союзнички! - не переставая освежать пятновыводителем чью-то грязную фуражку, отвечал Жак. - Чего они от нас хотят, в конце концов, эти янки? Мы же послали им Мистангет! - возмущался он.
    - Да, но ведь они ее нам вернули! - добросовестно пояснял первый.
    - Ну и что же из этого? Мы ведь их об этом не просили, - спокойно парировал Жак.
    Толпа грохотала. Французы любят шутку. Товар распродавался легко.
    24
    Кинопресса
    Премьера фильма «Двое робких», поставленного по пьесе Лабиша (реж. Р. Клер, опер. Н. П. Рудаков, художник Л. Меерсон, с участием П. Батчева). Пр-во «Seguana-FUm» (С. С. Шиф­рин) и «Albatros» (A. Б. Каменка).
    «Последние новости», 7 декабря 1928 «Возрождение», 7 декабря 1928
    «Двое робких» - хорошая картина.
    Les Deuxtimides...
    Оператором снова был Рудаков, он отлично снимал мое лицо, в кино почти все зависит от оператора, я помню, как Грету Гарбо плохо сняли. И фильм про­горел в прокате. Неужели, Грета не видела, странно. Рудаков блестящий про­фессионал, мы мило здоровались, перебрасывались парой фраз по-русски, но
    Клер не любил разговоров на чужом языке, и при нем старались говорить только по-французски.
    В «Двоих» я исполнял главную роль.
    Почему я вспомнил этот фильм?
    25
    Запись по фильму
    С гневным и горьким жестом девушка устремляется вниз по лестнице. Круп­ный план распростертого на земле персонажа. Лицо его по-прежнему невырази­тельно, положение тела — такое же, как в момент падения. Девушка выбегает из дома, бросается на велосипедиста, неистово целует его в губы, в глаза, в нос. Дождь усиливается настолько, что почти скрывает от нас эту сцену. Наплыв. Коробка. Пересекающие ее по диагонали полосы накладываются на косые по­лоски дождя.
    Но вот кого не хотелось мне встретить, так это русских!
    Однако первыми я увидел именно их - полузнакомых русских поэтов. Настро­ение резко испортилось. Если термометр опустить в холодную воду, то ртуть по­ползет вниз - так и мое настроение. Их мне только не хватало! Завсегдатаи кафе, поэтических застолий, сейчас ко мне подойдут и скажут:
    - Привет, земляк (у них все русские - земляки), видим, что ты при деньгах (как, интересно, они определяют?), угости нас (почему я должен угощать? нет, я не против, но почему они обращаются ко мне? у меня совсем другое настроение).
    Так и есть.
    - Вот, кто нас захмелит, - обрадовал высокий спортивный Борис своего при­ятеля, мордатого Павла, и потрогал свои темные очки. - Здравствуйте, Петр! - махнул он призывно рукой. - Идите к нам.
    В руках он держал резиновый эспандер, который растягивал над столом.
    Секунду я раздумывал, но сопротивляться бесполезно.
    - Приветствую вас, - только и ответил я.
    - Какой на нем костюм, замечаешь, Павел? - подмигнул Борис. Он явно об­радовался мне и повесил свой эспандер на спинку стула.
    - Хороший костюм - скользнув взглядом, согласился Павел, все еще занятый своими мыслями. Он всегда пребывал в задумчивости. Мыслительный процесс как бы проступал на лице складками. И сейчас некая тяжелая мысль не давала покоя.
    Костюм на мне был просто новым, это бросалось в глаза, и я смутился.
    - Нет, Павел, ты не понимаешь, - протяжно говорил Борис. - Такой костюм может быть только у знаменитого артиста. А, Петр? Или я не прав?
    Я глупо улыбнулся в ответ, не совсем понимая, что он имеет в виду. Я, как на­зло, забыл их фамилии. Борис - странный человек, даже когда нет солнца, ходит в черных очках.
    - Он делает вид, что нас не узнает, - высказался второй.
    - В таком случае, позвольте представиться! - вскочил Борис. - Знаменитый поэт Борис Поплавский. А это мой коллега, известный поэт и прозаик Павел Бред, в миру - Пашка Горгулов!
    Горгулов кивнул, хмыкнул и добавил:
    - Все правильно, кроме одного. Я - знаменитый, а ты - известный.
    Поплавский засмеялся.
    - Помню, - успокоил я поэтов, - но, может, Борис, вы снимите черные очки?
    26
    Что за шляпа на Бунюэле? Никогда бы такой не купил.
    - Итак, вижу, сударь, что вы сейчас без работы. У меня к вам деловое пред­ложение.
    - Совершенно верно, Луи. Сегодня - без работы. Слушаю деловое предложе­ние.
    Я улыбаюсь, рассматриваю режиссера.
    - Но, очевидно, дела ваши шли недурно, если вы не показывались на нашей студии полтора года? Вы улыбаетесь.
    - Да, улыбаюсь, потому что дела шли недурно.
    - Так. Это всегда так. А что делали у нас на студии? Искали новую роль? Кста­ти, вы уже обедали?
    - Обедал, Луи.
    - Страсбургский паштет? Миланская колбаса? Шатобриан? Индейка с кашта­нами?
    - Увы, Луи. Я ел русскую свежую икру, холодную осетрину с хреном и телячьи котлеты.
    - Так.
    Луи смотрит на меня, и бритое лицо приближается, губы шевелятся, будто он хочет что-то незаметно прожевать.
    - Странная вещь. Никогда не пробовал осетрины. Что это такое?
    - Вообще - ничего, пресновато, как папье-маше, но с хреном и водкой - пища богов.
    Режиссер снимает свою шляпу, вертит в руках.
    - Верлен любил маслины, черные и крупные, - отвечает он, и в глазах его мелькает масличная роща.
    - Я предпочитаю зеленые. Так что за деловое предложение? - понимаю, что речь пойдет об участии в новом фильме. Интересно, звуковой или немой?
    - Слушайте, Пьер, я расскажу по порядку. Сценарий родился ...
    - Да, что за роль, Луи. В двух словах, пожалуйста.
    Мнется, мычит, гримасничает, бормочет невнятное. Забыл, на какую роль при­глашает, не иначе.
    - Это эксперимент, сюрреалистический аспект. Вы знакомы с живописью сюрреалистов?
    - Нет.
    - А произведения их читали?
    - Никогда.
    Он недоверчиво всмотрелся в меня.
    - Даже Арагона не читали?
    Мне захотелось плюнуть.
    - Луи! Расскажите о фильме, а не о сюрреализме.
    Он кивнул, возвращаясь от сюрреалистов ко мне.
    - Фильм будет потрясающий. Сценарий родился в результате встречи двух снов.
    - Встречи? Снов?
    - Да. Я поехал на неделю к своему приятелю, художнику Дали...
    - Да?
    - ... в Фирегас, я рассказал ему сон, который видел незадолго до того: в нем луна была рассечена пополам облаком, а бритва разрезала глаз. В свою очередь он рассказал, что прошлой ночью ему приснилась рука, усыпанная муравьями. И добавил: «А что, если, отталкиваясь от этого, сделать фильм?» Сценарий был на­писан меньше чем за неделю.
    - М-да... - не зная, что сказать, тяну я.
    - Гала утверждает, что вы лучший исполнитель для главной роли.
    - Разрезать глаз бритвой?
    - Нет, бритву точить буду я сам, так лучше. А вы будете ездить на велосипеде, насиловать девушку...
    - Какую именно?
    - Симону Марей. Знаете ее?
    - Знаю. Слава Богу, не Жозефину Бекер.
    Он вспомнил, оценил остроту и засмеялся, потом хлопнул меня по плечу.
    - Да. Ну и баба эта Жозефина... Помню. Не выпить ли нам по рюмке?
    - Не против. Но что дальше?
    - Где?
    - В сценарии.
    - А... Неважно, - он вспоминал. - Вы согласны? Это будет совершенно не­обычный, шокирующий фильм.
    О! Опять фильм века?
    - Кстати, какая у вас ставка?
    - Какое имеет значение? - закатываю глаза. - Вы сами сказали, что фильм экс­периментальный. О каких ставках идет речь? Договор!
    К тому времени у меня был свой агент, который постоянно повторяет:
    - Никогда не идите на соглашение с режиссерами, с администраторами или с продуктурами (продюсерами) только из-за их хорошего отношения к вам. Не верьте! Всегда спрашивайте: сколько это будет стоить? И только когда они назы­вают цифру, тогда соглашайтесь. Но - вот бесплатный совет - всегда поднимайте планку выше. Чтобы не отпугнуть - процентов на тридцать. А в следующем филь­ме уже будете требовать цену, отталкиваясь от предыдущей.
    Агент опытный человек, у него в клиентах ходил Мишель Симон. И эта, су- масшедшая.Он мне рассказывал. Мы с ней снимались в каком-то фильме, я ее тогдашнего мужа знал. Как же ее?..
    - Да что вы беспокоитесь? Договоримся!
    - Угу.
    - Пьер! Перестаньте! Не набивайте себе цену! Снимать будем в Испании. Море, солнце. Хорошее вино.
    - Я не люблю испанских вин.
    - Вы их не знаете, - ласково обещает Бунюэль. - А какой коньяк, знаете?
    - Нет, - сержусь я. - Что я вам - пьяница?
    - Узнаете и коньяк, - улыбается режиссер.
    - Скажите хотя бы, как называется фильм?
    - «Андалузская собака».
    - Ага, сначала я понял, что - «Стеклянный глаз».
    Он морщится.
    - Нет, глаз здесь ни при чем.
    - А какая порода?
    - Чья порода? - не понимает режиссер.
    - Собаки, разумеется. Если собака, то должна быть и порода.
    Он смотрит на меня, как на дефективного.
    - Никакой собаки не будет. Просто такое название.
    Я вздыхаю - ему, в конце концов, виднее. Но сколько будет платить?
    27
    Черное пальто, седая бородка, котелок - годы неумолимы.
    - Бонжур, господин генерал.
    - Бонжур, господин артист, - тоже по-французски в ответ.
    О варварский акцент, за версту слышен русский акцент генерала Кутепова!
    28
    Запись по фильму
    Крупный план ладони, в центре которой кишат муравьи, выползающие из черной дырки. Ни один муравей с руки не падает. Наплыв.
    Я посадил ее в такси, она отвергла мои попытки дать деньги шоферу (русско­му! - он понимал, о чем мы говорим!), и автомобиль отбыл в моросящий туман вечера.
    Долго смотрел ей вслед, пока другие машины не заслонили перспективу, затем направился к дому - пройти надо было всего квартал от перекрестка, где стояли такси, и тут-то меня схватили двое: по удару в бок, а потом - удар в лицо, который отбросил меня в лужу, понял - из-за нее! - а они, эти двое, все пытались еще раз ударить меня в лицо, и один из них прошипел другому, кругломордому:
    - Сделай ему из личика яичницу, Поль, - и тут я узнал обоих, резко перехватил ладонь и стал ломать ему пальцы, он заорал, а я отшвырнул его на кругломордого, отряхнул руки и сказал, задыхаясь:
    - Прекрасно, господа сюрреалисты! - тут же отбил ногой попытку усатого прыгнуть на меня сбоку. - Мы будем уродовать друг друга профессионально, - я вытер лицо, почувствовал, что бровь и губа разбиты. - Вы мне лицо, а я вам - пальцы. Посмотрим, что вы завтра нарисуете ими...
    - Гадина, - бормотал усатый, - молокосос, наркоман...
    - Сам пидарас, - отозвался я и резко отшатнулся в сторону - квадратный Поль летел на меня, словно паровоз.
    На счастье, на другой стороне улицы хлопнула дверь - кто-то вышел из дома.
    - В следующий раз глаза выдавлю, - пообещал кругломордый.
    - В следующий раз без пальцев уйдешь, педрила, - пообещал ему вслед я.
    Это называется - драка на лестнице. Но нельзя за мерзавцами оставлять по­следнее слово.
    Дали массировал пальцы, отходил, глядя на меня из-за плеча. Я узнал его сразу и бессильно показал кулак. Он скорчил в ответ зверскую рожу.
    Я быстро пошел по улице, они следовали за мной.
    На углу стоял полицейский, с интересом глядя в нашу сторону. Я поспешил к нему.
    - Два хулигана напали на меня! - зло выпалил я. Он отодвинулся.
    - Идите, идите, - махнул рукой в сторону.
    Дали и Элюар остановились.
    - Но хулиганы. вон они, - я показал на спокойно удаляющихся приятелей. Полицейский отвернулся в другую сторону, словно кого-то поджидая.
    - Уходите отсюда, - нахмурился он, брезгливо оглядывая меня.
    В витрине отражался некто в испачканном пальто с нахлобученной кепкой. Действительно, вид мерзопакостный - губа разбита, волосы всклокочены, под глазом синяк, царапины...
    У, мерзавцы!
    Я стал отряхивать пальто, осмотрелся. В знакомом окне бистро маячило лицо официанта Огюста.
    Он вышел из дверей и вытряхнул скатерть. Пока я подходил, он таким же ма­нером вытряхнул коврик.
    - Привет, господин артист, - приветствовал он.
    - Привет, Огюст, - заходя в бистро, ответил я.
    - Кто вас так отделал? - рассматривая мое лицо, поинтересовался официант, входя следом.
    - Два негодяя, - направляясь в уборную, бросил я.
    Я вымыл лицо, пригладил волосы (расческу, конечно, забыл!), вернулся в зал, сел у окна.
    - Вам помочь? - подошел Огюст.
    - Не надо. Все в порядке.
    - Кофе? Молоко? Вино?
    За столиками никого не было. Только у цинковой стойки маялись двое за­всегдатаев, Хозяин налил им из бочонка дешевого вина («Кот де Рен », не иначе, мелькнула мысль) и махнул приветственно рукой.
    - Наверно, кофе с ромом, - решил я. - И что-то сладкое.
    Огюст на секунду закатил глаза, гадая, что я имею в виду под сладким, затем, кивнув, отошел от моего столика.
    Из окна виднелась улица Удино, в которую упиралась улица, где я сейчас сидел у окна кафе. Там у красного автомобиля-такси стоял давешний полицейский.
    С чего бы ему стоять здесь? Никогда здесь не было полицейского поста. Чест­ное слова, за два с лишним года, что живу на улице Русселе, не видел ни одного полицейского.
    Другой автомобиль, выкрашенный в грязный серо-зеленый цвет, застыл на углу. Возле него прогуливались два мордоворота в одинаковых желтых пальто.
    Огюст принес кофе и большую рюмку с ромом.
    - А сладкое?
    - Только пирожное, - извиняющее сморщил он нос.
    Я вздохнул - знаю ваши пирожные, но делать нечего, и кивнул. Очень хотелось сладкого. После глотка рома горячий кофе - именно то, что сейчас нужно. Комок в груди исчез, в желудке стало тепло, и я отправил следом еще глоток кофе.
    - Ого, свинтили! - услышал голос Огюста. Он стоял у окна, прижав к нему нос. Я поднял голову. Мордовороты в желтых пальто заталкивали какого-то человека в машину, и влезли следом. Мелькнуло черное пальто.
    Знакомое пальто.
    На ком-то из моих знакомых я видел такое пальто. Стал вспоминать, и не мог вспомнить. Полицейский подошел к машине и сел в нее вслед за мордоворотом в желтом.
    Автомобиль сразу же сорвался с места, выехал на рю Удино и повернул к Бульвару Инвалидов.
    Следом рвануло и красное такси.
    Огюст повернулся ко мне:
    - Видали, Пьер? Сыщики схватили какого-то мошенника.
    Я воспеваю ГПУ, которое формируется В сегодняшней Франции.
    Я воспеваю ГПУ,
    Которое нужно нам во Франции...
    Луи Арагон
    29
    Запись по фильму
    Чьи-то руки маленьким ключом открывают шкаф и достают галстук, за­вернутый в шелковую бумагу. Коробка, бумага и галстук должны быть покрыты косыми полосками, такими же, как полосы дождя, но только другой ширины. Та же комната. У кровати стоит девушка. Она неотрывно смотрит на детали ко­стюма персонажа - пелеринки, коробочку, жесткий воротничок, темный, одно­тонный галстук, - все это разложено таким образом, будто надето на челове­ка, лежащего на кровати. Наконец, девушка решается взять в руки воротничок, чтобы снять с него однотонный галстук и заменить полосатым, который был в коробке. Затем она помещает воротничок с галстуком на прежнее место и са­дится у кровати в позе человека, бодрствующего у ложа покойника. (Nota Вепе: Подушка и одеяло на кровати слегка смяты и придавлены, словно под тяжестью человеческого тела.) Вдруг ей кажется, что кто-то стоит у нее за спиной. Она оборачивается и видит того же самого человека, но теперь уже одетого без всяких ухищрений. Это отнюдь не удивляет ее. Он внимательно разглядывает что-то у себя в правой руке. Девушка подходит и тоже смотрит на его ладонь.
    - Русский я. А все, что от русского исходит, непременно дерзостью пахнет: как - политика, как - вольнодумство, критика и все такое прочее... Потому... На­род мы скифский, русский. Народ мы сильный и дерзкий. Свет перевернуть хотим. Да-с. Как старую кадушку. А кто же под кадушкой-то сидеть будет? Ах, милые!
    Не знаю. И потому - кончаю. На прощание только прибавлю свое малюсенькое изреченьице: «А все-таки - фиалка машинку победит!»
    - Поэт, - хмыкнул Поплавский. - Привет, поэт Павел Бред! Наливай.
    Я посмотрел на бутылку:
    - Никогда не пил такого вина.
    - Понравилось? - обрадовался Поплавский. - Хорошее вино. Именно такое вино мы пили с Куприным Александром Иванычем.
    - С Куприным? - не поверил Горгулов. - Опять врешь.
    С трудом я вспомнил, что Куприн - русский писатель, даже что-то читал, когда учился в гимназии. Но что читал - не помню.
    - А разве я не мог выпить с Куприным? Я работал в зверинце.
    - Ты? В зверинце?
    - А разве я не мог работать в зверинце? В кафе заходил после работы. Куприна там знали. К нему приставал один мужик. То ли каменщик, то ли садовник. Звали Поль. Этот Поль напивался как свинья и приставал к Куприну: - Мэтр, я не Поль. Я - Артур. Как так? А очень просто. Когда трезвый, то Поль. А как напьется - раз­двоение личности, и уже он не Поль, а какой-то таинственный Артур... И Куприн восхищался: - Какая фантазия, а?!
    - Все ты врешь, - убедительно произнес Горгулов и посмотрел в глаза Пьера, словно прося поддержки. - Тоже мне писатель - Куприн!
    Поплавский неожиданно обиделся за Куприна.
    - Много ты, Пашка, понимаешь! Он хороший писатель, но несчастный человек.
    - Чем же несчастный?
    Поплавский налил всем понемногу и, подняв стакан, провозгласил:
    - Он не может писать по памяти, как Бунин, Шмелев или Ремизов. Он должен жить жизнью людей, о которых пишет, - будь то балаклавские рыбаки или шлюхи из «Ямы».
    - А Бунин? - спросил я, вспоминая «Деревню».
    - Бунин! Ха! Иван Алексеевич - барин! - пояснил Горгулов, и глаза его затя­нула пленка мечтательности, словно он увидел барский дом с балконом и колон­нами, летний сад, барышню в белой панаме...
    - Барин, - согласился Поплавский и ухмыльнулся, вспоминая: - на прошло­годнем литературном балу стоит дядя Ваня Бунин у стойки, опрокидывает третью рюмку коньяку - а ему под шестьдесят, перед тем еще вина принял, - к нему под­ходит выпивший Вася Яновский...
    - Яновский - сволочь, мы с ним дрались, он сказал, что у меня стихи плохие, - нахмурился Горгулов.
    Поплавский выпил.
    - Правильно сказал. Так вот, подкатывается Вася, опрокидывает рюмку и спра­шивает: «А как ваши, Иван Алексеевич, сексуальные проблемы?» Так Бунин, не моргнув, выпил и отвечает: «А в глаз хочешь?» - Яновский как испарился.
    Горгулов захохотал.
    - Вот тебе и классик дядя Ваня Бунин! Нет, надо выпить за Иваналексеича, - он долил вина себе в стакан и с удовольствием выпил.
    Сколько же в него влезает? Тоскливо мне стало.
    30
    Кинохроника
    Снова Распутин. Снова развесистая клюква и обливание грязными инсинуациями рус­ской предреволюционной истории. На сей раз это фабрикуется в Холливуде.
    Передают, что Лилиан Гиш якобы согласилась выступить в говорящем фильме.
    Партнером ее называют Конрада Нагеля.
    По слухам С. М. Эйзенштейн подписал контракт с Дугласом Фербенксом, во время его пребывания в Швейцарии, на работу в «Обществе объединенных артистов» в Холливуде.
    Монмартрские «шансонье» будут участвовать в короткометражной звуковой картине, действие которой будет происходить на территории «Вольной монмартрской коммуны» и, главным образом, на Place Tertre.
    В настоящее время Леон Пуарье заканчивает съемки «Каина» в совершенно неисследо­ванных местах Танарива. По полученным сведениям, вся группа, как и сам Л. Пуарье, легко борются с неожиданностями этих съемок и чувствуют себя прекрасно.
    В. Деляфонтэн заканчивает в настоящее время декупаж сценария «Жажда»
    Из больших французских картин, которые будут выпущены на парижские экраны еще в этом сезоне, сейчас заканчиваются съемки «Au bonheur des Dames», «Miss Lohengrin» и только что закончены - «Prix de Beautй».
    31
    Так почему тоскливо в ноябре?
    Всегда тоскливо и слезливо...
    Наступление зимы - не лучшая пора в Европе.
    Пьер снимался в Берлине, в студии УФА вместе с Ли Договер, все прилично говорили по-французски, работа оказалась нетрудной. Но он уже чувствовал, что конец. Конец немым фильмам, конец старой эпохи. И как воспримет новая эпоха его, Пьера?
    УФА вовсю работала в режиме звукового кинематографа, главным человеком на студии был не режиссер. Не продюсер. А звуковик. Его называли новым кра­сивым словом: звукооператор.
    Шорох медленно падающих листьев под ногами, падение листа не только в ка­дре, но и в звуке, мой вздох, мой кашель - все это можно будет услышать. И даже мои мысли. Если буду произносить вслух. Только кого это интересует?
    Продрогшая вода.
    - Что это за птицы с желтым клювом? - спросил я, указывая на них. Она скольз­нула взглядом по моей руке.
    - Черные? Дрозды, - успокоила Дамья. - Очень красиво поют.
    - Поют? Дрозды? - не поверил я.
    - Лучше соловьев, - уверенно кивнула головой.
    - Дамья, что ты придумываешь!
    - Да-да, мой мальчик, они чудесно поют. Давай посидим, помолчим, и ты ус-
    Но сидеть оказалось не на чем. Даже пня не оказалось вблизи. Мы медленно шли вдоль реки под тем же хмурым небом.
    Что делает река! Как она накручивает на себя город!
    Мы постояли, но птицы так и не запели. Она виновато взглянула на меня и по­шла дальше по тропинке.
    Я смотрел через ее плечо на мост.
    Грузовик карабкался на его зеленый горб.
    Резкий крик вороны заставил грузовик остановиться, и я засмеялся - какое со­впадение!
    Не хотел бы я купаться в такой воде, не завидую тем, кто в нее может окунуть­ся.
    Кусты обрывались, река поворачивала, вдаваясь в берег. От заводи отходил в реку старый каменный причал. Пожилой мужчина в фетровой шляпе и пальто кормил чаек. Теперь они кричали - грустно и пронзительно.
    - Я тоже чайка, - вдруг прошептала Дамья.
    - Что? - не понял я.
    - Я тоже кричу! - она повернула ко мне печальное лицо. - А меня не слышат. И ты не слышишь.
    Так, сейчас начнутся актерские стенания и причитания, позы и угрозы, стра- сти-мордасти. И все - фальшиво, знакомо, надоело.
    Но почему не поют дрозды?
    Белые чайки носились над рекой, подбирали зерна, которые незнакомец бросал в воду - широко, далеко от берега.
    На каменном причале, обломанном то ли временем, то ли людьми, сидели грязные голуби, а по воде скользили два лебедя, те самые, что летели мимо. Как подводные лодки с поднятыми перископами.
    В заводи плавали три маленьких лебеденка, совсем крошки. Так вот куда ле­тели лебеди!
    Пьер задумался. Поразительная панорама, особенно если снимать с противопо­ложного берега: мы, идущие в кустах, - мелькнем и снова появимся.
    Затем исчезнем в них. какой красивый кадр!
    Сюрпризы осени удивительны.
    Необычно четко проступает другой берег - и белые дома, и дальняя колоколь­ня, и пустое поле, и серая кайма дороги.
    Четко, как в бинокле.
    Ближе и острее восприятие окружающего. С того берега.
    Мрачно, холодно.
    И дрозды не поют.
    Может, она придумала, что они поют?
    32
    Запись по фильму
    Волосы под мышками у девушки, загорающей на залитом солнцем пляже. Еще один наплыв — морской еж, у которого слегка подрагивают иглы. Снова на­плыв. Голова другой девушки, снятая почти вертикально сверху и окруженная каше в виде диафрагмы. Диафрагма открывается, и мы видим, что эта девушка окружена толпой, пытающейся прорваться сквозь полицейский заслон. Стоя в центре круга, девушка старается подцепить палкой с земли отрезанную руку с накрашенными ногтями. Один из полицейских подходит к ней, резко ее отчиты­вает, затем нагибается, подбирает руку, заворачивает и кладет в коробочку, которая была на шее у велосипедиста. Он передает все это девушке, в ответ на ее благодарность по-военному отдавая честь. Следует подчеркнуть, что, когда полицейский передает девушке коробку, она страшно волнуется и это волнение буквально изолирует ее от всего происходящего. Она потрясена и словно вслуши­вается в отдаленное эхо церковной музыки, быть может, связанной с ее ранним детством. Удовлетворив свое любопытство, толпа рассеивается.
    Брови Горгулова сошлись к переносице.
    - А зачем врал про зверинец?
    - Ничего не врал, я в нем служил.
    - Снова врешь! Как ты мог ветеринаром служить? Вы посмотрите на этого лгуна! - поэт снова перевел глаза на молчащего Пьера.
    Поплавский не обиделся. Его часто уличали в откровенном вранье, потому он был равнодушен к обвинениям. Главное - захватывающая история. Интрига, ве­селое приключение. Из которого герой-рассказчик всегда выходит победителем.
    - Нет. Не служил я ветеринаром. Я ухаживал за зверями. Слушайте. Большое круглое здание, как цирк. В середине арена, а вокруг клетки. У арены столбы и на них на цепях попугаи. В клетках - тигр, потом этот, в пятнах, - как его? - да! леопард, дикая африканская кошка, рысь, гиена, обезьяны. Звери по очереди вы­ходили из клеток и гуляли по арене, катались в песке. По свистку зверь уходил в свою клетку - так были приучены. Иногда надо было свистеть несколько раз. Клетки были разделены на две части двойными дверьми на пружинах. Прежде чем входить в клетки, надо принять горячий душ, вытереться хорошо, посыпаться тальком, надеть шелковую пижаму.
    - Пижаму? - недоверчиво ухмыльнулся Горгулов.
    - Пижаму! - вдохновенно продолжал Поплавский. - Сначала я молился, перед тем как войти.
    - Ты? Молился? Ну, это ты, брат, врешь!
    - Молился, - упрямо повторил Поплавский и нахмурился. - Сначала молил­ся, а через месяц привык, входил напевая. Предлагал зверю удалиться в другую половину. Так и говорил: не хотите ли, господин леопард, перейти в соседнее помещение? Чистил, потом оставлял еду и захлопывал дверцы. А когда зверюга приходил к еде, то чистил вторую половину. Самая поганая - рысь. Она меня по­ранила... Но скажу честно - привыкнуть нельзя. Всегда остается страх. Даже не страх, а. напряжение.
    Он сунул в рот папиросу. Стал искать спички. Пьер вспомнил о зажигалке, которую ему подарила Гала, нащупал в кармане, подал поэту.
    Поплавский прикурил, осмотрел зажигалку, поблагодарил кивком и вернул артисту.
    - Наверно, женщина подарила. А? Угадал?
    Пьер улыбнулся.
    - Ну, а дальше? - не отставал Горгулов.
    - Дальше? А... У меня были две комнаты с отдельным входом с улицы. Раз вечером пришли ко мне Куприн и Лазаревский. Оба сильно выпивши. Ну, еще добавили. Повел показывать зверинец. Куприн любит животных, горевал, что они в клетках. Уговорил выпустить обезьян. Те стали носиться и потом расселись по деревьям. Потом некоторые забрались в дом. Мы стали есть борщ. Одна из обе­зьян села к Куприну на плечо, и он обрадовался. И когда нес ложку в рот, она ее перехватывала к себе. И так он: одну себе, одну - ей. Жалко, говорит, что фото­аппарата нет. Потом Куприн стал просить: «Боря! Выпусти тигра! Что тебе сто­ит - пусть погуляет... Помнишь, у Андреева: „Проклятие зверя”? Ну выпусти!» Я спьяну согласился. Переоделся и вошел к тигру в клетку. А тот посмотрел на меня с таким удивлением, такими странными глазами, так посмотрел! Весь мой хмель выскочил! И я быстро вышел и вернулся к Куприну и Лазаревскому... Вдруг раз­далось рычанье тигра! Могучее! Жуткое! Грозное! Этот страшный зверь «в нощи» напомнил мне, что есть ад и сатана! Обезьяны быстро перебрались на верхушки деревьев, а старый попугай стал кричать: «Мерд! Мерд! Мерд!»
    ПРЕССА
    Запрос Правительству
    Депутат города Парижа Луи Дюма в связи с похищением генерала А. П. Кутепова внес в палату запрос министру внутренних дел относительно мер, которые намерено принять правительство, чтобы обеспечить свободу и безопасность на французской территории тем лицам, которые, уважая законы республики, испросили у нее гостеприимства, до сих пор им всегда обеспечиваемого великими принципами, руководящими французской нацией.
    Подобный же запрос вносится в Палату Депутатом Нижних Пириней Иборнегаром.
    Генерал Кутепов, вышедший из дому в половине одиннадцатого утра и замеченный в последний раз в 10 час. 45 мин. на углу улицы Сэвр и бульвара Инвалидов, по-видимому, решил возвратиться домой за каким-то делом: он пошел обратно по улице Удино, завернул с левого угла на ул. Русселе и вскоре поравнялся с большим зеленым автомобилем, все утро стоявшим у обочины тротуара. В этот момент, как предполагается, два человека, дежурив­шие подле автомобиля, предъявили генералу подложное предписание французских властей об аресте и втолкнули его в автомобиль. Там же стоял фальшивый «полицейский».
    На улице Удино, невдалеке от места похищения, стоял красный автомобиль-такси, в котором находились чекисты в резерве. Когда зеленый автомобиль тронулся, красное такси последовало за ним.
    «Иллюстрированная Россия».
    Что сделает французское правительство, чтобы до конца разъяснить эту тайну и чтобы гости Франции чувствовали себя в будущем в безопасности на ее территории?
    Ф. Коти, «Ами дю Пэпль».
    Генерал Кутепов был великой надеждой всех русских, отказавшихся примириться с советским строем, не только потому, что он занимал пост главнокомандующего остатками императорской армии, но и вследствие силы своего характера, своего ума и своей воли».
    Морнинг Пост».
    33
    Это с вами я буду сниматься? Класс! Я знаю, вы снимались у Кавальканти, в «На рейде», потом в «Монте-Кристо».
    Она достала из сумки зеркальце, переплетенное в кожу. Как у всех женщин - на нем следы пудры, отпечатки пальцев.
    Видел ли я последний фильм с ее участием? Это - класс!
    Милая глупышка, вся в улыбках.
    Я признался, что видел только несколько кадров, опубликованных в журнале.
    - Но вы же совершенно некультурный человек! - заявила ведета. - Этот фильм уже считается классическим!
    В свою очередь я спросил, читала ли она когда-нибудь «Братьев Карамазо­вых»? Девушка взглянула на меня с некоторой тревогой:
    - Братьев Карамазовых? Не читала. А что они написали?
    Она испугалась, подумав, что братья Карамазовы написали что-нибудь недо­брожелательное про ее новый фильм, ставший «классическим», и добавила:
    - Русские критики, как говорят, всегда слишком требовательны.
    Я ответил, что братья Карамазовы очень мило отнеслись к ее фильму. Ведета ласково улыбнулась.
    Вчера я стал свидетелем забавной сцены. Одна молоденькая актриса должна исполнять роль Марии-Антуанетты. За столиком в баре киностудии ведета про­изнесла:
    - Я хотела спросить, кто она была, эта самая Мария-Антуанетта?
    Сидевшая с нами дублерша, юная англичанка, покраснев от такой неосведом­ленности, шепнула:
    - Это же королева Австрии.
    Вслед за Марией-Антуанеттой наступила очередь Анны Карениной. Я спро­сил, читала ли она роман.
    Молоденькая девушка оторвалась от своего молочного коктейля и замотала головой:
    - Слишком длинно. Я прочла только предисловие Жана Кокто.
    Еще одна (тоже - француженка) призналась, что она никогда не читала Мопас­сана, потому что он сошел с ума, и добавила:
    - Впрочем, мне очень понравилась на экране его «Нана».
    И она же - о Достоевском:
    - Ваш Достоевский пишет исключительно полицейские романы: «Преступле­ние» и еще что-то, «Процесс Кафка» и тому подобное. Это не в моем вкусе.
    34
    Запись по фильму
    Внезапно изображение затуманивается.
    Пришедший движется в рапиде, и мы видим его лицо, неотличимое от лица персонажа; это один и тот же человек, только он выглядит моложе и в нем больше патетики - таким, должно быть, был когда-то наш персонаж.
    Пришедший удаляется в глубь комнаты, вслед за камерой, снимающей его американским планом. Он направляется к школьной парте, которая возникает в кадре.
    На парте лежат две книги и разные школьные принадлежности, их распо­ложение должно быть тщательно продумано, а моралистический смысл под­черкнут.
    Он берет книги и поворачивается, чтобы вернуться к первому персонажу.
    Горгулов бормотал что-то. Его не слушали, хотя послушать надо было бы.
    - Стихи твои, Борис, хорошие, но нет в них огня, так я скажу тебе, дружок, огня нет, слышал я поэму этой, как ее? ну, жены этого, из контрразведки, Марины, ну, да Эфрона, про Перекоп, про войну, вот где огонь горит, и как такой талант Эфрону достался...
    - Ты про Цветаеву, что ли? - услышал Поплавский. - Я ее стихов не люблю, ритмы ломает, придумывает что-то...
    Актеру стало скучно от литературных разговоров, он смотрел по сторонам. Но по сторонам не оказалось ничего интересного. Все знакомо и тускло.
    - Я про огонь, про огонь! У нее пламя, Борис, пламя горит, душу съедает. И знаю почему, знаю, дружок, я ведь с Сережей давно знаком, ой давно, знаешь, как его перекосило, когда меня увидел в университете? Мы с ним в Карловом универ­ситете вместе учились - я на медицинском, он на юридическом. Кажется... О, как его перекосило, он потом пять лет меня избегал. А знаешь, почему? Я его по войне помню. По гражданской. Он в Осваге служил, в Осведомительном агентстве. Вы думаете, Пьер, Осваг только листовки выпускал? Хе-хе. Я ему говорю: вспоми­найте, вспоминайте, Сережа, вы не только подписи под плакатами ставили: «Бей еврея-большевика!», вспомните, как мы с вами комиссаров допрашивали, как вы им иголки под ногти загоняли, что же вы вздрогнули, что же побледнели, непри­ятно вспоминать, наверное, вспомнили капитана Копейкина, нет, не из «Мертвых душ», а из Освага, начальника вашего, и поручика Харузина, с которым вы пьян­ствовали, да, того самого Харузина, что позже застрелил генерала Романовского, не разлейвода вы с ним были, пока между вами кошка не пробежала, да, кошечка с черной косой, хе-хе... А Осваг - это и контрразведка. Сережа в ней себя нашел. Призвание свое нашел! Он комиссарам иголки....
    - Что же, он всю войну прослужил в контрразведке? - недоверчиво переспро­сил Поплавский, предвкушая, как расскажет эту историю в кругу поэтов, и потя­нулся за недопитым бокалом.
    - Не знаю, у Деникина служил. При Врангеле его перевели в другое место.
    - Плохо иголки загонял? - захохотал Поплавский, пуская дым из ноздрей.
    - Тьфу, на вас обоих, - замотал головой Петр.
    - Погодите плевать, - остановил Горгулов. - Не за то. Темная история: важный большевик сбежал из-под ареста в его дежурство. Не помню...
    Поплавский не донес бокал до рта.
    - Эге-гей, Павел! Постой. А откуда тебе подробности известны, а? Ты сам, случаем, не в том же застенке служил?
    Глаза Горгулова сверкнули.
    - Не служил, но знаю.
    35
    На Елисейских Полях Дамья попала в самую гущу автомобильного потока. Благополучно пробравшись между ловко управляемыми машинами, она в полу­обморочном состоянии бросилась на стоящего среди улицы ажана.
    Полицейский покровительственно обнял ее и патетически воскликнул:
    - О, madam, mourron ensemble! (О, мадам, умрем вместе!)
    Она тут же пришла в себя и рассмеялась.
    36
    ПРЕССА
    Долго ли мы будем терпеть в центре Парижа присутствие этого посольства, которое есть, заведомо для всех, логовище шпионов и преступников?
    Шарль Омесса, «Либертэ».
    Похищение среди бела дня одного из наших наиболее славных гостей - не только уни­жение для нашей полиции и для нашего правительства, это позор для всех французов.
    Густав Эрвэ, «Виктуар».
    Все заставляете думать, что вождь русских военных эмигрантов старой русской армии стал жертвой политической мести ГПУ.
    Среди бела дня, в самом сердце Парижа, человек, изгнанный из своей страны самой кровавой из революций и питавший доверие к традиционному гостеприимству Франции, похищается и секвестрируется агентами ГПУ.
    Таким образом, учреждение иностранного государства, самое ужасное из всех, каким, когда-либо располагала любая тирания, осмеливается распространять свои операции, или, лучше сказать, свои злодейства, на нашу территорию и нашу столицу вопреки основным положениям международного права. Это недопустимо.
    Исчезновение генерала Кутепова показывает, до каких пределов наглости и дерзости способны идти советы. И напрасно они будут пробовать оправдываться. Всякая гипотеза бегства должна быть отвергнута. Только правительство Москвы было заинтересовано в исчезновении генерала Кутепова, вождя русских эмигрантов военного звания и самого страшного врага большевистского режима.
    «Матэн».
    Сборище подозрительных личностей, избегающих надзора полиции, потому что они располагают неприкосновенным убежищем в советском посольстве, является постоянной угрозой.
    «Журнал де Деба».
    Позволит ли Париж совершиться подобному преступлению? Позволить ли он преступ­никам безнаказанно бахвалиться и убивать наших гостей?
    Камиль Эмар, «Либертэ».
    В последнюю минуту 6-го февраля, 2 часа ночи
    В момент подписания в печать настоящего номера положение вырисовывается в следу­ющем виде.
    Факт увоза генерала Кутепова в зеленом автомобиле, поджидавшем удобного случая на улице Удино, не подлежит сомнению. Свидетельство госпитального санитара, наблю­давшего сцену похищения, подкрепляется ныне показанием полицейского агента Шово, который видел промчавшийся мимо него лимузин и успел заметить, что внутри него два человека боролись с третьим, плотным и бородатым. Парижская полиция имела даже воз­можность проследить до известного пункта маршрут автомобиля похитителей, пересекше­го город с чудовищной скоростью.
    После чего возникает вопрос: кем же был похищен генерал? Применяя старый судебный принцип - «ищи того, кому преступление могло принести пользу», мы приходим к незыбле­мому заключению: генерала А. П. Кутепова похитили большевики.
    Будем надеяться, что это злодеяние не останется безнаказанным и что цивилизованная Европа, перед лицом неслыханного посягательства на человеческую личность примет все меры к обузданию обнаглевших чекистов.
    «Иллюстрированная Россия».
    37
    Вот почему я вспомнил фильм - женщина за соседним столиком похожа на мою бывшую соседку Мари. Сколько раз в трудную минуту она меня выручала деньгами.
    Увы, в прошлом.
    Но дело в другом.
    Однажды, когда я снимался у Клера в «Двое робких», ассистент спросил, нет ли у меня знакомой фигурантки - высокой и красивой. Я вспомнил о соседке и предложил Мари показаться в студии.
    Она работала манекеном в модном доме «Сакраменто» и пользовалась заслу­женным успехом. Она согласилась, не выразив никакого удовольствия.
    Боясь, как бы она не переменила своего решения, я поехал с ней вместе на студию, благо казенная машина с шофером (конечно же, с русским!) была в моем распоряжении.
    Появление Мари произвело сенсацию.
    На соседней площадке снимали американцы, они сразу обратили на нее вни­мание, и представители фирмы, окружив новую фигурантку, предложили тут же подписать контракт для Голливуда, со всеми вытекавшими привилегиями.
    Мари решительно отказалась.
    Назавтра, когда я заехал за ней в модный дом, Мари категорически отклонила новую поездку в студию:
    - Мне не интересно. Это - не мое....
    - А контракт? А Голливуд? Деньги? И, может быть, слава? Вы не передумали?
    Мы были в комнате вдвоем.
    - Нет, - сказала Мари, - я не передумала. Видите ли, мой друг: я влюблена... Я люблю одного человека, и ничто не способно оторвать меня от моего счастья, ка­ким бы маленьким оно ни казалось. Я говорю о моем будущем семейном счастье.
    - А кто же этот человек?
    - Неважно кто. Прежде всего - человек, которого я люблю. Он работает счето­водом в почтовом отделении моего квартала.
    Ее слова показались мне невероятными.
    Но когда через несколько недель я получил скромное извещение о ее брако­сочетании, то встал перед зеркалом и снял шляпу (как раз тогда купил новую, модную).
    38
    Запись по фильму
    Вся эта сцена, по-видимому, не прошла мимо внимания персонажей, которых мы оставили в комнате на четвертом этаже. Мы видим их через стекло балкон­ной двери, сквозь которое они сами могли наблюдать происходящее.
    Бунюэль пыхтит, сморкается, подходит к оператору, садится на стул, снова вскакивает. Не режиссер, а карикатура на режиссера.
    - Смотри в окно, словно ты слушаешь Вагнера.
    Смотрю в окно.
    - Мало восторга! Больше восторга!
    Кривлю рот.
    - Стоп. Это не восторг.
    - От Вагнера может быть восторг? - я удивлен.
    Бунюэль тоже удивлен. Вагнер, наверно, его любимый композитор.
    - Принесите патефон и пластинку Вагнера.
    - Что именно? - интересуется помощник. - «Валькирии»?
    - Безразлично. Главное - Вагнера?
    Я скептически повожу бровями, закатываю глаза.
    - Вот так! - кричит Бунюэль. - Уже лучше! Ты слышишь Вагнера!
    Я плюю от злости - терпеть не могу Вагнера.
    - Стоп, - топает ногой рассерженный Бунюэль. - Пьер, неужели так трудно смотреть в окно и слушать Вагнера!
    Пусть думает, что слушаю Вагнера, я буду думать о солянке.. Хорошо бы сей­час жидкой солянки! Или полдюжины устриц с белым вином из Бретани.
    39
    Один из знаменитейших петербургских поваров подробно объяснил мне, как заправляется осетровая жидкая солянка, а также - бульон (не питателен, но успо­каивает);
    слово спаржа значит холодок, ибо она растет в холодке;
    бифштекс нужно делать из той части, которая не работает;
    удача борща заключается в последовательности, в которой в него кладутся овощи,
    борщ обязательно нужно варить на грудинке и класть мозговую кость;
    черные маслины хороши для больных печенью;
    шашлык нужно мариновать в уксусе с перцем;
    свежая икра и устрицы целиком усваиваются организмом;
    и так далее.
    Кинохроника
    Как только в любом фильме изображается экзотическая обстановка, будь то Египет, Ин­дия или Центральная Африка, Острова Тихого Океана или Южная Америка, дирижер кино­оркестра знает, что ему делать. Он начинает сюиту Бородина «В Средней Азии». Спешно требуются по крайней мере две новых сюиты: «В Центральной Африке» и «В джунглях Индии».
    ***
    Должен ли фильм непременно кончаться благополучно? Результаты анкетирования, которое провел среди своих читателей один французский журнал, должны заставить при­задуматься американских кинодиректоров, решительных и неукротимых сторонников бла­гополучного конца и «поцелуя под занавес». Больше половины участников анкетирования голосовали за конец, вытекающий из реального положения вещей. Почти столько же про­тестовали против благополучного конца, когда он является явно навязанным, и почти 80% заявили, что так называемый «американский поцелуй» не вызывает в них ничего, кроме насмешки.
    ***
    «Что говорит корова, когда она мычит?»
    Таково название советского фильма, задача или, как любят выражаться большевики, задание которого - научить приемам рационального ухода за молочным скотом. Советы имели наивность включить этот фильм в число экспортных. Может быть, для Дании? Или для Швейцарии?
    Каждый старается заплатить казне подоходного налога поменьше. Мэри Пикфорд, до­ходы которой нельзя назвать малыми, даже с американской точки зрения, уменьшала их, тем, что... платила крупное жалование своей матери.
    - За что же вы платили вашей мамаше пятьдесят тысяч долларов в год? - спросил оча­ровательную ведету судья. - Какую должность она у вас занимала?
    Мэри должна была признаться, что столь щедрое жалование она платила своей матери за услуги, которые мамаши оказывают обыкновенно бесплатно: за то, что она следила за ее хозяйством.
    Обворожительная улыбка Мэри не покорила сурового судьи. Судья постановил увели­чить сумму доходов Мэри, подлежащую налогу, на всю сумму, уплаченную ее матери.
    40
    В кафе оказался громкоговоритель, какой-то дурак включил его. И я услышал песню - пела Дамья.
    Кто написал слова?
    От воспоминаний у меня заболела голова. Сразу все возвратилось.
    Не могу спокойно слышать эту песню. Что-то в ней сумасшедшее, выворачи­вающее душу:
    Ты не умеешь любить и никогда, никогда этому не научишься.
    Твоя пылкая юность,
    которая смеется и поет,
    не хочет ничего знать, кроме наслаждения.
    В твоих глазах я ищу душу, но не вижу ничего, кроме синевы.
    Ты не умеешь любить,
    для меня это слишком большое страдание.
    Прощай.
    41
    Они с Дамьей поехали в Испанию. От Перпиньяна к Барселоне автомобилем вдоль берега (отели на Коста-Брава можно было пересчитать по пальцам).
    Они снимали комнаты в богатом доме над морем.
    Дамью что-то тревожило. Что-то отвлекало. Да кто же это объяснит! Ее что-то тяготило. Не просто волновало, а существовало в постоянной головной боли. Как книги, стоящие в два ряда. Это невыносимо - книги в два ряда! Нужно постоянно тянуться вверх. Вытягивая и напрягая больной позвоночник. Иногда, тянясь (вот слово-то? А как иначе сказать - тянувшись? Но мне надо именно производное от «тянусь») за книгой, она это чувствовала.
    Как позвонки сдвигаются.
    Стучат друг о друга, трутся, сыплется соль (соль в костях, не только в коле­нях, а если в коленях, то именно в костях? Или в суставах? - пусть доктор, а не писатель определяет суть!), позвоночник, вытягиваясь до невиданных размеров, вырывается из скелета.
    Не дотянулся, соль застыла каменной солью.
    Плюнула на свою лень, пошла за специальной лесенкой для книг, складной - три ступеньки убираются под сиденье - складная лесенка, специально чтобы кни­ги ставить наверх.
    Достала и чуть не сплюнула - книга на неизвестном языке.
    Зачем тянулась?
    Вот так и решение любой проблемы.
    Разумеется, хочется, чтобы так было всегда.
    Лето и зелень. Пусть не жарко - 20 градусов. А если холода наступят, то вместе с птицами и наркоманами откочевать на юг. В Испанию, где есть чудесное место Лоретт де Мар.
    Разумеется, это сказки. Денег-то нет. Это только воры и богачи могут жить где угодно, покупать дома в Сицилии или на Коста-Брава, где всегда солнце и зелень. И прелесть моря.
    42
    Запись по фильму
    Когда полицейский вручает девушке коробку, оба персонажа на балконе тоже кажутся взволнованными чуть ли не до слез. Они покачивают головами, словно в такт все той же слышимой ими музыке. Глядя на девушку, персонаж делает жест, который должен означать нечто вроде: «Видела? Говорил я тебе?» Та опять смотрит на улицу, где другая девушка остановилась как вкопанная в пол­ном изнеможении.
    Она теперь имеет коллекцию платьев от Пакэна, груды белья от Дусэ, обувь с улицы Сент-Онорэ и автомобиль от Бьюика.
    Я избавился -
    от порт-малера,
    от артистических истерик,
    от цыганской шали с цветами,
    от туфелек с острыми противными каблуками,
    от приставки ОТ.
    43
    Впрочем, как говорят пошляки:
    - Женщина похожа на трамвай. Ушел один, подойдет другой. Ушла одна, по­дойдет другая.
    44
    - Дядя, ну почему ты расстался с певицей? Я задумал интереснейший роман, а ты с ней расстался.
    - Так получилось.
    - Как так?
    - Вот так. Я разрывался.
    - Чего-чего? (Автор искренне удивлен.) Разрывался? Между Дамьей и этой б....ю Галой?
    - Не в том дело. Ох Дамья, Дамья. А Елена Дмитриевна - милая женщина, но наша с ней связь случайна, мне, правда, рыло начистили.
    - У нас говорят: морду набили.
    - Как ни называй - результат один.
    - И что Гала?
    - Случайная связь! Она - коллекционер мужчин, я попал в ее коллекцию.
    - Мало тебя Дали и Элюар били. Ты же разрушал построенный ими треуголь­ник.
    - Ага, я оказался гипотенузой.
    - Тьфу на тебя! Дядя, ты больше не видел Галу?
    Нет, и видеть не хотел. Она ведь все время была с Дали и редко выезжала в Париж одна.
    45
    Авторское отступление
    Автор идет по следу героя, как собака (Туз-бубен, знаменитая ищейка санкт- петербургской сыскной полиции).
    Утром выпал снег и шел всю ночь и все утро, и сразу же появилось и все время висело в воздухе, и в душе, и в теле, и в голове ощущение настороженности, не­уверенности, тревоги. Пришло желание пить водку.
    Так всегда, когда снег.
    Но когда снег исчезает, тревога испаряется, словно в жару вода на перилах балкона, неуверенность сменяется желанием сегодняшних побед, а вместо насто­роженности возникает желание обнять жену.
    И, разумеется, вместо водки хочется пить хорошее французское вино. Напри­мер, «Сант-Эмильон».
    При воспоминании о нем образ запотелой бутылки исчез, возникло нечто сен­тиментальное, что звучало в названии вина, нечто соседствующее с хорошими сырами, профессором Терновским в его уютной гостиной со старинными дагер­ротипами на стенах (портрет трагической актрисы соседствует с эльзасскими ласковыми и приглаженными пейзажами).
    О, немецкая мечта Эльзас и Лотарингия! Где былые колонии - Камерун, Сва­зиленд, Новая Гвинея и Того! Даже у австрийцев имелись колониальные владе­ния - Земля Франца-Иосифа в Северном Ледовитом (а может, и Южном?) океане?
    Так за что же мне такие мучения? Так солнечно начиналось утро, в магазине Франприкс - напротив, я купил любимую (почти) колбасу, паштет, теплый хлеб и вышел в тепло солнечного утра, вошел в метро, и тут - увы-увы и ах! Оказывается, теперь проездные билеты здесь не продают.
    Перепрыгнув через барьер (на молодежно-негритянский манер), я проехал одну остановку до Арт де Метье (а мог и пройти спокойно по улице, да поленился).
    Ничего страшного не произошло, контролеры на выходе мне были не страш­ны - у меня была пачка билетов (каре - 10 штук).
    Но мне нужен был проездной. И Галине, моей жене, тоже. Однако, как это ни смешно, но и на Арт де Метье проездных теперь не продавали! Из непонятного мне французского (а ты на немецком хотел, да? Или на русском, что ли?) я понял, что надо отправляться на Шатле (станцию, которую я по привычной немецкой транскрипции называл Шателе). Я вышел на улицу Бобур и чуть не столкнулся с китайцем, который вез на тележке две огромные картонные коробки, связанные клейкой коричневой лентой. Эге, злорадно подумал я, прозрачной ленты в Пари­же еще нет. С удовольствием я вспомнил, что на последней мессе (выставке, по- русски) я получил в подарок 8 или 10 больших кругов такой ленты.
    Ага, снова злорадно подумал я, контрабандный товар, не учтенная продукция. Контрафакт, как ныне говорят. Но с другой стороны - что мне с того? Здесь, в Марэ, китайцев - что негров в другом районе.
    Итак, не найдя в центре Европы проездного билета, я взял у моего старого (со­рок пять лет исполняется этой осенью - вот какой срок нашему знакомству) друга (известного французского писателя Nikolas Bokov) фарад, простите (почему-то немецкий влез в текст, кстати, не просто немецкий, а в русской транскрипции! вот что с нами делает акцент!) - велосипед я взял, велосипед! и поехал на поиски своего героя.
    Затормозил мой механизм на спуске, зажал я рукоять и услышал из окна серого от пыли здания за седыми кустами - звук.
    Новая фаза - фраза фрезы окончена - сразу.
    Одноразовым шприцем.
    Фрезе вторил токарный резец из разболтанного механизма окна. Завизжала под резцом заготовка - звонко, позорно, подзаборно - какой здесь зазор!
    Призыв искры зов
    обрезки стружки как розги визг искр
    огрызки отрезки обрезки зззз переходящее в Ж - стружка грузно гвоздь
    звоздили звездили
    здесь только для русского читателя -
    возникла оса
    волшебник из страны Оз
    озарение озера
    звон позора
    грузно гость
    возвращение ос
    возникли проказы ос
    акварельное озеро Озирис
    прозвище
    розовые гроздья прозы забористо
    заборов уже нет никто не поймет зоб
    зов зуппе
    загон и за здравие
    я пью заздравную чашу -
    проза мимоза проза хризантема зазноба знобит
    Как звонок звукоряд!
    (На зло и зависть Загребе)
    До чего же нравится трава между рельсов железной дороги!
    Стучатся и просятся на бумагу: венский шницель, франкфуртские сосиски, московская водка, баварское пиво, золингеновская сталь, мейсенский фарфор, цейсовский бинокль, пильзенское пиво, тульские пряники,
    Лейпцигская всякая-всячина (аллерляй),
    краковская колбаса,
    лохнесское чудовище,
    вампир из Дюссельдорфа,
    рижский хлеб (с тмином),
    нежинские огурчики (и нежинская рябина),
    ачуевская икра,
    нильский крокодил,
    андалузский пес (ну, конечно!).
    А из другого разряда будут - китайские палочки, японские суши, кофе по-турецки, чешские шпикачки, утка по-пекински, маленькие голландцы, африканская жара, арабские скакуны, французская булка, индийские фильмы, китайский зонтик,
    (но и японский зонтик),
    американский дядюшка (гвоздь нашей программы, а если быть окончательно точным - то всего романа),сибирские пельмени, английская соль, шотландский виски, итальянская забастовка, швейцарские часы,
    голландский сыр (не много ли Нидерландов?), швейцарские банки, аргентинское танго, венгерская ватрушка, кавказский (наборный) пояс, испанский сапожок, французское вино, русская рулетка, ангорская шерсть, бермудский треугольник, камни Европы.
    И, конечно же, разумеется, да кто же будет отрицать - французское - фуа-гра,
    эльзасский сукрут, лиможский фарфор,
    марсельский бордель.
    (Автор признается: он мучился, вспоминая типично французское, но не выму­чил и спросил у коллеги Загребы, на что получил эти знаковые слова, за которыми встает нечто прекрасно-типично-французское).
    Именно то, чего не хватает моему герою! То, к чему он стремится.
    Стоп, здесь автор увлекся и от дяди перепрыгнул к себе. Нет-нет, назад, назад, любезные читатели.
    На чем мы остановились? Мотай ленту назад! Так, слова Каменки (тоже дру­жок двоюродного дедушки - отца моего героя):
    -...это явление временное, я думаю, Франция скоро займет более почетное место в мировой кинематографии.
    46
    Я вспоминаю, как учил Дамью петь «Бублички». Она произносила «Бубльеч- къи».
    И как стало тепло, когда солнце - бубликами, баранками, сушками, кольцами, пятнами на траве и кустах - и зеленая листва - не верится, что бывает такая ли­ства. И тишина. Словно ты не в городе обитаешь. А далеко-далеко. Но ничего с собой сделать уже не можешь, и слушаешь его тишину, и вот уже уловил дальний шорох автобана, а вот и птицы слышны, и хлопок двери автомобиля - а. понят­но, тот самый человек, тот самый... Который. ежедневно в 5.48 хлопает дверью машины. Отправляясь на работу - это где-то напротив - но где, где? прямо через двор? Через пять домов: на соседней улице, неважно - там, за черепичными кры­шами. За красной черепицей старого района города.
    Даже не шум, а ропот мотора.
    Как всегда, она уткнется носом тебе в плечо, посапывает и шепчет, шепчет кому-то неведомому.
    Странно посещать места, где давно уже не живешь. Не твое. Ты уже не хо­дишь здесь на почту или на рынок - через два дня на третий. Случайный посети­тель, а не житель. А раньше, считай, каждый дом узнавал. Но это хорошо - элемент новизны - кажись. Стенка не так была окрашена. А тут вместо аптеки - «Оптика». А на углу вообще снесли строение, и кому мешало. Ах, вот в чем дело - строитель­ство, вот для чего забор, и не зря плакат повесили.
    Мы шли как-то с ней через задний. Нет, не двор, а улицу - грязную. С дву­сторонним движением автомашин. В основном фургонов. Вы, наверное, думаете, что здесь, на задних дворах. как пишут писатели. играют несчастные дети бедняков, грязные, оборванные. Вы ошибетесь - они играют под окнами. Нет, их родители работают. И дети вымытые и одетые. Но орут. Словно их кусают пчелы. Эти дети орут так, что слышно через закрытые окна.
    ПРЕССА
    «Интересы и честь страны требуют от Тардьё, чтобы он порвал с советской властью».
    Андрэ Пиронно, «Эко де Пари».
    «Андре Тардьё, порвите с Довгалевским!»
    Эмиль Бюре, «Ордр».
    «Нужно изгнать разбойников из норы. Нужно произвести в ней обыск. Пусть власти действуют немедленно».
    Камиль Эмар, «Либертэ».
    47
    Он услышал за собой стук каблуков. Женских. У мужчин каблуков нет. Или стучат иначе.
    У него тоже стучали каблуки. На коричневых туфлях. Пока не стесались. Один раз он ставил набойки на каблуки. Но дорого. А теперь и набойки, и подошву ставить. Прохудились. Где они стоят? Под вешалкой за зонтом или в шкафу в коробке? Давно пора купить новые туфли. Времени нет? Вот сегодня же и куплю.
    Он смотрел вдаль, чтобы определить, что написано на кузове фургона. Навер­но, смотрел так внимательно, что фургон остановился и шофер оглянулся, думая, что полицейский хочет записать его номер.
    Обернулась на меня и женщина, переходящая улицу. Она тоже решила, что я ее рассматриваю, чтобы пронумеровать. Номер ее был бы приблизительно сотый, если бы.
    Если бы носила такую же прическу.
    Может, не носила? Носят платье или шляпу.
    А как? Забыл.
    Дамья, помнится, выше ростом. Женщина упрямо рассматривала меня. Ожида­ла, что я обращусь к ней. Но я не обратился - грузовик проехал мимо, и я прочитал коричневым на бежевом боку надпись «Film».
    Не уйдешь.
    48
    ачуевская икра,
    керченская селедка,
    ладожские сиги, астраханские арбузы, пожарские котлеты, гурьевская каша, вареники с вишнями -
    можно заказать в любом русском ресторане.
    49
    .похожий на китайца итальянец из Венесуэлы.
    .потому что искусство - богемная среда, которая предполагает смещение и разрушение тех преград, которые считаются незыблемыми для буржуа. Этим богема отличается от буржуазии.
    Вот она - трагедия!
    - Мы актеры - люди без национальности, - говорила ты. - Наше искусство по­нятно всем. И мои песни, и твои фильмы. Мы - космополиты.
    Конец пришел космополитам.
    Теперь не будет актера без родины. Не то. Какая родина? Что за чепуха! Без страны проживания! Без страны языка!
    И конец нашему международному братству. Мы, как актеры театра, станем национальными - немецкими, французскими, американскими.
    Ах, как обидно!
    А может, сесть за английский и уехать в Холливуд?
    Чепуха. Тут бы русский акцент во французском ликвидировать, а не о Холли- вудах мечтать.
    50
    Забытый вкус белого вина. Позабытый вкус белого вина - тепловатый, терп­кий, чуть подслащенный, чуть-чуть, если долго и внимательно облизываться, разбираясь в ощущениях, - тогда сладость почувствуешь. С первого глотка - нет.
    - Может, сменим лошадей? - неожиданно предложил Горгулов, шаря в кар­мане.
    Поплавский согласно кивнул.
    Официант тут же материализовался.
    - Мы хотим белого. Рейнское есть?
    Официант скривился.
    - Но-но, мы тоже патриоты! - махнул ладонью Поплавский. - Рейнского нет?
    - Между прочим, Рейн - французская территория, - проморгался Горгулов.- Так есть белое с Рейна? Или, по-вашему, Рейн - немецкая территория?
    - Демагог, - тихо произнес, недовольно скривившись, Поплавский.
    Официант терпеливо ждал продолжения. Он видел деньги и желание как сле­дует напиться.
    - Зачем же менять? - осторожно спросил Пьер. - Я не буду мешать.
    - Как хотите, - пожал плечами Горгулов.
    Официант кивнул и пошел к стойке.
    - Только не шабли! - воскликнул Поплавский.
    Официант вернулся с извиняющейся улыбкой.
    - Простите, мсье, - он наклонил свое длинное лицо к Пьеру. - Я вас не узнал. Но публика. Просят автограф! Нет ли у вас карточки?
    Пьер чуть не расцвел в улыбке. Краем глаза он видел, как раскрылись рты у собутыльников - такой славы они не представляли.
    Он вздохнул.
    - Есть, конечно.
    Официант наклонился к его уху.
    - Наш с вами, мсье Батчев, гешефт. Только вы и я. Давайте ваши кинопортре­ты, и я обеспечиваю вам по десять франков с каждого.
    - Согласен, - сразу согласился Пьер и полез в боковой карман. У него, как обычно, лежал там десяток фотографий, сделанных на студии «Альбатрос».
    - В качестве подарка, господа, - поднял голову официант, - от нашего заведе­ния - бутылка вина.
    - Белого! - обрадованно воскликнул Поплавский.
    Пьеру стало неловко. Он давно не пил белого вина. С тех пор как.кончились отношения с Дамьей. Он решил выбросить все, что связано с ней, - белое вино, которое она любила, ее белые перчатки, белый платок - все белое он забыл, что связано с ней. Наверно, потому, что продолжал любить эту женщину. Но они мог­ли подумать невесть что. У русских каких только не бывает фантазий, особенно у поэтов.
    - Дайте мне белого, - попросил он, и снова все было против
    против, против, все против него -
    принесли то вино, которое пила она.
    Да что же такое, хотелось закричать.
    Он забыл эту марку.
    Этот вкус.
    Цвет вина, который меняется, если поболтать в бокале.
    Но сейчас, когда он попробовал полузабытый, позабытый, забытый вкус, - нет, ничего он не забыл! - сразу в ноздри ударило ее духами и туманами - и всем, что связано с ней.
    Может, не с ней, может, с другой, много женщин прошло за его последние де­сять парижских лет, может, Дениз, нет, не жена, только не Дениз! что вы!
    - Давайте и я выпью бокал, - он достал бумажник и протянул Поплавскому десятку. Тот скривился, но деньги взял.
    51
    Река сморщилась - баржа прошла, и морщины волн побежали к берегу, ударя­ясь о корни деревьев и руки кустов.
    - Хочешь понюхать? - предложил Борис.
    Петр отвел рукой протянутую трубочку.
    - Не хочу. Дали и так врет, что я нюхаю кокаин.
    - Дали? Это кто? Или что?
    - Художник. Испанец.
    - Не знаю.
    - Ты ничего не потерял.
    - И ты ничего не теряешь, если он так говорит. Будешь? Все равно твой худож­ник болтать будет...
    - Точно, будет, - согласился Петр.
    Горгулов посмотрел на них с неудовольствием:
    - Вы так в наркоманов превратитесь, - с недовольным видом произнес про­писную истину.
    Они чуть ли не хором ответили аналогичной:
    - С одного раза никто не превратится.
    - Уверен, что это не впервые. Я вам как врач говорю.
    У Бориса заблестели глаза.
    - Не слушай его, Петр, никакой он не врач. Он - абортмахер.
    Горгулов приосанился.
    - Да! - воскликнул он. - Я хорошо делаю аборты! Ко мне в Праге очередь стояла...
    Поплавский расхохотался и толкнул Петра в бок: дескать, слышал.
    - Ну что ты врешь. Что ты врешь! Ты же Милке Лагарп делал, она чуть не померла... И этой. как ее? Рогальской... Да ты - коновал! Тебя к живым бабам подпускать нельзя...
    Горгулов нахмурился и грозно взглянул на обидчика. Ему было неудобно пе­ред Петром.
    - Да что ты болтаешь! У меня в Праге, знаешь, какой кабинет был? Очереди стояли...
    - Что ж они здесь не стоят? - засмеялся Поплавский и подбоченился.
    Горгулов удивился.
    - Будто не ясно. Французы! Не дали разрешения на практику. А иначе - стояли бы в очередь, как в Праге...
    - Ну-ну, - продолжал Борис. - Говорят, ты одной бабе в Бордо так аборт сде­лал, что она уродом осталась на всю жизнь...
    - Врут, - твердо сказал Горгулов. - Точно - врут. В Бордо - не помню, я там и жил всего ничего. А Милка... Она когда обратилась? Ты знаешь, сколько у нее месяцев было? То-то. Не один-два. А целых пять! Ты понимаешь хотя бы, что это не живчиков выскребать, а огромный плод? Почти кесарево. Не знаешь, а лезешь с комментариями...
    Петр сглотнул и замотал головой.
    - Хватит вам. Что за гинекологию развели. Нашли о чем - об убиенных мла­денцах...Поплавский подхватил:
    - Точно. Развели. А с Пашкой всегда так - он или про свои фиалки начинает, или про аборты.
    Горгулов отвернулся.
    - Да ну вас. Хорошо бы поссать. А то моча скоро в голову бить будет.
    Борис засмеялся:
    - Вот за что тебя, Пашка, люблю, так это за правду! Дело говоришь. Но туалета я поблизости не наблюдаю, - он оглядывался по сторонам.
    На темном небе светилась Триумфальная арка.
    Три скифа, три азиата, три выходца из России расстегнулись и, глядя на сим­волический силуэт, стали мочиться.
    Это было не что-нибудь!
    52
    ПРЕССА
    Генерал Кутепов человек энергичный и смелый. С тех пор, как он занял пост Великого Князя Николая Николаевича, живущие во Франции русские военные почувствовали новый импульс, тесно сомкнулись. Глубоко ненавидимый большевиками, которые видели в нем опасного противника, генерал Кутепов часто получал письма с угрозами. Поэтому не уди­вительно, что на него было произведено нападение на улице Русселе. Это вполне допусти­мо, ибо работа ГПУ во Франции не прекращается. Ее главный центр - на улице Гренель, советском посольстве, логове шпионов и заговорщиков.
    «Аксион Франсэз».
    На этот раз невозможно притворяться, будто бы мы верим, что советская власть непри­частна к этой подлой ловушке. Мы отлично знаем, что бы сделал, без колебаний, Клемансо. Мы с тревогой ждем, что будет делать Андрэ Тардье.
    Густав Эрве, «Виктуар».
    Мы повторяем - правительство должно действовать. Оно должно действовать быстро и решительно. Мы на это рассчитываем.
    Андрэ Пиронно, «Эко де Пари».
    В деле генерала Кутепова установлена личность бандита, переодетого полицейским агентом улицы Удино. Но на улице Гренель тоже имеется шеф бандитов, переодетый по­слом.
    «Аксион Франсэз».
    Вы хотите уезжать, господа советчики? Отлично! Только раньше верните генерала Ку- тепова целым и невредимым или отдайте отчет в вашем преступлении.
    Камиль Эмар, «Либертэ».
    Не следовало возобновлять дипломатических сношений с московскими убийцами, с проклятыми екатеринбургскими палачами. Эти убийцы теперь убивают во всех столицах слепой опустившейся Европы под прикрытием экстерриториальности.
    Леон Додэ, «Аксион Франсэз».
    Зачем их принимать, зачем давать им гостеприимство и неприкосновенность, которыми они злоупотребляют? Не делает ли это нас сообщниками их гнусного предприятия?
    Поль Сордуалье, «Эклер де л’Эст».
    «... мы строго осуждаем использование этого дела группой сюрреалистов в целях само­рекламы... Вместо того, чтобы защищать содержание поэмы, они отступают по всей линии их «красного фронта». Они революционны только на словах...»
    «Юманите»
    Я воспеваю ГПУ,
    которое формируется В сегодняшней Франции.
    Я воспеваю ГПУ,
    которое нужно нам во Франции...
    Я призываю ГПУ
    готовить конец света...
    Да здравствует ГПУ,
    диалектическая фигура героизма,
    Настоящие герои,
    не какие-то кретины-летчики...
    Да здравствует ГПУ,
    долой деньги и банки...
    Да здравствует ГПУ, долой семью.
    Да здравствует ГПУ,
    долой адские законы.
    Да здравствует ГПУ,
    долой врагов пролетариата.
    ДА ЗДРАВСТВУЕТ ГПУ.
    Луи Арагон
    53
    Проснуться на скамейке. без кепки без денег поздней ночью
    мимо незнакомого, опасного Люксембургского сада
    познакомься с ним
    свежесть дерев и кустов
    исчез инстинкт самосохранения
    огибаю Сенат, разукрашенный тенями
    врезаюсь в лабиринт загадочных улочек между театром Одеон и площадью Сен-Мишель
    огибаю темный фасад
    на улице Мазарин призрак в белом цилиндре перебегает улицу и растворяется в стенах
    привидений только не хватает а вот монастырь-книгохранилище дремал в библиотеке собрать все книги бы и сжечь
    цитаты цитаты цитаты скоро набережная дымное кафе сомнительный клуб курят кальян похабные анекдоты смрад и копоть
    китайцы играли в жуткие кости с цветными драконами
    сколько же китайцев в Париже я их боюсь каждый четвертый человек в мире китаец зарежет тебя с привычной улыбкой и скажет так и было
    потные незнакомцы ковыряли в носу, грызли ногти, ругались и рыгали
    в подвале - монстры
    лица из прошлого
    мимо - башен Консьержери
    дрожь рвет тело - здесь в Palais de Justice судили Марию-Антуанету к концу дня попросила пить не нашлось желающего удовлетворить просьбу в подвале Ипатьевского дома стены забрызганы мозгами целой семьи везли на казнь мимо церкви St-Roche; на крыльце храма молодая женщина харкнула себе в ладонь и бросила плевок через головы толпы в королеву вот сука
    а в подвале штыками штыками бреду через Pont au Change
    под ногами моя голова колышется в Сене с опрокинутым городом и грязными пятнами огней
    уже отрубили и бросили в масляную реку поплавок моей головы рыбка скушай мою голову не ешь меня золотая рыбка
    у площади Шатле подкатывают волны Центрального рынка: грузовики с ящи­ками, скот, бабы
    через пятьдесят лет его сломают куда я иду
    спускаюсь в подземную уборную
    на каменном, заслеженном полу, с относительным уютом, спят нищие
    вода течет из кранов
    не капает, а струится по стене
    мне бы так лежать
    возлечь к чужим ногам
    спать и ничего не желать
    и не чувствовать
    каменный пол ломит спину
    через тела - наружу, - где торговки, ночные шоферы и лошади в полутьме хмурые грузчики опорожняют тяжелые фургоны молчат
    хмурые, потому что спать хотят молчат по той же причине несут пухлые тюки ставят на землю бочки ящик с оторванной крышкой луна бледная на выцветшем небе а город спит
    проститутка зовет - чмокает языком как сосет
    у дымной башни сквера Сен-Жак - птичий гомон
    откуда в городе такое скопище, как они помещаются на одном кусте
    конгресс птиц
    верещат, возятся, кричат, ссорятся
    поворачиваю на улицу Риволи, соединяющую дворец с тюрьмою как сказал поэт - с Риволи свернуть на Арбат не свернуть
    справа остается госпиталь Отель-Дье папа
    теплая еще рука
    знаю эту грусть больших палат, огней и сумерек, юных и уродов, зимы и лета а за стеною - жизнь чужая жизнь папа
    на площади Hotel de Ville, преображенной луною, ждет корова (помню, в деревне, по грязи навоза и хвои - раздвоенные следы, - возвраща­лось стадо; меж темными и бурыми трусил пегий бычок с вывалившимися, сви­сающими внутренностями: пузыри, сосиски, стеклянные грибы розовато-корич­невых, перламутровых кишок... Бугай пырнул рогами. Полуторагодовалый бычок бежал стороною, путаясь, хромая, томительно скучно, вяло, рассеянно озираясь. Он спешил, не узнавая своих, приставая вдруг к чужой матке, послушно трясясь следом за бугаем-убийцей. А стадо, бычка будто не замечая - изолируя, опере­жая, - трусило по ароматно-хвойной жиже, неся великий страх, неосознанный и человечий, в душе)... цитаты
    перебегаю набитую тенями мостовую китайцы малайцы индусы
    улицей, улицей, бульваром от Republique до Vincennes, и выше - к докам
    Obercampf
    St-Maur
    Angouleme
    Menilmontant - на rue Ramponneau зачем к ней иду?
    промчалось с шумом темное такси номер 9326
    шофер не обязательно русский югослав
    из королевства сербов хорватов словенцев добрался
    во сне - по черной, общей лестнице и мысленно постою за дверью
    нащупал в верхнем кармане пиджака скомканную бумажку
    спасибо Господи
    прости меня Господи
    ехал ночным автобусом
    тусклое кирпично-синее пятно очертаний
    ожидание постели
    пустой автобус мчался
    злобно подпрыгивал
    сворачивал в косые улочки - казалось, неминуемо разобьется, опрокинется и я вместе с ним качался, сворачивал, скользил зачем шел к ней? первое метро
    армия рабочих: после теплой постели и грубого завтрака (уже с алкоголем) запах дешевого вина исковерканы тяжелым трудом
    по одежде, по глазам, по цвету лица узнают во мне чужого как чуют собаки
    и вычеркивали непонятную им жизнь
    (я рядом с ними начинал себя чувствовать дерьмом в унитазе)
    тогда мне становился ненавистен их облик
    брезгливо сторонился этих краснорожих
    среди толпы два-три таких же усталых лица отщепенцев
    шатунов
    неудачников
    художников
    самоубийц - людей, услышавших некий голос, шагнувших навстречу но не в ту сторону в чужую
    они тоже не туда и не к той шли обменивались заговорщическим взглядом как заключенные одной тюрьмы
    54
    Русский шофер везет меня, французского киноактера на французскую кино­студию.
    В Бийянкуре.
    Машина двигается мимо идущих на работу людей.
    Здесь автомобильный завод Рено. На нем работают русские. Они работают на заводе, а я снимаюсь в кино.
    Каждому - свое. Каждый добился своего.
    Я - французский актер.
    А они - иностранные рабочие у Рено. Они смотрят на мою афишу и завидуют мне. Так и должно быть.
    Кто добился успеха, тому и завидуют.
    Кинопресса
    На примере постановок Ж. Дюлак видно, к чему приводили попытки заменить разум подсознательными эмоционально-биологическими импульсами. Чем больше терялись свя­зи с внешним миром, тем глубже удалялись авангардисты в мир зрительных абстракций.
    Наглядным доказательством мог служить сюрреалистический фильм «Андалузская со­бака», поставленный художником С. Дали и критиком Л. Бунюэлем в 1928 г Авторы этой своеобразной декларации алогизма действительности и сознания явно стремились вызвать открытый скандал. Так и произошло в действительности. Над расшифровкой содержания этого фильма ломали голову многие из поклонников сюрреализма, но как можно было най­ти содержание там, где авторы ставили своей задачей отрицание логики и разума, замену разума алогизмом!
    55
    Запись по фильму
    Перед нами опять лицо персонажа.
    На месте рта у него начинают расти волосы.
    Заметив это, девушка с трудом подавляет крик и смотрит себе под мышку, где совершенно голо.
    Она пренебрежительно показывает ему язык, набрасывает на плечи шаль, открывает ближайшую дверь и выходит в соседнюю комнату,
    где оказывается большой пляж.
    На берегу ее ждет третий персонаж.
    Они любезно здороваются друг с другом и начинают прогуливаться вдоль кромки воды.
    В кадре их ноги, на которые накатывают волны.
    Камера на тележке следует за ними.
    Волны мягко выносят к их ногам вначале ремни, потом - полосатую коробку, затем пелеринки и, наконец, велосипед.
    Этот план задерживается еще на мгновение, когда море уже ничего не вы­брасывает на сушу. Они продолжают свою прогулку, и постепенно их очертания стираются.
    23 апреля 1932 года мой французский дядюшка был найден мертвым. Полиция констатировала самоубийство, хотя это была обыкновенная смерть. Если к смерти подходит подобное определение.
    Постоянно встречавшие Пьера русские поэты Павел и Борис тоже вскоре по­кинули этот мир, и совсем не в его роковые минуты.
    Через две недели после смерти Пьера, 6 мая, Павел Горгулов с криком: «Фиал­ка победит машину!» застрелил престарелого французского президента Думера. Его советские друзья все-таки вложили револьвер в руки ненормального. Через полгода его гильотинировали возле задней стены тюрьмы Санте.
    Борис Поплавский умер через 4 года от передозировки наркотика, попробовать который ему предложил малознакомый самоубийца, собиравшийся отправиться на тот свет в компании поэта. После смерти Поплавского назовут лучшим поэтом эмиграции.
    Певица Дамья пережила всех действующих лиц и умерла в 1978 в Париже.
    О судьбе Галы и Дали известно из многочисленных книг.
    Фильм «Андалузский пес» иногда показывают по телевидению.
    56
    Запись по фильму в то время как на небе возникает надпись:
    Весной.
    Все изменилось.
    Теперь перед нашими глазами бескрайняя пустыня. Посреди нее - главный герой и девушка, по грудь закопаны в песок, слепые, в разорванной одежде, под палящими лучами солнца, облепленные роем насекомых.
    Paris, Marais –Frankfurt am Main, Riderwald
    2009
Top.Mail.Ru