Скачать fb2
Цивилизация классической Европы

Цивилизация классической Европы

Аннотация

    Книга Пьера Шоню, историка школы «Анналов», всесторонне раскрывает цивилизацию Европы (включая и Россию) классической эпохи, 1630–1760 годов. Ученый рассматривает эту эпоху с двух точек зрения: с точки зрения демографии, бесстрастных законов, регулирующих жизнь огромных людских масс, и с точки зрения духовной истории, истории религии, искусства и мысли, формировавших сознание эпохи Предпросвещения.


Пьер Шоню Цивилизация классической Европы

ДВАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ
ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ФРАНЦУЗСКОМУ ИЗДАНИЮ

    Мне доставляет удовольствие несколькими словами предварить второе, упрощенное, но вполне адекватное издание «Цивилизации классической Европы», возвращающее актуальность книге, к которой я по-прежнему привязан.
    Я написал ее на одном дыхании в первой половине лета 1965 года, уединившись в большом доме на узкой улице Корделье с не покидающими мое сознание мыслями о сыне Марке. За год до того источенный неумолимой болезнью Марк устремился в последний путь к мучительной агонии, которая завершилась смертью в ночь с 19 на 20 декабря 1964 года. Ему, отсутствующему, но вечно живому, в неистребимом уповании были посвящены эти пронизанные горечью воспоминаний страницы.
    В 1965 году меня занимал обычный университетский учебный процесс. С 1960 года я целиком посвятил себя почти исключительно моим студентам в Кане. Не забуду помощь Пьера Губера, который соблаговолил проконсультировать меня об опыте издания своей фантастической «Бовези». Благодаря ему (ему и первым историкам-демографам, которых готовил Луи Анри) и переквалифицировался специалист по испанской Америке, пораженный открытием латиноамериканской части христианского мира не меньше Бернардино из Саагюна, узревшего науатльские плато Анауака.
    Эта книга с сюрпризом. Ибо здесь в общую историю включены два необычных компонента. Во-первых, историческая демография. Столь бесспорный специалист, как Жак Дюпакье, утверждает, что «Классическая Европа» — событие в истории данной дисциплины. Лестное для меня суждение оставляю на его совести. Во-вторых, но быть может, в большей степени, история науки. Достаточно поместить в центр всего исторического дискурса то, что действительно является сердцевиной духовных исканий и нашего овладения природой. Да, природа вполне поддается описанию геометрический языком, правда, за счет определенного обеднения, степень которого мы сегодня понимаем лучше и без которого мы никогда не ступили бы на Луну и не завели бы в кармане жилета электронный калькулятор. В скромной истории нашей дисциплины «Классическая Европа» — это действительно включение демографии и истории точных наук в традиционную, несмотря ни на что, структуру исторической памяти Запада, безусловно входящего в единое целое с иными мирами, открытыми им веком ранее.
    В свое время такой подход был новаторством. Я делал это без колебаний и угрызений, с озорной и ненасытной страстью первооткрывателя, не заботясь о нюансах. Осознание последнего пришло ко мне позже, забрезжило в «Европе эпохи Просвещения», которую я старался полюбить, тогда как «Эпохе классической» (вернее было бы назвать ее барочной) я отдался безудержно, в спонтанном порыве.
    Обязательно обратитесь к «Населению Парижского бассейна» (ENESS, 1979) и «Исторической демографии» (PUF, 1984) Жака Дюпакье, бесподобному «Руану в XVII–XVIII вв.» (SEDES, 1983) Жан-Пьера Барде и «Бордо» Жан-Пьера Пусу (ENESS, 1983,651 р.).
    Вам придется приложить к перечисленному монументальное творение Фернана Броделя «Материальная цивилизация, экономика и капитализм» (A. Colin, 3 vol., 1978; рус. изд. Прогресс, 1992), труд Эмманюэля Ле Руа Ладюри, о котором я много говорил в книге «За историю» (Perrin, 1984), всю литературу о смерти, это достижение 1970-х годов: Филипп Арьес и Мишель Вовель, «Человек и смерть» (Le Senil, 1977), «Смерть и Запад» (NRF, 1983) и мой вклад в эту тему «Смерть в Париже» (Fayard, 1978). Что касается истории культуры — все, что собрал Анри-Жан Мартен: «История французских издательств» (Promodis, 1983) — с помощью Роже Шартье. Сегодня видно, что читать и писать об этом гораздо труднее, чем это представлялось в 1965 году.
    Между тем не произошло ничего сверхординарного, что опровергло бы наши знания об этом недавнем прошлом. «Классическая Европа» не так уж устарела. Можно ее дополнять, но на сегодня у меня нет оснований для пересмотра написанного в свое время. Вполне оценив и взвесив все, я не испытываю ни малейшего стыда за свой текст 1965 года, в чем и расписываюсь.
    Пьер Шоню

ВВЕДЕНИЕ

    Но что подразумевается под классической Европой? Ученое слово «Европа» начинает постепенно, с запада на восток, входить в обиходное употребление в XVII веке. Обратимся к вербальной статистике. Она способна революционизировать историю представлений. В XVII веке гуманитарное слово «Европа» вступает в неравную схватку с понятием «христианский мир», за которым тысяча лет употребления, шесть веков Крестовых походов и эмоциональная насыщенность и благозвучие.
    Нет ничего интереснее хронологии и картографии употребления понятий «Европа» и «христианский мир». Около 1620 года слово «Европа» бросается в глаза как непривычное. Около 1750 года выражение «христианский мир» уже всего лишь архаизм. Сам смысл его изменился, оно перестало быть эквивалентом «Европы». Во Франции, Голландии, Англии замещение совершается очень рано, с 1630 по 1660 годы. В 1660 году «Европа» присутствует в западном лексиконе. Но в Испании, на юге Италии, в Австрии, Венгрии, Польше перед лицом турок — везде, где еще жив былой дух Крестовых походов, по-прежнему преобладает выражение «христианский мир». В 1750 году, в свою очередь, «Европа» обосновывается уже на Востоке в привычном для Парижа и Лондона употреблении. Слова, по крайней мере в их бессознательном употреблении, отражают подлинную реальность.
    Слово «Европа» вошло в употребление в XVII веке. Дополнение же «классическая» относится к XVIII веку. Вольтер своими «Веком Людовика XIV», вышедшим в Берлине в 1751 году, и «Опытом о нравах» (1756) возвысил данное прилагательное. Таким образом, «классическая Европа» есть порождение 1750 года, эпохи Просвещения, что проистекает от осознания двух моментов — глубокой солидарности XVIII века с французской мыслью 1660-х годов и истинных масштабов великой интеллектуальной революции 1620–1640 годов. Солидарности в плане эстетическом, солидарности в плане философском, солидарности в плане политическом. Дерзость энциклопедистов в плане политическом была прежде всего вербальной. Философская Европа бурно приветствовала Помбала, восторгалась Фридрихом и Екатериной Великой. Сверх того, некоторые прилежные критики: Буше, Буланже, Дамьелавиль, Дидро, Жокур, — ссылаясь на Генриха IV, требуют улучшений. Революция — это не завтрашний день. Она началась вчера против Лиги, против Фронды. Если энциклопедисты и требуют чего-то в гражданском порядке, так это доведения до совершенства монархического государства, которое совсем недавно было к ним благосклонно.
    Утверждая классицистичность Франции Людовика XIV, Европа эпохи Просвещения, вслед за Вольтером, утверждает глубоко ощущаемую элитой взаимосвязь с этими ста тридцатью годами (1630–1760), которые и составляют то, что мы предлагаем называть классической Европой. Задача историка — подтвердить единство классической Европы.
    Либеральная и марксистская историография XIX и XX веков вразрез с традицией XVIII века игнорировала мощную преемственность 1620—1630-х и 1750—1760-х годов. С одной стороны Французская революция, с другой — революция индустриальная: эта неоспоримая реальность способствовала отчуждению и затем разрушению классической Европы. В такой перспективе Новое время целиком стало «Старым порядком». Это выражение передает отчуждение. Дело дошло до обозначения существующего, настоящего, реального через будущее. Вся историография, принимающая понятие Старого порядка, сознательно впадает в анахронизм. Разрушен континуум, который чувствовали четыре переживших его поколения. Восемнадцатый век оказался искусственно отделен от века семнадцатого и тем самым сведен к роли всего лишь продромального периода с 1715 по 1787 год, а лучше, повторяя название одной хорошей книги, — к «интеллектуальным истокам Французской революции». Если говорить об интеллектуальных истоках Французской революции, то их следовало бы возводить к «Богословскополитическому трактату» Спинозы, а еще точнее — к картезианским корням трактата, вышедшего в 1670 году. Тем самым Европа классическая, глубоко ощущаемая деятельной и мыслящей элитой читающих европейцев (15–20 тыс. чел. на 50 млн. взрослого населения), вновь обрела бы глубокое единство, коего безвременно лишилась по причине детской болезни истоков революции.
    Вторая ошибка проистекает от умолчания. Подлинные революции меняют прежде всего порядок мыслей. Они не нарушают в одночасье внешний порядок вещей. Приходящееся на 1492–1540 годы взрывное рождение христианского Дальнего Запада в мировом масштабе и появление около 1540–1550 годов первого планетарного наброска наметившейся сети мир-экономики взяли на себя, согласно традиционным взглядам, объяснение великого перелома начала XVI века. За грандиозностью этих событий теряется тот факт, что количественное и пространственное умножение в начале XVI века не привело к глубоким изменениям, что оно является итогом революции, начавшейся в середине XII века и завершившейся к 1600 году. Единство Европы классической оказывается в какой-то степени замаскированным тенью великих революций, которые историографическая традиция обычно помещает в начало XVI и в XVIII век, тогда как наиболее значимое из качественных изменений приходится на середину XVII века. До того — мир архаичный, после — количественные изменения. Классическая Европа — это возникновение ментальных структур будущей планетарной цивилизации в экономических, социальных и политических рамках, по-прежнему целиком пронизанных многовековыми традициями.
    Классическая? Следовало бы сказать — барочная. В плане художественного выражения барокко повсеместно доминирует с 1630 по 1750 год. Действительно, классицизм был возможен только в диалектическом напряжении, которое предполагает наличие его противоположности — извечного романтизма, изобилующего формами, называемыми с тех пор барочными, — между чистым ренессансом Кватроченто и холодной фальшью классицизма конца XVIII века. Европа эпохи великой революции в умах, — с ее новой строгостью математизации мира, отбросившая силлогизм, — пользуется лишенным излишеств языком, но почти инстинктивно, в порядке необходимой компенсации, проявляет романтизм в своей пластике. Отсюда почти повсеместный парадокс: классический язык при барочном искусстве. В классической Европе барокко выступает как реакция на имперский экспансионизм нового порядка.
    Вынужденно классическая, барочная по духу, эта Европа четырех поколений умещается в интервале между двумя подвижными датами, что предполагает определенные рамки и, более того, — периодизацию.
* * *
    1620–1640 годы — подвижная дата, поворот к новому миру, к внешне тусклому, длительному периоду вызревания плодотворных ростков.
    Границы Европы на остатках христианского мира вначале устойчивы. Турки, по-видимому, никогда не были более могучими. Стихия пребывает в спокойном состоянии, граница стабилизируется на шестьдесят лет.
    1620–1640 годы — это прежде всего поворотный момент экономической истории. Между 1600 и 1650 годами изменился мировой климат. Один за другим, от эпицентра иберийской и американской активности, ломаются индексы цен и деловой активности. Изменяются направления или изменяется ритм. За длительным периодом относительно благоприятных условий и нарастания симптомов следуют волны, периоды упадка, показатели наименьшего роста. По общему правилу торговля на большие расстояния в своем кризисе обгоняет кризис сельского хозяйства и промышленности. Сложные секторы, секторы, создающие наибольшую стоимость при наименьшем объеме (производство драгоценных металлов в первую очередь), страдают первыми. Какое-то время кажется, что размывается созданный в XVI веке эскиз мир-экономики. Неустойчивое и противоречивое плато мировой конъюнктуры между циклическими кризисами 1620 и 1640 годов обозначило идеальный отправной момент для Европы классической. Европы классической, или, на языке экономической истории, Европы фазы Б — фазы неблагоприятных условий, упадка, наименьшего роста, но при этом мучительного вызревания.
    Эта дата, важная с точки зрения экономики, является еще более значительной в истории мысли. Поистине она не идет в сравнение даже с чудесным IV веком классической Греции. В то время как Виет, Декарт и Ферма попутно с алгебраическим и геометрическим анализом изобретают математический инструментарий, Галилей и Декарт уточняют предвидение о природе, описанной языком математики. «Рассуждение о методе» (1637) дает колоссальный толчок для процесса беспрецедентной интеллектуальной трансформации, которая достигает кульминации в «Математических началах натуральной философии» Ньютона в 1687 году. Двойная вспышка гениальности: с одной стороны, ассимиляция материи простым пространством евклидовой геометрии, с другой — отказ от средневекового и античного силлогизма во имя интуитивной индукции математики. В истории человеческого духа существует только одно время, своей насыщенностью подобное годам, которые отделяют «Рассуждение» от «Начал». Это семнадцать лет между 1898 и 1915 годами — кванты Планка и формулирование Эйнштейном общей теории относительности. Поворот 1620–1640 годов имеет не меньшее значение в духовном плане. «Трактат о божественной любви» святого Франциска Сальского датируется 1616 годом, 1619-й ознаменован Дордрехтским синодом — теологическим саммитом протестантской Европы. СенСиран под прозрачным псевдонимом Петр Аврелий публикует в 1644 году свой великий трактат, в 1637 году в Пор-Рояле водворяются первые отшельники, и, наконец, «Августин» датируется 1640 годом.
    Но далеко не все позитивно в великом повороте 1620–1640 годов. Почти повсеместно прирост населения, обусловивший победный оптимизм XVI века, прекратился. И в плане технического прогресса конец XVI — начало XVII века отмечены длительной задержкой роста между ускоренным ритмом 1450–1550 годов и великой технической революцией XVIII века.
* * *
    Конец классической эпохи едва ли менее очевиден. Классическая эпоха переходит в незавершенный длительный период общих количественных изменений. Революция покидает область духа, чтобы переключиться на порядок вещей. Изменения численности населения. Изменения экономики.
    Между 1740 и 1763 годами особенно резко меняется английская экономика. Быть может, это еще не take off,[1] как выражаются экономисты, но осуществление в ускоренном ритме того, что У. Ростоу предложил называть предварительными условиями прорыва.
    Умножение средств и идей. Вот «Энциклопедия» — корпус критических идей, направленный против христианской традиции и размноженный посредством великого издательского предприятия. При желании переход с уровня десятков тысяч на уровень сотен тысяч. Охвачена основная часть городского общества. Отсюда новый критический мир достигает в 1770–1780 годах верхушки крестьянской иерархии, одновременно намечается, если не явно, то по крайней мере в сердцах, процесс «дехристианизации» городских масс. Эта французская реалия не была в той же степени реалией европейской.
    После кризиса европейского сознания 1680–1690 годов юг отстает, зато выдвигается север. Разумеется, север развивается быстрее, но в своих сомнениях он заходит не столь далеко. Изворотливость, переменчивость, разобщенность являются одновременно и силой и слабостью реформаторских церквей.
    Таким образом, 1770 год парадоксальным образом одновременно и отправной пункт массового рационализма, и духовное возвращение элиты к истокам, религиозный кризис на юге и подъем на севере.
    К середине XVIII века, действительно, поворот завершился. Классической Европы больше не существовало.
    Однако продолжала существовать много более древняя Европа, та, что гораздо старше XVII века, та, что была вытеснена из своих последних деревень лишь к концу XIX века, не говоря уж о присредиземноморских горах, в которых еще около 1930 года Христос остановился в Эболи, где в 1932 году «Земля без хлеба» Бунюэля обнаружила общество эпохи варварских завоеваний.
    Хронологические рамки, которые мы искали в точках естественного слияния потоков европейской истории, помогают определить понятие классической Европы. Это одновременно и равновесие и компромисс.
    Классическая Европа опиралась на людскую массу, которая по сравнению с XIII веком христианского мира не увеличилась даже вдвое. Ее совокупное достояние существенно не превосходило совокупного достояния XIII века. Среднегодовой доход европейцев в конце XVII века был едва ли вдвое выше среднего дохода населения христианского мира в XIII веке. Численность населения, общая сумма богатств и ресурсов, временные масштабы сухопутных и морских дорог, технология производства, способы обмена, пищевой баланс — одним словом, вся материальная цивилизация XVII века, несмотря на некоторое, с течением времени, впечатляющее количество микроизменений, выступающих как микроадаптации и микроулучшения, — вся материальная цивилизация классической Европы порождена великой революцией XII века. Эта цивилизация жестко соединена с веками предшествующими, но не с веком последующим. Классическую Европу следует искать отнюдь не в материальных рамках.
    Тем более не в глубинных структурах, тесно связанных с условиями производства и обмена. Восемьдесят пять процентов населения классической Европы продолжали жить в рамках сельской общины и сеньории, неизменных в своих основных чертах. Извечная устойчивость связей человека с человеком. Шевеление в верхах при остающейся непоколебимой основе. Социальная приспособляемость, в сущности весьма относительная, — явление верхушечное. Таким образом, классическая Европа есть в основах своих весьма древняя Европа. Поскольку импульс исходит сверху, поскольку правит дух, поскольку организованная творческая мысль — философская, религиозная, научная — и спонтанная творческая мысль, столь близкая к первобытной, придают в конце концов форму материи, то революция XVII века, результативная по причине своей замкнутости в определенных рамках, обязательно должна была после,1750 года выйти на уровень массовый и вещественный.
    Классическая Европа по сути своей замкнута и революционна, поскольку она консервативна. Тотальная неизменность инфраструктур, устойчивость экономических и социальных рамок есть необходимое, но не достаточное условие изменений в идейной сфере. Внешне ничто не выходит за рамки порядка, правил и ограничений. Классическая Европа умножает параметры, чтобы лучше приводить в движение переменные: все в порядке, аристотелева вселенная рушится. Несколько десятков человек несут за это ответственность, несколько сотен — хорошо сознают последствия. Восемнадцатый век в значительной степени есть медленно диффундирующее осознание перелома. Эти соображения объясняют историографическую двусмысленность, которой отмечен подход к классической Европе, — согласно принятой точке зрения, революционной, неизменной. Историки философии, науки, литературы, историки-географы сельской реальности, историки историзирующие — пленники мистифицирующих рамок Старого порядка — предлагают противоречивые версии XVII века. Эти версии взывают к преодолению, побуждают к действию, требуют плана. Фернан Бродель первым предложил проблему этажей истории, истории, которая упорядочивает свое содержание сообразно с мерой длительности.
    Событийная история слишком быстротечна, чтобы быть значительной, но она пишется человеческими жизнями. Годы, месяцы, мгновения — как отдельная человеческая жизнь.
    Эта драматическая история выступает, прежде всего, как история государства и история государств. Она проявляется первой, поскольку лучше известна. Долгое время ее будут путать с историей вообще. Она дает свои опорные точки, свои привычные рамки. Она помогает фиксировать основное относительно второстепенного. Она предлагает традиционные рамки цивилизации, цивилизации классической Европы, которая была цивилизацией государства. Именно в XVII веке конституируется современное государство. Это великое предприятие, фактор несравненного порядка. Виет и Ферма были государственными служащими, Декарт служил по военной части. Государство обеспечивало досуг конструкторам современного мира.
    Содержание цивилизации классической Европы логически распадается на два блока. Это то, что, строго говоря, не совсем ее собственность. То, чем она только пользуется, выявляя, извлекая на свет из упорядоченного, благодаря документационной новации Франции 1660–1670 годов, знания, — вся совокупность материальной цивилизации. В этом классическая Европа — почти что позднее Средневековье, пролонгированное вплоть до take off индустриальной революции.
    Новая мысль в старых рамках. За внешним спокойствием материального горизонта, обеспеченным его длительностью, — кроется главное. Великая революция XVII века подчиняется тридцатилетнему ритму. Ее протяженность — три человеческих поколения. 1630–1685. Картезианская революция, математизация мира, католическая Реформация. Барокко отступает, и одновременно выявляются основные черты классической эстетики. 1685–1715. Кризис европейского сознания, имейте в виду конец картезианского «заключения в скобки». Изменение, иначе говоря, возмущение было онтологическим, оно воспринималось на уровне этики, тогда как в умы входит беспорядок, на волне успехов первого поколения побеждает консервативная эстетика. 17151750. Начало влияния просветителей. От онтологического, от эстетического внимание постепенно переходит к политическому, но пока не социальному. Эстетика остается консервативной, и все же она дает шанс новому барокко: после грандиозного и вычурного барокко века святых — женственный рокайль стиля Людовика XV.
    Классическая Европа вписывается в три разных плана (волнение, устойчивость, движение) великого человеческого искания, каковым является искание духа, в переходе от аберрантного состояния к упорядоченному.

Часть первая
Государство и государства

    Первично волнение. Но существует и событие, оно так же реально, как и видимость вещей. Событие неотделимо от структур, структуры существуют только в событии. История слишком долго была исключительно историей государств. Надо ли в порядке реакции изымать государство из истории? В иные моменты такое вполне возможно, но только не в эпоху классической Европы. Государство родилось не в XVII веке, но именно тогда оно обрело свое подлинное качество в масштабах всей преуспевающей Европы. Оно утверждает свое верховенство, не позволяя никому быть выше себя: ни христианскому миру, ни империи. По отношению к внешнему миру Европа выступала лишь в виде монопольных ассоциаций, действующих от имени государства или группы государств. Имелась привилегированная группа, контролировавшая всю пирамиду нижестоящих групп. Территориальное государство — одно из великих достижений классической Европы. Более того, его наличие и прогресс в центре, на севере и западе Европы в противовес смутной и несовершенной Европе, архаической на юге и востоке, обрисовало костяк Европы преуспевающей, которая стала Европой богатой и вскоре влиятельной. Возможно, государства представляют собой излюбленную арену для события, и, конечно, в их власти придавать событию смысл. Есть логика в том, что динамика расширения границ государства, история изменчивого равновесия, определяющего отношения между государствами, выстраивается территориально согласно порядку движения вещей, людей, идей.

Глава I СУДЬБА ГОСУДАРСТВА

    Центр тяжести Европы неуловимо перемещался по оси север — юг, слегка отклоненной к западу.
    В XVI веке царила Европа средиземноморская: Испания и Италия. Процесс завоевания мира начинала в первую очередь средиземноморская Европа: в нем соединились люди и государства Пиренейского полуострова с идеями, капиталами и технологией Италии.
    Интеллектуальный и художественный центр христианского мира в XIII веке помещался между Соммой и Луарой, при наличии Англии Дунса Скота на западе и рейнских городов епископальной Германии на востоке. Ренессанс переместил центр тяжести Европы обратно в Италию.
    Совсем иной была глубинная динамика классической эпохи. И обусловливала ее тоже демография. Упадок Средиземноморья был подготовлен в конце XVI — начале XVII века. Он выражался прежде всего в показателях народонаселения. Время интеллектуального итальянского влияния завершилось где-то между серединой XVI и началом XVII века, время владычества Испании прекратилось резко в течение 1640 года (между маем и декабрем). Это происходит в момент, когда продолжительный спад, начавшийся в Англии с восшествия на престол Стюартов (1603), длившийся до Славной революции (1688–1689) и подспудно подготавливавший некоторые таинственные условия взрывного XVIII века, лишает Англию влиятельности. Это момент, когда катастрофические демографические последствия Тридцатилетней войны на полтора столетия уничтожили Германию.
    Упадок Средиземноморья и неожиданная слабость Германии и Англии обеспечили полувековое преобладание центра, или, если угодно, преобладание части Северной Европы с плотностью населения 40 жителей на кв. км многонаселенной Франции, в сфере интеллектуальной и политической, и Соединенных провинций, в сфере экономической. Контроль над великой колониальной торговлей осуществлялся отныне из Северного моря. Антверпен был исключен, Лондон в стороне, Зунд блокирован бесчинствами датской налоговой системы, «ножницы» конъюнктуры севера по отношению к конъюнктуре Средиземноморья и испанской Америки — вот и обеспечен период безраздельного господства Амстердама с 1630 по 1680 год.
    Эффект случайности, сосредоточившей во Франции и Голландии прибыль вследствие подъема на севере Европы, сходит на нет в 1680-е годы. Обретает равновесие Англия, восстанавливается Германия, отступает Турция: Австрия и Россия расширяют Европу в направлении Дуная и Украины, тогда как вызванная Лейбницем и Ньютоном интеллектуальная и научная революция вторично переживает апогей. В 1713–1714 годах генеральный регламент Утрехтского и Раштаттского мирных договоров подвел черту под первой, тридцатилетней, фазой второй столетней франко-английской войны. Договоры 1713 года на семьдесят пять лет обрисовали в основных чертах политическую карту европейского равновесия. Баланс континентальных держав обеспечивает морское преобладание Британских островов — отдаленное условие предстоящей промышленной революции. Сокрушенная Испания теряет Италию и оставляет английской коммерции выгоды экономической эксплуатации обеих Америк, тогда как десант дунайской Европы в Италию символизирует упадок Средиземноморья в пользу севера. Отныне и на два века вперед все самое значительное будет связано с севером. В конце XIX века Макс Вебер будет искать в протестантской этике секрет успеха, который во всех областях, от экономики до политики, от науки до военной мощи, явно перемещает на берега Северного моря второе греческое чудо. Беспокойная конъюнктура 1710–1720 годов, которая восстанавливает после чумы время продолжительной стагнации — экономисты говорили бы о Кондратьеве, — открывает простор не столько Англии, сколько преобладанию севера: по меньшей мере на два столетия Средиземноморье покидает удача.
    Одна фаза, три кризиса: 1640,1685,1715; три периода: 1640–1685,1685—1715,1715–1750.Две великие революции (1630–1640; 1680–1690), которые накалили все сферы: политику, государственную жизнь, идеологию. Традиционная история подчиняется той же хронологии, что и история глобальная, двинувшаяся от внутреннего моря к богатым планктоном холодным морям севера, тогда как малый ледниковый период стал теснить Европу холодным фронтом полярных морей. Классическая Европа — это еще и холодная Европа, под суровым оком грозного бога пуритан и сокровенного бога янсенистов. Европа, покинувшая Средиземноморье.
* * *
    Территориальное государство искало, но не нашло свою форму в средиземноморской части христианского мира XVI века. Еще не пришел час средних, умещающихся на площади 200–500 тыс. кв. км, государств, которые на три столетия были призваны доминировать в судьбе Европы.
    Шестнадцатый век был веком великих лоскутных империй. Эталоном в этом смысле была Испания Филиппа II, а вне христианского мира — архаичная Турция. Империя Филиппа II в 1598 году контролировала непосредственно 19 млн. человек в Европе и от 30 до 40 млн. косвенно во всем мире, от Севильи до Манилы, включая Гоа, Веракрус, Мехико и Лиму. Но при этом имело место столько внутренних различий, столько ступенек вниз, где между крестьянской массой и королевскими советами вклинивается власть грандов, такая борьба с пространством, когда на дорогу туда и обратно между Эскуриалом и филиппинским Лусоном требовалось в лучшем случае четыре года. Только ежегодные 300 тонн серебра из Америки в Севилью, что равнялось податной способности 3 млн. крестьян Месеты обеих Кастилий, и гений герцога или, строго говоря, первого министра (1621–1643), Оливареса, подлинного преемника Филиппа II, умершего в 1598 году, а также военное превосходство tercios, рекрутировавшихся среди дворян и крестьян Кастилии, поддерживали парадоксальную империю в 4 млн. кв. км и 40 млн. душ, разбросанных по трем разделенным годами пути континентам.
    1. Польское государство в XVII веке
    На этой карте прекрасно видна религиозная неоднородность Польши золотого века. Отмеченная неоднородность — одна из причин слабости. На западе и юге охваченное непримиримым католицизмом большинство в конечном счете исключает еретический протестантизм и антитринитаризм Ракова. На востоке после Брестской унии (1596) наблюдается драма вынужденного вхождения православной церкви в «униатский» компромисс. В Литве и Белорусии — многочисленные мистические ячейки иудаизма ашкенази. Собственно Польша, Польша по преимуществу католическая, польская Польша, густонаселенная Польша, занимала северо-западную четверть: 29 % территории, 55 % населения. На юге — казацкая Украина, кланы которой спекулируют союзами. На востоке — зона, которую оспаривала и постепенно отвоевывала Россия в процессе экспансии на изломе Смутного времени. Несмотря на последовательные сокращения 1629, 1660, 1667 и 1699 годов, Польша сохранила свою исходную противоречивость и слабость, коренящуюся главным образом в наслоении двух несовместимых порядков землепользования.

    Единственное возможное сравнение — Турецкая империя: и она на трех континентах охватывала чисто теоретически 4 млн. кв. км, неуверенно царствуя над 22 млн. человек. Другой тип архаичного государства — Польша, Люблинская уния (1569) свела Королевство Польское и Великое княжество Литовское в «республику» единую и неделимую, сохранившую за каждым субъектом особые законы, администрацию и войско, но управляемую совместным сеймом и сообща избранным сувереном. Эта Великая Польша занимала 850–900 тыс. кв. км с населением в конечном счете около 10 млн. душ. Можно ли считать Польшу государством? Юг Украины населяли полуоседлые казаки. Это были союзники, но не подданные. Фактически Польша состояла из десятка тысяч крупных доменов. Сейм был парализован благодаря liberum veto, делавшим невозможным единодушие. Территориальный распад, начавшись на севере в 1629–1660 годах, перешел в 1667–1699 годах на восток и вел к краху государства. Архаичная Польша на востоке, раздираемая религиозными сварами, даже в период своего золотого века представляла собой всего лишь неустойчивую федерацию крупных доменов. И перед лицом суровой реальности окружавших ее истинных государств она была обречена исчезнуть в череде разделов 1772,1793 и 1795 годов.
    В XVII веке государства принимают оптимальный размер. За одним исключением — Россия, но это особый случай, речь идет о «границе», о пределах Европы, XVII век обеспечивает торжество государств над империями. Расцвет средних государств Фернан Бродель разглядел в Средиземноморье конца XVI века, его вывод можно распространить на всю классическую Европу. Классическое государство, проигрывая в пространстве, выигрывает в глубине. Оно не стремится добавить себе проблем присоединением новых территорий к другим плохо контролируемым территориям и учесть своих теоретически существующих подданных, обеспечивающих ему скорее дополнительные хлопоты, чем могущество; но оно и не отказывается, тем не менее, от империализма и стремится к гегемонии через посредство других государств, через подчинение государств вассальных государству доминирующему, через тонкую игру балансирования. К первому типу относится французская гегемония 16601690 годов, ко второму — гегемония английская после 1715 года.
    Нельзя перейти от империи к государству Нового времени, не нарушив преемственности. Начнем с исключения. Рассмотрим обратный процесс. На востоке абсолютную модель представляет Польша. Еще более показателен пример Испании. В течение всего XVII века государство в Испании регрессирует. Опираясь на небольшую группу верных слуг, letrados — искусных законников из средних классов, Филипп II успешно управлял по крайней мере ближайшими своими королевствами, совокупностью государств в многодержавной Кастильской короне, а это около 6 млн. 900 тыс. душ на 378 тыс. кв. км, т. е. плотность населения 18,2 — в 1594 году. Доказательством редкостной успешности является непрерывный учет, который сегодня позволяет судить об этих людях. Вся совокупность документов подтверждает данный факт испанского государства XVI века. Известно, с какой тщательностью были проведены по всему Кастильскому плоскогорью крупные обследования 1575 и 1578 годов. Вопросник 1575 года, с которым переписчики вели подомный обход, включал не менее 57 рубрик, вопросник 1578 года — 45. Материалы переписи 1594 года, хранящиеся в Симанкасе, охватывают территорию всей Кастильской короны. Что касается изгнания морисков, то оно было подготовлено кропотливой переписью, позволившей в наше время Анри Лапейру реконструировать с научной точностью географию осужденной на трагический конец мусульманской Испании. Учет и перепись есть необходимое, если не достаточное, условие нововременного государства. Внутри излишне великой испанской империи, в Кастилии, в конце XVI века имел место прообраз классического государства. Когда в XVII веке пришло время спада, империя не дала реализоваться этому государству. Сокращение средних классов позволило вернуть в значительной степени величие королевским Советам и постепенно ограничить letrados. Но ценой стало беспримерное падение преуспевания. Между переписью 1594 года и генеральным Vezindario 1717 года нет никакой общей статистики. Испанское государство ощущало настоятельную необходимость какого-то баланса в разгар демографического упадка и смешения, полностью обесценивших данные XVI века. Ощущало, но было совершенно не способно реализовать эту потребность. По крайней мере дважды: в 1646 году — в масштабах всего Пиренейского полуострова и в 1691 году — относительно мужчин, способных носить оружие, — испанские власти приступают к задаче, преуспеть с которой не смогли. Государство же Нового времени утверждается в XVIII веке: с министрами, возглавляющими королевские Советы сверху, с интендантами, воплощающими в провинции волю министров, и начавшимся процессом административного подтягивания периферической Испании к более досягаемому центру Кастильского плоскогорья. Такое тяготение к французской модели поставили в заслугу династии Бурбонов (Филипп V, 1700–1746; Фердинанд VI, 1746–1759; Карл III, 1759–1788). Но между тем, кусок за куском, империя распадается. Испания, которая вышла из войны за наследство в 1713 году, — это Испания, сведенная к Пиренейскому полуострову и Америке. Филипп V управляет 16 млн. подданных (чуть меньше 6 млн. на полуострове и несколько больше 19 млн. в Америке; Карл III — 29 млн., соответственно 11 и 18), зато его власть гораздо реальнее, чем власть его предшественников. Нововременное государство, установившееся в Испании в XVIII веке, проходит через разрушение империи. Северная звезда, Швеция, от Густава-Адольфа (1611–1632) до Карла XII (1697–1718), шла по ложному пути. Столетие усилий ради создания mare balticum, mare nostrum.[2] Великая попытка встать в противоток дорого обошлась Швеции. В конце XVI века Шведское государство было наиболее совершенным из северных государств: 1 млн. подданных, послушное дворянство — вот, помимо таланта короля, секрет успехов Густава-Адольфа. Успех оказался коварным — он принес с собой ответственность на Северном море за балтийскую империю: Карелию, Ингрию, Эстонию, Ливонию, западную Померанию и Бремен. Империя не только обеспечивала контроль за хлебной торговлей, но и ставила заслон на пути выхода к морю растущим колоссам — Бранденбург-Пруссии и России. Победа была оплачена внутренним ослаблением государства. Выигрывала собственность знати, тем самым подтачивалась основа свободного крестьянского хозяйства. Его продавали, отчуждали, разрушали. Королевский домен сокращался, и из недр возникало архаичное сеньориальное государство. В середине XVII века корона и свободные крестьяне не сохранили и 30 % земель, все остальное принадлежало знати. Столетием ранее соотношение было примерно таким: 50,28 и 32 % — у крестьян, короны и знати соответственно.
    Швеция XVIII века, которую поражение спасло от возможности стать бесполезной империей, в течение шестидесяти лет удвоила свое население и восстановила нововременное государство, отсроченное на столетие имперской авантюрой.
    Семнадцатый век был губительным для архаичных империй. Свидетельством тому Священная Римская империя, распад которой завершился во время Тридцатилетней войны. Вестфальские договоры подвели итог небывалой катастрофы. На 900 тыс. кв. км население империи сократилось с 20 до 7 млн. человек за 20 лет, с 1625 по 1645 год. На ее руинах формировались государства Германии. Еще ранее начался рост относительно защищенной Австрии, бывшей полюсом притяжения католической Германии. Скомпрометированные имперской мечтой Фердинанда II (1619–1637), наследственные государства Габсбургов в Австрии при бездарном Фердинанде III (1637–1658), казалось, способствовали неудаче империи. Леопольд I (1658–1705) имел мудрость по крайней мере не вкладывать в имперский титул ни малейшего содержания — такова цена австрийского государства. Леопольд, приобретший Оппельн (Ополье) и Ратибор у Польши, Тироль — у младшей ветви, станет собирателем земель. Крах турецкой державы при Каленберге (1683), Мохаче (1686) и Зенте (1697) срывает германскую деятельность в Австрии. Австрия XVIII века трансформируется в отвоевывающую державу; она по-американски передвигает «границу» по дунайской Европе, в Италии занимает позиции Испании (1713). Италия — это ее слабое место, и — после блистательного правления Иосифа I (1705–1711), вопреки, а быть может, благодаря успехам, закрепленным с Францией и Испанией Раштаттским (6 марта 1714 год) и Баденским (7 сентября 1714 год) договорами, — Австрия при Карле VI (1711–1740) отступает. Причиной тому явилась реанимация имперской мечты и чрезмерное распыление сил по несовместимым направлениям при сокращении армии со 170 до 80 тыс. человек Мария-Терезия (1740–1780) и особенно Иосиф II (соправитель с 1765 по 1780 год, суверен с 1780 по 1790 год) строят в дунайской Европе крупное нововременное и относительно сплоченное государство.
    Принести протестантской Германии благо нововременного государства выпало на долю курфюршества Бранденбургского. Собиратель земель Средней Германии, колонизатор разоренной страны, курфюршество, ставшее королевством в 1700 году, создает, благодаря стараниям великого курфюрста (1640–1688) и Фридриха-Вильгельма I (1713–1740),атакже благодаря гению Фридриха II (1740–1786), военную мощь, почти сравнимую с австрийской. Примерное равенство сил менее чем пятимиллионного государства и в 6 раз более многонаселенной Австрии, достигнутое около 1760 года, достаточно ясно доказывает преимущество среднего государства в классическую эпоху.
    Что касается Франции, первой державы классической Европы, то она огромна, плотно населена и крепка. Ее население на территории 450–520 тыс. кв. км увеличивалось при значительных колебаниях с примерно 15 млн. жителей в 1610 году до 17 — в 1640-м, 19 — в 1680-м, 17 — к 1715-му, 22 — к 1750-му и 24 — около 1770 года. Измерялась ли мощь французской монархии мерой ее собственной силы и чрезвычайно благоприятной конъюнктурой, которая поддерживала ее с 1640 по 1690 год? Захват Эльзаса был случайным, возвращение бургундского наследства — постепенным, движение к старой границе по Шельде — досадным произволом. Подводился ли итог оставленным попыткам, начиная с возможного захвата империи в 1658 году до разрушения испанской монархии, отвергнутого ради разумно выбранного принятия испанского наследства в 1700 году? Франция, наиболее могучее из государств классической эпохи, сознательно отвергла имперский путь ради внутреннего совершенствования.
    С 1624 по 1690 год, включая период паузы 1648–1652 годов, происходит беспрецедентная трансформация. По завершении религиозных войн, по смерти уже Генриха IV, какая неоднородность, сколько уступок от провинции к провинции!
    На местах короля представляли местные чиновники-землевладельцы, а с некоторых пор и наследственные собственники своей должности. Преданность чиновников спасла государство во времена кризиса Лиги. Но усердие чиновников зависело от согласования их интересов с интересами короля. Кроме того, королевские чиновники не соприкасались непосредственно с крестьянским населением. В качестве перегородки и даже посредника между ними и простонародьем продолжала выступать сеньория. У нее тоже были свои приставы. В начале XVII века еще существовала жестокая конкуренция между королевскими чиновниками и приставами сеньориальных судов. В руках короля было лучшее, но не все. В отсутствие армии, в отсутствие полиции отправление правосудия оставалось в руках мелкого дворянства. Вот что объясняет парадоксальное могущество протестантской партии: 8—10 % населения, 45–50 % мелкого сельского дворянства еще в начале XVII века. Вот что объясняет первоначальный успех великих народных восстаний времен правления Ришелье, восстания в Нижней Нормандии, особенно восстания «босоногих» 1639 года, пользовавшихся с самого начала если не помощью, то благожелательным нейтралитетом деревенской сеньории.
    В реальном управлении провинциями существовала еще большая неоднородность. Периферия (около 200 тыс. кв. км) противостоит центру, парижскому бассейну в широком смысле, древнейшему королевскому домену. Не говоря о границах, заметим, что два епископства (Верден, Туль) и Мец (город, к которому в 1632 году присоединилось епископство Мец) — территории империи, захваченные после 1552 года, но пребывавшие в неопределенном состоянии до 1648 года, имели очевидно особое положение, но даже внутри королевства оставалось обширное поле для упорной деятельности. Например, Шароле в Бургундии. Его судьба была парадоксальным образом связана с графством Бургундским, «испанским» Франш-Конте до 1678 года. Приобретенное в 1477 году, переуступленное в 1493-м, Шароле имело в качестве сеньора короля Испании, а в качестве суверена — короля Франции. В 1561 году жалобы на месте рассматривал королевский бальи. С 1561 по 1678 год королевская администрация постепенно заменяет администрацию сеньориальную. Нимвегенский договор в отношении Шароле скорее закрепил существующую тенденцию, чем создал новую ситуацию. Его юридическими антиподами, если угодно, являлись жители Домба на восточном берегу Соны. Этот небольшой кусок домена коннетабля Бурбонского, конфискованный в 1523 году, был головоломкой для юристов, рассматривавших его по преимуществу как аллод, суверенный принципат, государем которого являлся король Франции. Ни единой жалобы жителей Домба не выходит за пределы местного парламента и суверенного совета Домба. Надо ли удивляться бретонской обособленности, которая оставалась почти неприкосновенной до 1689 года, до момента водворения в Ренне интенданта — на полвека позже, чем по всему остальному королевству, — благодаря сильным антианглийским настроениям в войне с Аугсбургской лигой? Надо ли удивляться обособленности Дофине и Прованса (Дофине и Прованс находились за пределами старой средневековой границы, теоретической, так сказать, границы королевства), обособленности лангедокской, поддерживаемой парламентом Тулузской лиги, Генеральными штатами, языком, введением гражданского права и значительным протестантским меньшинством? Можно понять тревогу и страх Лангедока, когда несносный Гастон Орлеанский в 1632 году вовлек в заговор на самых границах Испании Монморанси, крестника Генриха IV, первого барона королевства и правителя этой непростой провинции. Однако же Лангедок с XIII века был в основном подчинен королевскому домену.
    Но в начале XVII века еще в течение нескольких десятилетий продолжают существовать некоторые пережитки прав крупных феодалов. Домены Вандомского рода (Вандомуа, Конде, Энгиен) были возвращены в 1607 году. Как и домены Альбре. Но Беарн-Наварра была связана с Францией только личной унией вплоть до 1620 года, и ее обособленность отражалась в королевской титулатуре до 1791 года. До 1620 года в Беарне, население которого на 95 % было католическим, а знать протестантской, достояние средневековой церкви оставалось в руках реформатской церкви. Потребуется война для устранения такой аномалии, следствия присоединения Альбре к Реформации в XVI веке. Графство Овернское (не путать с одноименным герцогством, столицей которого был Риом, ось владений предателя, коннетабля Бурбонского) до 1589 года оставалось унаследованной от мужа долей Екатерины. Вот что, вкупе с трудностями рельефа, вероятно, объясняет проблемы присоединения Оверни в первые годы правления Людовика XIV, несмотря на все усердие администрации Кольбера.
    Среди немногочисленных сопротивлявшихся в XVII веке присоединению к Франции — Седан и Буйон на ненадежной северо-северо-восточной границе, в виду главной тыловой базы испанского военного могущества; в Центральном массиве — графство Божоле в Монпансье и огромное виконтство Тюренн, наполовину в Керси, наполовину в Лимузене, глава которого, лучший французский полководец XVII века, был почти до самой смерти протестантом и какое-то время фрондером; и особенно Ниверне, графы, а впоследствии герцоги которого сохраняли вплоть до начала века огромную власть. Герцог Неверский издавал ордонансы; его именем вершилось все правосудие; герцог назначал на должности, взимал налоги, командовал во время войны собственным, занимающим особое положение в рядах французской армии контингентом, председательствовал в Генеральных штатах.
    В 1670 году, а тем более в 1690-м этих опасных пережитков феодальной раздробленности государства уже практически не осталось. Восемнадцать генералитетов, или финансовых округов (они покрывают две трети королевства; хронологически последний — Алансон, созданный за счет Руана и Кана в 1634 году), продолжают, конечно, противостоять штатным округам, в основном периферии: Бретань, Фландрия, Артуа, Лотарингия, Эльзас, Бургундия, Франш-Конте, Лангедок, Дофине, Прованс, вся пиренейская зона, Беарн и, позднее, Корсика. Но эта оппозиция сама по себе отчасти утратила смысл. В целом структура штатов — не обязательно отвечает нормальному и бесперебойному функционированию провинциальных штатов, старой институции, сильной почти везде в Европе вне Франции, — включает в себя презумпцию наименьшего фискального гнета. Надо ли нюансировать далее? Нормандия, бесспорно, была обложена дополнительным налогом, и это местное увеличение налога способствовало ее вытеснению из богатой Франции, к которой она принадлежала в XVI веке, в сектор Франции, менее богатой в XVIII веке. Эльзас, Лотарингия, Фландрия фактически подвергались меньшему налогообложению. Это способствовало увеличению втрое эльзасского населения в XVIII веке, углублению связи этой германской провинции с французским отечеством. А вот низкое налогообложение Бретани и Лангедока всего лишь отражает действительную их бедность. Что касается штатного округа Бургундия, то он разделял с финансово-податным округом, иначе говоря, финансовым округом Нормандия печальную привилегию фискального сверхобложения.
    На деле оба эти случая означают осуществление великой упорядочивающей власти интендантов. Начавшись с полномочных представителей, полицейских, судебных и финансовых интендантов периода правления Ришелье, ее установление завершилось прибытием в Ренн в 1689 году интенданта Бретани. Вышедшие из инспекторов, интенданты подчинялись непосредственно королю. Поначалу новая администрация надзирала, отчитывалась, обеспечивала повиновение и гарантировала эффективность прежних властей, чиновников, собственников своих должностей. В XVII веке этот механизм набрал вес. Контролируемая субинтендантами Франция вся оказалась учтенной, зажатой тисками налогов, переписанной, понукаемой из Версаля — одним словом, полностью управляемой по всем своим 42 тыс. приходов. Великой индустриальной революции XIX века предшествовало торжество государства.
    Подобное покорение классическим государством пространства и населения не прошло безболезненно. Первая половина XVII века повсеместно стала периодом народных восстаний и гражданских войн. Гражданская война, сопротивление низов социальной пирамиды давлению верхов, всегда усугубляет последствия войны внешней. Ни одного вполне спокойного года не было во Франции с 1623 по 1647-й до самой Фронды, которая на четыре года (1648–1652) охватила всю страну. Чаще всего в движение приходит более бедная Франция: Франция запада и юга. Экономическая конъюнктура была побочной причиной, глубокими причинами стали возросшая в результате 150-летнего демографического роста плотность населения и особенно конкуренция находящегося на подъеме королевского налога с сеньориальной и земельной рентой.
    2. Территориальный рост России в XVII веке
    Эта карта показывает расширение России в XVI–XVII веках. Покорение русского пространства — более 2 млн. кв. км — можно считать, наряду с успешным освоением Америки, великим завоеванием Европы. Это выход России из лесов, где она была заперта натиском монголо-татарских кочевников. Движение на юго-восток напоминало движение за фронтиром, за «границей» в американском смысле, за подвижным фронтом колонизации. До переломного XVII века оседлая Россия обороняла себя линиями укреплений 1571, 1648–1654 и 1652–1656 годов.
    С наступлением последней четверти XVII века фронт кочевников был прорван великим реваншем оседлого народа. Парадоксально, но, как и в начале Творения, Каин снова убивает Авеля, а не наоборот.
    Вплоть до XX века в пределах зоны, ограниченной точечной линией, остаются значительные очаги кочевников-инородцев, враждебно воспринявших русскую сельскохозяйственную колонизацию. Уральская металлургия XVIII века все еще разворачивалась под военной защитой своих башен, фортов и палисадов.
    Однако начавшийся процесс был необратим. И зародился он в трудные и бурные времена XVII века.

    3. Русская экспансия в Азии в XVII веке
    Это карта русской экспансии в Сибири XVII века. Этот процесс происходит между 1587 годом (основание Тобольска) и серединой XVII века: полувековая конкиста, за которой медленно, неявно по узкой полосе плодородных земель к югу от тайги и к северу от степи продвигается вперед «граница».
    На карте прекрасно видно: Сибирь в XVII веке не более «русская», чем была испанской и европейской Америка в конце XVI века. Она русская в перспективе, по завершении процесса, результатом которого станет, как в США, но чуть позже и с меньшей интенсивностью, активное прокладывание железных дорог и приток белых людей в конце XIX века.
    Несколько путей, проложенных великими землепроходцами Стадухиным (1644), Дежневым (1648), Хабаровым (1649–1651), Атласовым (1697–1699), несколько путей, проложенных казаками сквозь неуловимое кочевое население — 150 тыс. душ на 12 млн. кв. км, но тем не менее Тихий океан достигнут в 1649 году в Охотске, и за этой Сибирью архаичной конкисты вырастает подлинная Сибирь, вырастает медленно, подобно Новой Англии, без разрушительной и лишенной будущего стремительности Новой Испании или Перу. Русская Сибирь в XVII веке — это 80 тыс. кв. км на потенциальных 12 млн. кв. км, 35–40 тыс. не вполне оседлых крестьян. Скромное начало безграничного будущего.

    Вот почему восстания против государства сопутствовали восстаниям нищеты, самыми опасными были восстания крестьян во главе с мелким дворянством, как исключение — возглавляемые знатным дворянством и чиновниками, против королевского налогового гнета.
    Долгая английская война 1641–1649 годов относится к такой модели. Она была главным образом сопротивлением мелкого дворянства, архаичного джентри, фискальным поползновениям династии, связанной с крупной торговой буржуазией, — согласно трактовке, предложенной недавно Тревор-Ропером в противовес традиционному, явно ошибочному объяснению. Во Франции и Англии последнее слово принадлежало центральной власти, и здесь победило нововременное государство. В иных местах не все было так просто. Фердинанд II (1619–1632) отчасти потерпел поражение в своей попытке централизации. Он преуспел в наследственных государствах Габсбургов, имел минимальные потери в Альпах, добился успеха также в Богемии и Моравии ужасной ценой истребления около 50 % населения и имущества, но попытка австрийского государства на севере урезать империю ускорила катаклизм Тридцатилетней войны. Империя в XVII веке потерпела поражение. Поражение потерпела Испания. То государство, которое возникло во Франции и в Англии в XVII веке, в других местах только подготавливается в течение XVIII века. Но при разных возможностях и различных ритмах направление было единым.
    Россия, вероятно, заслуживает определенного внимания. Своими просторами она словно опровергает общее правило возвышения средних государств в противовес империям. Московское княжество, занимавшее 460 тыс. кв. км в 1462 году — в начале правления Ивана III, — достигает 5 млн. 400 тыс. кв. км к 1598 году, когда началась эпоха Смутного времени.
    Два миллиона восемьсот тысяч квадратных километров в момент восшествия на престол Ивана IV Грозного в 1533 году будут удвоены за 60 лет. В конце XVII века, если принимать всерьез присоединение Сибири, это весьма условно 15 млн. кв. км, из которых 10 млн. — потенциальных.
    В самом деле, Россия наращивает с 2 млн. кв. км действительно русской территории сравнимую с Америкой колониальную территорию, где перемежаются фронты русской колонизации и кочевое инородческое население: финно-татарские народы средней Волги (чуваши, черемисы,[3] волжские татары), вогулы,[4] башкиры предуральского и южноуральского региона. Еще в XVII веке Нижний Новгород беспокоят набеги мордвы на «пограничные» деревни. Что касается Сибири (казаки основывают Охотск на Тихом океане в 1649 году), она насчитывает в середине XVII века 250 тыс. туземцев-кочевников, обложенных частично пушной данью — ясаком.
    4. Два крупнейших восстания классической России. Разин и Пугачев
    В длинной череде восстаний, потрясавших русские просторы в XVII–XVIII веках, выделяются два эпизода: восстание Разина (1670–1671) и Пугачева (1773–1774) — более сложное и более значительное.
    Данная карта показывает, как совмещаются в пространстве с интервалом в столетие территории, охваченные волнением. Речь идет о движении в малонаселенном юго-восточном направлении потенциально огромной колониальной России, которая противится растущему гнету крепостничества.
    «Пограничные» инородцы, беглые крепостные объединяли силы со всеми, кто был против растущего гнета центральной власти.

    Русское государство в действительности не имело в XVII–XVIII веках тех амбиций, которые стояли перед государством классической Европы. Пространственная аномалия (колониальные территории Урала, отвоеванной у ханов Украины, не считая Сибири) была возможна постольку, поскольку русское государство отказывалось управлять непосредственно крестьянской массой.
    От Алексея Михайловича (1645–1676) до Екатерины II (1762–1796), через насилие великого царствования Петра I (1682–1725), оно в социальном плане эволюционирует в противоток Западу. Уложение 1649 года окончательно прикрепляет крестьян к земле. Эволюция началась после 1570 года. Установление крепостничества, завершившееся лишением гражданского состояния 80 % населения в середине правления Екатерины II, достигло кульминации в юридической работе комиссии 1767 года. Империя вполне могла насчитывать 15 млн. жителей к 1725 году, 36 млн. — к моменту смерти Екатерины; с конца XVII века Россия была всего лишь Россией дворян (все больше и больше) и городов (все меньше и меньше). Для 30 млн. крестьян в 1790 году крупные поместья являлись единственной экономической и политической реальностью, которая их касалась. Классическое государство в России начинается с отмены крепостничества в 1861 году. В то же время понятно, что работа комиссии 1767 года могла привести в восторг Европу Просвещения. Екатерина II была вполне либеральным сувереном дворянской республики. Несмотря на пространственный размах и общую численность населения, государство в России не совпадает с империей. Государство касается в среднем 2 млн. душ — чуть меньше, чем в Пруссии. Зачастую оно оказывает вооруженную поддержку десятку тысяч микрогосударств, подвергшихся народным восстаниям. Восстания 1606–1607, 1607–1608, 1616–1648 годов, восстание 1669–1671 Стеньки Разина в Донской области, много позже — Пугачева (1773–1774) примерно в том же регионе (с более широким размахом) приводят в действие русское государство в эпоху Франции Ришелье и Мазарини. Прямой контроль на западе, косвенный — на востоке, два уровня развития. Однако на западе, как и на востоке, государство классической Европы не всегда было государством для всех.

    Классическая эпоха почти везде демонстрирует укрепление монархического принципа. Внешне только Англия отклоняется на путь, ведущий к более строгому определению абсолютной монархии божественного права. Король воплощает государство, король помогает государству жить. «Государство — это я» и «Фридрих II — первый слуга короля Пруссии» — обе эти формулы подчеркивают два неотъемлемых аспекта одной и той же диалектической реальности. Нужно ли напоминать, что нет ничего более основательно противостоящего своенравному деспотическому режиму, такому, как его определил Монтескье в конце нашего периода, чем абсолютная монархия божественного права, административная монархия в сословном обществе, таком, какое во Франции достигло своего совершенства между 1660 и 1740–1750 годами. Вокруг короля — источника права, но покорного праву, как он говорит, складывается в конечном счете сложная иерархия советов, ведомств, должностей и неотъемлемых обязанностей, удерживающая власть от произвола. Системе угрожает уже не произвол и беспорядочные движения, а в большей степени затрудненность движения. И в конечном счете с точки зрения сугубо политической монархия Старого порядка потерпела во Франции крах в 1789–1792 годах не по причине избыточной власти короля, но как раз наоборот, по причине ее радикальной недостаточности после драматического провала великой реформы (1771–1774), симптоматично названной переворотом Мопу.
    Государство не отделимо от общества, чаяния которого оно объединяет. Общество XVII века повсеместно было обществом сословным, иначе говоря, тогдашняя социальная иерархия покоилась главным образом не на положении группы в процессе производства и обмена материальных благ, а на иерархии достоинства, статуса, должности. Стоило сословию уступить дорогу классу сначала в Англии и Голландии, позже во Франции, а потом и во всех других странах — и государству пришлось приспосабливаться к этим грандиозным изменениям.
    Проявляя себя как сословное общество, пребывающее в состоянии перехода к классовому обществу, классическое государство осуществляет свою как никогда сильную власть в пользу группы, которая и является государством. Правильно понять, что такое государство, — значит понять, в пользу кого работает государство. Для каждой конкретной страны не существует лежащего на поверхности ответа, но его относительно просто найти. Для всей же Европы ответ затруднен по причине общей неравномерности эволюции. В качестве общего правила можно утверждать, что классическое государство повсеместно устанавливалось в борьбе с господством земельной аристократии, имевшей гораздо больше, чем просто землю, а именно совокупность прав на людей, право юрисдикции, управления, что достаточно удачно резюмировалось понятием бан у наших древних легистов. Таким образом, административное централизующее государство утверждается в противовес государству раздробленному: баронам, лордам, крупным феодалам, боярам, которые заменяли государство в отсутствие государства. Оно утверждается, опираясь на группу служащих, которая является группой специалистов. Эта группа представляет собой зародыш верхушки среднего класса. Вот почему предклассическое государство всегда поначалу революционно: Англия Тюдоров, Франция Франциска I. История Франции XVI века отмечена утверждением чиновничества, иначе говоря, переходом элиты крестьянства и города в государство, на службу государства. Причем до такой степени, что, благодаря торговле должностями, чиновник с большим основанием, чем Людовик XIV, мог восклицать: «Государство — это я».
    Торговля должностями во Франции способствовала ликвидации Генеральных штатов (собиравшихся в последний раз в 1614–1615 годах) и ослаблению провинциальных штатов, поскольку при наличии денег государство вплоть до середины XVII века было вполне доступно для элиты третьего сословия и с помощью денег элита третьего сословия медленно, но верно контролировала дворянство — второе, как принято говорить, сословие. В Англии первоначально условия были не столь благоприятны по двум причинам: по причине более сильной аристократии и по причине меньших запросов у государства, защищенного островным положением. Таким образом, не было настоятельной необходимости прибегать к продаже должностей. Вот почему парламент — Генеральные штаты, которые во Франции испускают дух, — благополучно переживает долгий и суровый для него XVI век Тюдоров. Парламент и, после Славной революции (1688–1689), система кабинетов стали средством доступа upper middle class[5] к контролю за государством. Этот upper middle class был одновременно джентри, мелким сельским дворянством, не сплошь землевладельческим, как во Франции, и торговой буржуазией городов и портов. Первая революция XVII века (1640–1649) внешне выглядела как конфликт между королем и парламентским средним классом. В действительности же она была конфликтом между двумя ветвями upper middle class. Первые Стюарты (1603–1640) покровительствовали верхушке буржуазии в ущерб джентри. При республике 1649–1660 годов и Кромвеле джентри попытались взять реванш, но проиграли: крупная буржуазия осталась собственницей земли. Далее, захваченные бурным ростом капитализма, они объединяются в XVIII веке и устанавливают под именем парламентского режима первое классовое государство, никогда не воплощавшееся с таким совершенством. Не будучи поначалу столь стремительной, как во Франции, эволюция государства в Англии была более гармоничной и более совершенной.
    То, что группа, которая сливается с государством, смешивает общие интересы со своим групповым интересом, — это одновременно и неизбежно, и не суть важно. В конечном счете интерес доминирующей группы — это вполне общий интерес. Опасность в другом. Весь upper middle class, которому удалось возвыситься, стремится отгородиться от низов. В том и состояло в конечном счете превосходство английской парламентской системы над системой чиновной монархии, функционировавшей во Франции, что ее отмежевание от низов было менее радикальным. Монархия Старого порядка потерпела во Франции крах по вине аристократии XVIII века — аноблированных благодаря должностям сыновей сельской верхушки и буржуа XVI века. Социальная мобильность в Англии XVIII века была не столь легкой, как в XV веке, но оставалась достаточной, чтобы удержать от ненужного насилия. Гибкость английского государства и общества учитывала основные различия, возникшие после 1770 года.
    Эта схема вполне применима на западе, но не подходит для других областей.
    На юге причина затруднений проста. Испанское чиновничество Филиппа II — letrados — в XVII веке позволило испанскому государству обходиться без него. Семнадцатый век в Испании — это тотальная аристократическая реакция. И лишь XVIII век продолжает линию XVI столетия — после имевшего противоположную тенденцию XVII века.
    А на востоке? На востоке главное — Россия. Русская модель достаточно хорошо сопоставима с западной — с учетом радикальных различий времени и среды. Государство устанавливается в XVI веке против земельной и политической боярской аристократии. Иван IV (15331584) оттесняет бояр, опираясь на upper middle class. Смутное время породило обратную волну (15981613), но процесс возобновился при Алексее Михайловиче (16451676) и почти завершился при Петре I (16821725): замещение бояр служилым дворянством. Однако обширность расстояний, отсталость товарно-денежной экономики создают ситуацию земельного вознаграждения нового дворянства и даже формирования двухэтажного государства. Парадоксальное утверждение крепостничества в XVI и XVII веках закрепляет отныне крупные поместья в руках служилого дворянства. Русское государство правит двумя миллионами душ в XVIII веке. Ниже его — 2030 млн. подданных крупных поместий. Именно за счет исключения крестьян из гражданского состояния Россия Петра Великого осуществила ту поверхностную вестернизацию, которой восхищалась Европа эпохи Просвещения в XVIII веке. По этому поводу можно задаться вопросом: а может, вместо многократно описанного процесса подтягивания славянской Европы к Европе западной Россия, наоборот, углубила разделяющий их ров и вплоть до середины XX века законсервировала архаичный строй русской истории?
    Как бы то ни было, только в России Анны Иоанновны (1730–1740), Елизаветы (1741–1762) и Екатерины II (1762–1796) государство безусловно стояло на службе у слившейся с ним группы. И государство не становилось от этого менее могущественным.
* * *
    В распоряжении государства были крупные средства. Между началом XVII и серединой XVIII века экономический рост трудно измерить. Часть прибавочных средств была поглощена демографическим приростом. И все-таки общий годовой доход в 1750–1760 годы был, несомненно, больше, нежели в начале XVII века: на 10–15—20 %. Между 1600 и 1760 годами классическое государство имеет прирост своих средств в пропорции, меняющейся от 200–500 до 1 000 %. Отсюда до утверждения о том, что налицо тенденция роста, — всего один шаг, делать который надо с осторожностью.
    Прирост средств был колоссальным. Прирост финансовых средств. Отток в Испании и мощный приток во Франции. Он происходит главным образом в 1-й пол. XVII века в правление Ришелье. Он одна из причин напряженности, которая достигает кульминации в момент Фронды. Но этот рост был еще более значительным на востоке. В Австрии и Бранденбург-Пруссии происходило становление современного государства. Рассмотрим модернизацию курфюршества Бранденбургского в период разумного правления Фридриха-Вильгельма (1640–1686), великого курфюрста после потрясений Тридцатилетней и Северной войн. За 20 лет, с 1660 по 1680 год, благодаря наилучшей эксплуатации курфюршеского домена, насаждению эффективной системы косвенных налогов, ловкой политике внутренней реколонизации опустошенных земель, казна правителя выросла в четыре раза с 500 тыс. талеров до 2 млн., появляются немногочисленные хорошо оплачиваемые агенты курфюрста и огромная постоянная армия в 27 тыс. человек.
* * *
    Между 1600 и 1760 годами армии классической Европы численно увеличиваются пятикратно, во сто раз умножают огневую мощь и особенно радикально меняют приемы и методы. В целом стоимость войска почти удесятеряется между началом XVII и 2-й пол. XVIII века. Было бы грубой ошибкой считать подобную эволюцию чисто негативным фактором. Армия противостояла разбою, способствовала распространению элементарной культуры, усиливала сплоченность государств, становилась решающим фактором технического прогресса.
    Произошла модификация набора и радикальное изменение численности армий. Во Франции за одно столетие, с начала XVII по начало XVIII века, армия вырастает с 10 до 200 тыс. человек при увеличении населения только на 10–15 %. Одновременно это был конец вассального войска. От феодального призыва вассалов к ополчению остались только воспоминания. Пришло время профессиональной армии и — с конца XVII века — вспомогательных войск.
    Первоначально рекрутирование таких людских масс, их экипировка и содержание превосходили возможности государства. Вот почему во время Тридцатилетней войны (1621–1648) обращаются к военным предпринимателям. Все Тилли и Валленштейны были не кем иным, как военными предпринимателями. Взяв на себя финансирование армии кондотьера, Франция начала проникновение в Эльзас. Внедрение продолжалось и после смерти военачальника, потому что армия была взята на полное содержание. Между 1660 и 1670 годами полковники и капитаны еще подчинялись предпринимателю. Превращение армий из частного предприятия в государственное произошло между 1670 и 1680 годами при Летелье и Лувуа во Франции, несколько раньше в Бранденбурге, несколько позже в Австрии. Прогресс существенный. За исключением Франции, где Кольбер учредил категорию военнообязанных моряков и систему призывных возрастов, военные моряки даже в Англии и Голландии оставались на стадии, присущей сухопутным армиям начала XVII века.
    Первый сдвиг в численности был следствием Тридцатилетней войны. Альпы, горные зоны Гарца в Германии были излюбленными местами вербовщиков. Mutatis mutandis Тридцатилетнюю[6] войну в конце длительного демографического подъема можно воспринимать как миграционное движение с гор и бедных равнин на равнины богатые: великое вторжение изнутри. Эти огромные, но наспех сколоченные, а потому недостаточно сплоченные армии, несмотря на суровость жестокой дисциплины, были плохо обучены.
    На суше цели ограниченны. Армии перемещаются большими массами, не рискуя развертываться. Они остаются естественным образом привязанными к укрепленным базам — tercio Фландрии или tercio Ломбардии, они перемещаются параллельными, готовыми сблизиться в битве колоннами. Таким образом, скрываться бесполезно. Сбор сведений доверялся малым отрядам и, главным образом, шпионам. Возможность получения информации предоставляли проститутки, гулявшие из лагеря в лагерь. Каждый театр военных действий до середины XVII века имел свое оперативное соединение. Координации операций, перехода корпуса с одного театра на другой почти не наблюдалось до 1650 года. Надо ли говорить, что стратегия родилась в Европе в середине XVII века?
    Начиная с этой массивной структуры наметилось развитие маневрирования. С ним связано великое имя Густава-Адольфа. Он располагал фактически национальной армией, состоящей из верных, сражавшихся за идею солдат. Тактика Густава-Адольфа побеждала в Европе по мере того, как сдавало позиции рекрутирование добровольцев военными предпринимателями. Вслед за ним Тюренн, Люксембург, Монтекукколи развертывают боевые порядки. Театры военных действий контролируются.[7] Мелкими постами и, наконец, крупными корпусами. Так, например, в 1657 году Тюренн за шесть дней перегруппировки между Эденом и Мезьером свел свои 50 тыс. человек в три корпуса. В 1672 году он еще виртуознее переместил 120 тыс. человек из Фландрии в Голландию. Кампании Тюренна 1646 года в Баварии и 1674–1675 годов в Эльзасе — это два шедевра стратегии, т. е. масштабной группировки и координации и скорости, отвечающей на огонь противника. Эрик Мюрез пишет о нем: «Не имея возможности помешать соединению курфюрста Бранденбургского и имперцев Бурнонвиля в Нижнем Эльзасе, Тюренн покинул его через Саверн. Рассредоточив по всей сети лотарингских дорог автономные колонны и получив подкрепление от встречных гарнизонов, внезапно он снова появился под Бельфором. Бурнонвилю, распылившему войска по зимним квартирам у Мюлуза, осталось только удивляться: он был разбит и бежал. Подобным же образом Тюренн разгромил курфюрста у Туркгейма, захватил его обозы и даже не стал преследовать неприятеля до Страсбурга. Победа была столь полной, что его войска свободно пополняли свои запасы в Бадене и вплоть до Неккара. Он сделал ставку на скорость и разорвал связи с опорными складами, нацелившись на склады противника».
    Усложнение военного искусства
    1. Битва при Рокруа (1643); 2. Битва при Фонтенуа (1745); 3. Челночные рейды Бервика (1709)
    «Оставалась эта грозная инфантерия испанского короля». Разгром в открытом поле 19 мая 1643 года tercio и «валлонских банд» знаменовал конец 130-летнего военного превосходства Испании. Это событие, кроме того, имеет значение для истории тактики. В пользу Франции сыграли два фактора: превосходство кавалерии и артиллерии — богатого войска и войска богатых; таким образом, Рокруа является вехой в новых экономических отношениях. Тяжеловесность испанских боевых порядков восходит к эпохе, когда копье торжествовало над мушкетом. Они представляли легкую добычу для огня противника. Эрик Мюрез пишет: «При Рокруа стало очевидно, что испанский боевой строй устарел. Разумеется, кавалерийская атака, которая внезапно смела испанские каре третьей линии, имела свою цену, но каре первых линий дрогнули перед пушкой. Массивность губила их с той же неотвратимостью, что и слабая огневая мощь и уязвимость флангов. Надо было, таким образом, развернуть пехоту в линию, чтобы давать больше огня, как это делал Густав-Адольф. Вся сложность теперь будет состоять в том, чтобы перемещать эти тонкие линии, не разрывая их, и уклоняться от фронтального огня противника. Тюренн показал при Туркгейме (1675), как следует за это браться».
    Рокруа — это признание превосходства огня. А значит, великий сдвиг в тактике ведения войны. С одной стороны, огонь выдвшает на первое место экономическое и техническое превосходство. Линейные порядки требуют гораздо большей координации, а стало быть, более совершенной подготовки людей. Солдат стоит дороже. Все способствует возрастанию цены и изощренности войны. На смену столкновению орд приходит изощренная игра. Будучи более грамотной, война становится более гуманной.
    Типичная битва линейным строем прославила Фонтенуа в 1745 году. Английская пехота колоннами атаковала и без труда преодолела тонкую французскую линию, но французский редут в Баррийском лесу устоял. Мориц Саксонский атаковал с флангов опасно растянутую английскую колонну, проявив самообладание, хладнокровие, искусство маневра.
    В конце XVII — начале XVIII века армии становятся гораздо мобильнее: стратегия опережает и скоро торжествует над тактикой. Бервик сумел с горсткой людей защитить границу в Альпах во время Войны за испанское наследство. Маневр по внутренним линиям станет общепринятым, будет совершаться между армейскими частями, действующими на одном театре. Бервик довел эту систему до совершенства. Он излагал ее в следующих выражениях: «Я придумал новое расположение, посредством которого все оказалось бы в пределах моей досягаемости и я был бы в состоянии прибыть куда угодно со всей армией или по крайней мере с силами достаточными, чтобы перекрыть путь неприятелю. Таким образом, у меня возникла идея линии с выдвинутым вперед центром и оттянутыми назад флангами так, чтобы я всегда действовал по хорде, тогда как противник неизбежно — по дуге. Все сводилось лишь к тому, чтобы быть хорошо осведомленным о передвижениях противника и вовремя совершать челночные рейды: то и другое было весьма несложно, ибо благодаря моей позиции можно было наблюдать приближение противника на таком расстоянии, что всегда можно было успеть, пока он скрытно делает свои передвижения» (цит. по Э.Мюрезу).
    С тех пор маневр сделался классическим. Единственная возможная ошибка будет связана с допустимым масштабом маневра.

    Вот что касается стратегии. Она сопровождалась эволюцией тактики. От Мариньяно (1515) до Рокруа (1643), ознаменовавшего конец целой эпохи, тактика всегда придавала большое значение тяжелой кавалерии. Инфантерия строилась по методу Гонсальво да Кордова: массивными каре в две-три линии.
    Сражение при Рокруа показало, что такой порядок уже не отвечает эволюции вооружения. Кроме того, знаменитая атака кавалерии, проведенная внезапно, разметала каре третьего ряда. Но важнее всего пушка: превосходство французской артиллерии над испанской системой было превосходством техническим и экономическим. Каре первой линии выкосило огнем. Каре Гонсальво да Кордова были рассчитаны на копье. Мушкет, а вскоре ружье (конец XVII века) и пушка требовали линейного строя.
    В XVIII веке военная наука достигла совершенства. Она основывалась на солдатах-автоматах, механических солдатах прусского короля. Солдат стоил так дорого, что его берегли.
    Если искусство прибавляет в тонкости, оно теряет в грубой силе. Прежних рубак сменили паркетные шаркуны. Вместо мускулов потребовались мозги и нервы. Великие войны хитроумных коалиций потребовали синхронности театров военных действий, поэтапного развертывания каждой армии на своем театре.
    Маневр по внутренним линиям благоприятен для центральных позиций. Многонаселенная Франция применяла его постоянно, и Фридрих Великий, король внутренних маневров, обязан им своей победой в Семилетней войне (1757–1763).
    Развернутый боевой порядок уже не позволяет уклониться от битвы. Отказаться от битвы, чтобы обратиться к авгурам и подождать лучших дней, значило обречь себя впредь на окружение. Маневр по коммуникациям, введенный Тюренном, становится обычным приемом прусского короля. Великое искусство состоит в быстром переходе от развертывания к концентрации для мощного удара. В эпоху Войны за австрийское наследство и во время Семилетней войны (1741–1763) «для пеших войск оптимальный механический размах армейских порядков не превышал 200 км. Потребуется немало времени, чтобы это понять». Понимание этого — вот в чем, быть может, секрет превосходства прусского короля.
    Поскольку разведку научились вести гораздо лучше, внезапное прямое столкновение стало редкостью. Шедевром внезапного прямого нападения остается Денен (24 июля 1712 года). Славу Виллара умножало то, что побежденным был принц Евгений. Положение Франции было таково, что на самом деле требовало поставить на карту все. Если внезапное прямое сближение было редкостью, то позиционная схватка стала банальностью.
    Отсюда увеличение числа авангардов. Излюбленное место — Бавария и Богемия (1741–1749). Здесь не было системы фортификаций, как в Ломбардии, Фландрии и по железному поясу Вобана на французской границе. Кроме того, там было превосходство австрийской армии с ее 30-тысячной венгерской легкой кавалерией.
    Маневры по внутренним линиям составят репутацию Мальборо от Баварии до Нидерландов. С ними можно сравнить знаменитые челночные рейды Бервика на оборонительных рубежах альпийской границы в 1709–1712 годах.
    В XVIII веке война действительно стала одним из наиболее изощренных искусств классической Европы.
    6. Фундаментальный прогресс в искусстве фортификации
    1. Схема укреплений в Сузах; 2. Схема кремальера в Мунихии; 3. Горнверк и реданная схема; 4. Двойная полоса укреплений со смещенными башнями; 5. «Бреющая фортификация»; 6. Звездообразно-фракционная схема
    Семнадцатый век стал свидетелем радикальных перемен в искусстве фортификации. Высокие укрепления, достигшие совершенства в XIII–XIV веках, внезапно оказались обесценены артиллерией.
    Сложные геометрические очертания, позволяющие увеличить количество углов стрельбы, имели весьма древнее происхождение. Наиболее простое решение, боковое фланкирование, появилось в Персии при обороне Суз за шесть веков до Рождества Христова. В Греции аналогичного эффекта добились за счет кремальерной схемы: зубчатая стена в Мунихии (403 год до P. X.) позволяла обойтись без башен. Начавшись с этого, развитие постепенно довело двойной пояс укреплений со смещенными башнями (4) и горнверк и реданную схему (3) до звездообразно-фракционной схемы (6), изобретенной Вобаном. «Вобан, — пишет Эрик Мюрез, — внедрял звездообразно-фракционную схему, адаптированную скорее к рельефу, нежели к геометрическим принципам. Эта схема комбинировала реданные внешние линии с бастионированными внутренними, между которыми были вставлены ступенчатые укрепления. Прежний ход, прикрытый гласисом, организовался в плацдармы с укрытием; равелины и тенали эшелонировались между плацдармами и куртиной, тогда как контр гарды венчали бастионы. Некоторые бастионы были даже увенчаны массивом кавальера». Но Вобан — это главным образом геометрическая изощренность старинной фортификации применительно к заглубленным укреплениям (6). «Бреющие, или заглубленные, укрепления — вот эффективный ответ на прогресс артиллерии. Это было сделано в два этапа. Первый — низкие укрепления Паччиотто (1567); массивные земляные формы у подножия стен, которые убегали по касательной. В конце эволюции — первая «бреющая фортификация», приписываемая шевалье де Вилле, в 1628 году.
    Согласование ската бруствера земляного вала со скатом гласиса (5). Такая фортификация подставляет под выстрелы лишь толщу земли, при том что звездообразно-фракционная схема увеличивает углы смертоносной стрельбы обороняющихся. К 1680 году оборона превзошла атаку. Отсюда эффективность «железного пояса» Вобана — совокупности крепостей, прикрывавших границы Французского королевства. Он спас Францию от вторжения в 1709 и 1793 годах. Он отступил в 1814–1815 годах лишь постольку, поскольку был оставлен без гарнизонов и артиллерии.

    7. География рекрутирования французских армий
    Эти карты отчетливо демонстрируют две Франции: северо-восточную часть с ее военной направленностью, другую — с меньшей склонностью к военному ремеслу.
    Со временем контраст усилился. Он был более заметен в 1763 году, нежели в 1716-м; он стал еще более заметен в 1789 году. (Данные по 1763 году (2) несколько ниже реальных, поскольку не учитывались артиллеристы.) В 1763 году Аквитания окончательно утратила воинственные наклонности, характерные для нее еще в 1716 году, как и в XVI–XVII веках.
    По офицерам данные заметно отличаются (приведенные цифры подлежат увеличению примерно на треть, поскольку учитывались только те офицеры, место рождения которых известно). Пополнению армейских кадров содействовал юг с его неимущим дворянством. Контраст двух Франций в данном случае сглажен. Данные по милиции (3), напротив, подкрепляются данными по войскам. Следует отметить в плане национальном в общих чертах позитивную корреляцию между богатством и плотностью рекрутирования. Она неожиданна и, таким образом, весьма показательна.
    Можно ли считать армию в XVIII веке мощным средством социальной мобильности?
* * *
    Чтобы обеспечить безопасность своих границ по примеру фортификационных систем долины По и Нидерландов, где все определялось высокой плотностью населения и необходимостью защиты огромных богатств, многолюдная Франция при Людовике XIV обзавелась беспримерной системой укреплений.
    Искусство фортификации в XVII веке переживало капитальный сдвиг. Он был связан с растущей огневой мощью и математическим прогрессом. Этот сдвиг получил название «бреющей фортификации». Ориентиром стала низкая фортификация Паччиотто (1567). На первый взгляд это не что иное, как средневековый замок, уменьшенный в высоту, чтобы нарастить толщину стен — защиту пробойной силы ядра, не снижающую их надежности. Главной заботой было укрепление стен массивными земляными фортами. А это благоприятствовало рикошетам.
    Огневые точки разнообразились, схема бойниц учитывала вооружение. Линия осталась в прошлом. С тех пор стремились к концентрации огня. От кремальерной схемы произошел переход к схеме реданной и горнверку. Оставалось дойти до «бреющей», или заглубленной, фортификации. Первые достижения имели место и до Вобана, но ему принадлежит заслуга извлечения выводов и сведения воедино выводов из всех предшествующих открытий — согласование ската бруствера земляного вала и ската гласиса, подведение под обстрел лишь толщи земли, которую ночью поправляли лопатой. Таков принцип. Каменная кладка теряет значение, от периферии к центру различают гласис с его потайным ходом, контрэскарпную стену, ров, его кювет, эскарпную стену, поддерживающую земляной вал, дозорный путь, бруствер, стрелковый уступ. Первое воплощение фортификации подобного типа принадлежат шевалье де Вилле в 1628 году.
    Вобан извлек все возможное из открытия де Вилле. Сложную систему, создателем которой он является, можно определить как звездообразно-фракционную схему, адаптированную к рельефу местности. «Эта схема комбинировала реданные внешние линии с внутренними бастионными, между которыми вписывались укрепленные ярусы. Прежний потайной ход организовывался в плацдармы с укрытиями; равелины и тенали эшелонировались между плацдармами и куртинами, тогда как контргарды венчали бастионы.» Защищаемый решительным гарнизоном, город, укрепленный Вобаном, был неприступен. На столетие французские границы стали непреодолимыми.
    Изнутри за территорией следила мощная армия. Эта армия, хорошо известная сегодня благодаря основательным исследованиям Андре Корвизье, может рассматриваться как средний случай в обширной гамме вооруженных сил на службе государства в классической Европе. С 1700 по 1763 год — это, не считая офицеров, чуть более 2 млн. чел. войска, по которым сохранилось досье. В 1710 году по войсковому списку — 360 тыс. человек под знаменем Франции: 360 тыс. человек, которые с 1670 года носили униформу; 60 тыс. иностранцев, 300 тыс. французов, среди которых в действительности много нестроевых, в том числе знаменитые инвалидные роты, но как минимум 200 тыс. человек строевых. Вслед за войной всегда грядут великие реформы. Армия эпохи регентства, избавленная от всякой обузы, имела 110 тыс. солдат, не считая 30–40 тыс. иностранцев, с офицерами — около 160 тыс. человек. Данные по 1717 году самые низкие в XVIII веке: 110 тыс. французских солдат в 1717 году, 115 тыс. — в 1738-м, 130 тыс. — в 1751-м, 135 тыс. — в 1763-м, или в целом армия, колеблющаяся между 160 и 200 тыс. человек. К этим цифрам в военное время добавлялся крупный резерв милиции, что повышало численность войска примерно на 50 %, конечно, это были менее обученные, но вполне качественные формирования.
    Созданная во время войны Аугсбургской лиги, упраздненная в 1715-м, милиция была временно восстановлена в 1719 году, окончательно — в 1726-м. Рекрутировалась по жребию («жеребьевка»), а после 1742 года и за счет добровольцев; милиция представляла собой вспомогательное формирование французской армии.
    Рекрутирование линейных войск было тем легче, чем хуже была экономическая конъюнктура: половина северо-востока Франции поставляла наибольшее число рекрутов. Армия уже глубоко сливается с нацией. «Именно провинции, которые были присоединены позднее всех, поставляли больше всего солдат». «Самым разным диалектам и образу жизни приходилось сталкиваться, а затем сливаться в непрерывной, ярко выраженной униформизации армии».
    Этот могучий инструмент государственной силы почти повсеместно способствовал формированию нации. Нации, которая осознала сама себя в противостоянии государству.

Глава II
КОНЕЦ ИСПАНСКОГО ГОСПОДСТВА

    К сожалению, государство классической Европы по-прежнему представляло из себя скорее множественность, нежели единство. Известную часть своей растущей силы — столь благотворной силы — классическое государство затратило против самого себя. Оно находилось в поисках равновесия. Долгое это противоборство означало не только потери, поскольку государство совершенствовалось и складывались нации. Ибо чем была бы Европа без наций?
    Тридцать первого марта 1621 года умер Филипп III. Бездарная и алчная камарилья герцога Лермы с восшествием на престол юного 16-летнего принца Филиппа IV уступила место блистательной группировке графа-герцога Оливареса. Могущественная испанская империя, все так же опиравшаяся на сокровища Америки в Севилье, казалось, обрела вторую молодость. Тем паче Тридцатилетняя война, легкомысленно развязанная в империи остановившейся в развитии протестантской партией, предоставила Оливаресу случай начать реконкисту протестантской Европы. В тот момент Средиземноморье готово было подняться на штурм Северной Европы.
    В момент развязывания конфликта, который обнажит новое соотношение сил и станет для Европы государственным сигналом занять место великой средиземноморской империи, бросим взгляд на ристалище, перед которым стояла Испания. Нашим гидом будет Энтони Шерли. Сей поднаторевший в путешествиях и авантюрах английский джентльмен, венецианский посол при дворе шаха, потом посол шаха по особым поручениям с предписанием организовать альянс против Турции, является автором ценнейшего и древнейшего описания Персии, изданного в Лондоне в 1613 году. Именно он, перейдя на службу Испании, осенью 1622 года обратился в своем знаменитом трактате «El peso politico de todo el mundo» к графу-герцогу Оливаресу. Этот английский свидетель барочной, глубоко средиземноморской Европы, — он писал по-испански шесть лет спустя после смерти Шекспира, — предложил гигантский план действий в масштабах Европы и всего мира. Попутно он свидетельствовал об иллюзорности испанской мощи и влияния и ее средиземноморских устремлений.
    Восток находился под тенью Великого Султана. El turco con mucho derecho se llama gran senor.[8] Турция по-прежнему была большой проблемой. Карта это объясняет. Владычица Балкан с конца XIV века, хозяйка Центральной Европы после Мохача (1526), — турецкая держава в конце XVI века пришла в упадок. После морского поражения при Лепанто (7 октября 1571 года) Турецкая империя стала державой сухопутной, несмотря на то что сумела изолировать остатки старых и бесполезных восточных владений Венеции. В сущности, с 1571 по 1683 год турецкий исламский мир и европейский христианский мир пребывали в равновесии. Однако внешние обстоятельства продолжали складываться в пользу Турецкой империи.
    Около 4 млн. кв. км, подчиненных абсолютной власти, обслуживаемой бюрократией, превосходящей испанскую, самую сложную из христианских бюрократий 2-й пол. XVI века. Но эта огромная империя слабо контролировалась из-за недостатка людей: 22 млн. населения (едва-едва 5 чел. на кв. км), из них 10–11 млн. — православные христиане, монофизиты, католики, протестанты, сплоченные в общины. И это население с конца XVI века пребывало в стагнации или сокращалось.
    Закон численности действовал в пользу классической Европы. Турецкая империя, как и Испания, была больна в демографическом отношении. Но тогда, в начале XVIII века, никого не одолевали сомнения: покоренные пространства, воспоминания о былых победах, янычарский престиж (la infanteria mas estimada tiene universal nombre dejenizaros) поддерживали на европейских окраинах атмосферу XVI века.
    Наконец, в мире ислама были свои еретики: шиитская Персия наседала на османские тылы, несмотря на свою малочисленность — максимум 2 млн. душ. Хотя христианский мир зачастую стремился обойтись без персов, Иран был страной ислама строгого, нетерпимого к путаному, толерантному и скептическому исламу великого султана. Шерли видел это прекрасно. В XVI веке Испания традиционно использовала Персию против великого султана. Возложить на христианнейшего короля ответственность за дьявольский сговор с турками? Дружба с лютеранскими князьями плохо согласовывалась с таким сговором. Энтони Шерли предложил графу-герцогу парадоксальнейшее изменение средиземноморских союзнических отношений: замирение с ближним исламским миром. Выбор был предопределен возобновлением конфликта между католиками и протестантами, последовавшим вскоре прямым сговором двух великих морских протестантских держав: Англии и Соединенных провинций, завершившимся утратой Ормуза, западного ключа к португальским оборонительным рубежам в Индийском океане. Конфессиональная карта Европы показывает, что Испания легко могла вести борьбу одновременно на границе христианского мира и на границе католицизма. Филипп II потерпел поражение в этой роли дважды героя. Герцог Лерма сделал из этого выводы для ослабленной чумой и изгнанием морисков Испании: частичный, мир, относительное сокращение целей. Политика Лермы заключалась в переключении с Севера на старые средиземноморские интересы. Она предполагала, что Франция Кончини и Люиня в набожных руках бывших сторонников Лиги будет следовать в политике советам Берюля. То, что предполагал Шерли и к чему склонялся Оливарес, было далеко от борьбы Филиппа II на два фронта и тем паче от политики Лермы, — это была антипротестантская линия ценой примирения с турками. «Мир с султаном сделал бы короля Испании арбитром во всех распрях христианских стран с Османской империей. Венеции пришлось бы наращивать вооружение, столкнуться с большими расходами, фактически пострадало бы ее реальное могущество. Франция не могла бы более спекулировать своей дружбой с турками. Что касается Англии и фламандских штатов, то удовлетворение их нужд оказалось бы в зависимости от милости короля Испании. Но для воплощения сего плана надобно, чтобы мирные предложения исходили от турка и чтобы король принял их в условиях, благоприятных для вожделенной цели». Предложение было принято.
    Выбор Мадрида совпадал с выбором Вены. Турки не двинутся с места во время Тридцатилетней войны. С 1610 года и в основном до 1660-го, всю 1-ю пол. XVII века, сложную в связи с нагрянувшими драматическими изменениями в основной тенденции цен, народонаселения, деловой активности, на восточной границе Европы было разжато кольцо окружения: граница католицизма на пятьдесят лет взяла верх над границей христианства, и гражданская война развертывалась без помех, оставаясь в пределах досягаемости Турции, прикрывавшей свой демографический спад маской благосклонности.
    Кроме того, умиротворение Турции создало благоприятную почву для урегулирования на северных окраинах Европы. В XVI веке Польша и Скандинавия являли собой восточный и северный finis terrae[9] христианского мира. С конца XVI века медленно, почти незаметно, совершается вступление в игру Московии.
    Польша продолжала отгораживать империю на востоке всей своей массой в 1 млн. кв. км в момент кратковременной оккупации Москвы. В начале XVII века Швеция и Польша теснили на восток русских, ослабленных Смутным временем. В 1610 году польский гарнизон контролировал Москву и пытался посадить на трон подкупленного царя. Русская церковь, раздраженная фактом вынужденной унии 1596 года, решительно воспротивилась ей в 1611 году, так же как в 1439 году она не приняла латинскую унию. От Москвы отказались, но Смоленск остался в руках поляков. Столбовский мир (1617) и Деулинское перемирие (1618) обозначили разгром Московии, оставившей Балтику Швеции, а западную Россию — польско-литовской унии. Польша была сильна, она противостояла во время Смоленской войны (1632–1634) двойному натиску Швеции и турок. Своими действиями Турция стремилась прикрыть Крымское ханство, оказавшееся в затруднительном положении в Северном Причерноморье под ударами малой русской «границы» казаков Дона и Днепра. В 1667 году Россия вернула только 200 тыс. кв. км из той огромной серпообразной территории, которая стала расплатой за Смутное время.
    В начале XVII века Швеция и Польша способствовали сокращению европейского пространства, на столетие исключив из него застрявшую на одном месте Россию.
    Энтони Шерли заключал: «Знакомство с Московией не имеет особого значения для испанской короны. Вера у них греческая, хотя зело испорченная, при том что они не питают ни малейшей склонности к какой-либо иной секте, кроме собственной, они неплохо уживаются с еретиками». На взгляд из Мадрида, границы средиземноморской Европы исключали Москву, но охватывали Польшу.
    «Польша суть богатое и могучее людьми великое государство». Экономически она находилась под влиянием Европы. В социальном отношении готова была повернуться к ней спиной. Государство было на грани распада. «El rey es mas de ornamento que de poder» — изящно выразился Шерли. Однако интеллектуально и духовно Польша — часть христианского мира. Подобно средневековой Испании, она имела многочисленную еврейскую общину. Подобно Испании XV века, она была готова в начале XVII века свернуть на путь нетерпимости.
    Реформированная Сигизмундом, Польша представляла собой прочный бастион непримиримого на испанский манер католицизма. Этот бастион противостоял прежде всего антитринитаристской ереси, столицей которой был Раков, неподалеку от Кракова. Около 1620–1625 годов социнианская диаспора Польши почти повсеместно заражает здоровое тело реформатских церквей в Голландии, а потом и Франции. Этот бастион противостоял и восточному православию, героически стремившемуся восстановить свою иерархию в польской, точнее, казацкой Украине. Большинство епископов польской России ради избавления своих церквей от гонений позволили Брест-Литовскому собору 1596 года навязать им унию. Хотя большинство приходского клира и простонародье противились униатской церкви. Польша XVII века охотно участвовала в великом, сугубо католическом крестовом походе, который, вслед за Фердинандом Штирийским, вовлек империю в войну.
    Положение Скандинавии напоминало польские перипетии. Швеция способствовала оттеснению России в 1-й пол. XVII века, но это не пошло ей на пользу, она переживала разгар аристократической реакции, более стремительной, чем во Франции. Духовно она вошла в рамки наиболее крупной лютеранской Германии, склонявшейся к позиции строгой ортодоксии, на равной дистанции от посттридентского католицизма и кальвинистской ортодоксии, которая победила в Дордрехте, — антиподов унитаризма, агонизировавшего в Ракове. Один миллион сто пятьдесят тысяч квадратных километров, чуть больше 2 млн. жителей: одна половина — в Швеции — Финляндии, другая — в Дании — Норвегии; 2 млн. человек к югу от линии Осло — Выборг, слегка отклоняющейся от 60-й параллели в направлении юго-запад — северо-восток, — на одной шестой территории. И 200 тыс. человек — к северу от нее. Европа заканчивается на 60-й параллели.
    Данизированная колониальная Норвегия четко обозначала передел Европы. К северу от Тронхейма она представляла собой лишь линию береговых ориентиров для английских, голландских и ганзейских судов, которые ходили в Архангельск. Разрыв унии датируется 1520 годом. Suecia era еп tiempos pasados de reyes de Dinamarca con Finlandia у Lapia.[10] Для Средиземноморья Скандинавию олицетворяла эльсинорская Дания. Зажатая Ютландией и герцогствами, входящая в империю благодаря датскому Сконе, она контролировала проливы; благодаря ужесточению фискальной системы в начале XVII века датское государство черпало отсюда свои основные ресурсы.
    Швеция стала далекой и неведомой после провала Контрреформации в период правления Иоанна III (1569–1592), который пытался посредством обновленной литургии (Красная книга 1576 года) привлечь шведскую церковь к католической реформе. Фактически имело значение только завоевание балтийских стран. Карл IX (1595–1611) «даже пустился на авантюру, целью которой был контроль над арктическими и балтийскими выходами из русского пространства». В балтийской бреши, образовавшейся после оттеснения России, датчане, поляки, шведы пытались взять под контроль выход из великого экономического пространства, восполняющего хлебный дефицит Средиземноморья.
    В 1617 году Столбовский мир отнял у русских Эстонию и Ингрию, Рига была взята поляками в 1621 году. Швеция модернизировалась и укреплялась главным образом с 1620-х годов. Густав-Адольф стремился придать шведскому культурному и лингвистическому единству в балтийском пространстве северное направление. Он обеспечил шведское пространство эффективной администрацией, созданной в основном из дворянства новой выучки. Действовали коллегии, которые на уровне средней школы давали первичное современное образование, Дерптский университет (Тарту) в новых балтийских рубежах, происходила лютеранизация финской церкви, иерархия которой была усилена созданием второго епископского престола в Выборге. Оборотной стороной в скандинавском мире во главе со Швецией было то, что административный, военный и фискальный нажим ускорил концентрацию земель в руках знати. В 1550 году в Швеции крестьяне, корона и знать владели соответственно 50,18 и 32 % земли; а к 1650 году, стоит напомнить, 70 % принадлежало знати и едва ли 30 % — короне и крестьянам.
    К 1620–1630 годам рубежи Европы обрисовались более отчетливо. Турецкий натиск ослаб, Россия на короткое время была отброшена на восток, Скандинавия прочно обосновалась к югу от 60-й параллели.
* * *
    Утрату восточной части Средиземноморского бассейна Европа компенсировала за океаном. Она раскидала по берегам Азии, по островам Индонезии, по побережьям и нагорьям Америки кусочки самой себя, одновременно очевидно и двусмысленно. Европа правила морями, но еще не континентами — великИе сдвиги произошли в середине XIX века.
    Великая внеевропейская империя Европы полвека топталась на месте. Взрывной рост, продолжавшийся целое столетие, с середины XV века по 1560–1570 годы, перешел в еще более долгое столетие то стагнации, то отступления, то детального прогресса и созревания. Конфликт, в котором сталкиваются в 1596–1598 годы португальцы, с одной стороны, и зеландцы и голландцы — с другой, не должен вводить в заблуждение. Замена не означает прибавления. Растут службы, происходит неустойчивый, но все-таки рост обменов, однако территория зон эффективного контроля, количество европейских анклавов в городах Индий уже почти не прогрессируют. Продвижения компенсируются отступлениями: ни прилива, ни отлива.
    На Дальнем Востоке 20-е годы XVII века были десятилетием спада. На юге Филиппин испанцы с трудом контролировали натиск мусульман, тогда как уже начинался великий спад в общении с Китаем, Индией и Японией. Япония встала на путь изоляции после победы сегуна Иэясу 20 октября 1600 года над прохристианскими даймё юга. С 1607 по 1611 год Япония впервые закрылась для кораблей, идущих из Макао. Окончательно изоляционная внешняя политика оформилась в 1637 году. Исключение было сделано для голландцев в 1639 году — и все.
    В Китае после гигантского прорыва, осуществленного за счет некоторого смешения догматов отцом Риччи с 1601 по 1610 год, по инициативе доминиканцев разгорелся жестокий спор о ритуалах. Он нанес тяжелый удар по перспективам христианизации и, соответственно, европейского присутствия. Булла Иннокентия X в 1645 году была первой в череде ей подобных, а кульминацией стал окончательный отказ в 1742 году («Ех quo singulari»). В Тонкине после славного начала (сюда в 1627 году прибыли Антонио Маркес и Александр де Роде, гениальный изобретатель куок-нгу — вьетнамского алфавита) с 1630 года появились трудности. Около 1640 года минский Китай окончательно рухнул, внешне — под натиском маньчжур, но в сущности — пожираемый внутренним демографическим недугом. Откат европейского влияния можно истолковать как один из ощутимых признаков глобального зла, достигшего Дальнего Востока в то же самое время, что и Европы. Уже в 1621 году маньчжуры овладели Мукденом. Изготовленные иезуитами пушки на какой-то момент остановили их на линии Китайской стены, но в 1644 году Пекин пал без боя. Китайский упадок происходит одновременно с упадком европейским.
    8. Голландцы на Дальнем Востоке в XVII веке
    В категории заморских владений, которые поддерживали европейскую экономику XVII–XVIII веков, выделяется компактное множество факторий Индонезии и торговая сеть в Индии, Китае и Японии.
    Это было постепенное установление связи примерно с половиной человечества.
    Здесь, согласно Питеру Гейлу, серым показаны старые, контролируемые португальцами зоны, черным — территории, контролируемые голландской Ост-Индской компанией в середине XVII века. Указаны главные пути навигации и голландской коммерции. Можно было бы дополнить картину английскими путями, менее интенсивными и менее значительными около 1650 года, путями испанскими, тяготевшими к одной линии, связующей Филиппины с Америками, и несколькими обособленными французскими. Но в 1650 году доминировала Голландия.
    На заднем плане — необъятный мир. На графике наряду с кривой, отражающей эволюцию мирового населения, горизонтальной линией отмечено население Японии, которая добровольно отсекла себя от большой торговли с 1639 года, и взрывной рост Китая в XVIII веке. Индия оставалась несколько ниже, и ее подъем был гораздо более медленным. При этом, за некоторыми редкими исключениями, белый человек здесь не доминирует непосредственно — в сущности, он никогда не будет доминировать вполне. Вот почему, несмотря на 300 млн. человек, составляющих его, Дальний Восток значил несколько меньше, чем Америка, в экономической судьбе Европы: в экономической — да, но не в культурной.

    Индия вступила в смутные времена раньше Китая. Мусульманская империя Великого Могола простирала тень своего покровительства над Индо-Гангской равниной и частью Деканского плоскогорья. Со смертью Акбара в 1605 году начался трудный период: преследования подавляющего индуистского большинства и его слабость привели к долгому сопротивлению маратхов и сикхов. Великий Могол (Селим Джахангир, 1605–1627 годы) мог рассчитывать только на свое иранское ополчение. Подспудная анархия, продолжавшаяся с момента смерти Акбара до восшествия на престол Аурангзеба (1659–1707), предоставляла слабые возможности для европейской экспансии и, напротив, благоприятствовала феодальной раздробленности Индии после смерти Аурангзеба. В Индии, как и в Китае, 20-е и 30-е годы XVII века стали долгой чередой трудностей. Весьма медленный прогресс голландского присутствия на Яве не восполнил в одночасье прочих потерь.
    Сто двадцать лет спустя после успеха Васко да Гамы насколько весомо была представлена Европа в Индийском и Тихом океанах — по восточному берегу Африки и в Азии? Единственная компактная территория — Филиппины (если не считать Холо и трех четвертей Минданао); побережье суахили: Со-фала, Мозамбик, Момбаса; Гоа, Кохин и Малакка (перешедшие в руки голландцев в январе 1641 года). В целом на 220–230 тыс. кв. км (включая Молуккские острова и Индонезию) почти стопроцентно испанских Филиппин приходится 25–30 тыс. европейцев. Как измерить влияние вне рамок строгого присутствия?
    9. Экономика Америки около 1620 года
    Эта карта отражает европейскую Америку около 1620 года. Нам хотелось сделать ее максимально обобщенной. Отметим прежде всего чрезвычайную незначительность контролируемых территорий. Америка на 95 % была неподвластна никакому европейскому контролю; однако же на узкой полосе более или менее освоенных 5 %, включающих всю зону нагорий, сосредоточивались девять десятых населения и, соответственно, возможного богатства Америки. Богатство это было загублено микробиологическими последствиями завоевания.
    Об этом напоминает график, сопоставляющий мировое население, население индейское и общее население Америки, в соответствии с гипотезами, сформулированными нами под влиянием работ школы Беркли.
    Около 1620 года Америка интересовала Европу лишь настолько, насколько она была включена в пока еще только наметившуюся мир-экономику. Отсюда значение путей сообщения и экономики, производящей богатства в малом объеме. Экспорт из Америки в Европу и на Дальний Восток около 1620 года на 75–80 % состоял из драгоценных металлов: золота (2 % в весовом выражении, 20 % по стоимости), серебра (98 % в весовом выражении и — учитывая контрабанду, более значительную, чем в случае с золотом, — 80 % по стоимости). Ртуть, необходимая для производства золота и серебра, на одну треть была европейской, на две трети — перуанской; далее в равном соотношении следовали жемчуг и такой тяжеловесный груз, как сахар. В условиях старинной парусной навигации, зависящей от ветров и течений, до появления хронометра, который дал необходимую точность, дорога туда всегда сильно отличалась от дороги обратно. В среднем разница между затратами времени на дорогу туда и обратно выражается в соотношении 1:2. Наконец, Бразилия, гораздо более близкая, гораздо более доступная, чем Мексика, материковая часть и a fortiori[11] Перу. Экономика Северной Америки оставалась едва намеченной.
    Весомой Америкой была Америка индейских плато, производивших между 1620 и 1630 годами около 3–3,5 тыс. тонн серебряного эквивалента и имевших население численностью в 10 млн. человек. По причине почти повсеместного недостатка людских ресурсов ее экономика трещала по всем швам и вскоре начала разваливаться. Ни Бразилия, ни тем более англосаксонская Америка не оказались готовы заполнить великую пустоту. Европейскую экономику начал подводить ее источник энергии. С 1620 по 1690 год европейская экономика страдает от великого американского застоя.

    Влиянием церквей? На 610 тыс. человек подконтрольного населения Филиппинский архипелаг в 1620 году теоретически насчитывал 500 тыс. христиан. В конце XVI века количество христиан на юге Японии значительно превосходило полмиллиона душ. К 1620 году от этого мало что осталось, в 1640 году — практически ничего. После 1580 года устойчивое европейское присутствие на Дальнем Востоке распространяло свое духовное влияние на 700–800 тыс. душ. Это одновременно и много и мало.
    После XVI века Америка, этот великий шанс Европы за пределами Европы, не избежала общего правила: контролируемая европейцами Америка с середины XVI века оставалась в основном неподвижной территориально и численно. Первое правило: в 1620 году Америка еще совпадает практически с испанской Америкой. Европейская Америка 1620-х годов охватывала 2 млн. неравномерно контролируемых квадратных километров; она насчитывала порядка 10 млн. человек населения, т. е. примерно 15 % населения Европы. На 95 % эта Америка состояла из рухнувших великих цивилизаций высокогорных тропических плато. Маисовых цивилизаций, а значит, цивилизаций досуга.
    Ее относительно свободное от забот о хлебе насущном население представляло собой несравненный потенциальный резерв силы на службе господствующей системы, чтобы строить теокали и добывать серебро в рудниках Сакатекас или Потоси. Тем более что людские резервы, все еще существовавшие вблизи контролируемых зон, избавляли от необходимости оплачивать издержки производства, а также человеческого воспроизводства. Индейцы испанской Америки, численность которых стабилизировалась с 1550 по 1750 год едва ли не на постоянном уровне (10 млн. человек) на площади от 1,5 до 3,5 кв. км, представляли собой потенциальную экономическую силу, эквивалентную приблизительно 20 млн. человек в других местах. Эта великая дополнительная сила Европы способствовала накоплению к исходу Нового времени критической массы, давшей толчок цепной реакции сдвига в приросте населения с конца XVIII века.
    Одно несет в себе другое, глобальный объем экспортируемых из Америки в Европу сокровищ в начале XVII века увеличил степень притягательности испанской Америки для Европы. Официальный объем экспорта рассчитал Гамильтон на основе отчетов Casa de Contratacion: 2 192 тонн серебра, 8,9 тонн золота с 1611 по 1620 год; 2 145 тонн серебра, 3,9 тонн золота с 1621 по 1630 год; если учесть контрабанду, потери (88 тонн серебра, доставленных разом Питом Хейном в Амстердам после Матансаса), торговлю в пределах досягаемости копья — т. е. те обмены, которые, несмотря на правила, зачастую совершали вдоль американских берегов иностранные суда, это составит еще почти 400 тонн серебряного эквивалента, которые Америка ежегодно вливала в европейскую экономику, и более 40–50 тонн, которые уходили через Филиппины для поддержания непосредственного влияния классической Европы на всем Дальнем Востоке. Чтобы питать эту огромную машину, ежегодно требовалось около 450 тонн ртути. Индейская Америка, не вполне излечившаяся от микробиологических последствий завоевания, быстро истощалась, поддерживая этот путь в ад.
    В 50—60-е годы XVII века Америка, если все тщательно взвесить, уже вряд ли поставляла в Европу и половину того, что она производила на 50 лет раньше. Классическая Европа за пределами Европы достигла своего потолка и сдавала свои позиции вплоть до нового подъема 90-х годов.
    В конце XVI века Бразилия насчитывала всего лишь 57 тыс. жителей, фактически 25 тыс. белых — и это уже много. Это чуть меньше четверти от тех 120 тыс. белых, которые, как можно со всем основанием предположить, населяли всю испанскую Америку; 19 тыс. покоренных индейцев, 14 тыс. черных. В 1610 году в Бразилии насчитывалось 230 сахарных мельниц, в 1629-м — 346 (70 на юге, 84 в центре, 192 на севере). К 1630 году население составляло около 120 тыс. жителей.
    В 1620 году французской Америки еще не существовало; что касается английской Америки, то это был всего лишь некий ее прообраз в несколько сотен квадратных километров: 1612 год — Джеймстаун, 1620-й — Плимут. За прообразом Виргинии на 37-й параллели — прообраз холодной Новой Англии на 42° северной широты. Менее 20 тыс. душ в 1620 году.
    К 1630 году Америка (10 млн. душ, в т. ч. 500 тыс. белых, 2 млн. кв. км) оставалась крупным, находящимся под угрозой козырем иберийской державы.
* * *
    В течение еще 20 лет, изо всех сил пытаясь отвоевать протестантский Север, испанская держава продолжала пускать пыль в глаза.
    Граф-герцог Оливарес, свежеиспеченный испанский гранд, с 16 марта 1621 года повелитель безграничной монархии, отчасти возобновил политику Филиппа II (на фронте католицизма, но не христианства, против турецкого Средиземноморья). Прямо или опосредованно он контролировал западный бассейн Средиземного моря, часть Индийского океана, Дальнего Востока и Америки. Вот почему в недвусмысленном политическом плане и в более тонком плане культурном не прекращались попытки еще раз возвысить Средиземноморье.
    Средиземноморский Запад прошел свою высшую точку около 1600 года. В конце XVI века Италия достигла показателя 44 чел. на кв. км (Франция — 34 чел. на кв. км, Пиренейский полуостров — 15,6) — чрезвычайная плотность населения. По данным К. Ю. Белоха, численность населения Италии выросла с 11 млн. 591 тыс. жителей в 1550 году до 13 млн. 272 тыс. в 1600-м, чтобы в 1650-м вновь сократиться до уровня чуть ниже 11 млн. 543 тыс. Уровень 1600 года был вновь достигнут в 1700-м (13 млн. 373 тыс.).
    Эта Италия, богатство которой истощалось (Сицилия отошла к Испании около 1550 года, в 1600 году она дорогого стоила), была наполовину прямо подчинена Испании. Шесть миллионов двадцать три тысячи жителей около 1600 года (Неаполь — 3 млн 320 тыс., Сицилия — 1 млн. 130 тыс., Миланское герцогство — 1 млн. 240 тыс., Сардиния — 330 тыс.). Венеция полностью освободилась от Испании (1 млн 820 тыс.). Зависимая территория в 3–4 млн душ вклинилась между Венецией (en su natural disposicion enemiga de todas monarquias у reynos у mas mortal de Su Magestad.)[12] и собственно испанской Италией.
    В великой монархии Италия имела вес вполне сравнимый со значимостью Пиренейского полуострова. Миланское герцогство с опорой на дружественный Генуэзский банк, отделения которого обеспечивали доступ в северные каналы американских сокровищ, было второй после Нидерландов военной базой империи. Оно давило на державшуюся в стороне Венецию, на Фландрию, через дружественные альпийские долины и Бургундское графство оно поддерживало Вену и реконкистские стремления католической Германии.
    Источник силы в XVI веке, Италия была плохо управляема.
    Одна Италия с конца XVI века переживала кризис. Итальянское процветание увядало не так стремительно, но столь же очевидно, как и процветание иберийское. Венецию это затронуло первой и глубже всего. Общий упадок начинается с последних десятилетий XVI века: 60 крупных кораблей в 1567 году — и только 20 в 1595–1600 годах. Естественным образом процветающему кораблестроению на смену приходит кораблестроение, искусственно поддерживаемое государством. На рубеже веков Венеция предпочитала фрахтовать иноземные корабли — новое самоограничение: Венеция перестала покупать, она ограничивается наймом. Где-то в 1630-е годы венецианские коммуникации с восточным бассейном Средиземного моря вынуждены были функционировать в жестких рамках конвоированного судоходства. Венецианский штандарт перестали уважать в заливе и за его пределами. Упадок в производстве бархата, упадок в производстве зеркал, стекла — венецианская техника уже не поспевает за XVII веком.
    Закат Венеции, наиболее очевидный среди всех итальянских земель (это доказывает относительное снижение демографической эволюции: с 15 до 12 % в течение века), — это еще и упадок мусульманского Средиземноморья.
    Остальная Италия последовала за Венецией и покачнулась в третьем десятилетии XVII века. Руджеро Романо показал значение для Италии экономического кризиса 1619–1622 годов. Кризис 20-х годов подготовил биологическую катастрофу 1630 года, ставшего отправным пунктом неумолимого итальянского упадка. Ее удар был неравномерным, север пострадал больше, чем юг. Поражена была именно Северная Италия, оживленная, участвующая в крупной коммерции и большой политике Италия. Юг и архаичные острова парадоксальным образом образовали защищенный сектор. Согласно расчетам Белоха, численность населения Северной Италии фактически сократилась с 5 млн 412 тыс. жителей в 1600 году до 4 млн 254 тыс. в 1650-м — падение на 21,5 %. Происходит сокращение на 420 тыс. жителей в Венецианской твердыне, на 340 тыс. в Миланском герцогстве, примерно на 100 тыс. душ в Монферрате и на столько же в Пьемонте, на 90 тыс. душ на территории Генуи. На юге сокращение было менее жестоким: с 6 млн 235 тыс. до 5 млн 588 тыс. в Папской области, Сан-Марино и Неаполитанском королевстве — 10,5 % против 21,5 %, меньше половины. На островах, защищенных от чумы, рост продолжался: 1 млн 250 тыс. человек в 1550 году, 1 млн 625 тыс. в 1600-м, 1 млн 700 тыс. в 1650-м.
    Италия, оказавшаяся непосредственно под испанским владычеством, была почти равномерно поделена на три различных в демографическом отношении сектора (север, полуостров, острова): Миланское герцогство на севере, Неаполитанское королевство на юге, Сицилия и Сардиния в защищенном островном секторе. Ее демографическая эволюция около критического десятилетия 1620–1630 годов была сравнима со среднеитальянской. С 6 млн 23 тыс. человек до 5 млн 275 тыс., сокращение с 1600 по 1650 год составило порядка 12 %; для полуострова в целом соответственно: с 13 млн 272 тыс. до 11 млн. 540 тыс. — 13 %.
    Итальянский полуостров переживал в 1600–1620 годах свои последние добрые дни. Два наиболее жестоко пораженных сектора находились на востоке (Венеция, сокращение на 23 %) и западе (Генуя, тесно связанная с испанским процветанием, ее банк обслуживал империю, — сокращение на 20,5 %).
* * *
    Жизнеспособность Пиренейского полуострова тоже была поражена. Экономический кризис и поворот конъюнктуры народонаселения произошли в среднем на 20 лет раньше, чем в Италии. То же самое относительно цен. Тысяча шестьсот первый — тысяча шестьсот третий года в Испании соответствовали 1617–1622 годам в Италии. Побочные доходы администрации и взрыв американской торговли перешли с конца XVI века в устойчивую фазу. Но глубокий иберийский кризис коренился в численности и распределении населения. В Италии, как и во Франции, кризис населения пришелся на 1630 год. Чума пресекла рост стареющего населения. Великая эпидемия спровоцировала позитивные отклонения в оплате труда, разбившие испанскую экономику после 1600 года. Сдвиг индекса зарплаты составил 15,6 % в год между 1600 и 1602 годами. Высылка 275 тыс. морисков с 1609 по 1614 год способствовала поддержанию значительного расхождения между ценами и повышенными зарплатами. Чума как биологическая катастрофа (полмиллиона умерших) нанесла Пиренейскому полуострову удар, от которого тот не оправился до 2-й пол. XVIII века. Первые десятилетия XVII века были не только отправной точкой длительной обратной волны, которая привела Испанию от 8 млн 235 тыс. жителей в 1600 году к чуть менее 6 млн в конце XVII века (включая Португалию, сократившуюся с 9 млн 485 тыс. до 7 млн.), но, что еще более важно, точкой возврата к вековому равновесию.
    10. Испания морисков
    Анри Лапейр составил статистически точную географию мусульманской, если угодно, морисканской Испании накануне изгнания их в 1609 году.
    Семьдесят шесть — семьдесят семь ее процентов располагалось к югу от линии Кастельон — Куэнка; 65 % — к востоку от линии Сан-Себастьян — Малага. Более 60 % мусульманской Испании оказалось сконцентрировано в юго-восточной четверти, около 2–3 % — в старой христианской четверти на северо-западе.
    Достаточно вспомнить, что 40 % из 300 тыс. учтенных тайных мусульман были сосредоточены на 20 тыс. кв. км маленького королевства Валенсия: 40 % мусульманского населения на 4 % общей территории. Составить географию Испании — это значит в то же время составить географию Испании, изувеченной жестоким ударом 1609–1614 годов, и, в перспективе, географию Испании ускоренного роста XVIII века.

    В XVI веке Пиренейский полуостров был сконцентрирован вокруг Кастильских плато в качестве объединяющего центра. Кастильские плато и Кантабрийские горы собирали на трети территории (188 тыс. кв. км) половину (4 млн 100 тыс. человек) населения Испании — около 22 чел. на кв. км. Изгнание морисков в 1609–1614 годах, разрушив только периферическую, малонаселенную Испанию (численность населения королевства Валенсия сократилась примерно с 485 до 325 тыс. жителей), усилило центристский характер оставшейся преобладающей части Испании. Вплоть до перелома XVII века Испания была экономически оживленной на севере и в центре. Испанские плато, породившие рост XVI века, были Испанией аграрной.
    Иное дело города. Полюс городского роста находился на юге, в Севилье. Около 1530 года Севилья с населением 45–46 тыс. человек превосходила Вальядолид; разница была несущественной — лишь 18 %. В 1594 году Севилья доминировала безраздельно. Численность ее населения превысила 90 тыс. жителей, а в Толедо, оказавшемся под ее влиянием, этот показатель не достиг и 55 тыс. Севилья извлекла большую пользу из городского роста на Пиренейском полуострове. Но ее собственный ритм был гораздо стремительнее, чем ритм городского роста в среднем.
    Испания конца XVI века стояла во главе огромной империи, оседлавшей оба берега Атлантического океана, но эта империя отвернулась от моря. Конец испанского преобладания совпал с концом господства Кастилии. Чума, косившая то, что уже несло в себе болезнь, сокрушила прежде всего крестьянскую Кастилию, пощадив периферию и города. Точнее, города немедленно восстановили свою людскую плоть за счет деревень. В старинной демографии баланс городского деторождения был всегда негативным. Восходящая кривая вопреки испанской урбанизации XVII века стала, таким образом, фактором негативным.
    И наконец, изгнание морисков ударило по средиземноморской Испании, с XIV века переживавшей спад, но с конца XVI века начавшей восстанавливаться, едва ли не отодвигая в тень доминирующую центральную Испанию, раздавленную тяжестью собственного господства. Изгнание морисков (200 тыс. убывших из 275 тыс. в государствах Арагонской короны) нанесло избирательный удар по периферийной Испании, особенно по Валенсии, начинавшей превращаться в защищенный сектор. Приостановившаяся на 50 лет Валенсия оказалась численно опустошенным участком побережья Пиренейского полуострова. Изгнание замедлило, но не остановило начавшийся неизбежный процесс. Пока Каталония продолжала расти с 1610 по 1640 год, пока Валенсия зализывала свои раны, Кастилия становилась все безлюднее. Свой облик сохраняли только города.
    Испания сохраняла, тем не менее, впечатляющий фасад. Политически полуостров был един. Вальядолид, затем Мадрид оставался во главе союза государств с 26—27-миллионным населением (10 млн в Америке, 9 — изначально на полуострове, 6 — в Италии, 2 — в Нидерландах, оправляющихся после 35 лет опустошительной войны, а также во Франш-Конте). Флот не знал поражений до Матансаса (1628); разгром Непобедимой армады (1588), вскоре компенсированный, был следствием метеорологической случайности, армия не имела поражений до 1643 года («Оставалась эта грозная инфантерия испанского короля.»); престиж литературы и искусства, поддерживал в Европе испаноманию. Баланс словесной статистики повсюду демонстрирует преимущественно кастильский язык — в виду французского, итальянского, английского.
    После смерти Филиппа III (31 марта 1621 года) под тяжкой дланью графа-герцога Оливареса, этого слегка безумного гения, Испания обрела новое правление.
    На Британских островах религиозные распри и борьба англиканской церкви на два фронта, наоборот, были фактором разрушительным. И в еще большей степени — во Франции, где структуры гражданской войны продолжали действовать вплоть до Эдикта милости в Але (1629) и окончательной победы государства.
    В момент подписания Нантского эдикта (13 апреля 1598 года) насчитывалось 694 публичных церкви, 257 церквей частных, 800 пасторов, 400 проповедников, 274 тыс. семей, или 1 млн 250 тыс. душ. В конце правления Генриха IV протестанты имели 84 безопасных пункта и 18 городов, которые осуществляли самооборону силами собственной милиции. Монтобан, Фуа, Ним, Юзес и, разумеется, Ла-Рошель. Один миллион двести пятьдесят тысяч душ на 15–16 млн подданных. Но это меньшинство демонстрировало более быстрый прирост и вызвало против себя движение, подобное тому, которое подняло против меньшинства морисков в 1609 году старохристианское большинство Испании. На втором пике французского протестантизма (первый пришелся примерно на 60-е годы XVI века), в 1624 году, протестантов насчитывалось 1 млн 600 тыс., вероятно, на 16–17 млн жителей.
    Силой партии стало массовое приобщение дворянства. В Ла-Рошельском диоцезе в 1648 году — 9 % протестантов (чуть больше, чем среднефранцузский показатель), 80 % которых — дворянство. Религия мелкого дворянства, RPR (religion pretendue reformee — религия, именующая себя реформированной), прочно удерживала в начале XVII века четверть юго-запада и в значительной степени половину королевства. На уровне Пуату проходила линия раскола, противопоставляющая Францию, контролируемую на севере, за исключением Нижней Нормандии, по преимуществу католическим дворянством, — Франции, контролируемой на юге протестантским в большинстве своем дворянством. Луден, Вандом, Сомюр и далее Шательро обозначили северную границу Франции, которую легко было сделать протестантской принудительно и которой партия готова была править, как она это делала вплоть до 1620 года в католическом Беарне: здесь проходили непрерывные заседания церковной ассамблеи в период переговоров 1597 года, предшествовавших Нантскому эдикту.
    Роль этой границы мы вновь увидим в стычках, сопровождавших начало правления Людовика XIII. Именно она оказалась пробита осадой и капитуляцией Ла-Рошели (сентябрь 1627 года, 29 октября 1628 года). Франция, лишенная части своих морских и финансовых возможностей, восстановила единство и свободу после Эдикта милости в Але (июнь 1629 года). Подобно Англии, Франция оказалась на опасном водоразделе меж двух религий.
    В еще большей степени это обозначилось в Германии, отмеченной наиболее старой и глубокой из ран, нанесенных Реформацией, самой давней и, таким образом, раньше всех зарубцевавшейся. Соглашение, заключенное в Аугсбурге (25 сентября 1555 года), определило положение, порожденное религиозными столкновениями 1-й пол. XVI века. Церкви Аугсбургского исповедания (зачитанного 25 июня 1530 года в присутствии императора) пользовались свободой наравне с католиками. Раздел осуществился на базе территориальных государств: cujus regio, ejus religio.[13] Лютеранская волна продолжала бушевать вплоть до 1576 года, несмотря на предосторожности и особенно на положение о церковном резервате — оно запрещало новые секуляризации, если высшее должностное лицо церкви примыкало к евангелической вере. Позднее, через 30 лет, волна пошла на спад. Но с конца XVI века начало готовиться католическое контрнаступление. После 1608–1609 годов мир висел на волоске.
* * *
    Таким образом, в 1620 году Испания вольна была вмешаться в религиозную войну, которая ее не касалась. Филипп IV, наследовавший своему отцу 31 марта 1621 года, родился в Вальядолиде 8 апреля 1605 года. Кровное родство и сифилис подтачивали потомство последних Габсбургов. Слабого наследника воспитывали в страхе. Полученное образование превратило его в робкого угрюмца, раба собственных чувств. Охотник до любовных похождений, методичный развратник, скупой и прилежный, уверовавший в конце жизни ради успокоения совести в аскетические подвиги сестры Марии из Агреды,[14] Филипп IV всю жизнь был марионеткой в руках своего окружения.
    Тридцать первого марта 1621 года произошло выдающееся событие. Разумеется, не революция, но что-то вроде «дня одураченных» — смена команды и ориентации. Подлинная революция в Испании приходится на более ранний момент: как все революции эпохи барокко, она была реактивной.
    После смерти Филиппа II традиционная аристократия, сара у espada,[15] вернула безраздельную власть в Испании; letrados, профессионалы из среднего класса, были отстранены от должностей.
    Команда графа-герцога де Оливареса принадлежала к тому же социальному слою, что и команда герцога де Лермы, властвовавшего при Филиппе III. И все же?
    Дон Гаспар Гусман-и-Пиментель Рибера-и-Веласко де Товар граф де Оливарес по рождению, милостью короля возведенный в герцоги де Сан Лукар ла Майор, родился в 1587 году в Риме, где в то время находился с посольской миссией при Святом Престоле его отец, он был третьим ребенком влиятельного, скорее андалусского, чем кастильского семейства. В 14 лет, студентом в Саламанке, ректором которой он станет в 17 лет, юный Гаспар, предназначавшийся тогда церкви, был главой частного дома, включавшего интенданта и 21 слугу. Несмотря на это, возможно, по причине столь очевидной роскоши Оливарес и его приближенные не причислялись безусловно к лучшей аристократии. Семья была agraviada, потребуется десять лет усилий и брак с одной из Монтеррей, чтобы из выскочек выйти в знать.
    Сей знатный андалусский сеньор будет с размахом участвовать в крупной американской торговле. Передовой отпрыск бесплодного класса? Да, конечно. Но не следует поспешно путать Оливареса с Heeren XVII — Советом 17 директоров Ост-Индской компании — или с Heeren XIX — Советом директоров ВестИндской компании. В данном случае не выгода была движущей силой. Он был увлечен не процессом производства, но желанием развлечься с блеском и политической выгодой. Десять лет на то, чтобы стяжать величие, и шесть — чтобы наихудшими средствами овладеть сознанием принца. Ни править, ни жить Филипп IV не мог без Оливареса. Даже после опалы 17 января 1743 года и смерти (22 июля 1645 года) Оливарес оставался при короле: его племянник дон Луис де Аро наследовал ему. Дворцовый переворот 31 марта 1621 года был жесток: лилась кровь.
    Франция Ришелье тем более не отличалась особой мягкостью, так же как и Англия Кромвеля или Голландия эпохи Дордрехтского синода. Жестокость, которую Борис Поршнев относит на счет классовой ненависти в подавлении народных восстаний во Франции накануне Фронды, в барочной Европе направлялась властвующей аристократией против себя самой в столкновениях группировок.
    Между Францией и Испанией различие было в степени, но не в природе. Испании не хватало дворянства мантии, достаточно успешно идентифицирующего себя с государством, чтобы добиться права наследования ценой какой-нибудь полетты. Не будь этого дворянства мантии, монархия во Франции удвоила бы с той же легкостью козни долгого регентства (октябрь 1610 — март 1615 года). Оливарес — тот же Ришелье, но которому не хватало службы дворянства мантии.
    Будучи у власти, Оливарес атакует по нескольким фронтам. Надо опереться на общественное мнение? Для этого необходимо что-нибудь показное. В январе 1623 года собралась знаменитая Junta, или комиссия «по реформе нравов», великая государственная ассамблея, происходящая от кортесов 1621 года. Надо вернуть награбленное? Наряду с классическим набором ограничительных и морализаторских мер, возраставших с 1623 года, находится решение удивительно нововременного свойства: проводить ревизию состояний при вступлении в должность и по выходе в отставку. За злорадством и демагогией в этом решении таится верное осознание необходимости неподкупных администраторов — этой квадратуры круга средиземноморской Европы. В материях денежных — смелое использование инфляции. После двадцатилетия обесценивания денег в этом поначалу не было ничего неблагоприятного. В 1625 году номинальные цены достигли уровня 1601–1603 годов. Первым эффектом стало исчезновение с 1624 по 1627 год позитивной аномалии заработной платы. Благоприятный эффект ощущали классы, формирующие общественное мнение. Граф-герцог еще лет десять спекулировал упованиями на будущее.
    По меньшей мере в двух вопросах он безуспешно пытался дойти до сути. Из прагматических соображений 10 февраля 1623 года он, сократив ограничения статутов о чистоте крови, решил сдержать разгул антисемитизма, который, умножая препятствия на пути потомков евреев-выкрестов, душил Испанию атмосферой доносов, подрывал продвижение среднего класса и отдалял полуостров от процесса капиталистического развития. Графу-герцогу удалось лишь умножить ненависть, выплеснувшуюся во время его опалы. Некоторые находят блистательное литературное воплощение этого в «Часе воздаяния», вышедшем из-под пера Кеведо.
    Андалусец по отцу, кастилец по матери, связанный с Америкой частными интересами, Оливарес знал, где располагается объединяющий центр империи — на оси рынков Старой Кастилии, Толедо, Севильи и Америки. Демографический обвал кастильской деревни, о котором постоянно заявляли в кортесах, не мог ускользнуть от него. Равно как и вытекающая из него фискальная перегрузка. Значит, необходимо положить конец фискальной привилегии периферийных Испаний (Португалия и Арагонская корона — 190 тыс. жителей в начале XVII века). Однако эти поблажки имели свою ценность. Они обеспечивали спокойствие требующих особого внимания и менее вовлеченных в имперскую авантюру провинций, сглаживали некоторые последствия неблагоприятной конъюнктуры.
    Чтобы отвоевать на севере протестантскую Европу, требовалось дополнительное усилие. Верность Португалии и Арагонской короны покупалась ценой значительных налоговых послаблений. Требовать большего для Кастилии означало погубить империю.
    Отсюда выбор Оливареса. В 20-е годы XVII века он заставил платить корону. В 30-е годы — Португалию. Процесс был запущен с 1624 года созывом арагонских кортесов в Барбастро, каталонских в Лериде и валенсианских в Монсоне. Сопротивление, озлобление. Успех посредственный.
    Заставить платить Португалию? Эта идея перестала быть безрассудной. Но ее воплощение было опасным. Конечно, Португалия переживала рост после надлома 1590-х годов. Она компенсировала свои восточные потери в испанской Америке и Бразилии. Но 1630 год выдался плохим, а десятилетие 30-х годов и того хуже: после падения Ормуза, неудачной голландской атаки в Байе (9—10 мая 1624 года, Пасха 1625-го) и удачной атаки в Пернамбуку (1630) за десять лет (1630–1640) была потеряна половина Северной Бразилии. Падение Ресифи стало предлогом для большого налогового наступления, которое, помимо соединенных операций против голландской Бразилии (они не прекращались до 1639 года), было нацелено на более широкое участие Португалии в совместных расходах.
    Итак, после 1630 года империя теряет свою главную привлекательность для Лиссабона. Упадок производства американского серебра истощает каналы, питавшие Лиссабон белым металлом, необходимым для того, что оставалось от его восточной торговли. Тысяча шестьсот тридцать первый год — вал фискальных требований. После 1634-го в условиях сокращения ресурсов и неблагоприятной конъюнктуры сопротивление расползается, как жирное пятно. Тысяча шестьсот тридцать седьмой год — беспорядок в Эворе: сожжен дом сборщика, слишком усердного в воплощении фискальных новаций. Движение охватило Алентежу и Алгарви.
    Но в 1639 году граф-герцог не мог пойти на попятный. В разгар Тридцатилетней войны судьба зависела от нового равновесия в Европе, которое обеспечило бы главенство севера над окончательно перешедшим в низший разряд Средиземноморьем.
    У Тридцатилетней войны причины были частными, богемской и немецкой. Игр в единомыслие внутри протестантской Европы и Европы католической, порожденных расколом христианского мира, было достаточно, чтобы перевести частное на уровень общего. Война носилась в воздухе. Она сама себя и создала.
    Тридцатилетняя война была всего лишь моментом: последним в религиозной войне, продолжавшейся 12 лет с чередующимися периодами относительного затишья и обострений. Эта эпоха изобиловала церковными реформами, великий прилив религиозности продолжался вплоть до 1670–1680 годов. Тридцатилетняя война на фоне успехов католической реформации соответствует католическому контрнаступлению и сопротивлению протестантской Европы. Религиозный пыл католицизма XVII века (подобный протестантскому ранее — в XVI веке и позднее — в XVIII веке) исчерпал себя быстрее на севере, нежели на юге. Но пока юг полыхал религиозностью, дееспособность и сила переходили к северу. Парадоксальность исхода Тридцатилетней войны объясняется самим перечислением этих противоречивых сил. Католическая Европа не извлекла полной пространственной, географической выгоды из своей реформы по причине нерасположения Средиземноморья, но разве протестантская реформация не обязана своим обособлением в XVI веке причинам аналогичным и противоположным?
    Объяснять скорее следует причины мира, нежели войны. Именно война соответствует естественному порядку вещей, но не мир. Парадокс состоит не столько в постепенном возгорании Европы с 1619 по 1622 год, сколько в том, что граф-герцог Оливарес все это время делал вид, что управляет процессом, как и в предшествовавшие 20 лет. Мы не будем рассказывать о парадоксальном стечении обстоятельств, об опустошении и истощении, которые несла мирная волна с 1598 по 1609 год, достаточно знать, что все было парадоксально и хрупко в умиротворении первого десятилетия XVII века. Парадокс состоит не в повсеместном возобновлении войны около 1620 года, но в дополнительных десяти годах мира, которые предоставила Европе передышка Франции по причине малолетства Людовика XIII. Тому содействовала конъюнктура. Филипп II был обманут достигшими с 1590 года высшего предела американскими ресурсами. Филиппа III подвели первые провалы и чума, раздиравшая могучее сердце Кастилии. Двадцать лет относительного мира с 1600 по 1620 год соответствовали замедлению европейской экономики в ее иберийском эпицентре. Они ударили по политическому и экономическому мотору Европы, толкнули на уступки. Предоставления Индийского океана голландцам было достаточно для удовлетворения аппетитов севера. Первый разрыв конъюнктуры около 1600 года был мирным, поскольку хотя он и бил по средиземноморскому сердцу Европы, но полученная севером выгода была еще недостаточной, чтобы подвести к главному вопросу пересмотра старых линий водораздела.
    Конъюнктурный поворот 1620 года означал войну, потому что неравномерный подъем, которому он дал толчок, порождал обманчивые представления. Иллюзия оживления в Севилье (1622–1623, 1623–1624), подлинный сахаропромышленный расцвет в Бразилии, а значит, и в Лиссабоне, отвоевание Баии у голландцев в 1625 году давали веру в старые силовые центры юга, в возврат прошлого. Жизненная сила перетекала на север вплоть до европейского катаклизма времен Фронды. Европа невпопад начинает свой марш на север, чтобы заново подтвердить могущество средиземноморской Европы.
    В Германии, пребывавшей в напряжении после разделения на лиги (1608–1609), искра полыхнула в Богемии.
    Курфюршество венгерской модели — Богемия под влиянием турецкой угрозы сплотилась с «наследственными землями» Габсбургов. В Богемии существовала двухвековая традиция нонконформизма. Утраквизм «консистории снизу», ведущей начало от Пражских компактатов,[16] был перечеркнут Аугсбургским исповеданием. Вскоре после этого периферийное германское дворянство соблазнилось радикализмом реформации в кальвинистском духе. Конфликт главным образом религиозный тем не менее сопровождался конфликтом политическим.
    Ему предшествовало католическое контрнаступление. Установление католической иерархии, послушной Риму, установление с 1560 года предела лютеранскому продвижению в империи. В начале XVII века католики в Богемии еще были всего лишь деятельным и богатым меньшинством, которое делало ставку — Staatgegen Stande[17] — на католическую королевскую власть в противовес сословному сейму, старой политической структуре из прошлого, оплоту протестантского большинства. Королевская власть переживала кризис, что являлось фактором, благоприятствовавшим протестантскому сопротивлению. В 1609 году оно добилось гарантий по «Грамоте величества». Позиции его крепли вплоть до смерти императора Рудольфа в 1613 году.
    11. Германия во время Тридцатилетней войны
    Эта карта лишь весьма приблизительно отражает сложность политического размежевания внутри империи.
    Сравнительно компактная совокупность государств Австрийского дома (наследственные и старинные курфюршества на юге и востоке — вся толща заслона против турок); владения испанских Габсбургов на условно имперских землях старинной Бургундии на западе; и наоборот, распыленность Средней Германии, Германии средних государств на севере и востоке.
    Но главный раздел шел по религиозным линиям: массив лютеранской Германии, Германия реформатского меньшинства на западе, растущая новокатолическая Германия на юге.

    И контрнаступление началось. Умеренное при Матиасе, радикальное при Фердинанде. Оно и развязало войну. В 1617 году 38-летний Фердинанд был совершенным продуктом Контрреформации в испанском стиле — иначе говоря, воинственной, педантичной, методичной и замкнутой на самой себе. С согласия герцога Лермы — Оньятским трактатом Филипп III отказался от своих прав — осуществлялось объединение наследственных государств и курфюршеств австрийских Габсбургов. Турецкая благосклонность, ресурсы быстро растущих Идрийских ртутных рудников — предпосылки были хорошими. В июне 1617 года Фердинанд был избран королем Богемии, в 1618-м — королем Венгрии и по смерти Матиаса стал императором (20 марта — 28 августа 1619 года).
    В Хробе был снесен храм. Возведенный повелением «Грамоты величества», он был символом недавнего прогресса протестантизма. Хробская агрессия приводила в действие процедуру, предусмотренную «Грамотой величества». Делу было отказано дать законный ход. Это постановление стало последней каплей. Двадцать третьего мая 1618 года была произведена дефенестрация: чешские советники, обвиненные в умеренности, — Мартиниц, Славата и Фабрициус — были с брошены во рвы Пражского града знатными сторонниками разрыва. Кучи прошлогодней листвы спасли им жизнь. Католическая Европа восприняла это как чудо. В тогдашней атмосфере каждый европеец силился разгадать знаки Провидения. Дворянское протестантское большинство не принимало modus vivendi с Фердинандом Штирийским. Оно аннулировало его избрание 1617 года, провозгласило низложение Фердинанда, призвало 26 августа 1619 года на трон пфальцского курфюрста Фридриха V, зятя Иакова I Английского, убежденного кальвиниста, главу Протестантской унии — тем самым чешский протестантизм прекрасно продемонстрировал свои симпатии. Он делал ставку на будущее, но в текущем моменте лишал себя ближайшей поддержки лютеранской Восточной Германии. Богемия и Пфальц скоро оказались втянуты в опасное дело.
    Зачинщики войны концентрировались вокруг Северного моря. В Брюсселе 5 ноября 1619 года эрцгерцог Альберт вырвал у Филиппа III позволение начать против Пфальца военные действия (1616–1617—1618, добрые перемены в Севилье). В Голландии партия непримиримых кальвинистов — гомаристская ортодоксия — победила в Дордрехте (13 ноября 1618 года — 9 мая 1619 года), в то время как деятельность Виллема Усселинкса завершилась в 1621 году, по истечении перемирия, основанием Вест-Индской компании. Разумеется, ветер непримиримости голландского кальвинизма побуждал чешскую знать искать поддержку на западе, и Брюссельский двор хотел быть первым, считая конфликт неизбежным. Удержать слишком решительную средиземноморскую Испанию герцога Лермы от возобновления войны в Голландии ради освобождения Антверпена и разрушения Амстердама силами сухопутных армий — таким выглядел мотив Альберта, начавшего немедленное раздувание богемского конфликта.
    Но Франция Люиня, донимаемая собственными протестантами, ставила на примирение. Чтобы выиграть свою религиозную войну, католическая Франция Людовика XIII сделала ставку на свертывание в Богемии религиозной войны. В этом состояла, в освещении В. Л. Тапье, политика Пюизье и цель посольства графа Ангулемского.
    Ограничение войны соединенными усилиями строго лютеранской Саксонии и контрреформаторской Франции — это богемское поражение, а заодно длительная война, обусловленная парадоксальным неравновесием, созданным изначально поражением у Белой Горы — уничтожением в несколько часов армии чешского дворянства (8 ноября 1620 года). Разом лишенная всего дворянства, Богемия сделалась не более чем игрушкой в руках расчетливого врага. Через образовавшийся пролом начался процесс католизации. После 1627 года некатоликам оставалось либо отречься, либо бежать. Соблюдение процесса обеспечивалось тщательным ведением конфессионального учета. В Богемии численность населения сократилась на 55–60 %, в Моравии — почти на 33 %. Естественным следствием стала утрата политических привилегий. На два столетия чехи были вычеркнуты из истории Европы.
    На следующий после Белой Горы день всеобщая война в империи не была однозначно неизбежной, если бы Испания была достаточно сильной, чтобы удержать католическую партию в пределах возможного и разумного. Кальвинистская Европа, обескураженная нелепым предательством Саксонии, готова была обменять четырехсторонний отказ от Богемии на восстановление Пфальца. Примерное разделение: католический континент против кальвинистского моря. Как остановить начавшийся процесс? Оливарес, по крайней мере, попытается.
    Непростым было наследство, оставленное герцогом Дермой. С одной стороны, нескончаемые переговоры о браке принца Уэльского с инфантой, с другой стороны, оккупация Пфальца. Возвращение к испанской ориентации в Англии приходится на 1610–1612 годы, эпоху фаворита Джорджа Вильерса-Бекингема и полномочного посла Испании Гондомара. Во внутренней политике шло сведение к минимуму парламентского контроля (1614–1621) и отстаивание британских морских интересов против Соединенных провинций в порядке психологической компенсации за сближение с Испанией. Но между королем и большинством джентри, солидарным с протестантской Европой, существовал глубокий раскол.
    Лондон не простил бы королю отречения от Фридриха V. Мир, разрушение протестантского фронта и, быть может, в перспективе лучшие шансы Контрреформации были связаны с умеренностью в вопросе о Пфальце. Иаков I в обмен на курфюршество шел вплоть до предложения своей военной помощи для раздела Соединенных провинций. Вряд ли это было лучше того, как в 1618 году он откупился в угоду растущей требовательности со стороны испанской дружбы смертью великого Уолтера Рэли, основателя английской Америки, елизаветинской славы, казненного через пятнадцать лет после приговора 1603 года — после того как в 1617 году его выпустили из Тауэра, чтобы дать возможность провести победную экспедицию в Гвиане. Парламентская сессия 1621 года показала масштабы раскола, поставившего Англию перед угрозой гражданской войны. В 1622 году Иаков I еще меньше, чем 1620 году, мог отказаться от Пфальца.
    За зиму 1622–1623 годов процесс всеобщей войны был раскручен. Разрыв двенадцатилетнего перемирия (1621), которое с 1609 года поддерживало между Испанией и Соединенными провинциями временный мир, ослабил положение Испании. Если взятие Ормуза англо-голландско-персидским флотом в 1622 году для Иакова стало упущенной возможностью, то совместные англо-голландские морские операции 1625 года в Персидском заливе, которые помешали португальцам вернуть свои позиции в Персии, были желанными и для парламента и для двора. В конце 1622 года Фердинанд созвал в Регенсбурге сейм. Двадцать пятого февраля 1623 года было принято решение о передаче пожизненного курфюршеского достоинства от Фридриха Максимилиану. Испания выступала против. Но чтобы воспрепятствовать этому, ей пришлось бы пойти на угрозы. Это было за пределами испанских возможностей.
    Упорство баварцев и Фердинанда развязало сдерживаемое Оливаресом противостояние Европы католической и Европы протестантской. Необратимому процессу дало ход удивительное содействие обстоятельств, которое, вопреки всякой логике, разом вывело из схватки протестантское большинство империи.
    Император порабощал Богемию, Пфальц был оккупирован. Протестантская уния была распущена, протестантский лагерь бездействовал, деморализованный и разобщенный.
    Что касается Соединенных провинций, то, казалось, они вернулись во времена Александра Фарнезе. Полностью занятая перекраиванием Атлантики в соответствии с успехами, достигнутыми Ост-Индской компанией в Индийском океане, Голландия пренебрегла континентальной политикой, уверенная в силе протестантской Германии. Прикрытая с юга незаинтересованной Францией, с запада — внутренне напряженной Англией Стюартов, с востока — рушащейся кальвинистской Германией, поддержанная удачными для Севильи американскими годами (1623–1624 и 1626), фландрская армия начала завоевательное движение против Генеральных штатов, кульминацией которого в мае 1625 года стало увековеченное Веласкесом падение Бреды. За уверенной победой последовала передышка и последний удар, обеспечивший падение Амстердама в 1629 году, несмотря на успех Пита Хейна в Матансасе в октябре 1628 года, переправившего в Голландию серебро Новой Испании, предназначавшееся Севилье. Восьмидесяти тонн серебра не хватило, чтобы Испания выиграла войну и чтобы Германия была целиком обращена валленштейновыми миссионерами в сапогах.
    Потребовалось семь лет, прежде чем фортуна определилась со своими предпочтениями на море. Голландия дала себя подловить на суше, Англия — на море. Иаков I и его парламент преследовали слишком разные цели, подозрения были слишком глубокими, демобилизация после смерти Елизаветы слишком полной, чтобы война, задуманная с английской стороны еще до смерти Иакова I (1625) принцем Карлом и его фаворитом Джорджем Вильерсом, стала реальной угрозой. Девяносто кораблей адмирала Уимблдона, не получившие указаний, не прибыли в 1625 году, чтобы успешно блокировать Лиссабон, тогда как высадка 10 тыс. человек в Пунталь-де-Кадис завершилась провалом. Если англоголландцам удача улыбнулась в феврале 1625 года в Персидском заливе, то голландская экспедиция в Байю полностью провалилась. Испанои португало-американская Атлантика до 1628 года ускользала от северных держав.
    Парадоксальным образом на юге, в Италии, Испания Оливареса встретилась с наибольшими трудностями. Для поддержания духа католическая реконкиста Германии должна была рассчитывать на миланских tercio и севильское серебро, которое шло из Генуи по габсбургским окольным путям, через католический банк Генуи в Аугсбурге. Но в Италии, ввергнутой в трудности кризисом и вскоре чумой, Оливарес столкнулся с Францией.
    Поворот французской иностранной политики, не поворот даже скорее, а возврат предшествовал понедельнику 29 апреля 1624 года — второму и окончательному вхождению Ришелье в Совет. Предшествовал и одновременно следовал из него. Он начинался между октябрем 1622-го и февралем 1624 года, или даже в августе 1624 года. Октябрь 1622-го — договор в Монпелье кладет конец протестантской войне. Поджоги храмов в 1621-м, избиение королевской армией под командованием Конде жителей Негреплиса показали, что Франция недалеко ушла от Белой Горы. В Совете — Брюлар, ораторская энергия Ла Вьевиля. В Мадриде появление кардинала на пути к власти было воспринято благосклонно. Родившийся 9 сентября 1585 года, Ришелье в свои 39 лет был на 2 года старше Оливареса. Знатный сеньор, посвященный в епископский сан на двадцать втором году (16 апреля 1607 года), рупор духовенства в Генеральных штатах 1615 года, некоторое время участник команды valido.[18] Кончини (25 ноября 1616 — 24 апреля 1617 года), преданный защитник интересов королевы-матери, получивший за это кардинальскую мантию 5 сентября 1622 года, — первоначально представлялся человеком испано-итальянской партии, протеже Берюля и Марии Медичи.
    Ришелье уступил Ла Вьевилю непопулярность возврата к политике протестантских альянсов в период нарастающей требовательности католической реформации и конфликтов католической Франции севера и Франции юга, в которой доминировало протестантское дворянство: Генриетта в Лондоне вместо инфанты, Компьенский договор с Голландией. В качестве психологической обработки Фанканом[19] создается памфлет — эта архаичная форма прессы. Всего лишь средство? В сущности, и Франция, и сам Ришелье балансировали между двумя возможностями: та, за которую ратовал Берюль, — помочь Испании завершить католическую реконкисту Германии, первый шаг к блокированию и, возможно, вытеснению протестантской Европы; другая — помочь протестантскому блоку и расстроить козни Габсбургов. Ришелье делал вид, что не против выбора в пользу протестантских альянсов. Он с успехом защищал дело католиков Голландии и Англии, как когда-то Испания. Для Оливареса великий французский вираж был гораздо болезненнее, чем открытая враждебность Англии и Голландии.
    Но поскольку во Франции еще продолжала существовать протестантская партия, Ришелье действительно колебался. Решающий выбор был сделан только в 1629 году.
    Прежде всего, Вальтеллина.[20] Верховья долины Инн в граубюнденской земле лежали на неизбежной оси коммуникаций между Миланом и Тиролем, бывшей в то же время и самым коротким путем по суше между Францией и материковой частью Венеции. Под властью католиков Вальтеллина служила мостом между империей и военными, а также финансовыми базами Испании в Италии. Под властью протестантского Граубюндена оставался открытым путь между Францией и Венецией, оплотом сопротивления испанскому влиянию в Италии.
    Оливарес выиграл первый тур договором в Монсоне в январе 1626 года, ценой, в сущности, колоссального военного и финансового усилия, необходимого, чтобы поднять Геную, Лукку, Парму, Модену и Тоскану на брешь, пробитую Францией в испанской Италии. Испания выставила более 100 тыс. человек, пустила в ход свои галеры. Известно, чего ей это стоило. Под предлогом свободного проезда было получено преимущество для оси север — юг, соединявшей через Геную и Севилью военные усилия императора, поставщика необходимой для амальгамы индрийской ртути, со скудеющим потоком американского серебра. Гораздо труднее оказался второй тур, с 1628 по 1631 год, связанный с Мантуанским наследством. В конечном счете в 1637 году Миланский договор (3 сентября) нарушил условия равновесия: Вальтеллина была передана Граубюндену, то есть властям, благосклонным к Венеции и Франции.
    В 1637 году Испания потерпела поражение в Италии. Между Монсонским и Миланским договорами против Оливареса сыграли три события.
    Матансас (октябрь 1628 года), который означал конец иберийского контроля над Атлантикой из Севильи. Продуктивность американских рудников снизилась, а путь через Атлантику становился все более рискованным.
    Взяв Ла-Рошель (29 октября 1628 года), овладев Монтобаном (20 августа 1629 года) — прежде всего благодаря мудрому Эдикту милости в Але (27 июня 1629 года), — великий кардинал выиграл протестантскую войну. Перед ним стоял выбор. Помочь императору закончить его войну — именно этого желал клан Марийяков. Спасти остатки протестантской Германии и расстроить планы Испании — такова была сверхзадача «дня одураченных» (10 ноября 1630 года). С 1631 года и вплоть до своего падения (январь 1643 года) на всех своих путях Оливарес спотыкался о громаду Франции.
    После 1625 года Испания вслед за императором финансово исчерпала себя в бесплодных и бесконечных попытках реконкисты протестантской Германии. По меньшей мере трижды император и Оливарес становились жертвами собственных успехов. В 1624 году неумеренная эксплуатация победы способствовала повороту французской политики и, более непосредственно, датскому вмешательству. Дания, скандинавское продолжение лютеранской Германии, была неотделима от прибрежной полосы северной и балтийской Германии. В дополнение к традиционному контролю над Зундом Дания получила контроль над устьями Эльбы и Везера, к Эльсинорской таможне — Глюкштадский кордон, разоривший Гамбург. За Балтикой — Северное море. Тилли, валлонский командующий имперскими войсками, финансировавшимися в значительной степени Испанией, тесня незадачливых военачальников протестантской Германии герцога Брауншвейгского и Мансфельда, угрожал непрочным приращениям датского империализма.
    Завидуя шведскому Густаву-Адольфу, Христиан IV становится защитником Нижней Саксонии и прилегающих территорий на пути, увлекавшем Австрию на берега Северного моря. Ему противодействовали испанское серебро и великий военачальник Валленштейн. Мысливший масштабно Оливарес сделал ставку на Валленштейна. Контроль над Балтикой с континента, осуществляемый Валленштейном, означал полное истощение источника голландского богатства. В тот момент, когда португалои испано-американская Атлантика отступала под ударами рейдов Пита Хейна (1626–1629), соблазнительной стала идея вырвать с помощью континентального блока контроль над севером у хозяев морей. Валленштейн перестал устраивать императора. Соперничество двух крупных союзников стоило коалиции ее лучшего генерала. Тем не менее загнанный в Ютландию Христиан IV признал свое поражение 7 июля 1629 года в Любеке.
    Вторая победа была более полной, чем первая. И тоже несла в себе непримиримость. «Реституционный эдикт», который сводился к букве Аугсбургского мира, предполагал передачу двух архиепископств, двенадцати секуляризованных епископств, бесчисленных аббатств и монастырей разных размеров. Это было чересчур. И Валленштейн, который проповедовал сдержанность, понимал это, тем более что после Ла-Рошели руки у Франции были свободны. Ришелье и его посол при Регенсбургском сейме отец Жозеф[21] умели играть на страхах католической Германии. Первоначально они добиваются опалы Валленштейна, затем предоставляют победоносной Швеции Густава-Адольфа финансовые средства, чтобы сменить датского лидера, сошедшего с дистанции в тот момент, когда Матансас и кризис американской торговли в Севилье 1629–1631 годов поставили Испанию в критическое положение. Излишняя поспешность «Реституционного эдикта», нескромный триумф вторично не позволили великому крестовому походу превратить хрупкую победу в несомненный успех.
    Вторая победа, третий приступ: Швеция. Народ на самом подъеме, мощная армия, великий военачальник, новая тактика. Пружины экономические, пружины религиозные, дипломатическая ловкость французов, соглашение с русскими против Польши: древняя мечта о mare balticum, mare nostrum.
    Превосходная металлургия (шведские руды и немецкая техника), отличная артиллерия, большая маневренность, устремленные к одному идеалу, превратили шведскую армию в мощное орудие. Плацдарм Штеттин[22] пал без боя (1630). Последовала молниеносная кампания 1631 года. Вновь призванный Тилли был разбит при Брейтенфельде (16 сентября 1631 года), после того как разграбление Магдебурга объединило в священный союз всю протестантскую Германию вокруг Густава-Адольфа. Зимние квартиры на Рейне не давали покоя Франции. Блистательная кампания 1632 года завершилась шведской победой над Валленштейном при Люцене (16 сентября 1632 года), стоившей жизни королю. Вскоре Валленштейн был предан и убит по приказу императора (24 февраля 1634 года).
    Вопреки всем надеждам, третий приступ — третья победа. Эта в большей степени, чем прежние, была победой испанской. Последний прилив серебра, выкачанного из периферийных Испаний, переход tercio из Милана через Вальтеллину под командованием кардинала-инфанта.[23] В 1634 году Испания на год раньше Франции переводит империю от войны тайной к войне открытой. Находившийся в отчаянном положении император, в сущности, уже не пытался соблюдать приличия. Кампания, кульминацией которой стал Нёрдлинген (6 сентября 1634 года), изгнала, и на сей раз безвозвратно, протестантские и шведские силы из империи. Пражский мир знаменовал высшую точку католической реконкисты. Эту высшую точку можно определить по смене руководства — бразды держал Оливарес — и оценить как необычно умеренную в победе. Принцип «разделяй, чтобы властвовать» в ловком применении: мягкость в отношении лютеран (действие «Реституционного эдикта» откладывалось на 40 лет), жесткость в отношении кальвинистов. Барьер ортодоксии перемещался соответственно желаниям некоторых лютеран. Более ничего опасного в перспективе для протестантского лагеря не существовало.
    Третья победа — но какой ценой! Кажущееся подчинение огромной обезлюдевшей Германии (10 млн человек, вскоре 7 млн вместо 20 млн изначально), опирающейся на пожираемую чумой Италию, — разве это добавило силы? И это в момент, когда на арену вышла Франция, в 17 раз более многочисленная.
    Запоздавший, но жестокий момент истины. Пока Испания была сосредоточена на титанической реконкисте Северной Германии, Ришелье двинул свои пешки на неприкрытый фланг империи, 1633 год — незаметная конфискация Лотарингии. Фактическая аннексия епископств, которые с 1552 года находились под протекторатом. Оккупация герцогской Лотарингии прошла в два приема: для начала несколько пробных шаров (Марсал, Клермонан-Аргон, Стене, Жамец), затем — все остальное. В Меце создается парламент — беспощадное юридическое оружие подрыва, в Нанси вводится интендант (1634). В Эльзасе устанавливается французская зона прикрытия. В 1633–1634 годах протестантские города Рикевир, Букавилер, Невилер призвали французов, чтобы избавиться от имперцев, Саверн и Хагенау — чтобы избавиться от шведов. Первого ноября 1634 года занятые шведами города перешли под французское управление, несколько дней спустя — Кольмар. Образуется нечто вроде кондоминиума между Францией и Бернардом Сакс-Веймарским. По смерти последнего (1639) управление осуществляется одной Францией.
    Поскольку прямые коммуникации между Франш-Конте и Нидерландами были перерезаны, Испания двинула свою пехоту на рейнскую дугу. Отсюда вытекал casus belli: «.Поскольку вы не пожелали предоставить свободу монсеньеру архиепископу Трирскому, курфюрсту Священной империи, который предал себя под его (короля Франции) покровительство, не получив такового от императора. его величество объявляет вам, что он полон решимости силой оружия получить удовлетворение за сие оскорбление, в чем заинтересованы все князья христианского мира».
    Вот что Грасьоле, гасконский дворянин с током на голове и жезлом герольда в руке, предваряемый трубным сигналом, объявил в Брюсселе 19 мая 1635 года под окнами кардинал-инфанта. Акт вдвойне символичный: война, после одиннадцатилетнего хождения вокруг да около, была объявлена и Брюсселю и Испании. Испании, но не императору, de minimis non curat praetor.[24]
    Тысяча шестьсот тридцать шестой — тысяча шестьсот сороковой были прежде всего годами неожиданности. Испания Оливареса, высвободившись благодаря своей германской победе, успешно и быстро повернула свои силы против Франции. С 1635 года военное превосходство Испании гремит во Фландрии и Лотарингии. «Хотя Цезарь говорил, что франки (sic) знают две вещи: военное искусство и искусство красноречия, — уверяю, — говорит Ришелье в “Завещании”, — что я не смог понять, на основании чего он приписал им первое качество, имея в виду, что упорство в трудах и заботах, качество необходимое на войне, лишь изредка обнаруживается у них». Замечание трезвое. Зимой 1635–1636 годов необъятной глубинной Франции не удалось мобилизовать налоговые поступления. Американское серебро, доходившее в Севилью даже в урезанном после изъятий генуэзского банка виде, немедленно оказывалось в наличии. Все это воплотилось в падении Корби, которое, будь прорван пикардийский фронт, могло бы привести к захвату Парижа в год создания «Сида»[25] (1636). Корби было следствием как политической ошибки, так и военной слабости.[26] В 1634–1635 годах Франция рассчитывала на восстание Нидерландов против Испании.
    Известные статьи франко-голландского договора от 8 февраля 1635 года резко изменили положение. И сделали это скорее, чем комбинация, которая превратила северные католические Нидерланды в необъятные генералитетские земли. Итак, наряду с tercio действовали валлонские банды, согласно надгробному слову Боссюэ.[27] И если Корби осталось всего лишь Корби, иначе говоря, лебединой песней испанского могущества — за 7 лет до Рокруа, то, стало быть, мы имеем дело с чем-то совсем иным, нежели противоборство двух армий. Испанские успехи 1636 года, французские успехи 1638–1639 годов. Важнее было колоссальное напряжение обоих противоборствующих гигантов. Каждый ждал решающего бунта, отказа платить, страдать и умирать со стороны подданных противника.
    Корби — это только отчасти Корби, а в значительно большей степени это сюрприз со стороны Нидерландов, отказавшихся восставать, это громадная черная дыра восстания кроканов на юго-западе Франции, оставившего фронты без войск и без денег. Грозный вызов, который в 1637 году захватывал краем юговосток и Средиземноморье. Сегодня мы лучше знаем, на каком дне нищеты и необузданного насилия находилась Франция при Людовике XIII. Аристократия, чья рента конкурировала с королевским налогом, сильно шантажировала государство, которое совершенно идентифицировалось бы с чиновничеством, если бы чиновничество тоже не жило за счет сеньориальной ренты. Здесь же коренится секрет Фронды, существовавшей до Фронды, — весьма неплохо управляемой анархии, которую аристократия использовала как средство шантажа.
    Тысяча шестьсот тридцать девятый — самый критический год: едва был усмирен юг, как запад от Руана до Пуатье охватило восстание «босоногих». С июля по октябрь, пока значительные куски Нормандии, Бретани, Лангедока, Прованса и Пуату (Авранш, Сен-Леонар, Вен, Кан, Руан, Барантен, Байе, Кутанс, Домфрон, Фалез, Гавре, Лизье) последовательно усмиряются; приходят в волнение Мортен, Пуатье, Понторсон, Сен-Жам, Сен-Ло, Вир, Доль, Фужер, Ренн, Менвиль, Ментийи, Шательро.
    12. Народные восстания во Франции накануне Фронды
    За четверть века, предшествовавшую великому всеобщему взрыву Фронды, не было ни одного вполне спокойного года. В 1623-м — восемь очагов городских волнений; в 1624-м — шесть городских очагов и обширные крестьянские волнения в Керси; в 1625-м — три городских очага; еще три других — в 1626-м; три в 1627-м; шесть в 1628-м; четыре в 1629-м; десять в 1630-м; еще десять в 1631 году. В 1632 году городских очагов только три, но зато три огромных района крестьянских возмущений к югу от Луары, три района в 1633 году, два — в 1634-м. По мере возрастания фискального давления, связанного с войной и строительством эффективного государства, росла и напряженность. Мы отметим наиболее критические годы. В 1635-м: весь юг, точнее, Два южных региона (23 пораженных городских центра, 22 — к югу от Луары) и два крупных очага крестьянских волнений. В 1636-м, в год поражения Корби, снова юг, но аквитанский, а также весь Центральный массив с пикардийским очагом. В 1637-м — снова юг. В 1639-м, кроме Средиземноморья, крайние осложнения в Нормандии и на западе. В 1643 и 1645 годах новые грандиозные вспышки.
    Видно, как избирательна эта география восстаний. Она охватывает прежде всего юг, а затем запад — богатую Францию XVI века, Францию, которая вступила в долгий упадок, тогда как на некогда бедном востоке и севере Франции начался процесс роста и восстановления. Инверсия будет признана уже в середине XVIII века в результате крупного исследования Орри в 1745 году.
    13. Дифференциальная география французского благосостояния в 1745 году
    «Процветающие» регионы; 2. Обеспечивающие себя регионы; 3. Частично обеспеченные, частично бедные регионы; 4. Бедные регионы; 5. Нищие регионы
    Начиная с 1664 года генеральный контроль финансов в тесном взаимодействии с местными администрациями учредил сводные периодические балансы. Баланс 1745 года, составленный по требованию генерального контролера Орри, был картографирован отцом Ф. де Денвилем. Франция завершила смещение по оси северо-запад — юго-восток: богатство на севере и востоке, бедность на юге — обратная симметрия относительно XVI века.

    Восстание «босоногих» резко обнажило глубокую болезнь Нормандии, считавшейся богатой провинцией, в тот момент, когда Франция начала сворачивать в сторону от старинной оси процветания, ориентированной с северо-запада на юго-восток. Путь расчистила чума — причина или следствие экономического падения. Зоны инакомыслия — возможно, неизвестные до «босоногих», — с 30-х годов XVII века испещряли Нормандию, как пустулы кожу больных оспой. Многие годы целые приходы парадоксальным образом жили вне государства. Обратное движение, сбой или, быть может, просто архаизм.
    Самое серьезное из французских народных восстаний накануне Фронды было обусловлено тремя факторами: возвышением государства и ростом его требований в пароксизме европейской войны; поворотом мировой конъюнктуры и, внутри Франции, нарушением внутреннего равновесия в иерархии населения и родов занятий. Взбудораженная «босоногими» Франция — это богатая Франция XVI века, начавшая разоряться в XVII веке, Франция, которая стала протестантской к западу и югу от линии Абвиль — Марсель. Первоначально волнение шло единым фронтом широких слоев нормандского населения. Сеньоры были не менее озлоблены против фиска, который, облагая крестьян, урезал поборы и арендную плату. Первоначально восстание наполнялось проблематикой региональных особенностей. Завершилось оно, когда не только повстанческая армия, «армия страдания» понесла потери, но и нотабли, поставившие короля перед лицом восставших, осознали опасность. Было ли это проявлением классовой борьбы? В начале — нет, на заключительной стадии — вероятно. Гассион, блестящий последователь Густава-Адольфа, протестант, как и его учитель, во главе армии Артуа истреблял «армию страдания», пока канцлер Сегье в Руане зимой 1639–1640 годов укреплял преданность дворянства мантии.
    Вот почему восстание «босоногих», порожденное общей конъюнктурой, глубоко отличается от волнений в Каталонии и Португалии. При Оливаресе трагическое расхождение между потребностями и ресурсами дало трещину по всей испанской империи; Франция страдала в Нормандии от аналогичной, но менее глубокой напасти. Французская победа в 1648 и 1659 годах обусловлена именно этой разницей в степени, это была победа на спаде сурового XVII века. В 1639 году Нормандия была для Франции Каталонией, Каталонией, неспособной затянуть королевство в пучину трагической судьбы, поскольку, начавшись как что-то серьезное, как восстание почти всего общества, оно завершилось как заурядная жакерия, протест бедноты, бесцельный, безудержный, безнадежный.
    Восстание в Каталонии входит в серию народных выступлений на стадии изменения конъюнктуры: оно стоило десяти Нормандий. Конъюнктура та же, но структуры отличные. Запад и юг — это вчерашняя богатая Франция, переживающая разорение. Каталония — провинция не пострадавшая, которая, обладая скромным, но прочным деревенским благосостоянием, воспротивилась попыткам задавить ее имперским налогообложением.
    Поворот, обозначивший опасную чрезмерность имперских требований, приходится, конечно, на 1635—1636-й — годы войны с Францией. Параллелизм был полным. Во Франции равнинные области проявили строптивость быстрее, но поверхностно. Каталония с конца XVI века хронически имела своих кроканов и своих «босоногих», свою «армию страдания» — bandolers, явившихся после 1626 года предлогом для первых кастильских гарнизонов. Большие дороги были местом многочисленных стычек и, главное, насилия.
    Принципат, традиционное правительство провинции, в котором доминировала земельная аристократия, не возражал против войны с Францией. Во время осады Сальса в Руссильоне французскими войсками в 1639 году принципат по собственной инициативе набрал 25–30 тыс. человек. Лояльная Каталония, несмотря на небезопасность своих дорог, намеревалась самостоятельно обеспечивать защиту своей северной границы. Она не могла вынести пребывания 10 тыс. человек короля, которые, будучи скверно оплачиваемы, опустошали деревни и хутора (masias). Аристократия (дворяне, судьи и крупные буржуа) разгадала игру Оливареса: под предлогом участия в, обороне Каталонии, в тылу достаточно крепкого фронта, контролировать этот край, извлекая при этом более весомую контрибуцию на общеимперские расходы. Каталония считала, что ее лояльность плохо оплачивается, она страдала комплексом заблокированности. Происходит серия инцидентов между не в меру усердным вицекоролем и принципатом по поводу расквартирования кастильских войск, оккупировавших тыл провинции, армия которой находилась на границе. Грабежи, насилия, святотатства — жалобы на это сохранила народная песнь Segadors (жнецов). Три депутата Хенералитата брошены в тюрьму; 22 мая — первая попытка освободить их. Инициатива шла из деревни. Шестого июня 1640 года, в день Corpus Christi (праздник Тела Господня), к крестьянам присоединился город:
Visca la terra
Muira lo mal govern
Muiran los traydors.[28]

    Кастильские власти были смещены: вице-король убит, Audiencia (нужен ли перевод — «парламент»?) в бегах. Изумленный принципат, обеспокоенный демонстрацией силы, буйство которой было ему неподвластно, смирился с данностью, получив возможность вести переговоры с позиции силы. Когда кроканы или «босоногие» изгоняли, бывало, представителей короля, то на этом все и заканчивалось. Когда вице-король был изгнан Segadors в союзе с простонародьем Барселоны, воспрянуло старое правительство с его исполнительной и законодательной (Совет ста) властью.
    Весть о событиях достигла Мадрида 12 июня. Предстояло выбрать одно из двух. Предоставить действовать принципату, положившись на каталонскую аристократию ради продолжения войны с Францией и восстановления контроля над деревней. Или считать провинцию в стане врагов, рискуя в конечном счете изменением союзнических отношений. Людовик XIII становится графом Барселонским, поскольку тогда в католической стране предусматривался только монархический исход и каталонское духовенство было почти единодушно непримиримыми сепаратистами, а французская армия стояла у ворот. Недолгие колебания в выборе мудрого пути переговоров — и Оливарес внезапно выбирает силовое решение, а значит, войну. Рефлекс кастильца, маниакально-депрессивное поведение, сила французского примера. Отступиться — значит проиграть на неопределенный срок. Разбить принципат — значит ценой огромного риска выиграть отсрочку.
    Седьмого декабря 1640 года испанские войска внезапным ударом взяли Тортосу, первый этап операции был выигран: 26 января 1641 года под Барселоной, на укреплениях Монтжуича, они потерпели сокрушительное поражение от каталонских войск и французских подкреплений.
    Четырнадцатилетняя война (1640–1654) завершилась возвращением в иберийское единство разоренной Каталонии, получившей гарантии своих привилегий и остудившей свой гнев.
    В Монтжуиче Оливарес сделал ставку и проиграл. Восстание Corpus Christi 6 июня 1640 года четко обозначило конец великой империи.
    Между Тортосой и Монтжуичем распространяется грозная весть о восстании в Португалии (7 декабря это было еще неизвестно, 26 января об этом уже знали).
    Барселонское восстание было событием непредумышленным. Португальское восстание 1 декабря 1640-го — это заговор, который плели долго и скрупулезно.
    Уния воспринималась положительно вплоть до 1600 года, и с 1600 по 1620 год в общем балансе еще преобладали выгоды; успехи в Атлантике и доходы с Бразилии компенсировали потери на востоке. С другой стороны, земельная аристократия возмущалась конкуренцией ренты с фискальным прессом, лиссабонская буржуазия — уходом поступающего серебра в Севилью. Они решили направить против кастильского государства народное недовольство. Выражалось оно в традиционной форме себастьянизма. Эта португальская разновидность переменчивого народного мессианства восходит, по крайней мере, к 1530 году и к породившей его атмосфере европейского анабаптизма. Развитое и конкретизированное в мифе о возвращении короля Себастьяна, который должен восстановить все после катастрофы при Эль-Ксар-эль-Кебире (1578), это направление отклонилось после 1620 года в сторону актуального и конкретного протеста. Как в Каталонии и Франции, процесс начался с переходом от войны закулисной к войне открытой. В Эворе в 1637 году подожгли дом слишком усердного сборщика новых налогов, волнения охватили две провинции — Алентежу и Алгарви. Некое подобие тайного руководящего комитета (люди, несомненно, образованные) готовило воззвания за подписью Мануэлино, популярного в Эворе блаженного. При поддержке tercio последовали суровые репрессии с многочисленными расправами над подозреваемыми вплоть до грамоты отпущения от 20 января 1638 года.
    Герцог Жуан Брагансский, первый землевладелец и крупный феодал королевства, способный в одночасье мобилизовать 80 тыс. вассалов, уступая многочисленным настояниям грандов и Франции (миссия Сен-Пе), множил залоги верности Мадриду. В 1639 году под предлогом отвоевания голландской Бразилии Оливарес потребовал от Португалии крупных военных усилий в обмен на обещание реформ. Обещания были лукавыми. Графу-герцогу приписывают проект ликвидации португальского государства. В то же время осторожный Оливарес рискнул по-крупному, возложив на Браганса полноту командования португальской армией в момент, когда общие усилия на бразильском направлении, казалось, гарантировали верность страны. Решение было смелым. Оно предусматривало объявление вассалом того, кого многие португальцы уже считали своим сувереном. И все это на таком опасном фоне, как пример Каталонии (июнь 1640 года), серия фискальных и военных мер, проведенных в Португалии для подавления каталонцев. Герцогиня Брагансская, урожденная Гусман, кузина Оливареса, сломила последние колебания герцога. Утром 1 декабря 1640 года хорошо отлаженный механизм был запущен. От Лиссабона движение разрасталось, как масляное пятно, сопротивление оказали только четыре крепости. Пятнадцатого декабря герцог Брагансский был коронован под именем Жуана IV.
    В отличие от каталонского отрыва, это отделение было упорядоченным и почти ненасильственным, поскольку португальское государство было более крепким, обладало более реальной властью, чем каталонский принципат, постепенно устраняемый. Указ от 10 января 1641 года предпочел закрепить преемственность, подтвердив полностью «все разрешения и милости времен Филиппов». Ситуация, диаметрально противоположная каталонской, свидетельствовала о единодушии движения и одновременно о вполне умеренном в целом характере кастильского притеснения. Ответный удар запоздал на несколько месяцев. Усилия в пользу Филиппа IV объединили ничтожное меньшинство дворянства, архиепископа Браги и великого инквизитора (инквизиция — в противоположность несокрушимому патриотизму иезуитов); в 1641 году они завершились десятком казней и несколькими заключениями в тюрьму. На границах Португалии и Кастилии началась бесконечная война, точнее, череда вялых стычек, затеваемых обеими сторонами без особого энтузиазма.
    Для Португалии, которая реорганизовала свои институты по архаичной модели испанской полисинодии, важнее было не противостояние кастильской реконкисте, а избавление своей Бразилии и своей Атлантики от цепких рук голландцев.
    С точки зрения Соединенных провинций отделившаяся Португалия стремилась произвести на них хорошее впечатление. Двадцать первого января 1641 года португальские порты снова открылись — официально, потому что неофициально они никогда полностью не закрывались — для голландской коммерции. Двадцать седьмого февраля Генеральные штаты ответили благородной, но двусмысленной декларацией. Они не прочь были бы прекратить отныне войну против португальских подданных и их кораблей, но Вест-Индская компания исключалась из перемирия хитроумным distinguo, продолжавшим считать португальские владения в Америке испанскими колониями, тогда как Мориц Нассауский в Ресифи спешно приумножал свою выгоду. Между тем в итоге кратких жестких переговоров Португалия наконец добилась всеобщего перемирия 17 мая и мира 12 июня 1641 года на основе status quo в Бразилии и Африке.
    Для Португалии, избежавшей тем самым, по крайней мере внешне, трагической судьбы Испании, это был колоссальный успех. Спустя десять лет под внутренним давлением португальских колонистов эфемерная империя Heeren XIX рухнет.

Глава III ФРАНЦУЗСКОЕ ГОСПОДСТВО

    Крушение империи завершилось в 1641 году. Она уступила дорогу торжеству государств, и прежде всего Франции. Проще говоря, вместо иберийской гегемонии устанавливается французское преобладание, скорее, двойное преобладание. После смерти Ришелье (7 декабря 1642 года) Франции на континенте досталось не самое большое наследство. Военное признание пришло к ней после Рокруа (19 мая 1643 года), признание дипломатическое — с Вестфальским (24 октября 1648 года) и Пиренейским (7 ноября 1659 года) договорами. Эта победа была достигнута Францией не столько на полях сражений или за столом переговоров, сколько за счет безмерного повышения цен. Она пошатнулась в 1639 году, Испания начала рушиться в 1640-м. Эти процессы отразили медленное смещение центра тяжести с юга на север. Континентальная Франция воспринимает континентальное наследство континентальной Кастилии.
    Наследство атлантических Испаний уходит дальше на север. Полвеком ранее в Севилье француз называл себя рошельцем[29] — символ процветающей океанической Франции севильской эпохи. Эволюцию ускорила политическая катастрофа — осада. Наследство пришедшей в упадок морской Испании, которое Франция уже не могла принять, доходит до Англии только долгим окольным путем — через Соединенные провинции. Падение Оливареса совпало еще и с продолжительным периодом спада в Англии. Британское самоустранение после блистательного, но поверхностного елизаветинского начала — это один из ключей к политическому XVII веку. Оно предопределило, среди всего прочего, короткий период голландского взлета.
    С конца XVI века до 20-х годов XVII века устанавливается долгий период затишья и уступок на западе, что отразилось соответствующим образом на конъюнктуре цен и деловой активности. Следующие друг за другом этапы: Вервенский мир (1598) завершает франко-испанский конфликт, Мадридский мир (1604) разрешает длившийся треть столетия англо-испанский конфликт, 1606 год — заключено соглашение с далеко идущими последствиями между австрийскими Габсбургами и Османской империей, 1609-й — трудное 12-летнее перемирие с мятежниками севера.[30] Не говоря о неудачных военных операциях, тягот бесконечных конфликтов в течение трети столетия, осложнений конъюнктурного спада было достаточно для охлаждения воинственных настроений. Так же обстояло дело внутри государств. Недовольство, разумеется, накапливалось в Англии в годы правления первого Стюарта, над Соединенными провинциями собирались тучи великой грозы Дордрехтского синода, Франция испытывала кратковременные потрясения в связи с давними стычками между ослабевшей королевской властью, земельной аристократией и протестантской партией, — но какая разница между этими тридцатью годами и тридцатью последующими. Конъюнктура 1590–1620 годов была неблагоприятной. Остаточное процветание захватывало Францию к северу от Луары, Англию, Соединенные провинции, Германию, Скандинавию, периферийные районы Испании, а с другой стороны — итальянские трудности и очевидный кастильский упадок.
    В начале 20-х годов в Испании едва ли не повсеместно, кроме Италии, наблюдается кратковременный обнадеживающий подъем. За ним следует катастрофическая депрессия. Очень короткая и скорая в Испании, более медленная и продолжительная к северу. Такое расхождение было глубокой причиной окончательного развала Испанской империи, оно смещало центр тяжести Европы на север. В цепи катастроф Испания опередила Италию, Германию, Францию. Англия вплоть до 1640 года и особенно Соединенные провинции образуют защищенный сектор. В сердце кризисной Европы наступает короткий и парадоксальный золотой век Голландии.
* * *
    Большой удачей для Соединенных провинций, Голландии, Амстердама стало, главным образом, самоустранение Англии. С приходом Кромвеля, Карла II, в недолгой эйфории Реставрации, в Амстердаме и Вест-Индии подул резкий норд-вест первой (1652–1654), затем второй (1664–1667) англо-голландских войн.
    Стало быть, следует осмыслить отступление Англии. С 1603 по 1609 год, около пяти лет, Англия была равнодушна к континентальным делам. Действовала ли она в рамках конституционного права? Отправной пункт — воцарение шотландской династии. Первоначально был реализован династический (1603), затем политический (1607) союз Англии и подконтрольной части Ирландии и Шотландии. Это был превосходный козырь, означавший конец неизменной шотландской диверсии на границе по реке Твид и холмам Чевиот.
    Стоит ли удивляться английскому спаду больше, нежели континентальной ангажированности Елизаветы и Кромвеля? Английское отступление XVII века определило границы плодотворного периода. Конечно, Англию, как мы увидим, не пощадили времена экономического застоя XVII века. Согласно тезису Хью Тревор-Ропера, именно эти застойные времена, а не период процветания объясняют первую революцию. Но Англия, возможно вместе с Шотландией и даже Ирландией, благополучнее любого другого континентального региона, в том числе и Голландии, преодолевает недобрый XVII век: 4–4,5 млн. жителей в 1600 году, 6,5 млн. — в 1750-м. Рост этот приписывается отчасти умиротворению Ирландии и присоединению Шотландии. Увеличение численности населения на 1,5 млн. человек за немногим более полутора столетий, с возросшим сальдо миграции в пользу Америки, — это по меньшей мере 25 % прироста. Уникальная ситуация на Западе для всей классической Европы.
    Правление Иакова I придает особый оттенок английскому XVII веку. Внутри — мощные усилия по модернизации государства в духе Тюдоров с целью дать центральной власти средства, сравнимые с теми, что имела Франция Генриха IV. Новый класс, лондонская высшая буржуазия, крупное шотландское и английское дворянство, неизменно путавшие свои интересы с государственными, отнимали имущество и ликвидировали привилегии мелкого сельского дворянства: «.На севере Уэльса, — констатирует Хью Тревор-Ропер, — все представители мелкого дворянства заявляли, что их ресурсы на пределе. В Стаффордшире ходил слух, что в 1600–1660 годах была продана половина земель. Именно за счет земель мелкого дворянства графиня Шрусбери и лорд Уильям Говард обеспечили основанные ими богатые дома. упадок не был локальным, он был общим для всей Англии.
    Кем же были эти иностранцы, описанные как скупщики имущества обедневших джентри? Граф Корк, графиня Шрусбери, ее сын, граф Девонширский, лорд Уильям Говард, сановники и придворная знать; секретарь Соум, советник Крэйвен, советник Кокрейн, сэр Томас Миддлтон; сэр Артур Ингрэм, сэр Батист Хикс, богатые торговцы и государственные финансисты лондонского Сити. Это была плутократическая олигархия метрополии, советники лондонского магистрата, придворные Уайтхолла, настоящие кровопийцы дворян попроще и терпящих упадок провинциальных городков.»
    Вяло текущий, а впоследствии бурный конфликт с парламентом вытекал по большей части из этой ситуации. В XVII веке парламент, с его архаичным способом комплектования, оказался рупором джентри, разбавляемого мало-помалу крупной буржуазией и централизаторской придворной аристократией. Парламент XVI и XVII веков как сила прошлого противостоял парламенту XVIII века, служившему силам угнетения, а стало быть, движения. Правление Иакова I первоначально продолжило правление Елизаветы. По сути, но не по форме. Сесил (Солсбери), старый советник Елизаветы, оставался на посту с 1603 по 1612 год.[31] В 1610 году — поворотная дата — двор и парламент после долгой дискуссии договорились о выкупе феодальных прав короля за 200 тыс. ф. ст. налога на внешнюю торговлю. Это был решительный шаг государства нового времени, еще задержавшегося в Средневековье, к адаптации фискальной системы. Плодотворный период.
    1614–1621-й — годы восхождения Джорджа Вильерса, будущего герцога Бекингема.
    Преемственность во внутренней политике сопровождалась в некоторой степени преемственностью и в плане религиозном. Несмотря на свои протестантские альянсы и благоразумие заявлений, Елизавета прочно удерживала английскую реформацию на пути половинчатости: иерархия, епископат, преемственность с прошлым, — не уступая основным утверждениям Реформации. Дочь Анны Болейн нельзя было заподозрить в папизме, невзирая на ее епископалистские предпочтения. Сын Марии Стюарт уже близок к этому. Стюарты никогда не избавятся от двойного первородного греха своего рождения. Автор «Basilicon Doron» и демонологического трактата, ученик Джорджа Бьюкенена, этот светский ученый-теолог, подобно Дюплесси-Морнэ[32] с его via media,[33] провозгласивший: «No Bishop, No King»,[34] по-своему был столь же далек от Контрреформации, как и пуритане. Позиция англиканской церкви была непростой, поскольку в XVII веке в Англии, как и повсюду, наблюдался период религиозного подъема.
    Этот переменчивый век был относительно малокровным для Англии. При Иакове I противостояние между Church of England, англиканской церковью, и пуританами носило обрядовый, а не доктринальный характер. Впрочем, не пуритане, а англиканская церковь вписалась в линию зафиксированной Кальвином ортодоксии. На ее стороне также истинные духовные сокровища: «Prayer Book» и «King James Version» («Молитвенник» и «Библия короля Иакова») — достойные современники шекспировских «Отелло» (1603), «Короля Лира» (1605) и «Макбета» (1606).
    Хотя в плане обрядовости, а вскоре и этики противостояние было не менее суровым. Это заблуждение, что пуритане, интересные жертвы и кандидаты в палачи, сумели выиграть сразу. Отказ от крестного знамения в ритуале крещения, от кольца в брачной церемонии, необязательность обряжения в стихарь, который еще не превратился в «дурацкую ливрею», — таковы основные пункты оппозиции, которая не ставила под сомнение нерушимую, установленную законом ортодоксию протестантской англиканской церкви. Булавочные, в сущности, уколы продолжались вплоть до «Book of Sports» (1624), когда столкновение по ритуальным вопросам перешло в план этики. «Book of Sports» — это неловкий ответ на «Book of Sabbath» Бунда. Из неприятия контрреформаторской и даже просто традиционной для средиземноморской христианской набожности выразительности, пуритане воскрешают в начале XVII века обрядовость фарисеев, современников Иисуса Христа. Наиболее курьезным из такого рода восстановлений было иудейское соблюдение отдыха седьмого дня, замещение телесных аскез Средневековья моральной аскезой унылости. Проповедь с кафедры доктрины целомудренных развлечений была психологической ошибкой. Великая пуританская аскеза фактически началась. Даже в XX веке не допускающее развлечений воскресенье оставалось их последней победой. Отцы-пилигримы и основатели колоний по 42-й параллели в Америке были изгнаны в 20-е годы скорее экономическим кризисом, нежели довольно безобидными гонениями со стороны действующей церкви.
    Нарушение преемственности между Елизаветой и Иаковом I сказалось во внешней политике: измена солидарности с протестантской Европой. Стало традиционным упрекать Иакова I не за мир с Испанией, но за торопливость ловко проведенных переговоров. Между тем их вдохновителем и организатором был Сесил (Солсбери). Этого мира, сопровождавшегося уступками католикам, было достаточно, чтобы устроить громкий скандал. Здесь мы скорее всего имеем дело с опрометчивостью, поскольку католики (английские католики и католики с отвоеванных у Нидерландов рубежей) обманут сами себя. Католики традиционно заблуждались насчет истинной природы англокатолицизма: идентичность актов и форм сопровождалась глубочайшей оппозицией по сути. Отсюда неумолимая диалектика опрометчивых шагов католиков 1604 года, контрмер 1605-го и террористического безумия: «пороховой заговор» (1605) — покушение, организованное группой террористов-католиков, вознамерившихся уничтожить одновременно короля, королевскую фамилию и парламент, — был актом, не поддающимся объяснению. Он проистекал от разного представления о приоритетах социальных ценностей. Протестантское уважение к гражданскому обществу не допускало тираноубийства и a fortiori слепого покушения. Заговор на какое-то время задержал возможное сближение протестантской Англии и католической Европы.
    И лишь непростая конъюнктура до и после 1609 года, осложнившая англо-голландские отношения, сгладила досадное впечатление от преступного покушения. Во внешней политике снова искушает католицизм. Посольство Диего Сармиенто д’Акуньи, графа Гондомара, открыло нескончаемые переговоры об английском браке. Само собой разумеется, что такое обязательство предполагало взаимные уступки, на которые должна была пойти Испания герцога Лермы, чтобы следовать Гондомару. Переговоры вращались вокруг статуса английских католиков. Гондомар разделял обманчивое представление о католическом изгнании из испанских Нидерландов. Для него англичане были католиками, которых сдерживает только страх. Изменить законодательство означает, таким образом, обеспечить обращение Англии. Депеши Гондомара — но могли ли они говорить обратное, рискуя быть отвергнутыми, — убеждали Мадрид в этой наивной точке зрения. Собственно традиционный «католицизм» был распространен в Англии XVI века; не имея догматической основы, он смешивался с приверженностью старым обычаям; центробежный в этот централизаторский век, он был столь же далек от контрреформаторского католицизма с его прочной догматической структурой, как и от англиканской или протестантской реформации. Не обладая догматической структурой, он быстро истощился, захваченный кризисом деревенских джентри. Католицизм, свойственный католической реформации, крайне миноритарный, устанавливается в Англии в XVII веке: этот католицизм личного выбора был высокого качества. Иллюзия состояла в приписывании качества этого католицизма «католическому» традиционализму переживших упадок деревень запада и севера. Вплоть до Белой Горы английское предложение отстает от испанских запросов, всегда очень придирчивых в требованиях в пользу английских католиков. Память о временах «порохового заговора» побуждала Иакова I к осмотрительности; его главная уступка — казнь сэра Уолтера Рэли в 1618 году. Затем уступки становятся серьезнее. В 1623 году, во время пребывания при испанском дворе Джорджа Вильерса и принца Карла,[35] явившегося простым студентом поухаживать за гаремной инфантой,[36] Иаков I, сообразуясь с конъюнктурой и сиюминутной выгодой, стремился избавить Англию от идеологической войны, которая сталкивала англичан на море с двумя великими голландскими компаниями: одним словом, попытался чем-то вроде Нантского эдикта для английских католиков купить мирное возвращение пфальцского курфюрста на берега Рейна.
    Оливарес желал такой политики здравого смысла не меньше, чем Иаков I. Но оплатить ее цену он не мог, так же как и Иаков I. «Мы придерживаемся государственного правила, что король Испании никогда не воюет против императора». «I like not to marry my son with a portion of my daughter’s tears».[37] Последнее слово с той и другой стороны. Конец мечты целой эпохи. Завершилось двадцатилетие уступок, последний шанс стачать некое подобие расползающегося христианского мира. Воинственная политика, несомненно, отвечала желанию народов. Свидетельство тому — прием, устроенный Карлу и фавориту в Лондоне. Лод, будущий архиепископ Кентерберийский, писал, что это произошло «with the greatest expression of joy by all sorts of people, that ever I saw».[38] Лучше война на море, чем призрак возврата к позорной памяти Марии Кровавой.
    Именно тогда, в сущности, начался длительный период английского уничижения. В ходе войны против Испании, которая безрезультатно тянулась пять лет, Англия парадоксальным образом получила от корсаров Дюнкерка удар, который не могла вынести, а Испания невольно способствовала победе голландского конкурента. Еще более противоречива французская война: она аннулировала незначительную выгоду от французского брака и парадоксальным образом сделала Англию сторонницей находившейся при последнем издыхании Ла-Рошели. Легкий мир с Францией в 1629 году, более трудный — с Испанией в Мадриде 5 ноября 1630 года.
    С этой капитуляции, церемонной и непростительной в глазах общественного мнения протестантской Англии, началось долгое десятилетие эгоистичного правления Карла I. Англию, как и всю Европу, только, быть может, не столь глубоко поразила долгая депрессия. Удержать Англию в стороне от континентальной войны можно было проведением крупных внутренних перемен. Это предполагало выведение из игры парламента, а стало быть, меньшее фискальное давление. Несмотря на Ship Money, «корабельные деньги», — этот незаконный в мирное время и не вотированный парламентом налог, несмотря на все примеры, тщательно собранные историографией в виде гражданского наставления с их устаревшими трудолюбивыми и скаредными героями из разорившегося джентри, — фискальный гнет тирании был ничтожен в сравнении с тем, что творилось в Испании и во Франции. Экономически Англия аккумулировала во времена благодетельной тирании Карла I столько же богатств, сколько Франция расточила во времена неизменно воинственного министерства Ришелье, и даже больше, чем сумеют растранжирить гражданская война, Республика и Кромвель.
    Англия знала, чем владеет, — и не была этим удовлетворена, поскольку англокатолицизм Лода превысил меру того, что лондонская буржуазия и деревенские джентри склонны были принять, — но Англия еще лучше знала, от чего она отказалась. Она отказалась извлечь выгоду и на море и на континенте от упадка и затем краха Испании. Мадридский договор ничего не говорил о Пфальце. Он давал зеленый свет католической реконкисте Германии. Он предоставлял другим противодействовать опасности: как ни странно, Франции и Швеции. Было ли это знаком, что «тирания» поколебалась после десяти лет неудачной конъюнктуры 30-х годов и внешней политики? Пока до 1637 года преобладало испанское оружие, мирный выбор Карла I мог оправдываться как выбор меньшего зла. Но как только фортуна отвернулась, изменилась и английская позиция, усугубив сожаление об упущенных возможностях целыми структурами недовольства. Сожаление об упущенных возможностях существовало на уровне крупной деловой буржуазии, благосклонной к тирании, мощные структуры недовольства — на уровне обедневшего деревенского джентри. Отречение от нового «Prayer Book» в Шотландии датируется 1637 годом. Сопротивление шло от периферии. Превратности первой «войны епископов» (процессы, направленные на подчинение Шотландии), совместное и не вполне однородное восстание Хайленда и Лоуленда — сочетание восстания «босоногих» и «религиозной войны» — вывели Англию из парадоксальной изоляции в залитую огнем и кровью европейскую среду. Таким образом, задев финансовое равновесие, процесс, начатый непримиримым парламентским протестом, погрузил Британские острова в хаос гражданской войны.
    Обвинены были главные творцы проклятого режима: Страффорд 12 мая 1641 года поплатился жизнью за свою давнюю измену делу парламентаризма — лидер англокатолической реакции Лод в момент предестинарианских утверждений на континенте попытался вернуть XVI век. Англокатолицизм Лода был эразмианским, современным Джону Колету и Томасу Мору. Такой анахронизм был преступлением. Просвещенная тирания королевского окружения спровоцировала диссидентство старинных шотландских кланов; слепая тирания ретроградного деревенского джентри, господствовавшего в парламенте, и суровая конъюнктура 1640–1641 годов способствовали вспышке восстания в Ирландии (1641). Великая Ремонстрация (осень 1641 года) сделала короля ответственным за движение, сопоставимое с восстанием «босоногих» и волнениями в Каталонии. С 4 по 10 января 1642 года король теряет контроль в Лондоне. Кавалеры против круглоголовых, противостояние было повсеместным. Долго вызревавшая, запоздавшая на 20 лет по сравнению с лихорадкой континентальных гражданских войн, английская война оказалась не менее ожесточенной.
    Противоречия религиозные, самые очевидные, противоречия социальные, наиболее спорные противоречия региональные. В целом можно утверждать, что социальный престиж и численный перевес оказались на стороне кавалеров. Этим объясняются успехи короля в первые месяцы, вплоть до выхода на авансцену армии Кромвеля. Разоренный класс, все мелкое сельское дворянство компенсировало свой социальный крах переходом к пуританскому радикализму. Это были люди, которым нечего было терять, а не то чтобы они хотели стяжать все, как полагает вслед за Тауни традиционная историография. Первоначально индепенденты придерживались в высшей степени мирской веры, для них святой опыт американской плантации соответствовал янсенистскому уединению. Вплоть до того дня, когда воистину исключительное стечение обстоятельств предоставило этому меньшинству (от силы 1,5–2 %) руководство государством. Индепендентский радикализм объединил и возглавил англиканский традиционный кальвинистский пуританизм, low church, «низкую церковь»,[39] баптистскую и пресвитерианскую, естественным образом вовлеченную в борьбу, в политику и в светское общество. Моральное и техническое превосходство «железнобоких» перевернуло баланс сил в пользу партии меньшинства (круглоголовых): Марстон-Мур (2июля 1644года) иНейзби (14июля 1645года).Король, «проданный и купленный», был брошен шотландцами 30 января 1647 года.
    Разгром кавалеров открыл путь беспощадной диалектике всякой революции: крайняя поляризация вплоть до точки разрыва. Армия против парламента, победа индепендентского меньшинства, казнь короля (9 февраля 1649 года), диктатура индепендентов за ширмой Rump — «охвостья» Долгого парламента. Разгром и обособление католической Ирландии после взятия Дрохеды (1649), избиение которой было весьма чрезмерной местью за жертвы протестантских меньшинств в 1641 году. Наконец, с 13 апреля 1653 года по 13 сентября 1658-го установление диктатуры Кромвеля. Английская республика и особенно протекторат определяют границы особого периода в рамках долгого английского устранения, которое продолжалось с 1603 по 1690 год.
    Период псевдовозвращения Англии на арену международной политики. Навигационный акт (9 октября 1651 года), который резервировал морскую торговлю в английских портах за английскими судами или судами страны — производительницы товара, был составной частью этого. Что из него должно было последовать? Примененный со всей строгостью, он разрушил бы британскую внешнюю торговлю.
    Но в конечном счете армия и Кромвель восстановили связь с протестантской политикой Елизаветы.
    Английская интервенция во Фландрии, безусловно, была решительной. Но запоздалой и ограниченной. Она последовала за крупной колониальной операцией, которая началась в море в декабре 1654 года и завершилась в 1655 году завоеванием Ямайки, не достигнув своей цели — отрезать и занять перешеек. Операции Блейка зимой 1656–1657 годов против испанского побережья и имперских коммуникаций в Атлантике были точными и эффективными. Своевременная английская поддержка в момент битвы при Дюнах (июнь 1658 года) была оплачена уступкой Дюнкерка в память о Кале. Внешняя политика Кромвеля также была политикой архаичной, построенной на реминисценциях: Дрейк и Столетняя война. Стоит ли заключать в те же самые скобки первую англо-голландскую войну (1652–1654)? Сомнительно. В обоих случаях мотив один — непосредственный интерес, лишенный всякого идеологического контекста.
    Оранжистские Соединенные провинции — партия фамилии Оранских была связана с элементами твердо предестинарист-скими; во внешнем плане ее политика соединяла антииспанские настроения с игрой протестантских альянсов, — были, по соображениям сентиментальным и династическим, простюартовскими, недоверчивыми к индепендентскому пуританизму. Парадоксально, но это была Голландия мирная, скептичная и республиканская, которая получила в наследство горький плод английской войны. Из суровой войны (1652–1654) главную выгоду извлекла католическая Португалия. Кромвель косвенно нанес последний удар голландской Бразилии, уничтожив ее 26 января 1654 года. Было ли это служением интересам протестантских держав или погоней за добычей?
    Политика Кромвеля, более активная, чем политика «тирании», была столь же последовательной, как и политика Стюартов. На ее счету единственный крупный факт — глубокое завоевание Ирландии. Эпоха Кромвеля не привела к действительному возвращению Англии на континент.
* * *
    Самоустранение Англии не зависело от голландского парадокса. На это существует лишь негативное объяснение. Замещение Атлантикой Средиземного моря в сердце ставшей планетарной системы коммуникаций, медленное, но неуклонное смещение Европы на север сделали новым центром тяжести устье великой речной системы Северного моря. Между юго-восточной половиной Англии, с одной стороны, и объединением Остенде — Антверпен, Зеландия — Голландия, с другой, разыгрывается сценарий диалектного равновесия с конца XV до середины XVIII века. Первенство переходит от Брюгге к Антверпену, от Антверпена к Лондону, затем от Лондона к Амстердаму, чтобы снова возвратиться к Лондону. Первые два этапа не входят в наши рамки, зато два последних — вполне в них укладываются. Голландский парадокс был частным парадоксом микролокализации. Это 80-летнее господство на морях флота слабо соединенных провинций: Зеландии, Фрисландии и Голландии, колониальный успех двух колоссов: Ост-Индской компании (1602) и Вест-Индской компании (1621), функция интеллектуального Убежища, почти одновременное утверждение в духовном плане наиболее непримиримого христианства благодати и самого крайнего антихристианского рационализма без утраты положения, обеспечиваемого извне представителями едва существующего государства — слабо связанного конгломерата городов, коммун и соперничающих «штатов», без численного преимущества. В целом, Соединенные провинции иллюстрировали, по ту сторону Средиземноморья и конца XVI века, «счастливый час для средних государств», о котором так хорошо высказался Фернан Бродель.
    Соединенные провинции были порождены восстанием 1572 года, а точнее и вернее, отвоевательной деятельностью герцога Пармского (1578–1589),[40] подкрепленной конъюнктурой американской Испании, военной акцией старшего сына Молчаливого, великого статхаудера Морица Нассауского, с 1590 по 1606 год, которой поначалу благоприятствовало испанское распыление, а потом преждевременный обвал испанской и американской средиземноморской конъюнктуры. Успех переговоров (1606–1609), которые после стабилизации фронта (1606) завершились в 1609 году разделом по неожиданной оси восток — запад великих рек, был следствием непрочного объединения в непредвиденном стечении обстоятельств. Возобладавший развал Нидерландов закрепил успех недавней драматической истории относительно наследия долгого прошлого. С культурной и языковой точки зрения семнадцать провинций составляли три группы. По обе стороны от классической языковой границы: на севере — земли старонемецкого языка, на юге — валлонского. Но фламандско-нидерландские диалекты не охватывали целиком северные провинции. Гронинген, Дренте, добрая половина Оверейссела, часть Гельдернланда говорили на саксонских диалектах.
    Диалекты Эйфеля[41] распространялись по восточной части обширной провинции Люксембург. С точки зрения религиозной в результате нескольких лютеранских и анабаптистских попыток Реформация пришла с юга. Первоначально, будучи французским поветрием, она охватила валлонский край. Города Фландрии, сильной и богатой в XVI веке южной части, были глубоко затронуты позднее. Переворот 1572 года остановился из чисто стратегических соображений — поддержка с моря, защита дамб и каналов — на берегах Зеландии и Голландии. Это Убежище совместно с пришедшими с юга «реформами» образовало протестантский морской фронт на юге, тогда как земли к северу и востоку от линии Маастрихт — Утрехт — Гронинген и весь саксонский край остались в большинстве католическими. Сам Амстердам, будучи сугубо прибрежным, не входил в первое Убежище. Застойный католицизм существенно отличался от реформированного и сознательного католицизма XVII века. Он утверждал себя с несколько суеверным почтением к прошлому, с ориентацией на архаичные социальные структуры, с неприятием современности. Религиозное деление так же не совпадало с рубежами семнадцати провинций, как и распределение языковое. Линия раздела была абсолютно случайна. От морского фронта (1572) произошел переход к фронту сухопутному (1606). В XVII веке он был еще слишком непрочен, чтобы быть определяющим. Провинция Голландия по-прежнему руководствовалась позициями морского Убежища.
    В XVII веке Нидерланды отмечены четырьмя кризисами: 1609,1619–1621,1648—1650,1672 и одной крупной проблемой — оппозицией арминиане — гомариане, ремонстранты — контрремонстранты, представлявшей собой нидерландскую разновидность центральной проблемы XVII века. Духовные и чисто теологические аспекты проблемы имели место и в других странах. Но здесь оказались затронуты все стороны жизни.
    Молчаливый, знатный сеньор, гуманист эразмианского толка, духовность которого последовательно приспособилась к трем церквям, рассматривал Нидерланды в политических границах. Но политика в XVI–XVII веках обходила стороной главное. Убежище 1572 года организовалось в границах религиозных. Все те, для кого свобода вероисповедания значила больше, чем сиюминутный интерес, искали убежища на севере. Семь мятежных провинций были перестроены на севере вокруг кальвинистского меньшинства с юга, непримиримых франкоязычных валлонских дворян, гугенотов, спасшихся в Варфоломеевскую ночь, буржуа Южной Фландрии и Антверпена. «Будущая» Бельгия из оставшихся лояльными провинций была в не меньшей степени плодом католического убежища, где равнодушные традиционные католики были захвачены структурированным католицизмом католической Реформации. Католик из Утрехта Янсений во время контрреформации Гомара был и близок и далек.
    Первый парадокс: раскол между протестантским севером и католическим югом был так же глубок, но не столь всеобъемлющ, как казалось первоначально. На юге в начале XVII века протестантские группы существовали, внешне уподобляясь устойчивому католицизму. Наконец, многое в традиционном католицизме еще охватывало и усиливало контрреформистский католицизм элиты. Как ни странно, на севере от самой мощной из реформированных церквей Европы — Hervoormde Кегк заменила Женеву в качестве центра кальвинизма — в 1672 году зависело не более трети душ. Однако же в 1651 году великая ассамблея придала ей статус государственной церкви. Треть населения провинций севера относили себя к сектантскому протестантизму, анабаптистам, меннонитам, иначе говоря, к спиритуалистам и фундаменталистам анархической и народной реформации. Не говоря о ремонстрантских, терпимо арминианских кружках, националистском и либеральном воплощении искаженного кальвинизма. Их немногочисленные приверженцы, принадлежавшие к классу «регентов», составляли очень весомую группу. Двадцать тысяч евреев, в большинстве сефардов. Около трети католиков, терпимых парий, составлявших массу на востоке и на юге, проникали почти повсюду (6 % издательских и книготорговых домов Амстердама даже были католическими в 1650 году). Протестантские на две трети, реформированные на треть — таковы были Нидерланды на севере. Но все, что там считалось реформированным, и даже католицизм — обычно библейский, суровый, янсенистского направления, августинской теологии, — имел протестантский вид. Несмотря на свой несколько прохладный патриотизм, подчеркнутые сделки с совестью — в Велюве и провинции Утрехт во время крупных вторжений (вторжение армии ван дер Бергав 1629 году и французов в 1672 году), все доказывало, что католики севера отдают предпочтение несколько презрительному либерализму реформаторского правительства своей страны. Их августинианский католицизм чувствовал себя там более свободно, чем это было бы под придирчивым и докучливым покровительством Испании. Вот почему великая внутренняя распря Hervoormde Кегк вышла за рамки церкви: это была всенародная распря.
    Арминианство в XVII веке было либеральным и рационалистским воплощением протестантизма, который противился неумело сформулированным последствиям Евангелия дарованного Спасения, требованиям реставрированной церкви с ее пасторским корпусом выходцев из незначительного среднего класса, с ее непременным пуританизмом, с ее твердо очерченной ортодоксией. Словом, ремонстранты, считавшие возможным бравировать новой церковью, как евангелисты 1 — й пол. XVI века, эти арминианские ремонстранты, за которыми традиционно признавали будущее, были, в сущности, прошлым. Они относились к первым гуманистическим течениям ранней Реформации. Эти умеренные протестанты были к тому же старыми протестантами, не выносившими прозелитской непримиримости. Арминианство — гомарианство, старое Убежище, выхолощенное экономическим успехом, задавленное восточной границей. Это была оппозиция социальная: по одну сторону правители Голландии составляли арминианскую партию; по другую — земельная аристократия востока, middle classes и меньшинство только что выдвинувшейся крупной буржуазии — основа гомарианской партии. Шесть гомарианских провинций, кроме Голландии, и, в частности, вновь завоеванные удаленные от моря провинции были гомарианскими новообращенными по ту сторону границы 1590 года. Арминианской была буржуазия прибрежных городов Голландии, за симптоматичным исключением Амстердама, ставшего протестантским позже, чем Голландия по другую сторону дюн. Драма разыгралась между 1600–1609 годами. Арминий, первоначально предестинаристский теолог, приверженец синергизма, т. е. содействия человека спасению, произвел в Лейдене, где он проповедовал, больший скандал, усиленный тем, что Арминий воспринимался там как перебежчик.
    Кальвинистская ортодоксия обладала живым содержанием, порожденным собственной диалектикой. Она стремилась устранить собственные неясности, заполнить свои лакуны. Отстаивающая славу Божью и ничтожество человека — в этом она черпала спокойствие и силу, — она была тем самым призвана установить предопределение в качестве критерия славы Божьей. Из ее неспособности признать содействие человека спасению неизбежно следовала произвольность выбора. Произвольность выбора и следующее из нее позитивное осуждение, таким образом, должны были стать критериями ортодоксии. Они уничижали человека и еще более всякое представление о справедливости и любви Божьей. Арминий был прав, обличая чрезмерность и искажения своих противников; последние же, неумело венчая здание кальвинистской теологии, оставались в рядах системы, которой Арминий изменил, отказывая ей в развитии своей собственной логики. Синод Южной Голландии был схвачен в 1605 году. За четыре года до перемирия позиции определились. И они повлияли на политику. Мир 1609 года был столь же безусловно арминианским, сколь гомарианским было возобновление военных действий через 12 лет — в 1621 году.
    Выступавшие против компромиссного мира, а значит, предательства внутренние районы помнили опустошения двадцати семи лет войны (1579–1606) с ее приливами и отливами. Внутренние районы, с их твердыми католическими меньшинствами, поддерживали огонь прозелитизма. Для этих новообращенных реформированных сторонников твердого протестантизма конца XVI века, страдания, уверенность в лучшем выборе выразились и перешли в коллективный и индивидуальный опыт ощущения себя ведомыми к преимуществу необоснованного и даже произвольного избрания. В самой Голландии, стране богатой, единственной, где арминиане, иначе говоря, реформированные враждебные новой ортодоксии образовали большийство, те, кому нечего было терять — низшие и средние слои, — склонялись на сторону неоортодоксии. Амстердам оставался контрремонстрантским вплоть до 1627 года: только тогда экономическая столица Голландии и Соединенных провинций перешла в арминианский лагерь.
    Первые переговоры о мире датируются 1606 годом. Голландия, высказавшая свои арминианские симпатии через великого пенсионария Олденбарнефелта, склонялась к миру. В тот момент он работал по призыву группы арминианских теологов на созыв национального синода. Мирные и арминианские чаяния совпали. Согласиться на мир означало отнять у статхаудера победу, разыграть карту слабой центральной власти, а стало быть, рыхлой конфедерации, где доминировали регенты старых арминианских городов Убежища. Чего им было бояться? Какую выгоду, наконец, несло крупным купцам голландского Убежища объединение семнадцати провинций, которое прекратило бы блокаду Антверпена? Невелика важность, что Мориц Нассауский, сын Молчаливого и Луизы де Колиньи,[42] еще склонялся тогда по семейной традиции к теологическому либерализму арминиан. Оранские-Нассау принадлежали к партии войны. Мир делал ненужной их военную и централизаторскую власть. На этом уровне, но только на этом уровне политика превалировала над религией. Гомарианская неоортодоксия твердо придерживалась отождествления Рима и Антихриста, арминианская гуманистическая традиция существенно отошла от столь примитивного смешения. Арминианская теология более пассивно относилась к компромиссному миру с Испанией. После 35-летней борьбы накопилась великая усталость. Усталость примиряла многих с решением, которое осуждал разум, но к которому призывало сердце. Таков был секрет парадоксального успеха арминианского меньшинства. В конечном счете не столько арминиане сотворили мир, сколько мир сотворил арминиан. В апреле 1607 года uti possidetis — умиротворение на условиях взаимности — было обеспечено вместе с признанием юридической правомочности семи провинций севера. Границы, свобода католического культа, португальские владения, с конца XVI века отделенные провинциями севера от иберийской державы, — серьезные спорные вопросы. Вопреки воле Морица Нассауского перемирие насилу было достигнуто на двенадцать лет в марте 1609 года. Первый кризис на одном из драматических поворотов экономической конъюнктуры способствовал утверждению во главе севера класса арминианских регентов Голландии: он только что добился мира и соблюдения интересов Ост-Индской компании. Воодушевленное арминианское меньшинство развивает успех. С 1610 года Ян Уйтенбогарт утверждает превосходство государства над церковью. Утверждение в перспективе опасное, но тактически весьма своевременное, поскольку государство в Голландии было арминианским, а большинство пасторского корпуса — гомарианским. В том же 1610 году новая агрессия: сорок шесть пасторов меньшинства публикуют «Ремонстрацию» («Возражения»); составленный в умеренных выражениях документ дал имя партии. Почти повсеместно в часы богослужения возникают стычки. Ответом на ремонстрацию стала контрремонстрация. Для большинства верующих, ободряемых большинством пасторского корпуса многолюдной провинции Голландия — в ней концентрировалась половина всего населения севера, — к ощущению, что над ними издеваются, добавился страх предательства. Манипуляции, слухи, страхи не всегда безосновательные, создавали в стране удушающую атмосферу. Непрочность слабо соединенных провинций проявилась и в вопросе о мире.
* * *
    Итак, дело шло к повороту 1618–1621 годов — религиозному, политическому, внутреннему и внешнему. Толчок процессу дал сепаратизм провинции Голландия. Пятого августа 1617 года Олденбарнефелт освободил армию от защиты голландских городов. Что означало в случае войны сдачу беззащитной страны противнику. Периферийные провинции, меньшинство регентов Голландии, старшая и младшая ветви Оранского дома, гомарианское простонародье отвергли лицемерную арминианскую тиранию. Произошедшие в 1618 году арест лидеров арминианской партии, разоружение сепаратистских кругов и созыв большого национального совета, Дордрехтского синода (13 ноября 1618 года — 9 мая 1619 года), были связаны друг с другом. Нидерланды были причастны к атмосфере Пражской дефенестрации (23 мая 1618 года). Осужденный на смерть 12 мая 1619 года Олденбарнефелт был казнен 13-го. Что касается арминианских теологов Уйтенбогарта, Гроция, воспринятых католической Францией в качестве жертв, то они принялись сеять агностический разврат по всей Европе.
    В Амстердаме против стариннейших фамилий, контролировавших Ост-Индию через совет директоров Heeren XVII, нетерпеливо вздымалась новая волна. Империалисты, сторонники беспощадной морской войны, наименее сугубо коммерческого колониального предприятия, убежденные в политике, как в религии, пылкими памфлетами Усселинкса, завязали в 1619 году контакты, завершившиеся в 1621 году учреждением Вест-Индской компании. С самого начала Вест-Индская компания, созданная превосходящими средствами и управляемая комитетом Heeren XIX, была гомарианской, тогда как старая ост-индская дама — арминианской. Виллем Усселинкс (1567–1647), антверпенский изгнанник, кальвинист, последователь учения о предопределении, непримиримый контрремонстрант, сторонник переселенческой колонизации Америки и беспощадной войны на море и на суше против Испании, стал властителем дум нового нидерландского правящего класса.
    Соединенные провинции были весьма слабо подготовлены к этой войне, которую контрремонстранты восприняли с воодушевлением. Свобода католического культа, открытие Шельды, т. е. конец блокады Антверпена, эвакуация Вести Ост-Индии — таковы были условия Испании. Экстраординарная система контактов продолжала объединять две отдельные части семнадцати провинций. Смерть эрцгерцога Альберта, долгое и достойное правление Изабеллы, которая сумела снискать уважение и любовь подданных, не помешали югу потерять подобие автономии, предоставленное ему внутренним соглашением 1598 года. В 1621–1529 годах, пока Испания брала и берегла лучшее, завершается углубление разрыва между севером и югом Нидерландов.
    В 1622 году едва устоял Берг-оп-Зоом. На море Вест-Индской компании не удалось удержаться в Байе (1625), а Спинола вновь взял Бреду в 1625 году. Только французский альянс избавил от худшего (1624).
    В1629—1630 годах фортуна переменилась. Пока новый статхаудер Фредерик-Хендрик (Мориц Нассауский умер в 1625 году) держал осаду Берг-оп-Зоома, Генрих ван ден Берг преодолел центральную границу, занял Велюв, католические меньшинства почти открыто сотрудничали с новой властью. Фредерик-Хендрик и Штаты сохранили хладнокровие. Четырнадцатого сентября 1629 года капитулировал Буа-ле-Дюк. Но тут как нельзя кстати оказался Пит Хейн с 80 тоннами захваченного в Матансасе серебра.
    Море в последний момент выручило сушу. Матансас предвещал одоление Густава-Адольфа. Вест-Индская компания в 1630–1636 годах строила голландскую Бразилию. Маастрихт пал в 1630 году. После пушек слово предоставляется дипломатам. Нидерланды в их южной части были глубоко больны, опустошены, разрушены, поражены упадком, пришедшим со средиземноморского юга. В 1632–1634 годах Генеральные штаты, созванные, чтобы успокоить смуту, вели переговоры, которые Мадрид терпел, не смея им воспрепятствовать, вплоть до победоносного марша кардинал-инфанта: он напоминал «славный» переход герцога Альбы от Милана до Брюсселя через Нёрдлинген шестьюдесятью годами ранее. Эти переговоры от бессилия и усталости доказали по крайней мере, что отныне уже ничто не может уничтожить пропасть, разделившую противостоящие части Нидерландов. Переговоры со штатами юга были прекращены после заключения договора об альянсе между Соединенными провинциями и Францией (8 мая 1635 года). Вместо надежд на единство суровая реальность предоставила договор о разделе. На юге нищета достигла своего предела, государство распалось (до такой степени, что не могло обеспечить пристойные похороны эрцгерцогини Изабеллы, умершей в 1633 году). Для части земельной аристократии, хозяйки юга, проекты раздела были скандальным объектом. Эти проекты, равно как и прибытие подкреплений кардинала-инфанта и запоздалые плоды последнего циклического процветания Севильи, объясняют ожесточение против французского вторжения, присутствие валлонских отрядов рядом с tercio при Рокруа. Гомарианский выбор принес свои плоды. Под управлением Иоганна-Морица Нассау-Зигена голландская Бразилия давала около трети производимого в мире сахара; в то время как Англия была повержена в ничтожество, 1637–1650 годы ознаменовали первый пик нидерландского могущества.
    Процветание, которое приспосабливалось, дабы продлиться. Политика контрремонстрантов предполагала стимул внешней опасности. Победоносные Соединенные провинции — союзники Франции, занявшей Барселону, разбившей tercio при Рокруа, в то время как измотанная потерями и восставшая Португалия направила в Гаагу посольство с мольбой о примирении, удовлетворенные теперь расколом Нидерландов, — уже не чувствовали более этого объединяющего стимула. Война стоила дорого. Между 1637 и 1643 годом среднегодовая цена белого сахара из Бразилии в Амстердаме меняется с 0,85 до 0,44 флорина. Атлантический доход стремительно падает. Разница конъюнктурных климатов, позволявшая Соединенным провинциям без особых усилий финансировать войну, сглаживается. Голландия была поражена большими атлантическими невзгодами. Наконец, по мере того как Франция отхватывала Артуа, Фландрию, Эно, можно было ставить вопрос: следовало ли и дальше пилить ставшую защитной ветвь испанских Нидерландов? Против падения конъюнктуры атлантических прибылей, связанных с контрремонстрантским империализмом, вест-индские прибыли, питавшие арминианскую партию, составляли относительно защищенный сектор; приблизительная устойчивость спроса на перец отчасти компенсировала падение в цене пряностей вообще. Восстанавливают силы республиканцы, пацифистские регенты, ремонстранты, растет напряженность между Фредериком-Хендриком и штатами Голландии. В 1644 году происходит разрыв французского альянса. Вместе с усталостью намечается поворот к миру.
    Большой спад атлантической конъюнктуры в 1644 году предшествовал и предопределил Мюнстерский мир 1648 года. Для морской Голландии, разыгрывавшей мир на суше, это был момент страха, колебаний, возвращения к восточным ценностям, которые были ценностями надежными. Погруженная в гражданскую войну Англия; уничтоженные Испания и империя; ослабленная, несмотря на Рокруа, Франция, — Голландия осознала ставшую досягаемой судьбу. После трех с половиной лет тщательных переговоров Соединенные провинции, возведенные прежней владычицей в великие международные державы, добились в Мюнстере (договор подписан 30 января, ратифицирован 15 мая 1648 года) всего, чего желали в территориальном плане: Лимбург вокруг Маастрихта, генералитетских земель. Что и требовалось, чтобы продолжать душить Антверпен, чтобы прикрывать Голландию, не обременяя опасно католическое меньшинство (треть населения, начиная с 1648 года, причем придерживающаяся католицизма твердого, питаемого богатствами Контрреформации, несоизмеримыми с традиционным католицизмом восточных провинций), полная свобода на море и дипломатическое освящение признания de jure.
    Насилу вырванный восстановленной арминианской партией республиканских регентов мир столкнулся с группами, обманутыми войной. Арминианская Голландия, теологически более близкая к гуманистическому англиканству, охотнее приняла пуританскую победу, нежели партии гомарианских оранжистов. Казнь 30 января 1649 года вызвала во всех Соединенных провинциях порыв единодушного осуждения. Семейные связи — Вильгельм II был зятем Карла I — вселяли страх в ультракальвинистов, с прискорбием считавших пуританские бесчинства пятном на их деле. Английская революция запустила в Соединенных провинциях механизм распада. Голландия провалила in extremis[43] экспедицию в Шотландию и Ирландию, предпринятую шестью оранжистскими провинциями. Лишенная своей английской войны партия оранжистов вела переговоры с Мазарини о возвращении семи провинций в войну в Нидерландах. Неблагоприятная конъюнктура времен Фронды не пощадила Соединенных провинций. Судьба колебалась в течение года. Хозяин периферии Вильгельм II силой навязал в июне — июле 1650 года строптивой Голландии свою власть. В момент, когда голландская Фронда, казалось, заканчивалась гомарианской победой пяти континентальных провинций, Вильгельм II умер в ноябре от оспы. Неожиданный случай изменил ход истории, отдав безраздельную власть на двадцать два года духовным сыновьям Олденбарнефелта.
* * *
    Правители Голландии, поддержанные вскоре талантом братьев де Витт (Ян де Витт принял функции пенсионария в 1654 году), искусно проводили грязную и недальновидную политику. Они отклонили вхождение в конфедерацию штатов генералитетских земель, тогда как реформаторские подозрения были успокоены согласованным в 1651 году с Hervoormde Кегк основным статутом. Но эти пацифисты были обречены на войну. В 1652 году регенты Голландии сочли возможным безопасное возобновление войны против Португалии. Ничего хорошего это им не принесло. Все обернулось окончательной утратой Бразилии в Таборде (26 января 1654 года); в сущности, задеты были интересы гомарианской Вест-Индской компании. Английская война (1652–1654) — следствие Навигационного акта. Вступив в войну ради выгоды, регенты вышли из нее спустя два года, когда обнаружилось, что война стоит дороже, чем мир.
    Дебют, таким образом, грозил стать провалом, но Ян де Витт выправил положение. Самое главное, при всеобщем упадке европейской экономики, поразившем великих, маленькая Голландия была привилегированным сектором. Ян де Витт следил за главным — мир на севере, который вернул спокойствие на Балтику, был заключен в какой-то степени благодаря эскадрам Рюйтера наилучшим для голландских интересов образом. Скания Швеции означала Зунд, открытый задешево, защищенный от разорительного датского шантажа.
    Голландия оказалась в привилегированном положении. Несмотря на тяготы второй английской войны (1664–1667), расходы на которую провинция Голландия покрыла более чем наполовину за счет займа. Утратой Нового Амстердама[44] она заканчивает ликвидацию владений Вест-Индской компании. Но то, что она потеряла на западе, она наверстала на востоке. Расширяется сеть баз. Происходит водворение Яна ван Рибека в Кейптауне, в Столовой бухте, делавшее возможным контроль за доступом в Индийский океан.
* * *
    Тем не менее поражение 1667 года свидетельствовало о хрупкости мировой империи, принадлежавшей одной-единственной провинции с населением в 670 тыс. душ и с 15–16 тыс. кораблей, приписываемых ей Кольбером. Вторым предупреждением стала Деволюционная война, вонзившая французский клин в защитную толщу Нидерландов. Кастель Родриго, наместник в Брюсселе вместо Александра Фарнезе, — уже хоженный путь! Тот же герцог Альба, только именуемый теперь Тюренном или Конде и по национальности француз. Французская угроза способствовала поражению Голландии в войне, которую та выигрывала. Мир в Аахене (май 1668 года) увенчал мнимым успехом поспешное заключение Тройственного альянса (январь 1668 года: Соединенные провинции, Англия, Швеция). Впервые протестантский фронт севера оказался на пути французской экспансии. Горделивая медаль 1668 года по праву могла провозглашать: «Примирив королей, сохранив свободу морей, силой оружия принудив к миру и водворив порядок в Европе, Генеральные штаты Соединенных провинций Нидерландов отчеканили сию медаль». Французский тариф 1667 года на оборотной стороне указывал для понимающих на начало смертельной борьбы. В 1672 году голландские регенты оказались одни перед самой серьезной угрозой, которой они когда-либо подвергались со времен Александра Фарнезе. Каким бы ни был патент гениальности, которым Спиноза, тесно связанный с республиканской партией, жаловал Яна де Витта, слепота великого пенсионария, одураченного Гюгом де Лионном (1671), затем Арно де Помпонном, выдавала хранимую судьбой посредственность. Князья, Англия, Франция находились в состоянии войны, остальная Европа соблюдала нейтралитет — благожелательный по отношению к Франции Людовика XIV и полный ненависти к Республике, гигантская армия (150 тыс. человек), которая через Льеж, Кёльн и Мюнстер атаковала на востоке. Обезоруженная, разобщенная, изолированная страна выглядела заманчиво. Инертное правительство не имело авторитета. Вторжение начинается с востока. При поддержке подозрительных католических меньшинств Гельдерн, Утрехт и Оверейссел без сопротивления попадают в руки армий Тюренна и Конде. Поначалу правительство думает только о капитуляции. Генеральные штаты 15 июня предлагают Генералитетские земли. Кроме этого, Людовик XIV потребовал часть Гельдерна и, что еще более оскорбительно, как некогда Филипп IV, — повсеместной свободы католического культа.
    Ответом на прямолинейность Людовика XIV стал всплеск из глубин твердой, самой «кальвинистской» части Убежища — Зеландии; 2 июля его лидер, молодой Вильгельм Оранский, был провозглашен статхаудером Зеландии, 4 июля — статхаудером Голландии, 8 июля — капитаном и генерал-адмиралом. Ян де Витт пострадал в результате первого покушения 21 июня. Двадцатого августа он был забит ожесточенной толпой. Пять провинций частично или полностью были захвачены. Старое Убежище снова оказалось за незащищенными дамбами.
    Благодаря мужеству своего народа, искусности своих моряков, ведомых великим Рюйтером, благодаря таланту принца Оранского, одного против всех, Голландия правнуков морских гёзов устояла, выждала и выиграла. В 1673 году силы французского вторжения были вытеснены, в то время как в Англии против прокатолического Стюарта, союзника Людовика XIV, сработал рефлекс протестантского народа в этой экономической войне нового времени, которая к тому же была последней из религиозных войн: возможно, она и развязала во Франции процесс, завершившийся драгонадами и отменой Нантского эдикта. В феврале 1674 года был подписан мир с Англией. Поначалу одна против объединенной усилиями Франции Европы, Голландия закончила войну во главе Европы, впервые объединенной против Франции.
    Голландия превозмогла поражение; но, победив, она так и не оправится от своей победы. В 1677 году Вильгельм взял в жены Марию, племянницу Карла I, дочь Иакова Стюарта, наследника-католика. Был дан ход процессу, который через двенадцать лет привел статхаудера на английский трон. В сообществе морских провинций Голландия отошла на второй план. Отход в сторону победоносных Соединенных провинций объясняется целым рядом факторов. Масштабом понесенных потерь, опустошением страны, падением восточных курсов. Тезаврацией в денежной форме, в виде столового серебра голландские буржуа изымают из процесса капиталистического роста, как Франция через продажу должностей, все большую и большую часть своих барышей. Таким образом, тезаврация сдерживала возможности капитализации.
* * *
    Возвращение Англии осуществлялось медленно. После года колебаний, вмешательства противостоящих армии фракций, успеха Монка, командующего преданной Стюартам шотландской армией, Карл II вступил в Лондон 29 мая 1660 года. Реставрация, к которой стремилась Англия, была облегчена дружеским гостеприимством простонародья Соединенных провинций. Чувства республиканской Голландии по отношению к событиям в Англии представляют превосходное свидетельство монархического консенсуса в Европе XVII столетия. Избрание Карла II, скорее континентальное, чем островное, не было выбором правящего класса джентри. Разорившаяся фракция деревенских джентри, ответственная за беспорядки, отстранена, на авансцене остаются только крупные землевладельцы и купцы, прекрасно приспособившиеся к долгому и неблагоприятному периоду конъюнктуры XVII века. Будущие виги, дорожащие правами парламента, и будущие тори, преданные королевским прерогативам, были согласны друг с другом по крайней мере в двух аспектах. Это были преданность религиозному via media национальной церкви (даже если экклесиологическое и догматическое содержание понималось ими по-разному) и признание необходимости участия в законодательной разработке и в финансовом контроле посредством старых государственных институтов, по английскому обычаю, иначе говоря, посредством парламента, сохраняющего привилегии правящего класса. Карл II хотел ограничить это своеобразие, он мечтал о присоединении Англии к линии эволюции континента. Гораздо менее религиозный, чем отец или дед, Карл II тяготел к католицизму, с которым он соединится уже на смертном одре. Эта симпатия основывалась скорее на социальных и политических мотивах, нежели на глубоком восприятии религиозной динамики католической реформы. Она исходит из того почти бессознательного желания редукции и присоединения Англии к континенту, которое противопоставило Карла II огромному большинству правящих классов страны. Но, в отличие от своего отца, Карл II был воплощением тонкости и интеллигентности. К тому же Англия испытала a contrario[45] достоинства монархического режима. Вот почему латентный конфликт, заполнивший двадцать последних лет правления, так и не стал явным. В начале 60-х годов Карл умерил бесподобное рвение парламента по отношению к пуританам, подстрекавшим против Церкви и короля. Мы увидим, как пуритане вместе со сторонниками англиканства, особенно high church, «высокой церкви»,[46] выступят против толерантных мер, которые объединяли их с католиками. Протестантский фронт, который приведет к революции 1688 года, был крепко спаян в начале 70-х годов во время голландской войны. В сущности, все взаимосвязано, Карл II продал свой союз против Голландии в Дувре в 1670 году за французскую субсидию, которая обеспечивала ему защиту от требований парламента. Вторая голландская война (1664–1667) была малопопулярна, гораздо менее популярна, чем Бредский мир, который фактически обменивал Новый Амстердам, объект непрямого и отдаленного интереса, на выгодную для Голландии в данный момент поправку в Навигационном акте.[47] Особо одиозной была третья голландская война, которую символически предваряло в 1671 году обращение в католицизм наследного принца Иакова. На «Декларацию веротерпимости» (1672), которая должна была отвлечь внимание пуритан от войны, — эта политика единого фронта нонконформистских протестантов и католиков была обречена на провал, — парламент ответил «Актом о присяге» (1673). Всякий чиновник гражданской или военной службы был обязан причащаться по обряду англиканской церкви и под присягой отвергнуть пресуществление. «Акт», направленный против католиков и прежде всего против наследного принца, предопределил отставку герцога Йоркского, лучшего моряка британского флота. А также удалил самых непримиримых пуритан. Они не приняли даже из антикатолических пристрастий «Акт о присяге» — англиканскую попытку сплотить протестантскую Англию. Отныне уже ничто не ослабит их недоверия: ни мир с Голландией (февраль 1674 года), ни брак старшей дочери герцога Йоркского с рьяным кальвинистом статхаудером. В момент, когда во Франции начались открытые гонения на протестантов, в Англии в силу настроений и наперекор королю ужесточаются придирки к католикам. Это напоминало обстановку отмены Нантского эдикта. С 1681 года Карл II снова правил без парламента, опираясь на субсидии Людовика XIV. Заговор Монмута, казнь нескольких скомпрометированных вигов показали, какой остроты достигла напряженность, когда по смерти Карла II протестантская Англия получила в лице Иакова II суверена-католика.
    За три года Иаков II, король-католик, привел Англию на грань революции: восстание в Шотландии, новая «Декларация о веротерпимости», процесс епископов и их триумфальное оправдание (1687). И вплоть до дня, когда рождение принца Уэльского (21 июня 1688 года) разом исчерпало время терпения. Для вигов и большинства тори единственным решением стало обращение к Вильгельму Оранскому и Марии, которых поддерживала усиленная Убежищем французских протестантов Голландия. Вильгельм высадился в Торбее 5 ноября 1688 года. В декабре 1688-го бежавший Иаков был принят в Сен-Жермене. Это была Славная революция. Она знаменовала фундаментальный поворот английской истории. «Билль о правах» (13 февраля 1689 года) определил основы конституционного порядка на базе договора. Конституционное право, широкое протестантское поле «Билля о терпимости», открывалось для диссидентов, отгораживающихся от католиков и агрессивного рационализма. Основание в 1694 году Английского банка дало английскому государству возможность эффективно действовать на континенте и на заморских территориях. Была перевернута великая страница. Для Франции это был конец легкого преобладания.
* * *
    Славная революция была завершением, но в еще большей степени — обещанием; знаком начавшегося необратимого процесса. Английское господство, о котором она возгласила, утвердится безраздельно только после начала подъема английской экономики, т. е. в конце XVIII века. И Европа окончательно осознает руководящую роль Британии не раньше 1815 года. Когда Испания потерпела крах, наследство приняла Франция. В этом наследстве, разделенном с морскими державами, с Голландией прежде всего, доля Франции была значительной, когда же делиться пришлось с Англией, игра Франции стала более трудной. Отвоевание Центральной Европы у турок, гугенотская диаспора и английская революция обогатили Европу и ослабили Францию.
    Легко достигаемое (1630–1685), спорное (1685–1713), распределенное (1713–1763) — такова траектория долгой эпохи французского господства.
* * *
    Все началось с последовательного крушения обеих партий, противостоящих эффективной и централизованной административной монархии: партии протестантской в 1629 году, партии благочестия в 1630-м — политико-религиозных вариантов реформации протестантской и реформации католической.
    Выбор 1628–1631 годов был решительным и трагическим. Население Франции продолжало расти ускоренными темпами XVI века. В XVII веке уже не было легкой распашки новых земель, идет приспособление к использованию в виде польдеров болот Пуату. К началу XVII века накопились трудности. Сокращение свободных земель вследствие увеличения населения; более обременительные требования нового дворянства, глубоко обновленного во 2-й пол. XVI века вторжением коммерции и чиновничества; усиление государства. Ситуация была взрывоопасная. Вплоть до опустошительных ударов чумы (30-е годы) и Фронды (50-е годы). По сравнению со спокойствием 1660–1690 годов проблемы 1620—1650-х были едва ли не признаком здоровья. С 1623 по 1647 год ни одного года не проходит без городских волнений, в основном затрагивающих юго-западную часть Франции, некогда богатую Францию, Францию, охваченную протестантской реформацией, Францию многолюдную, задыхающуюся на слишком тесной территории. Пятнадцать лет из двадцати пяти городские волнения подкреплялись более или менее обширными очагами крестьянских бунтов. Этот долгий период смут, подчеркнуто французский вариант непростой и плодотворной 1-й пол. XVII века, был следствием возникновения на напряженном конъюнктурном фронте взыскательного и мощного государства. Цена утверждения административной монархии была высокой, но, учитывая выгоды, которые она несла, не чрезмерной. Сила государства была отчасти следствием завершения территориального единства, утверждения полновесной Франции в центре Западной Европы.
    Ришелье вошел в Совет в 1624 году, но только в 1630-м он стал фактическим хозяином, вольным навязать вовне и внутри свою концепцию государства. Это не далось даром. Чтобы разбить протестантскую партию, которая еще объединяла почти половину французского дворянства, ему требовался относительный нейтралитет Габсбургов, безусловная помощь партии благочестия. Победа Генриха IV была победой единого фронта протестантовполитиков, победа Ришелье в 1628–1629 годах — победой католиков и благочестивых над протестантами. Марийяк[48] в качестве компенсации был назначен маршалом (июнь 1629 года). Успокаиваться было рано. Тактические союзники верили в 1627 году, что кардинал вернулся в их ряды. Война в Лангедоке заставила их принять в начале 1629-го антигабсбургскую направленность итальянской политики. Эдикт милости (мир в Але, 23 июля 1629 года) сбил их с толку. Продолжение итальянской политики в 1630-м возмутило их, смерть властителя дум Берюля (2 октября 1629 года) разоружила их. Болезнь короля (сентябрь 1630 года) подвигла партию к действию. Десятого ноября 1630 года она начала и проиграла.[49] Разгром партии благочестивых вслед за протестантами позволил Ришелье вполне свободно проводить вовне антигабсбургскую политику «добрых французов» и протестантов.
    Разгром благочестивой партии был радикальным. Одиннадцатого ноября 1630 года Шатонёф принял печати у Мишеля де Марийяка. В свою очередь удар настиг и Луи. Приказ, подписанный 12-го, был выполнен 21-го. Созданная 13 мая 1631 года комиссия была затем отстранена от дела, ибо король настаивал на смерти маршала. Казнь на Гревской площади совершилась 10 мая 1632 года. Двадцать восьмого февраля 1633 года йечати принял Пьер Сегье; возведенный в канцлерское достоинство 19 декабря 1635 года, он сохранял его на законном основании до самой смерти 28 января 1672 года. Сегье и его клиентела явились продолжением разрастающегося государства, которое решило разбить сопротивление внутри, окружение и политическую смуту контрреформации.
* * *
    Католическая реформация становится внутренним делом церквей и христиан. Она перестала идентифицироваться с одной партией, с одним государством, с партией Марийяка во Франции, с Испанией во внешнем мире. Средних способностей теолог, великий кардинал ради блага Франции и католической реформации выступил против этой мистификации, победив и разбив ее. И все-таки соображения партии Марийяка были незаурядными. Он сочувствовал нищете народа, чувствовал опасность того, что ожесточение бедного населения города и деревни взбудоражит глубокий строй христианского общества — фактически он защищал ренту, — в плане внешнеполитическом он поддерживал извлечение из испанских достижений конкретных и непосредственных выгод для католизма. Он знал цену резервам протестантского лагеря и опасался непрочности католических побед. И все-таки Ришелье был прав в перспективе. В плане сиюминутном решения 1630 года повлекли начиная с 1640 года передачу эстафеты господства от Испании Франции. В 1630–1635 годах Франция с каждым днем все глубже втягивалась в конфликт. В 1635–1640 годах дошло до тотального противостояния, почти до разрыва. Дважды Франция едва избежала катастрофы. В 1636 и 1639 годах. В 1640 году век Испании закончился.
    В 1640–1648 годах Франция медленно извлекает пользу из своего преимущества. Тогда началось сопротивление совершившемуся факту, которое продолжалось парадоксальным образом вплоть до 1659 года. Отныне кризис стал всеобщим. Более не было благоприятной диспропорции, не было защищенного сектора. Франция не имела достаточных сил, чтобы извлекать пользу из своего успеха, и Англия вошла на десять лет в долгое время смуты. В 1641 и 1643 годах она снова оказывается на грани всеобщей фронды. Победа при Рокруа (19 мая 1643 года) в этих условиях пришлась весьма кстати. А конфликт тянулся до Вестфальских мирных договоров (1648), которые, изолировав Испанию, закрепили провал католической реконкисты Германии и политическую раздробленность империи. Гораздо важнее политического дробления, этого первого условия французского преобладания, оказалась глубокая демографическая депрессия империи. На ее восточном фланге Франция с 15 млн. человек населения в 1648 году наседала на вдвое большую по площади империю, но с населением в 7 вместо 20 млн. человек. На столетие Франция была в безопасности с востока. Что позволило ей укрепить покинутые границы, в ущерб старинному бургундскому наследству, бульвар испанских коммуникаций срединной Европы. Таков пример Лотарингии и, как ни странно, Эльзаса. Процесс аннексии Лотарингии, начатый в 1552 году, завершился только 1766-м.
    14. Лотарингия
    Эта карта наглядно отражает последовательность этапов овладения Лотарингией: 1552, 1632, 1641, 1642, 1648, 1659,1661 годы. Этапы, за которыми следовали продолжительные периоды частичной или полной оккупации. В то же время видна сложность границ и территориального переплетения между Францией и империей. Это был неуловимый переход от относительной французской простоты к германской сложности.

    Сначала Лотарингию «обгрызли» со всех сторон: 1632 год — аннексия Клермонтуа (Клермон-ан-Аргон) и оккупация Мецского епископства, Стене и Дюн-сюр-Мёз в 1641-м; Вестфальский договор (1648) признал окончательной аннексию трех епископств. После 1552 года Франция оккупировала епископства Верден, Туль и город Мец. Мецское епископство, в миру княжество (столица Вик-сюр-Сей), не входило до 1632 года, оставаясь юридически частью Священной империи. В 1659 году по Пиренейскому миру аннексируются северные земли по Маасу с Монмеди, мозельские земли с Тионвилем. В 1661-м Тионвильский анклав увеличился за счет Зирка и образовавшаяся полоса земель позволила соединить на королевской территории Верден с Мецем и Мец с Эльзасом. Наконец, результаты политики присоединения — эти противозаконные и односторонние аннексии в мирное время — после Нимвегенского мира не всегда признавались. Лотарингия была, с другой стороны, долго и систематически оккупированной с 1633 по 1661 год, затем с 1670 по 1698-й. С 1737 по 1766 год успешное управление Антуана Мартена де Шомона де ла Галезьера, которого король Франции назначил канцлером Лотарингии под номинальным правлением Станислава Лещинского, завершило переходный период.
    Случай Эльзаса более парадоксален. Первоначально французское внедрение не было желательно. Его породила война. Габсбурги были здесь сеньорами на двух третях земель. Французское продвижение в Эльзасе 1634–1648 годов следовало из взятия в залог и права покровительства, «более прекрасного, более почетного и более славного, нежели любое другое» (Жан Боден[50]). Покровительства перед лицом непреклонных отвоевательных устремлений Габсбургов в стране более чем на треть протестантской, против насилия шведских войск, предоставленных самим себе после смерти Густава-Адольфа. Покровительства, скрепленного согласием князей и народов. «В январе 1634 года граф фон Сальм, видам Страсбургского епископства, обязанный защищать Хагенау и Саверн, передал эти города командованию французской армии наблюдения маршала де Ла Форса» (Жорж Ливе). Маршал потребовал «утверждения населением». Продвигавшаяся Франция была Францией Нантского эдикта и Эдикта милости, но не Францией эпохи отмены Нантского эдикта, и ее представлял маршал де Ла Форс, крупный гугенотский сеньор. В пользу французского протектората играл фактор близости. Император был далеко, империя представлялась тревожной и, для простестантов, подозрительной. «Договоры протектората» несут след политической раздробленности. Французский суверенитет не одинаково перемещался с юга на север Эльзаса. В Верхнем Эльзасе и Зундгау была полная административная пустота, старые власти исчезли, сохранились только низшие органы. Судебные и финансовые органы перешли в руки оккупантов, которые взяли на себя поддержание внешней безопасности и полицию. На оккупированных ими территориях шведы разместили организацию с центрами в Страсбурге; она была потрясена отходом их войск. Несмотря на австрийские попытки сопротивления, утвердилась французская власть.
    Эльзас и Лотарингию объединяло по крайней мере одно. В начале XVII века они разделяли общее для империи демографическое ослабление. Мир больной, мир истощенный. Включение во французское единство несло немедленную выгоду. Лотарингия потеряла, как относительно укрытая провинция империи, между 1625 и 1660 годами половину населения (войны, вторжения, голод, эпидемии, годы чумы 1633–1636 были исключительно суровыми). Эльзас, где французский протекторат сыграл свою роль быстрее и лучше, казался не столь глубоко пораженным. Эльзас в гораздо большей степени, чем Лотарингия, ввиду его стремления к присоединению, ввиду глубины французского патриотизма его жителей на службе в армиях имперской и революционной Франции, был сектором исключительного демографического подъема XVIII века. Вдвое, а то и почти втрое большего в сравнении с темпами Каталонии, Валенсии, благополучных провинций Англии. Двести пятьдесят тысяч жителей в конце XVII века, более 600 тысяч — 90 лет спустя.
    С 1648 по 1652 год Фронда прорывается наружу, несмотря на Ланс (20 августа 1648 года), закрепивший достижения Рокруа. Франция на миг вернулась к эпохе Испании десятью годами раньше. Испанские войска в Бордо и Нанте. Заколебались самые верные — Сегье, Сюлли, Тюренн. Эта Фронда, которую Таллеман де Рео[51] назвал «войнушкой» (guerrette), — оказалась самым великим испытанием, самой большой угрозой, с которой когда-либо сталкивалась Франция, периодом, который трудно было завершить из-за полуварварского состояния, изоляции и социального разложения.
    Но движение вперед возобновилось. В 1652–1668 годах — постепенное овладение Фландрией и методичная осада ФраншКонте. После двух лет крупнейших дипломатических маневров столетия в ходе островной конференции (август — ноябрь 1659 года) между Луисом де Аро и Мазарини был заключен Пиренейский договор.
    Франция получила Руссильон и часть Сердани. Одновременно Франция злорадно припечатала к Испании Каталонию, которая все помнила и ничего не простила. Уступка Авена, Филипвиля и Марьенбура — цена кастильского pundonor, выкуп принца Конде, восстановленного во всех его должностях и именах — начало глубокого демонтажа Нидерландов. Артуа почти полностью, Гравлин и Бурбур близ Дюнкерка, уступленного англичанам (выкуплен Францией у Карла II в 1662 году), территории Эно, а также другие к востоку и к югу от Люксембурга, Тионвиль в частности, завершающие окружение Лотарингии. В счет будущего заключается брак инфанты Марии-Терезии с юным 22-летним королем; поскольку в Испании Салический закон в то время не действовал, инфанта могла наследовать престол, не опасаясь появления конкурента мужского пола: инфант Проспер был мертв, Фердинанд — на последнем издыхании, будущий Карл II еще не родился; в акте от 7 ноября 1659 года инфанта отказалась от своих прав при «условии», которое связывало и тем самым аннулировало отказ невозможной выплатой умеренного для инфанты приданого в 500 тыс. золотых экю.
    С помощью этой ситуации Людовик XIV добился в Лондоне, в Италии, противостоящей Магрибу, признания превосходства в Европе, которое уже не будет оспорено. Успех Деволюционной войны, несмотря на выношенность замысла и благоприятные условия англо-голландского конфликта и чуму, опустошившую восток и юг Англии, оказался незначительным. Предваряемая шедевром злонамеренности — «Трактатом о правах наихристианнейшей королевы на разные государства Испанской монархии», — французская армия в мае 1667 года начала операции, более похожие на крупные маневры, чем на войну. Однако успех, учитывая соотношение сил и первоначальное преимущество, оказался незначительным. Известен выбор Людовика XIV в Аахене (2 мая 1668 года). Он отказался от Франш-Конте, укрепления которого, еще годные, были срыты, несмотря на то что посредники и враги настаивали на их сохранении, зато Франция получила Берг, Фюрне, Армантьер, Куртре, Менен, Лилль, Дуэ, Турне, Ауденарде, Ат, Бенш, Шарлеруа с прилегающими к ним землями. Испанские Нидерланды утратили жизнеспособность.
    Тысяча шестьсот шестьдесят восьмой год знаменовал собой поворот: осознание того факта — чему усиленно содействовал Людовик XIV, — что Франция замещает Испанию. Относительный провал Аахенского договора был обусловлен созданием фронта протестантских держав севера против французского продвижения: имеется в виду непосредственно Англия, Швеция и, особенно, Голландия.
    1668–1679. Голландская война сделала поворот очевидным.
    Вчерашний флагман протестантской Европы, Франция оказалась в изоляции перед лицом этой самой протестантской Европы, отныне во имя равновесия враждебной защитницы ослабленных габсбургских государств. Голландская война была еще и первой антифранцузской коалицией, последняя из которых завершится Ватерлоо. Несмотря на изоляцию, война для Франции окончилась победоносно. Она грозила стать катастрофой, не будь технического превосходства французской армии. Мощная армия, поставленная на ноги двумя Летелье, ведомая еще какое-то время Тюренном и Конде, не получила удара в спину. Это породило опасную иллюзию, абсурдную идею о возможности бесконечно держаться и побеждать в одиночку против всех.
    Побеждать в Нимвегене, Сен-Жермене и Фонтенбло (август 1678 года, февраль и сентябрь 1679-го). Никаких территориальных изменений, кроме как между сокрушенной Испанией и победоносной Францией. На сей раз Франш-Конте и замена неровной, как зубья пилы, границы на солидную, прямую, выгодную границу на севере: Камбрези, часть Эно (Валансьенн, Бушен, Конде и Мобёж), часть приморской Фландрии (Ипр, Поперинге, Байель, Кассель), остаток Артуа (Эр и Сент-Омер).
    Следовало бы понять, что успех был обусловлен двумя случайными факторами: двусмысленностью английской политики — король принудил пойти на мир тех, кому он не простил навязанной ему войны, которую протестантская Англия развязала против Франции, в то время как король хотел воевать с Голландией, — и последней вспышкой на востоке, на фланге империи, турецкой угрозы.
    Людовик XIV под влиянием советников увлекся приращениями, применяя «Трактат о правах королевы» в масштабах Европы. В Эльзасе присоединения удались (1679). Клятва «Декаполиса» — акт коллективной преданности десяти традиционно объединенных с 1354 года городов: Хагенау, Шлештадта,[52] Виссембурга, Ландау, Кольмара, Обернай,[53] Кайзерсберга, Розгейма, Туркгейма[54] и Мюнстера. И Страсбурга, занятого в сентябре 1681 года. «Clausa Germanis Gallia» — возгласила памятная медаль. А что в других местах? За исключением Эльзаса, работа «палат присоединения» была упразднена в 1697 году. Оставим детали в стороне. Главное — идея, воодушевлявшая деятелей этого юридического империализма, и семена ненависти, давшие урожай в 1707–1709 годах.
* * *
    Творцами этого упорного предприятия, завершившего формирование внешнего облика Франции, были те же люди, что строили административную монархию внутри. Одна из удач Франции в XVII веке, которой она обязана продаже должностей, — это ее чиновники, лучшая часть буржуазии, часть дворянства. Внутри этой элиты формируется другая элита, или, если угодно, авангард — инспекторы. Отсюда король черпал своих интендантов, интендантов армии и интендантов провинций. Эти инспекторы с временной миссией в армиях, на оккупированных землях, в новых расширяющихся провинциях, при парламенте Меца и «палатах присоединения» были творцами процесса территориального завершения вышедшей в лидеры Франции. Среди такого рода ревностных творцов, остававшихся в полутени, — Николя де Корберон, недавно выведенный из небытия Роланом Мунье, типичный представитель сословия нескольких сотен инспекторов, собирателей государства как внутри, так и вовне. Автор трактата, опубликованного небескорыстно его зятем в 1693 году, сей Корберон был старшим сыном скромного чиновника, особого наместника в судебном округе Труа. Продвижение французской монархии в направлении Лотарингии и Эльзаса дало Николя шанс, которого он не упустил. Король нуждался в верных людях, чтобы превратить временную оккупацию в завоевание. Корбероны доказали меру своей преданности в Шампани во времена Лиги, в 1589 и 1590 годах, что и обернулось для Николя Корберона безвозмездным назначением на должность советника в верховном совете Нанси, процедура необычная: социальная мобильность на этих пограничных рубежах была большой. В 1634 году Людовик XIII трансформировал верховную палату в парламент Меца. И — снова без единого гроша — «6 декабря 1636 года король пожаловал ему патент государственного советника». Корберон нашел себе предков и прирастил фамильное достояние. Одновременно с возведением 4 марта 1648 года виселиц в новообретенной сеньории он с тем же упорством округлял достояние короля, а значит, Франции, в оккупированной и раздираемой Лотарингии. Как? Это видно из речей, произнесенных перед парламентом Меца с 1637 по 1640 год, опубликованных Сент-Мартом в 1693 году. Их содержание удачно резюмировал Ролан Мунье. Достаточно обратиться к нему. Для Корберона его король — «величайший король на земле». Князья, подобные герцогам Карлу и Франциску Лотарингским, — его вассалы (утверждение спорное, Лотарингия относилась к империи). «В отношении сей земли король может начинать с политики оккупации и покровительства. В таком случае он должен уважать местные порядки и обычаи, даже если они не совпадают с тем, что принято в королевстве, ибо сила и власть обычая являются столь неограниченными, что он, согласно мнению всех канонистов, превосходит самый строгий закон. Все меняется, как только король переходит к аннексии».
    Корберон верил в аннексию — завоевание есть источник права — в интересах государства. Будучи, разумеется, превыше закона, король обязан ему подчиняться. Во всяком случае, существование независимости королевства требует от короля «поддерживать эдикты и отменять их» или «приспосабливать». Сей ликвидатор привилегий оккупированных пограничных провинций сделался хорошим архитектором новых восточных провинций Франции, призванных с середины XVIII века играть роль все более и более решающей движущей силы в национальном объединении.
* * *
    Но прежде чем утверждать государство вовне, необходимо было сделать это внутри. И здесь мы снова обнаруживаем группу инспекторов. Дабы обозначить присутствие короля при администрации, безусловно преданной, но укомплектованной согласно принципу продажности должностей, а значит, независимой и далекой, король со 2-й пол. XVI века прибегал к временным миссиям инспекторов. Чтобы заштопать прорехи, нанесенные Лигой, Генрих IV использовал более продолжительные, более стабильные, более постоянные миссии. Ришелье сделал из них оружие управления. Назначенные королем, облеченные полномочиями безвозмездно, инспекторы являли собой синтез двух внешне противоположных, но, в сущности, взаимодополняющих систем. Из этих чиновников, никому, кроме короля, ничем не обязанных, Ришелье сделал действенный инструмент эффективного государства. Он поручил наблюдать за войсками финансовым интендантам, в обязанности которых входило снабжение войск и их защита от грабежа поставщиков; эти интенданты стали, кроме того, еще и полицией и правосудием. Внутри страны Ришелье умножил наезды инспекторов. Эти «полномочные комиссары короля» на определенном посту, в начале правления Мазарини стоящие во главе каждого финансового округа, захватывают власть, приказывают и координируют. Они моделировали Францию.
    На вершине сложного и теперь отлично смазанного механизма административной монархии — элита крупной буржуазии с шансом на получение дворянства, сливки, если угодно, корпуса инспекторов; в течение полувека доминировали три клиентелы: клиентела Сегье, клиентела Кольберов и клиентела Летелье — Лувуа. «Пьер Сегье, — пишет Ролан Мунье, — принадлежал к той же социальной группе, что и государственные советники, инспекторы и интенданты». Семейство Сегье дало королю одного канцлера, пятерых председателей парламента, тринадцать советников, двух генеральных адвокатов в парламенте Парижа, семерых инспекторов. В 1633–1646 годах Пьер был после кардинала первым лицом в государстве. «Парламент Парижа устами своих депутатов, Совет строками своих решений именовали его Месье, как принцев крови. Король в своих эдиктах, декларациях и грамотах называл его своим дражайшим и преданнейшим канцлером Франции, провинциальные парламенты и прочие инстанции, компании и отдельные персоны обращались к нему Монсеньор. Он стал бароном, герцогом Вильморским, графом Гиенским». Это ему Ришелье обязан разгромом восстания «босоногих», не давшим Нормандии превратиться в Каталонию.[55] Его состояние, возможно, достигало 4 млн. турских ливров, что в 4–5 раз превышало уровень самых богатых председателей парижского парламента.
    Состояние Сегье не устояло в потрясениях Фронды. Победивший Мазарини после 1652 года опирался на новое поколение чиновных: на Мишеля Летелье — реорганизатора армии, на Гюга де Лионна — изворотливого дипломата, на Николя Фуке — жонглера в финансовых делах, «суперинтенданта» эпохи инфляции, умудрившегося обойти Сциллу и Харибду. Лоцман в бурных водах необязательно становится капитаном дальнего плавания. Из всего персонала, доставшегося молодому королю после смерти Мазарини (9 марта 1661 года), Фуке был единственным потерпевшим неудачу. Людовик XIV предпочел ему другую креатуру, самого близкого по своим корням к презренному товару Жана Батиста Кольбера. Этот сын сукноторговца из Реймса прошел школу на службе у Мазарини. После падения Фуке, к которому он приложил руку, Кольбер в течение 22 лет, с 1661 по 1683 год, оставался нетитулованным главным министром Людовика XIV, столпом великой мутации французской административной монархии.
    Кольбер и кольбертизм, иначе говоря, индустриальная и регламентарная разновидность меркантилизма — французская реакция на экономически неблагоприятный период 60— 80-х годов. Позже будут преувеличивать его последовательность и эффективность. Более важно, что фактически было завершено создание могучего механизма, надолго сделавшего французскую монархию самой эффективной из монархий Старого порядка. Кольбер олицетворял собой не просто экономическую политику, но и административную машину, претендовавшую на все, в том числе и на экономику. Обратите внимание на последние великие дни, дни Оверни (1665), власть чиновников короля утверждалась в сердце Центрального массива. В конце 70-х годов имеет место экономическая и фискальная унификация, интенсивная законодательная деятельность. Она удачно дополнила работу, начатую великими ордонансами XVI столетия. Решительному усовершенствованию подверглось гражданское состояние путем введения вместо единственного экземпляра двойной регистрации, предусмотренной ордонансом 1667 года; была также проведена большая перепись в 1664 году, заложившая основы систематической описательной статистики королевства. Обратим внимание на ордонанс 1664 года (см. Бертран Жиль). Он указывает интендантам на необходимость пользования хорошими картами с административным делением: церковными, военными, судебными, финансовыми, составленными в результате обследования институтов и людей. А также и королевского домена: основных ресурсов, деятельности населения и его эксплуатации страны; развития морской коммерции, промышленности, привилегии для возможного распределения; судоходных или пригодных к судоходству рек, значимости работ, которые предстоит исполнить; конского поголовья; фальшивой монеты. И все в течение 4–5 месяцев.
    Циркуляр, датированный Эсмотеном 1664 годом, лучше, чем записки о коммерции и о финансовом положении Франции, лучше, чем советы Кольбера Сеньеле или переписка, которую Лависс систематизировал в «предложение Кольбера», знаменует наглядным образом великий поворот к созданию во Франции самой могучей и самой эффективной административной машины классической Европы. Она будет совершенствоваться. Статистический аппарат 1664 года был расширен, адаптирован и обновлен при переписи 1697 года. Восемнадцатый век усовершенствовал и дополнил его: Доден (1724), Орри (1730),еще раз Оррив 1745 году, Бертен (1760), Лаверди (1764), Неккер (1780) расставили вехи на пути создания статистического инструментария, который на исходе Старого порядка поставил Францию вровень с Англией.
    Кольбер — это не один человек, а команда, семья, клиентела. Рядом с ним и после него — Кольбер де Круаси, затем Кольбер де Торси в министерстве иностранных дел, Кольбер дю Террон, Сеньеле в морском министерстве до 1690 года, Н. Демаре на посту шефа ведомства генерального контролера.
    Наряду и в соперничестве с династией Кольберов существовала династия Летелье. Организаторы самой мощной постоянной армии классической Европы. Канцлер Летелье, наряду с Мазарини, Фуке и Лионном, один из четырех столпов Верхнего совета в 1661 году, мощная конструкция на руинах Сегье. Лувуа, во втором поколении, был великим человеком; Барбезье, в третьем, несмотря на задатки, — уже заходящая звезда.
    Хотя Кольбер и Летелье принадлежали к одному социальному слою — Кольберы изначально несколько ближе к торговле, — между ними была не то чтобы оппозиция, но тонкое различие. Кольбер был «чистый француз». Его ненависть к Голландии была сродни терзаниям любви или зависти к успешной модели; несмотря на свое содействие сокрушению альянсов 1670 года, он оставался человеком протестантских альянсов. Он вырос в системе Мазарини. Он олицетворял «церковный мир». В отношении к протестантам он стоял за строгое, но лояльное соблюдение Эдикта. Группировка Летелье оставалась, в сущности, раскаявшейся сторонницей Лиги. Взлет Лувуа пришелся на отмену Нантского эдикта (18 октября 1685 года).
    Из тяжелого испытания 1626–1629 годов «партия» вышла разбитой. В 1630 году католическая реформация полным ходом меняла содержание и облик традиционной церкви, она придала ей прелесть новой молодости и вновь обретенную веру в слово Божие. В 1630–1680 годах протестантская знать переходит в католицизм. Религия мелкого дворянства, «религия, именующая себя реформированной», или, как станут сокращать, «именующая себя религией», стала религией купечества. Поворот обозначило обращение Тюренна (23 октября 1668 года). Католицизм французской католической реформации — августинианский, если говорить о благодати, арнальдианский, если говорить о морали, галликанский в его отношениях с Римом, — диалектически превзошел все оппозиционные чаяния французского протестантского дворянства. Сектантское перевоплощение пуританской революции в Англии опасно отсекло французский протестантизм от могущественной, опекающей, дружественной и покровительственной Англиканской церкви. Разумеется, образцовая монархическая преданность времен Фронды стоила французскому протестантизму того, что вторая половина долгого правления Мазарини стала его последними добрыми днями. В то время испытание «Формуляром» внесло смуту во французскую церковь. Возникла возможность протестантского восстановления в главном. «Прошу вас верить, — еще писал Мазарини Синоду реформатских церквей 1659 года, — что я питаю великое уважение к вам, как к столь добрым и столь верным слугам короля». Поэтому политика комиссаров, установленная в апреле 1661 года по требованию ассамблеи духовенства, поначалу выглядела возвращением к балансированию на строгой и твердой позиции четырнадцати последних лет правления Людовика XIII. Мэтр Бернар, судебный советник из Безье, в книге, призванной вдохновлять действия агентов власти, «Обоснование Нантского эдикта другими эдиктами умиротворения и регламентными постановлениями» точно определил политику применения Эдикта: эта политика восторжествовала в момент дипломатического поворота голландской войны. Начался долгий период подавления французского протестантизма, подточенного вялостью его доблестного дворянства, умевшего в иных обстоятельствах, атакуя, защитить его. Достаточно будет отметить этапы этого периода.
    Уничтожение церквей. Разрушение синодальных структур — обрекающее французский протестантизм на фактический конгрегационализм: касса обращений Пелиссона (родился в 1624-м, умер в отчаянном положении в 1693 году),[56] финансируемая королем, не вышла за рамки посредственного прозелитизма; контрмеры против эффективного воздействия дьяконата реформатских церквей на бедных. «Списки, периодически предоставляемые королю, включали на конец 1682 года 58 130 имен и были на суммы относительно небольшие: в Дофине в среднем 7,6 франка на голову; в Они — 12,6 франка».
    Затем принимаются за семейную структуру, настраивают детей против отцов. Но до разрыва 1679 года Франции с протестантской Европой не происходит ничего решительного. Посредственная, но не катастрофическая конъюнктура 60-х, 70-х, затем 80-х годов сохраняет трения между все более и более структурирующимся вокруг недопускаемой к должностям экономической элиты меньшинством и католическим народом. Судьба долгое время бывшего привилегированным гугенотского меньшинства в 1672–1679 годах совпадает со среднеевропейской. Условия меняются от одной провинции, и даже сеньории, к другой. Субъективная точка зрения отдельного интенданта, отдельного крупного сеньора и, главным образом, соотношение численности и исторического наследия.
    На локальном уровне были предприняты крупные инициативы. Их порождали региональные трудности, усугубленные конъюнктурой, и рвение интенданта-обращающего. Надо ли удивляться наблюдаемому обновлению в XVII веке старых трещин «гражданской войны»? Изобретателем драгонад был некто Марийяк, экспериментальной площадкой — Верхнее Пуату в 1680 году. Информированный Версаль одобрил результат, но не порядок действий, при котором стало известно самое шокирующее. Время остановки для переговоров о галликанском — в какой-то степени, — даже генрихианском решении в контексте конфликта с папой. Великое, беспощадное, генеральное испытание началось в 1682 году в экзальтированной обстановке снятия осады Вены (21 сентября 1683 года) и коронования Иакова II (23 апреля 1685 года).
    В атмосфере лета и осени 1685 года эдикт Фонтенбло (18 октября 1685 года) мог показаться едва ли не либеральным: «Да будет позволено, помимо того, приверженцам религии, именующей себя реформированной, пока Богу не будет угодно вразумить их, как прочих, оставаться в городах и весях нашего королевства. и продолжать там свою коммерцию, и владеть своим имуществом, не подвергаясь ни беспокойству, ни утеснению ввиду упомянутой религии, именующей себя реформированной, при условии полного прекращения проведения строевых занятий и собраний под предлогом молений или обрядов упомянутой религии».
    «Последняя щепетильность короля? Лицемерие? Ловушка? Уступка либералам?» Забота о международном мнении, «стремление избежать эмиграции строптивцев». Возможно, бессознательная, но, в сущности, подлейшая ловушка. Католические короли в 1492 году оставляли своим подданным-евреям выбор между крещением и исходом. Филипп III в 1609 году изгонял морисков, оставляя теоретическую возможность внести эквивалент половинной стоимости имущества. Обратите внимание на статью X: запрет покидать королевство «под страхом наказания галерами для мужчин и лишения свободы и имущества для женщин». Финальная формула: «Да будет позволено, помимо того.» — не что иное, как посредственная попытка оправдания.
    Далее, в 1686 году, начинается необъяснимое. Драгонады причастия. Наглядным образом проявляющее себя пресуществление было в высшей степени соблазнительным, а значит, заманчивым, привлекающим в католическую контрреформацию скорее, чем выгода или страх: от такого испытания своей новой веры новые католики не смогут отказаться. Пелиссон приходит в отчаяние в 1686 году. Принужденные к кощунственным причастиям, новые католики припомнили «боженьку из теста» времен своего детства, вместе с Жюрье[57] открыли знак несомненного осуждения прегрешения против Святого Духа своего так называемого обращения в свете этого события, — попросту вероотступничества. Отчаяние не ведет к невозможности раскаяния. И результат скорее будет другой, чем полное неприятие и ненависть. Кардинал Ле Камю и несколько янсенистов были единственными, кто в эйфории Те Deum осознавали, что «плата за грех — смерть.». В филиграни скоропостижно дехристианизированной в период этих кампаний Франции таилось великое своеобразие французского случая — драма 1686 года.
    Сколько было вынужденных бежать, составивших эмиграцию, которую надеялся остановить эдикт Фонтенбло? Эмиграция за два года крайнего давления превысила, возможно не намного, 100 тыс. человек. Если подвести баланс миграции 1679–1700 годов, то 200 тысяч — это минимум. И «кровопускание» продолжалось на протяжении всего XVIII века, вплоть до Эдикта терпимости 1787 года, который изменил тенденцию. Всего это 1,2–1,3 % французского населения, но элита из элит, пятая или четвертая часть торгового и промышленного потенциала Франции. Людские ресурсы способствовавшие в немалой степени созданию предпосылок для выхода вперед обширных секторов экономики стран севера. От Англии до Восточной Германии, от Голландии до скандинавских стран. Но эмиграция не направлялась исключительно на север. Пользу от нее получили Италия и даже Испания. Если Алерам из Ла-Рошели, бежавшим в Кадис, удалось совместить двойную преданность: и вере, и своей стране, то часть северной эмиграции, особенно эмиграция голландская, содействовала французскому универсализму Европы Просвещения и упорному сопротивлению политике Людовика XIV.
    Для Франции легкие времена миновали.
* * *
    Европа, которой не хватало массивности, целиком прибрежная, занимала уже 2,5 млн. кв. км в Америке, она достигла берегов Африки и сообщалась с почти 200 млн. человек, населяющих открытые муссонам берега Азии.
    Таково было наследие XVI столетия. Семнадцатый век искал нового равновесия внутри великой морской державы христианского Крайнего Запада: французы и англичане вместо иберийцев, увеличение перевозимых богатств, более значительные масштабы обмена, слегка смещенные границы заморской империи. В 1620–1690 годах не происходит ничего существенного. Но можно ли констатировать: «На западном фронте без перемен»? Будем мудрее. На западе происходят глубинные подвижки в недрах почти замкнутого пространства, по сю сторону осторожно перемещавшегося «фронтира».
    Для целого поколения драма разыгрывалась на востоке. Осада Вены снята (12 сентября 1683 года), Центральная Европа переходит в другой лагерь. Хозяева черноморского и азовского побережья — турки, вонзая в Европу мощный клин архаичной сухопутной империи, отсекли латинскую часть христианского мира От победившего степных кочевников мира славянского. Национальные истории долгое время подавали реальность этих решающих лет как освобождение дунайской Европы, включение степи и славянского леса в атлантическую историю Европы. И здесь на переднем плане — Украина. После полувека беспощадной борьбы, под необоримым нажимом казацкой «границы», несмотря на героические подвиги армий польской оккупации в 1648–1696 годах, Украина и Белоруссия осуществили свое вхождение в русскую историю. Для России великое продвижение на восток датируется 2-й пол. XVIII века. Продвижение фронта русской колонизации в 1650–1750 годах осуществлялось в основном по оси северо-северо-восток — юго-югозапад. Петр Великий, как западник, нацеленный на море и побережье, стал политическим выразителем этого фундаментального тропизма внутренней колонизации русской территории. В то время как Австрия продвигалась на восток, Россия осуществляла натиск в южном направлении. Во всей Центральной и Восточной Европе осваиваются пространства, леса и степи отступают. Расселение очагами, затерянными среди безбрежных по mans lands[58] — объектов бесцельных и бесконечных распрей, наконец уступает место сплошному расселению, не такому плотному, конечно, как на западе.
    Сразу после Каленберга началась война (1683–1699), которая принесла Европе 300 тыс. кв. км венгерской территории. Слишком поспешно возникала иллюзия аналогии с христианской Испанией после Лас-Навас-де-Толоса (1212).[59]
    В 1686 году герцог Карл Лотарингский на глазах у всей империи овладел большой площадью Буды. Морозини от имени Венеции предпринял штурм Морей. В 1689 году благодаря «потешным» полкам Брандта и Тиммермана, организованным на западный манер, Петр Великий стал хозяином России, устремленной к югу, морю и западу — два направления, образующие клещи, которые в центре Европы дробили опустошенные в ходе длительной оккупации ее территории, а стало быть, архаичные колониальные империи Турции и Польши.
    Одиннадцатого сентября 1697 года принц Евгений на Зентском мосту завершил завоевание для Габсбургов Венгерского королевства. Петр Великий в 1696 году исправил свой провал 1695 года, захватив Азов и продолжил необъявленное завоевание болотистого балтийского побережья Ингрии, контролировать которую безрезультатно стремилась Швеция. В 1699 году Карловицкий договор обозначил первое отступление Османской империи.
    Классическая Европа обрела континентальный размах. Его обеспечила прежде всего чудом исцеленная на исходе XVII века Австрия. В правление Леопольда I (1658–1705) прирост австрийских земель составил порядка 50 %. В 1718 году Пожаревацкий договор одним махом дал Австрии вместе с Белградом Темешварский Банат, часть Валахии и Сербии. Глубокими причинами этого впечатляющего подъема были Турция, разрыв между ритмом развития восточного бассейна Средиземного моря и атлантической Европы; а также империя. Опустошены были Средняя и Северная Германия. Относительно защищенное альпийское и предальпийское германское ядро, свободное от давления, мешавшего на севере, занимало ослабленное чешское плато и скрепляло относительное единство южной дуги австрийских владений. Леопольд I старательно занимался этой задачей. Он откупил у Польши Ополье и Ратибор, унаследовал Тироль, обуздал аристократию австрийской Венгрии (Эперьешская бойня[60]), обеспечил своим государствам постоянную армию, увеличил тяжелые косвенные налоги. Австрия имела своих Лувуа и Кольберов. Первые признаки австрийского подъема спровоцировали безнадежную атаку турок, которая завершилась Каленбергом. Единство классической Европы проявилось, таким образом, в совокупности этих наслоившихся перемен. Мало завоевать, надо изменить и унифицировать. Турецкая Венгрия не стала мусульманской, она была аристократической и феодальной. Турецкая империя была исключительной средневековой консервативной силой. Австрийское государство, которое в 1690 году соотвествовало Франции XVI века, явилось в Венгрию, находившуюся на уровне Запада XII века. Отсюда бунты и репрессии. Трудная ассимиляция освобожденной Венгрии, иначе говоря, драматическое наверстывание, совершилось не без конфликтов, и венгерская диверсия была немаловажным фактором, избавившим Францию от поражения в Войне за испанское наследство. В карпатской Венгрии, Словакии и Рутении в 1703 году вспыхивают очевидно конъюнктурные крестьянские волнения. Леопольд сталкивается с солидарностью дворянства и простолюдинов: ситуация, подобная положению Филиппа IV в Каталонии и отличная от положения Людовика XIII перед лицом «босоногих» в 1639 году. Иосифу1 (1705–1711) потребуются годы, чтобы отделив крестьянство, подавить восстание магнатов под предводительством Ракоци, лидера венгерской Трансильвании. Это было сделано в 1711 году.
    Остановленная на юге и востоке, Австрия не отказалась от Западной Европы. Она опиралась на Италию и мечтала об Испании. Однако она частично отказалась от империи. И поэтому, так же как в опустошенной протестантской Германии, формируется сила, сила тоже «пограничная», способная привлечь людей и создать сплошной массив освоенной территории через леса, болота и обращенные в залежи поля, — долгая туманность Гогенцоллернов, которая от Бранденбурга распространилась по всей Средней Германии. Дело великого курфюрста (1640–1688) тяготело к кальвинистскому племени и к созданию крепкой армии. Его армия показала себя при Фербеллине (1675) против шведов. При Фридрихе I (1688–1713) курфюрст вырвал у императора при разделе Испанского наследства королевский титул. Коронование 18 января 1701 года первого короля Пруссии в Кёнигсберге было событием немаловажным. В совершенной преемственности с большим рвением и меньшей проницательностью продолжил дело великого курфюрста Фридрих-Вильгельм I, «король-сержант» (1713–1740), вознесенный демографическим подъемом протестантской Германии на стадии полного восстановления. С 2 млн. подданных король-сержант в 1740 году сумел выставить 83 тыс. человек — почти столько же, сколько император, правивший от Венгрии до Сицилии 24 млн. душ и несколькими государствами. Понятно, что Фридрих II (1740–1788), изгоняя Марию-Терезию из Силезии (декабрь 1740 года — апрель 1741-го), завершил выгодное вычленение Австрии из империи. Во всяком случае, операция для Европы была счастливая, поскольку она нацелила Австрию на главное — вовлечение дунайского бассейна, пребывавшего под турками в спячке, в атлантическое течение европейской истории.
* * *
    Несомненно, великим делом для Европы была Россия. В конце XVII века, после победы «потешных полков» (1689), завершился решающий поворот. Через Архангельск, через СанктПетербург — название которого с нидерландскими созвучиями и архитектура, раболепно имитирующая западные модели, стоили тысячи знамен, — ветра атлантической Европы проникают в огромную толщу лесов и степей. Одиннадцать-двенадцать миллионов душ в начале XVIII века и неуклонный демографический подъем в этом полностью открытом, полностью «пограничном», не знающем земельного голода мире, в котором люди, отдаленные расстояниями, бедные, рассеянные, были единственным дефицитом. Эта далекая Россия в начале XVIII века имела влияние, тем не менее, уже наравне со всей Италией (13 млн. душ в 1700 году). Прорубание «окон» на море, влияние западных нравов, замещение старой земельной аристократии служилым дворянством — все это не обошлось без множества столкновений и кровопролития. Вот почему правление Петра Великого при всем внешнем великолепии было в действительности хаотичной, брутальной, но плодотворной эпохой волнений. Россия пережила смуту периода изоляции, теперь она проходила через смуту восстановления связей и наверстывания упущенного.
    Невыносимый ритм перемен вызвал первое восстание этого царствования: грозный бунт стрельцов, самого традиционного корпуса армии. За ними стояли Софья, царевич, почувствовавшие угрозу себе бояре, все те, кто ненавидел команду иноземных друзей царя, эту Немецкую слободу, анти-Кремль. В отсутствие царя, отбывшего в ознакомительное путешествие (1698), вспыхнуло восстание. Оно, как и все последующие, было потоплено в крови. В 1699 году Петр взялся за внешний облик традиционной России: костюм, бороду — за видимой ничтожностью таилась глубина проблемы. Частичная реформа календаря, одежда на немецкий или венгерский манер, табак — был затронут весь порядок. Отсюда глубокие разногласия внутри православия, подточенного с середины века расколом; упразднение патриархии и замещение ее прирученным Святейшим синодом, сектантские вспышки, религиозные манифестации возмущения умов и отказа от этой брутальной революции, навязанной сверху царем и противоречивой. Все царствование было отмечено апокалиптическими пророчествами староверов, уподоблявших Петра Великого Антихристу.
    За 36 лет было проделано самое трудное. Победа над Карлом XII под Полтавой (8 июля 1709 года) обеспечила долговечность балтийского окна, признанного в Ништадте в 1712 году. Какой ценой? Двести тысяч мужчин, привлеченных с 1700 по 1709 год «единственно для службы в армии, не считая различных иных функций». Военные потери оцениваются в 100 тыс. человек. Работы по Санкт-Петербургу были почти столь же смертоносны. Потери почти равные французским потерям при меньшем населении. Россия в 1700–1709 годах на свой лад познала Войну за испанское наследство.
    Но ценой этой торопливой вестернизации стало другое, косвенное и пагубное: усиление крепостничества в Центральной России. Цена, выплаченная земельной аристократии за разрыв с обычаями предков. Способ контролировать и сдерживать непреодолимый первопроходческий зов окраин — украинского главным образом «фронтира» XVIII века, предшествовавшего «фронтиру» главным образом сибирскому XIX века, социальная эволюция, пошедшая в противоток западноевропейской, которую Петр Великий страстно желал имитировать. Быть может, потому, что восполнять пробелы социального порядка труднее, нежели упущения порядка политического и экономического. Россия, глубинный славянский мир, отрезанный монголо-татарским вмешательством, начала в XVII веке свой процесс наверстывания.
    Единственно важное — граница украинская, непреодолимая, приложение к большому югу. Недалек момент, когда южный тропизм России столкнется с восточным тропизмом теперь уже дунайской Австрии. В перспективе важен процесс включения России в европейскую историю. России, призванной стать на восточном фланге Европы восточными Соединенными Штатами — с Сибирью к востоку от Урала, подобной великому Западу по ту сторону Аппалачей.
    Известен трагический конец правления, последовавший чудовищный хаос, наследование в руках гвардии. Екатерина, Меншиков, короткая традиционалистская реакция при Петре II (1727–1730), грубая пропетровская политика Анны Кровавой (Анны Иоанновны, 1730–1740), просвещенный традиционализм Елизаветы (1741–1762), подражание Западу Екатерины II (1762–1796).
    Драма неравномерного роста и последствий торопливого наверстывания.
    Политические события оставались медлительными на востоке — знак архаичности.
    Политические события на западе неуловимыми импульсами передавали на восток изменения в равновесии масс. Возросшая значительность Австрии, венгерский мятеж, выход на сцену Пруссии и России.
    Французское преобладание проистекало от совокупности двух факторов. Главное, особая значительность Франции была обусловлена численностью и прогрессом ее техники и мысли. Несмотря на исход в Убежище, на катастрофы 1693–1694 годов и 1709 года, на рано обнаружившееся определенное старение населения, значительность Франции сохранялась с 1685 по 1715 год. Но по окончании неизбежного преобладания время гегемонии истекло. Вместе с парадоксальным стечением обстоятельств, которые ее обусловили. Еще вчера единственная на просторах Европы Франция теперь должна была считаться с двумя новыми факторами: Австрией и Англией. Со свободной от османского давления Австрией, собирающей дунайскую Европу, придется делить наследство испанских Габсбургов. Труднодостижимое равновесие. Оно обошлось в 25 лет почти непрерывных войн. Дележ, осуществленный в Утрехте, был призван в своих главных линиях пройти сквозь классическую Европу вплоть до эпохи революций. Без морской диверсии Франция сохранила бы всю испанскую Европу, т. е. Нидерланды и Италию. Выход на сцену Англии на следующий же день после Славной революции помешал в 1710–1711 годах дому Габсбургов воспользоваться своими венгерскими победами, чтобы добавить Испанию и, возможно, Америку к фламандским и итальянским залогам, которые он удерживал. Два важнейших политических события века пришлись на 1683 и 1689 годы, с разрывом меньше чем в шесть лет. Отмена Нантского эдикта, операция выгодная в международном плане в момент, когда Иаков II готовился в феврале 1685 года наследовать Карлу II, стала тяжелым препятствием восхождению Вильгельма Оранского. Она лишила Францию свободы маневра, не дав поддержки католической Европы.
    Политика присоединений вызвала возникновение Аугсбургской лиги (1686). Спорный выбор Кёльна (1688) главы большого церковного курфюршества противопоставил кандидата короля и кандидата империи, начав процесс противостояния, тогда как союз двух морских держав обрек Францию на опасную войну на два фронта. Впервые действительно одинокая Франция, не имея союзников, оказалась против всей объединенной Европы.
    Из этого испытания Франция выпуталась на удивление удачно. Превосходство ее армии, усиленной милицией, было значительно. Преимущество внутренних коммуникаций дополнили раздоры противника, плоды ирландской и венгерской диверсии. За фортификациями Вобана и превращенным в пустыню Пфальцем королевство было недосягаемо. От Флерюса (1690) до Стенкерке (1692) и Неервиндена (1693), от Стаффарды (1690) до Марсалы (1693) французские войска набрали очки и вынесли войну за пределы границ.
    Ценой отступления на море. В 1689–1690 годах контроль на морях был французским. Начиная с Ла-Уга (1692), несмотря на талант де Турвиля, он становится англо-голландским. Франция прибегла к каперству, оружию слабых, она нанесла морским державам потери, ослабившие их волю к победе. Бремя сухопутной границы не позволит ей вновь обрести контроль в открытом море, что в перспективе и стало приговором колониальной экономике морской Франции. Конец испанского преобладания обозначил скорее Матансас, чем Рокруа, конец французской гегемонии — несмотря на Флерюс, Неервинден и Марсалу, — это Дюге-Труэн и Жан Барт вместо де Турвиля.
    Рисвикский мир (1697) был миром бесполезным, скорее временным. И Людовик XIV, который позволил Европе объединиться и выиграть от рискованных присоединений — запоздалое свидетельство умеренности, — оказался в сильной позиции для лучшего распределения Испанского наследства.
    С 1697 по 1700 год, пока агонизировал последний испанский Габсбург, проекты и договоры о разделе следовали друг за другом. Вплоть до Лондонского договора в марте 1700 года. Пятнадцать миллионов подданных в Европе, двенадцать в Америке, а также 4/з годового мирового производства серебра — прибрать к рукам бренные останки империи Оливареса значило обеспечить себе мировое господство. Для морских держав, в связи с невозможностью отыскать наследника, который не был бы ни императором, ни королем Франции (принц-курфюрст Баварский удовлетворял этим условиям, но он умер в начале 1699 года), наилучшим решением был раздел. Людовик XIV согласился с этим. Но ни император, ни испанский двор не желали этого.
    Крупнейшее дипломатическое событие века парадоксальным образом разыгралось именно при испанском дворе — в Кастилии, которая испытала всю глубину падения и коллективная гордость которой продиктовала условия поразительного завещания. Вся полнота наследства передавалась в одни руки. Сначала Бурбону, затем венскому Габсбургу. Предполагалось строгое разделение корон. Парадоксальная сплоченность от привычки долгого сосуществования — правящие классы Кастилии отказались принять во внимание потерю империи, которая разбила ее в Европе.
    Завещание было сообщено Людовику XIV 9 ноября 1700 года. Томительное ожидание, страстные споры. Ложная альтернатива. Для Совета не было иного выбора, кроме как между войной и войной, поскольку император отказался от договоров о разделе, а Лондонский договор с морскими державами предшествовал завещанию, которое вновь открывшимся обстоятельством обеспечивало разделение двух корон. Принятие завещания обеспечит старому королю, по крайней мере, страстную преданность Кастилии. Крестьянская милиция Франции и нерушимая верность народа Кастилии — два фактора, которые в разгар драмы спасут две великие державы от пучины.
    Если Людовик XIV совершал ошибки, то потом, а не прежде. Но устремленный к Америке запад Франции толкал его на это. Поспешное взятие под защиту Нидерландов, натиск на Мальвинские острова в Южных морях на новом пути через мыс Горн, беспорядочная деятельность французских торговых колоний в Кадисе и во всей Испании, оплошность, которая, казалось, сохранила права герцога Анжуйского, Филиппа V, на французскую корону. Поспешное признание претендента Стюарта (сентябрь 1701 года) стало оскорблением протестантской Англии. Но это не был casus belli. В тот момент свершилось зло. Всего-навсего ответ на великий альянс, который как раз завязывался между морскими державами и империей.
    В Атлантике испанская Carrera была разбита. Открытое море досталось англичанам, серебро галионов потекло в Виго, Гибралтар был взят внезапно в 1704 году, связь с Америкой обеспечивалась одним лишь мальвинским маршрутом, что возбуждало подозрения с испанской стороны. Периферийная Испания столь же однозначно была на стороне эрцгерцога, как Кастилия — на стороне Филиппа, взятая в клещи вражескими экспедиционными корпусами вслед за Португалией и Каталонией. Быстро потерянная Италия, Франция, вымотанная войной и защитой ранее осажденной Испании. Но милиция усилила армию, а падавшие одно за другим укрепления Вобана истощили противника, а Кастилия при короле, которого ее хотели лишить, заслонила с французской помощью Вильявисьосу (1710) — и победителем вышел в конечном счете Филипп. Наконец, смерть Иосифа I в 1711 году сделала эрцгерцога императором и королем, что было более опасным для морских держав, чем ослабленная Франция, отделенная от Испании, сведенной к Америке и полуострову. Момент временного умиротворения голландцев (реванш за 1672—1673-й и за драгонады),удобный, чтобы потребовать невозможного (война французов против Филиппа V), и Франция к концу ужасной зимы 1709 года капитулировала бы. Война за испанское наследство, династическая на первый взгляд, была первой национальной войной в Европе. Отсюда ее масштабы и ожесточенность.
    Немилость Мальборо, иначе говоря, ударной силы партии вигов, ожесточенной против Франции, и выход англичан из борьбы позволили Виллару при Денене (1712) сорвать планы принца Евгения.
    От Утрехтского мира до Раштаттского (1713–1714) — самый долгий дипломатический сезон классической Европы после Вестфальского мира, заложивший территориальные основы Европы XVIII века.

Глава IV СОВМЕСТНОЕ ГОСПОДСТВО

    От Лондонских предварительных переговоров (8 октября 1711 года) до Договора о границах (15 ноября 1715 года),[61] когда во Франции уже правил регент, между европейскими державами было подписано 14 конвенций по принципиальным вопросам. Обеспеченное ими равновесие сохранялось в основном на всем протяжении XVIII века. Утрехтские договоры обозначили переход от французского преобладания к преобладанию английскому. Вот уж что соответствовало действительности только в самых общих чертах. В 1730 году Франция насчитывала 20 млн. жителей, Британские острова — 6 млн. Локк был бы неизвестен на континенте без прекрасного перевода Коста; Франция сумела в 1-й пол. XVIII века получить за морями часть, которую она потеряла в 50-е годы, — лучшую, нежели Англия, а британский душевой доход не превышал и 15–20 % среднего дохода наиболее благополучного государства континента — Франции. Итак, не будем торопиться. Англия вигов Георга I не использовала всех преимуществ удачи 1711 года, совсем как Франция Людовика XIV — своих рискованных приобретений. Более чем полвека английского преобладания 1-й пол. XVIII века были полувеком совместного господства. Франции принадлежала лучшая часть на континенте; Англии — море и, после долгой безрезультатной борьбы, огромные выгоды от заморской торговли, правление «пограничными» Америками, одним словом, Англии досталось будущее, а Франции — остатки прекрасного сегодня.
    Прежде всего была установлена обоюдная гарантия порядка наследования. Франция признала протестантское наследование в Англии, между Францией и Испанией состоялась торжественная процедура самоотречений. Регент со своей стороны поддержал это, так же как король Ганновера и парламент вигов. Что касается разделения двух корон, то оно не помешало внутренней работе фраццузского персонала Филиппа V.
    Филиппу V доставались Индии и полуостров, за исключением Гибралтара и Менорки; Франции — границы в соответствии с Рисвикским миром. Императору — Нидерланды и испанская Италия, за исключением Сицилии, отданной Пьемонту. Между двумя великими континентальными державами (население имперской конфедерации примерно на 3 млн. человек превышало французское население, бывшее при этом богаче и однороднее) находился защитный экран «барьеров». По голландской концепции, обобщенной и преобразованной англичанами, система барьеров была установлена от Северного моря до Апеннин в зонах пересечения интересов Бурбонов и Габсбургов: Нидерланды, Италия, рейнские земли. «Охрана их была поручена державам второстепенным, слишком слабым, чтобы они могли обеспечить ее без содействия Англии».
    Урегулирования в Северной Америке касались лишь деталей: Гудзонов залив и Гудзонов пролив, Акадия,[62] Ньюфаундленд, Сент-Кристофер — давний спорный вопрос, решенный в интересах Англии. И не более. Большое значение имела многонаселенная Америка, она оставалась испанской, но экономически отошла от Испании через asiento — разрешенный корабль, огромное судно постоянно обновляемого груза, которое англичане могли посылать каждый год в порты испанской Америки в качестве торговой привилегии;[63] сам же полуостров был опутан сетью тарифов. Англия добилась в Америке преимущественного положения, какое французы получили в 1701–1712 годах во времена del Rey nuestro abuelo.[64] Кастильские Индии, оставленные под политической властью Испании, были включены в экономический кондоминиум морской Европы. Во главе этого кондоминиума стояла торговая Англия. Не бесконфликтно, не без сопротивления со стороны испанских властей. Это продолжалось вплоть до 1770 года, когда возрождающаяся Испания возжелала реколонизировать для себя кастильские Индии. Целью этого запоздалого, но эффективного усилия стала независимость. С 1715 по 1770 год три державы значительно потеснили Испанию в экономической эксплуатации кастильских Индий: и первой здесь была Франция, главным образом в Кадисе. Если положение англичан внутри монополии было несколько ниже французского, то в «коммерции на конце копья» — т. е. в контрабанде — они преобладали на 80 %. Третью позицию занимали голландцы. В 1715–1770 годах испанская Америка имела, таким образом, четыре экономические метрополии. Во главе встала Англия, Франция приближалась ко второй позиции, далеко позади шли голландцы, испанцы возглавляли замыкающих: португальцев, генуэзцев, ганзейцев и северян. Это не было обозначено в договорах, но вытекало из их практики. И так как испанская Америка продолжала иметь большое коммерческое значение, мы можем оценить одновременно масштабы и пределы английского преобладания. Так же как на континенте Франция вынуждена была в значительной степени считаться с Англией, на море и вне Европы Англии приходилось в значительной степени считаться с Францией.
    Тем более что XVIII век не определялся целиком и полностью франко-английским соперничеством. Утрехтский мир привел даже к курьезной франко-английской коалиции, надо ли говорить: коалиции богатых? Династические резоны ее были очевидны. Регент боялся Филиппа V, единственного препятствия, которое отделяло его от трона в случае возможной смерти юного Людовика XV. Георг I и вигское большинство парламента в 1715–1716 годах жили под угрозой высадки якобитов, терзаемые латентным диссидентством шотландских горцев и католической Ирландии. Филипп Орлеанский боялся агентов Филиппа V. Регент тем активнее защищал status quo, поскольку знал, что Франция истощена и что Утрехтский договор отстранял бывшего герцога Анжуйского от французской короны.
    Для Филиппа V, подталкиваемого второй женой Елизаветой Фарнезе и valido Альберони, первоочередной задачей было вернуть Италию в сферу испанского влияния. Эта анахроничная мечта одновременно была нацелена на восстановление самого сердца средиземноморской Испании, глубоко травмированного разрывом испанской цельности Западного Средиземноморья. Дюбуа в Англии, Альберони в Испании были инструментами этого парадоксального и эфемерного ниспровержения альянсов.
    От франко-английской антанты (июль 1716 года) через вхождение Голландии произошел переход к еще более парадоксальному тройственному союзу (январь 1717 года), ради сохранения status quo. Когда слишком торопливая Испания вводит военные силы в Сицилийский пролив, не только ее флот, восстановленный с большими расходами, уничтожается при Пассаро адмиралом Бингом (11 августа 1718 года), но, чтобы принудить ее подчиниться, тройственный альянс превращается в четверной альянс за счет присоединения императора. После раскрытия заговора Сельямаре против регента (благодаря аресту аббата Порто Карреро в Пуатье 5 декабря 1718 года) французские войска перешли к карательной оккупации Сан-Себастьяна (19 августа 1719 года) и Урхеля (23 октября 1719 года). Тысяча семьсот двадцатый год подтвердил прочность Утрехтского равновесия. Имперский Неаполь обрел Сицилию в обмен на Сардинию — компенсация неравноценная, но близкая Савойскому дому. В Парме и Тоскане вокруг дона Карлоса наконец-то образовалось нечто подобное бурбонской Италии.
    Конгресс в Камбре умиротворил Европу; Франция сохранила союз с Англией и консолидировала династический союз с Испанией. Инфанта Анна-Мария, дочь Филиппа V и Елизаветы Фарнезе, воспитанная в Версале, стала хрупким звеном искусной комбинации. Смерть регента и правление герцога Бурбонского подорвали конструкцию. По соображениям внутренней политики герцог Бурбонский грубо отослал маленькую инфанту и женил Людовика XV на Марии Лещинской, уже взрослой дочери марионеточного короля Польши. Это по крайней мере должно было принести взрослому Людовику XV скорое потомство.
    Кардиналу Флёри, духовному наставнику Людовика XV, понадобилось четыре долгих года, чтобы восстановить франкоиспанскую дружбу (1729). Война за польское наследство позволила Франции в относительно сжатые сроки приобрести Лотарингию, не спровоцировав английское вмешательство.
    Но это произошло в последний раз. Впредь коммерческое и колониальное франко-британское соперничество (иначе говоря, два вида экономического соперничества) будет определять политику дворов. Не захват того, что осталось от независимой Лотарингии, не французская позиция в вопросе об австрийском наследстве, но морское и торговое франко-английское соперничество разрушило политику согласия, преобладания которой более или менее успешно добивались регент, Стенхоуп, Дюбуа, Флёри и Уолпол. После 1730 года темпы роста атлантической Франции встревожили Лондон. Конъюнктура континентальной Франции, давно уже отличавшаяся неустойчивостью, вдруг оживилась и способствовала таким изменениям. Тяжело пораженная на исходе Войны за испанское наследство французская морская экономика восстанавливается. В центре драмы снова единственная и главная цель: право Англии на прямую эксплуатацию испанской Америки без участия в издержках. Компания Южных морей против Филиппа V, отбросивший осторожность Уолпол, циклический кризис (1739–1740), поразивший английскую экономику, — и Англия обнаруживает вместо одной Испании Францию (1740) рядом с латинским союзником, французов Кадиса, борющихся с контрабандой.
    Никогда еще Англия не бывала в столь плохом положении. Для католических континентальных морских держав это был шанс выиграть в главном, если они избегут соблазна распыления по мелочам. И тут вмешалось австрийское наследство. С интервалом в сорок лет два великих дела о наследстве смутили мир и равновесие Европы. У Иосифа I (1705–1711) были только дочери, и у его младшего брата Карла VI (1711–1740), короля Испании и каталонцев, тоже были дочери. Регламент, установленный в 1703 году Леопольдом (1668–1705), «Disposition leopoldine», предусматривал такой случай и, естественно, оговаривал переход наследования к дочерям Иосифа. Карл VI изменил этот порядок наследования Прагматической санкцией 1713 года и потратил жизнь, добиваясь ратификации внутри и вовне своих государств этого великого политического акта злого дяди и неправого отца. В слабой конфедерации, когда династические узы были скрепляющим элементом империи, такая манера действовать, несмотря на ее неэлегантность, оправдала себя. Корректировка Прагматической санкции уже обошлась недешево, по крайней мере внешне: Неаполь и Сицилия в обмен наПармув 1738 году, часть Валахии и Сербии в 1739 году. Утрата 1738 года, пожертвование Южной Италией ради Италии Северной, консолидируя империю, пошла скорее на пользу; поражение от турок было серьезнее, поскольку оно, казалось, вновь ставило под вопрос некоторые последствия Каленберга. Дезорганизованные финансы и армия — все против того, что 20 октября 1740 года было необходимо, чтобы произвести на свет впечатляющую коллекцию клочков бумаги.
    Франция слишком отрицательно смотрела на восстановление вокруг Дуная великой континентальной державы, чтобы сопротивляться безумному искушению пожертвовать морем ради суши.
    Три фазы в войне. После стремительного вторжения Фридриха II в Силезию (декабрь 1740 года) успех антиавстрийской коалиции достиг кульминации в Праге, куда в ноябре 1741 года проникли Шевер и Мориц Саксонский.
    Предательство Фридриха II и австрийский реванш, достигший кульминации на подступах к Эльзасу (1743). Неудержимое восхождение почти в одиночку Франции от Фонтенуа (1745) до падения Берг-оп-Зоома (16 сентября 1747 года) и осады Маастрихта (1748).
    Весной 1748 года инициативы Марии-Терезии и победы Морица Саксонского сделали Францию диктатором Европы. Первый театральный жест: Франция избрала прямое соглашение с Англией, тем самым признав факт двойного преобладания. Второй театральный жест — умеренность Людовика XV: фактически Франция обменивала сильную позицию на суше на сильную позицию англичан на море и за морями.
    «Договор в Аахене, по крайней мере внешне, — это договор без победителей и побежденных. Англия вернула Франции остров Кап-Бретон в обмен на Мадрас. Франция отказалась от своих захватов: Нидерландов, Савойи, Ниццы; Испания — от своих требований 1739 года. Явное отступление Австрии в Италии: частично Милан и Парма, но гарантия государствам Габсбургов, за исключением Силезии.
    Этот договор, как говорилось, был всего лишь перемирием, поскольку он восстанавливал на море ситуацию, ставшую нетерпимой уже в 1739 году. Поиск нового равновесия на суше отвратил от главного — от нового морского и заморского равновесия. Франко-испанский альянс был ослаблен, и на континенте шел поиск новой системы союзов. Напряжение 50-х годов стало продолжением драмы 1739–1740 годов. Морской и колониальный конфликт прошел через свой пароксизм.
    Конфликт в долине Огайо между англо-саксонским пионерским «фронтиром» и зоной освоения франко-канадцев, булавочные уколы по самому краю испанской империи, неуклонное развитие в Индиях Дюплексом политики территориальных захватов и протектората французской компании. Осознавая угрозу потерять мир, Англия в 1755 году нанесла двойной удар силами Боскоуэна (по Ньюфаундлендской банке) и Бреддока (от форта Дюкен по Монангелю). В несколько недель (ноябрь 1755 года) были захвачены около 300 французских торговых судов на всех морях, потери составили 30 млн. ливров, 6 тыс. моряков, 15 сотен солдат. Двадцать первого декабря 1755 года французское правительство предъявило ультиматум с требованием реституции. Десятого января 1756 года английский негативный ответ перевел состояние войны де-факто в состояние войны де-юре.[65]
    Известно, чем все это завершилось семью годами позднее (август 1762 — февраль 1763 года) — утверждением безраздельной гегемонии Англии на морях. Однако поначалу разрыв австро-английского альянса создал Франции благоприятную ситуацию для того, чтобы сконцентрироваться на морских делах.
    Было ли возможно не идти дальше? Не прибегать к шантажу по Ганноверу, не противодействовать с активной помощью МарииТерезии опасности возобновления конъюнктуры 1743 года? В сущности, геополитические трудности с французскими обязательствами на континенте были одним из ключей к успеху островной Англии. Мощь прусской армии, военный гений Фридриха Великого, беспощадное рвение Питта, эффективность английских субсидий, непредсказуемая синусоида беспорядочных вмешательств молодого русского колосса стали катастрофой для этой структуры. Впрочем, английская победа была заслуженной. Ее обусловило глубокое продвижение в главном.
* * *
    Продвижение экономическое, продвижение техническое, исключительная подвижность социальных структур, которая развивалась, несмотря на изначально посредственную политическую ситуацию.
    Гениальный компромисс 1689 года воплощал диалектический переход между династической преемственностью, старой верностью правителю, основой государства Нового времени, и теорией договора, выведенной Локком постфактум в 1690 году. Разрыв пришелся на более позднее время мучительного напряжения 1714–1716 годов, по смерти королевы Анны (1 августа 1714 года), на выбор ганноверской династии.
    Тори Болинброка в 1711–1714 годах зашли слишком далеко, по протестантскому мнению, логика их анализа привела к англо-французскому сближению, что означало выход за пределы терпимого. Главное, в момент совпадения эффектов циклических трудностей и реконверсии военной экономики не прошел торговый договор. Отсюда насильственность переворота, который последовал за смертью второй дочери Иакова II Стюарта. Комитет регентов провозгласил ганноверского курфюрста; Георг I въехал в Лондон 20 сентября 1714 года. Восемнадцатый век был для Англии почти целиком веком вигов. Большинство английского народа с трудом примирилось с водворением иноземной династии. Английские политические институты от этого лишь живее эволюционировали к кабинетному режиму, неудачно именуемому парламентским. Восстание 1715–1716 годов показало масштабы болезни, хотя это и вышло за пределы графств горной Шотландии, Стрэтмора и некоторых районов на севере Англии. На счету ганноверской династии также запоздание присоединения кельтской Британии: Шотландии и Ирландии. Территориальный статус Британских островов покоился на «ковенанте» 1707 года для Шотландии и Лимерикском договоре
    1691 года для Ирландии, но диссидентский дух горных районов Шотландии и четырех пятых католической Ирландии, на пять шестых эксплуатируемой классом протестантских латифундистов и удушаемой фиском и таможней, сохраняется в течение всего столетия. Учитывая предоставленные континентальному врагу возможности диверсии на севере и западе, не была ли структурная шаткость ганноверской Англии в конечном счете фактором благоприятным? Преодолением трудностей, которое сделает мощь британского флота вопросом жизни или смерти? Вопросом, уравновешенным фактически необходимой активной политикой на континенте и дорогостоящим порой обязательством поддерживать равновесие.
    Эвикция короля была обеспечена с первых лет правления Георга I (1714–1727). Тори, защитники королевских прерогатив, континуитета существующей церкви, тори, живая и конструктивная сила европейской Англии и, в соответствии с модой континента, подозреваемая отчасти понапрасну, отчасти небезосновательно в якобитских симпатиях, тори были отстранены от власти в исключительную пользу вигов. Англия на полстолетия безальтернативно попала в руки партии британской специфичности. Протестантские сектанты по природе своей друзья Dissent (раскола), даже будучи англиканами или равнодушными, виги составляли меньшинство деревенского джентри и почти весь класс moneyed interest[66] — крупную коммерцию, финансы — в общем, восток против запада и севера. Их сближение с ганноверцами из ненависти к Стюартам не сделало из них сторонников королевских прерогатив. Они поддержали ганноверского короля на условии, что последний отказывается участвовать в управлении Англией. Процесс эвикции был завершен в правление Стенхоупа. В обмен на приращения (Бремен и Верден), обеспеченные Англией немецкому курфюршеству, король самоустранился.[67] Теперь он председательствовал только в личном совете, получал цивильный лист, тогда как кабинет правил от его имени, но в его отсутствие. Георг I не понимал английского, а Георг II (1727–1760) не говорил на нем.
    В этой тихо осуществленной революции английскую политику определяли две великие фигуры. Роберт Уолпол, тори, пребывавший у власти с октября 1715 по апрель 1717 года и с 1721 по 1742 год. Этот деревенский дворянин символизировал приоритет экономического роста, пренебрежение политикой и культурой, которое глубоко отметило Англию, незаметно готовившую отдаленные условия take off, экономической революции, момента и размаха которой никто не мог предвидеть. Режим Уолпола — это систематическое использование коррупции как средства управления, примат кабинета над парламентом, педантичная приверженность непригодной избирательной системе, слабая представительность парламента, который ограничивался основными интересами джентри, мало-помалу втянутого в аграрную революцию, и различных секторов moneyed interest. Джентри были озабочены огораживанием открытых полей, искусственными лугами, экспроприацией, разгромом мелких хозяйств независимых крестьян. Благодаря мощным кредитным средствам (символизировавшимся ранней, с начала XVI века, генерализацией учета и основанием в 1694 году Английского банка) moneyed interest портов отмечают пункты на западе — в испанской империи, на востоке — в направлении Индии и, особенно, в Китае, тогда как американское пограничьё росло за счет рывка XVII века. Эта Англия не была защищена от прекращения кредита. Кризис компании Южных морей и крах bubbles (1720–1721) — «дутых бумаг», изящно выражаясь по-английски, иначе говоря, негарантированных векселей, опрометчиво выпущенных компанией Южных морей, — представляли собой английский вариант европейского и мирового кризиса, ассоциировавшегося во Франции с именем Лоу. В Англии он не имел столь катастрофических психологических последствий, как во Франции, поскольку английская система кредита уже намного превосходила хрупкие французские структуры. Уолпол во внешней политике — это еще и относительное освобождение от обязательств перед Ганновером, добрососедство с Францией, иначе говоря, разумное приятие совместного преобладания.
    Вторая великая фигура английской политики — твердый империалист, столь же непримиримый по отношению к ганноверскому королю, как и по отношению к Франции, первый Уильям Питт, будущий лорд Четэм (1708–1778), победитель Франции в Семилетней войне. Переход от Уолпола к Питту вовсе не был революционным. Два человека, выходцы из одного социального класса, представляли одни и те же интересы, но в совершенно разной обстановке. Дело в том, что в середине XVIII века Англия, набравшая силу, все более и более опережала ритм континента. Англия Уолпола — это Хогартова[68] Англия в стиле регентства, Англия Питта — это Англия Пробуждения Уэсли, которая предвосхитила «Гения христианства»,[69] в то время как Франция опоздала в эпоху «Энциклопедии».
    Регентство во Франции было опасным кризисом великой административной монархии; и она, сверх всяких ожиданий, доказала свою изумительную прочность. Ни янсенистское контрнаступление, ни заговор Сельямаре, ни архаичная попытка полисинодии по наущению друзей Сен-Симона не стали серьезной угрозой делу Великого Короля. Потому что опомнился регент, Филипп Орлеанский, которому хорошо служил Дюбуа, а самое главное, юный король Людовик XV, выйдя из детского возраста, избавил Францию и Европу от беспощадной войны за наследство.
    Франция эпохи регентства приняла участие в оживлении морской активности 1717–1720 годов. Этот подъем, бывший лишь отвлекающим маневром, произошел во Франции в результате умного, но опасного эксперимента Лоу. От западной компании до компании Индий, от колонизации Луизианы до гигантской кредитной операции, направленной на моментальное продвижение Франции вперед Англии в порядке бумажных денег (3 млрд бумажных на 0,5 млрд в звонкой монете) без психологической подготовки, без экономической культуры, в условиях нестабильной конъюнктуры. Нигде в Европе не было столь всеобъемлющего и столь желанного краха (февраль — июль 1720). После нескольких лет глубоких пертурбаций стабилизационные меры герцога Бурбонского в 1726 году обеспечили Франции два столетия монетарной устойчивости (лишь на мгновение прерванной революционным экспериментом с ассигнациями). После долгого умиротворительного министерства Флёри (1726–1743), соответствующего правлению Уолпола в Англии, административная монархия продолжала развиваться в том же духе.
    Но при Орри, Машо д’Арнувиле, д’Аржансоне администрация во Франции была лучше, чем правление. Долгие серии консульской документации, записки и доклады интендантов, укрепление регистрации гражданского состояния, огромные усилия по сбору статистической информации ведомством генерального контролера доказывают, что судьбу Франции, несмотря на слабость Людовика XV, его колебания, его любовниц, определяло эффективное, стремящееся к общественному благу правительство, которое еще не было парализовано ни парламентской Фрондой, ни латентным бунтом привилегированных.
    В начале 60-х годов турецкий откат стал фактом. Европа получила приращение в самом центре массива новой империи Габсбургов. Россия посредством моря и благодаря украинскому пионерскому фронту соединилась с бассейном Атлантики. На заморских территориях европейская Америка пополнилась Центральной Бразилией, а англо-саксонский пионерский фронт достиг Аппалачей, тогда как Индия и Китай больше, чем прежде, втянулись в движение большой коммерции под чисто британским руководством. Около 1760 года период плодотворного спада закончился, и закончился он неплохо.
    Европа реально готовилась к выходу за пределы Европы.
    Она готовилась пуститься в авантюру великой цивилизации, «единой», которая, в сущности, станет цивилизацией европейской. Переход от множественности к единству — дело трудное.

Часть вторая
Длительная временная протяженность материальная цивилизация

    Три поколения, полмиллиарда людских судеб, о которых мы столь неравномерно и, по сути, столь мало информированы. К столь масштабным сюжетам не просто подступиться. Стало быть, мы должны решительно наметить некоторые направления. Ход событий в традиционных рамках государств, которые укреплялись и с трудом искали между собой определенного равновесия, являет нам изменение, драму, разрыв; в рамках же отдельно взятой человеческой жизни все кажется неподвижным. Это значит, что рамки — еще меньше, чем условия материальной жизни, — с 1620 по 1760 год не изменились радикально. Границы Европы отступили, и их отступление вызвало иллюзию изменения численности, интерьер дворцов эволюционировал, придворный и городской костюм изменился, но крестьяне рождались, ели, страдали, женились, работали, любили, рожали и умирали в 1760 году почти так же, как в 1620-м. Разве что на Западе они стали чуть побогаче, чуть менее уязвимы и продолжительность их жизни в 1760 году в среднем чуть выросла по сравнению с 1620 годом. Материальное имеет свой вес. Именно этот вес нам хотелось бы измерить. Цивилизация классической Европы текла в неподвижных рамках очень старой материальной цивилизации. Она сформировалась в эпоху революционного Средневековья XII–XIII веков. Здесь нет никакой ошибки: материальная цивилизация классической Европы единым потоком пересекла семьвосемь веков, которые на Западе отделяют великое освоение земель и демографический взрыв XI–XIII веков от кануна аграрной и индустриальной революций конца XVIII — середины XIX века.
    Материальные рамки своей цивилизации классическая Европа подретушировала, модифицировала, но не создала заново. Они были, по существу, наследием очень далекого прошлого.

Глава V ПРОСТРАНСТВО. ЧИСЛЕННОСТЬ НАСЕЛЕНИЯ

    Пространство классической Европы не было замкнутым. Ланды распахивались почти повсеместно в лесистой западной Франции в начале правления Кольбера и особенно начиная с 1750 года. Так появляются голландские польдеры, во Франции — осушенные болота Пуату, в Испании — despoblados[70] долины Эбро и Сьерра-Морена. Однако в общем продолжала существовать демаркационная линия от Любека до Фиуме, делившая Европу пополам. Она проходила примерно по Эльбе, Судетам, охватывала Богемию, но исключала турецкую Словакию вплоть до конца XVII века, Австрию и христианскую Венгрию до 1683 года, а после исключила новоотвоеванную Венгрию на следующий же после Каленберга день. На западе — мир замкнутый или почти замкнутый: по ту сторону линии находились залежи — земли, которые еще только осваивались здесь и там (больше в XVII, чем в XVIII веке в Провансе; больше в XVIII, чем в XVII веке во Франции между Соммой и Луарой), подверглись суровому закону убывающей урожайности, сформулированному на английском примере XVIII века Рикардо и мэтрами туманной теории ренты в начале XIX века. На востоке — физически открытый мир с «фронтиром» в том смысле, который вкладывает в это понятие американская историография. Во 2-й пол. XVIII века некоторые уголки Украины предвосхищали американский Запад до появления железных дорог. Восточная Германия, Польша, лесная Россия принадлежали к этому раздробленному миру «пограничья». Население было изолировано в очагах, испещрявших великий лес, пронизанный прогалинами, которые еще можно было в течение более или менее долгого времени произвольно расширять. Напротив европейского Запада, мира, географически уже полностью замкнутого, на востоке лежал мир, еще широко открытый географически. Нет сомнений, что географическое закрытие означало бы конструктивный вызов, но этот эффект стал ощутим только после 1750 года. Эта оппозиция дает, быть может, ключ к демографической линии классической Европы: слегка нисходящая кривая на востоке, с трудом растущая — на западе. Рассматриваемая в перспективе XX века и во французской перспективе, классическая Европа располагается на уровне слабо растущей численности населения, не стагнирующей, и не падающей — как это было поспешно заключено по отдельным фрагментам французской кривой: цивилизация классической Европы была слишком крупным достижением человеческой истории, чтобы ее не сопровождал некоторый рост численности населения. Демографический факт был результатом алгебраической суммы микроволений. Ничто так глубоко не выражает глобальную позицию по отношению к жизни. Народ, не способный обеспечить смену поколений, — это народ, не способный творить.
    Для измерения алгебраической суммы этих микроволений историк XVII — 1-й пол. XVIII века был менее безоружен, чем историк предшествующих эпох. Цивилизация классической Европы, — среди прочего наблюдавшая рождение научной эрудиции от Сен-Симона до бенедиктинцев конгрегации святого Мавра, — была еще и неощутимым, сектор за сектором, переходом от достатического периода к периоду престатическому и в конечном счете протостатическому. История как знание опосредованное основывается на сознательных свидетельствах, которые подвергает критике. Разумеется, за пятнадцать лет раскопки заброшенных деревень и аэросъемка покинутых городов позволяют приблизительно очертить мир, письменные следы которого были уничтожены или не существовали вообще. Можно попытаться измерить плотность расселения с помощью археологии исчезнувших деревень. Это техника бесценная для восточного Средневековья — того Средневековья, верхнюю границу которого русские историки небезосновательно передвигают вплоть до восшествия на престол Петра Великого, современника классической Европы, — но такой подход остается грубым, если не опирается на сохраненное в письменном виде свидетельство действующих лиц и современников прошлого.
    Древнейшая статистика началась с умения считать, примененного к социальной сфере. Учет населения совпадает с началом исторической эры. Грех, который Всевышний покарал чумой в книге Царств (2 Цар. 24), перепись в начале христианского таинства Воплощения (Лук. 2: 1), перепись около 1500 года мексиканских lienzos на науатльских плато Анауака, около 1530 года — перепись quipous quechuas — еще более ценное свидетельство дописьменной статистики. За этой археологией древнейшей социальной статистики не должна теряться конкретная реальность. Три временные вехи с точки зрения демографической истории:
    XIV век, конец XVI — начало XVII века, рубеж XVIII–XIX веков. Существует два подхода к численности населения для научного знания о населении: перепись — или, если угодно, срез, проводимый в определенный момент, от приблизительного подворного учета до пионерских переписей (Испания — 1787 год, Франция — 1801 год) конца XVIII века, — и та текущая регистрация прихода-расхода, которая именуется гражданским состоянием. Первый инструмент был грубым, второй — трудно реализуемым в силу своего гигантского масштаба.
* * *
    Переписи и пересчеты плотной сетью покрыли пространство классической Европы на западе.
    Впереди здесь, с точки зрения древности и точности, была Италия, хорошо изученная Юлиусом Белохом начиная с 1380 года. Справедливая компенсация за глобальный вклад в развитие цивилизации. В Германии первые, весьма неполные своды пришлись на период между 1350–1500 годами. В Пруссии не предпринималось ничего серьезного до правления Фридриха Великого, в 1740, 1747, 1751 и особенно в 1774-м — с его первой попыткой ретроспективной статистики; картину населения курфюршества дают четыре опорные даты: 1617,1688,1740 и 1774 годы. Для Западной Германии отправной пункт был, в общем, более ранним, но прогресс в XVIII веке — менее решительным. Швейцария в плане статистики была участком империи с привилегированным положением Женевы. В Австрии — удивительное опережение. Выдвижение Англии, Нидерландов и Соединенных провинций. Неравномерность Пиренейского полуострова: почти итальянская Каталония; контрастом — отставание Португалии. Кастильская статистика отражала наступление золотого века, административную дезорганизацию XVII столетия и административную реорганизацию XVIII века. Первую перепись нового времени для всей Испании 1787 года можно занести в актив просвещенного управления Флоридабланки.
    15. Население основных регионов Европы
    В начале главы, посвященной исторической демографии, мы дали приблизительный набросок эволюции численности населения основных европейских регионов. Здесь отражен период 1600–1800 годов с углублением в Средневековье вплоть до начала XIV века в некоторых исключительных и показательных случаях. Вверху дополнительно приведены китайская кривая — в исторической демографии китайская серия наиболее длинная и наиболее плотная, если не наиболее достоверная из всех, которыми мы располагаем, — и американская кривая. Использованные данные весьма неравноценны.
    Точные и достоверные сведения по Италии, Каталонии и большинству стран с плотным населением Южной и Западной Европы и гораздо более приблизительные по другим регионам.
    Но кроме фактических уровней, нас интересует тенденция. Тенденция же неоспорима. Это наслоение на полулогарифмической схеме показывает более или менее глубокое снижение всех кривых на уровне 1650-х годов.
    В лучшем случае происходит замедление роста и достижение предельных значений: смотрите английскую кривую, шведскую, Соединенных провинций или итальянских островов. Всё это территории защищенные, относительно ограниченные. В большинстве же случаев имеет место снижение, обратная волна и даже обвал. Снижение отмечается для Франции, Испании, Италии; обвал — для Германии и России.
    Обратим внимание на понижающиеся линии. Почти повсеместно заметно выравнивание между концом XVII и началом XVIII века. Показатели исключительно высокие в пограничной России, Каталонии, во всей периферийной Европе, в том числе в Англии, т. е. в Европе, стремящейся во вне.
    Французская кривая вышла позднее и разбилась раньше. Рост Китая — это рост России.

    Наконец, Франция времен Старого порядка не была предпочтительной территорией. Еще раз повторим, что обвинять надо не небрежность старой администрации, но плохое хранение наших архивов и гигантские разрушения Революции. На протяжении XVII века осуществлялась целая серия подворных и подушных переписей, которые, однако, никогда не охватывали всего королевства и по которым еще предстояло сделать сводку. Первые попытки подушной переписи связывают с деятельностью Вобана. По Вобану, для применения его метода еще не хватало поддержки администрации. Попытки его осуществления в конце XVII века тоже были робкими и ограниченными. Генеральная перепись имела место в 1694 году. Великое обследование генералитетов 1697 года повторило в расширенном виде перепись 1664 года. Значительно выходя за рамки демографии, оно само было повторено, дополнено, обновлено несколько раз в течение XVIII века, мало чем отличаясь от материала большой современной переписи, не прошедшей конечной обработки для публикации. В этом все отличие от довольно посредственно проведенной переписи 1801 года. Французская официальная статистика XVIII века оставалась конфиденциальной, она была инструментом управления, подверженным суровым испытаниям архивов Старого порядка во время министерских переустройств Революции. Распространение результатов — не обязательно лучших, тех, которыми ведомство генерального контролера располагало в своих бюро, — принадлежало частной инициативе.
    Бывало, что европейцы за пределами Европы проводили тщательную перепись населения завоеванных территорий. Так было в Америке. Десять миллионов жителей испанской Америки были в целом столь же хорошо сосчитаны, как французы Людовика XIV или испанцы Филиппа IV.
    Европа не была чем-то исключительным в плане статистики. Население Японии известно столь же хорошо, население Китая в некоторые эпохи известно лучше, чем население Европы.
    Население Японии оценивалось приблизительно в 6 млн. человек в начале XIII века. С конца XVII века и до Мэйдзи оно достигло уровня в 25–27 млн. Голодовки и сокращение населения за счет абортов и детоубийства поддерживали уровень островного населения, не затронутого войнами (Айанори Окасаки).
    Первая китайская перепись стала частью великих административных реформ минского императора Тай-цзу (1360–1398) с его Желтыми списками. В масштабах одного континента — 60 млн. учтенных душ — минский Китай в конце XIV века сравнялся с Венецией и Сицилией. Численность населения стагнировала и даже слегка росла вплоть до середины XVII века. Понадобилось дождаться 1776 года, трудностей с питанием 70-х годов, чтобы административное переустройство перевело китайскую демографическую статистику на нововременную основу.
    В 1680–1790 годах показатели роста от 120 до 301 млн. человек снова пришедшего в движение китайского населения сравниваются с показателями средиземноморской Испании, Валенсии и Каталонии, Восточной Германии и Англии. В некоторых отношениях подъем даже был сильнее в Китае.
* * *
    Но был один пункт, по которому христианский мир сохранял преимущество, преимущество документа и его использования, текущая статистика прихода и расхода людей: королевский способ приходских регистров. Великие тексты, которые распространили в масштабах территориальных государств дотоле спорадическую регистрацию актов крещения, погребения, брака (ордонанс Кромвеля, Вилле-Коттре, Блуа, решение Совета тридцати, Вечный эдикт), датировались в лучшем случае XVI веком. Учитывая сопротивление, состояние архивохранения, первоначальные сомнения, большие продолжающиеся серии появляются не ранее начала XVII века и почти в конце XVII века стало возможно охватить всю национальную территорию.
    Французский вариант был среднестатистическим. Остановимся на нем из-за недостатка места. Первые книги, которыми мы располагаем на юге, восходят к концу XIV века и уже более многочисленные — к XV веку. Это простые учетные книги полученных даров и взысканных духовенством повинностей за крещение, венчание или отпевание. В XVI веке к учету подключается король. Четыре фундаментальных текста создают институт: ордонанс Вилле-Коттре августа 1539 года, ордонанс Блуа мая 1579 года, апрельский ордонанс 1667 года, королевская декларация от 9 апреля 1736 года. Реальность обгоняла нормативные тексты. В XVI веке это очевидно. Вилле-Коттре ограничивал обязанность регистрации крещением и отпеванием только клириков, обладателей бенефиция. Однако повсюду, где велись регистры, фиксировались три акта. Ордонанс Кольбера в 1667 году установил ведение книг в двух экземплярах, декларация 1736 года обязала вести два регистра, составленных в двух подлинниках, предоставив нам определенный материал для изучения прогресса грамотности в деревнях. Современное гражданское состояние, гражданское состояние, эффективно охватывающее все королевство, во Франции восходит среди прочих реальностей нового времени к правлению Кольбера.
* * *
    Пьер Губер после некоторых сомнений, Мишель Флёри и Луи Анри вот уже десять лет как определили метод использования, который некоторые историки проследили через всю Европу. Приходские регистры перестали быть великой «спящей массой» древних архивов. Они остаются чудесной и почти уникальной документацией по истории простонародья. Две сотни миллионов человек классической Европы не оставили иных следов своих жизней, отмеченных немногими радостями, множеством горестей, некоторой надеждой, а для многих — великим упованием, кроме этих трех актов: они напоминают о самых торжественных часах их жизни. Эти книги, разумеется, источник знаний по демографической истории, но в еще большей степени — по тотальной истории, если их внимательно прочесть, как того заслуживает документ, если все содержащиеся сведения рассмотреть в совокупности статистического анализа. Законодательный документ, ордонанс, прагматика высказывают сознательную волю правителя, коллективное желаемое штатов, они обрисовывают кривую желаний. Доклад интенданта двору содержит иной раз нужную истину. Никакой другой документ не имеет той истины, которой обладает приходской регистр, это регистр очной ставки, остановивший мгновение. Начиная с середины XVII века жители всей Западной Европы многократно расписывались в регистре: как участники брачной церемонии, как родители и свидетели при крещении и смерти. Все, кто был способен это сделать. От простого креста до твердого росчерка того, кто по должности был связан с письмом, — вся трудно классифицируемая гамма подписей, нарисованных, выведенных и скопированных. Приходской регистр позволяет нам проследить по всей Европе, быть может, крупнейшую победу классической Европы, которая, в сущности, несет в себе все прочие победы. Грамотность в протестантских странах, придерживавшихся кальвинистской реформации, прежде всего в католических странах, затронутых французской разновидностью католической реформации, столетием спустя и менее систематически, в других весьма неполно и с большим запозданием возросла между концом XVI (кальвинистская реформация) и началом XVII века, с одной стороны, и между серединой XVII и концом XVIII века (Франция), с другой, до 70–80 % для взрослого мужского населения и до 30–40 % для женщин. Дезорганизация начального образования во Франции во времена революции, его весьма медленная реорганизация на высшем уровне эффективности в XIX веке, предубеждения и официальная пропаганда сгладили в XIX веке воспоминание об этой великой победе прошлого.
    Поскольку старые акты гражданского состояния в Европе протестантской, равно как и в Европе католической, регистрировали факт крещения, а не рождения, иначе говоря, таинство вступления в единение в Боге, серийное исследование крещения и, в частности, исследование всегда очень коротких расхождений между рождением и крещением позволяет глубоко погрузиться в область чувств и религиозных представлений людских масс. Это огромный документ для исследования систем восприятия, а в еще большей степени — для квантитативного исследования социопрофессиональных структур.
    Но приходской регистр — это прежде всего инструмент регрессивной демографии, науки о численности населения и продолжительности человеческой жизни. Сегодня для нас времена сомнений уже позади. На этапе становления института не исключен недоучет смертности, но у нас есть средство выявить его и преодолеть последствия, впрочем ограниченные. Сколь бы ни была мучительна тайна оборвавшихся жизней, как бы ни умножалась скорбь, ни растрачивались усилия матерей, но женщины лишь повышают рождаемость, не оказывая влияния на единственно существенный показатель — чистый коэффициент воспроизводства. Чтобы постигнуть с минимальными усилиями систему координат, недостаточно расчетов, даже оперирующих большими общностями. Важнее ограничиться некоторыми примерами, опираясь на которые можно будет произвести восстановление семейных линий. Такое восстановление будет более успешным при наибольшей устойчивости семейных групп. Следовательно, города в этом смысле наименее удачны. Мы лучше осведомлены о деревне. Если не считать случаев исключительных. Что касается привилегированных групп: пэров Франции, крупной женевской буржуазии — здесь демограф опирается на встречные изыскания геральдики и генеалогии. Что касается крестьянской массы (85–90 % населения классической Европы: соотношение не изменяется до 2-й пол. XVIII века в некоторых привилегированных секторах, в Англии, в Соединенных провинциях), то ценой серьезных усилий и при высокой стабильности населения (подвижки нарастают и мешают работе начиная с 1730–1740 годов) восстановление достигает обычно уровня