Скачать fb2
В безднах Земли

В безднах Земли

Аннотация

    Эта книга о пещерах, их изучении и использовании в качестве природных исследовательских лабораторий, где человек может испытать свою выносливость, волю и способность жить и работать в условиях полной изоляции, абсолютной тишины и мрака.


Предисловие

    Предлагаемая вниманию читателей книга известного французского ученого Мишеля Сифра посвящена различным вопросам спелеологических исследований. Спелеология, или "пещероведение", комплексная отрасль знаний — наука о пещерах, изучающая их происхождение, морфологию, микроклимат, скрытые в них реки и озера, встречающиеся иногда скопления снега и различные формы ледяных образований, растения, современную спелеофауну и остатки вымерших животных, следы материальной культуры некогда обитавшего в пещерах доисторического человека, выполненные им настенные рисунки и скульптурные изображения, современное использование этих природных пустот и т. д. К названным объектам изучения спелеологии следует также добавить некоторые биологические и физиологические проблемы, связанные с длительным пребыванием человека в изолированной от внешнего мира среде в глубинах Земли.
    Крупные пещеры в большинстве случаев выработаны в растворимых водой горных породах и относятся к карстовым явлениям. О карстовых пещерах и полостях, уходящих в бездны Земли, называемых естественными колодцами, шахтами, пропастями, говорится и в предлагаемой вниманию читателей книге.
    Научно-популярные книги об исследованиях карстовых пещер неоднократно издавались в Советском Союзе, причем это были произведения как наших советских спелеологов и карстоведов (например, "Вслед за каплей воды" В. Н. Дублянского и В. В. Илюхина и многие другие), так и зарубежных (книги Н. Кастере, Л. Якуча, У. Холидея). Поэтому мы не будем здесь останавливаться на вопросах происхождения карстовых пещер, украшающих их изумительных натечно- капельных образований и т. п. — все это достаточно хорошо известно широкому кругу читателей.
   
    Мишель Сифр
    В соответствии с комплексным характером самой науки спелеологическими исследованиями занимаются различные специалисты — географы, геологи, гидрогеологи, минералоги, биологи, палеогеографы. Глубокий интерес проявляют к пещерам палеонтологи, археологи, историки и т. д. Значи тельный вклад в исследование пещер и пропастей вносят также спелеологи-спортсмены ("спелеотуристы"), ведь для покорения глубоких карстовых пропастей и пещер приходится осуществлять трудные спуски, преодолевать водные преграды — сифоны, применяя специальное снаряжение. Во многих странах существуют научные и спортивные спелеологические общества, группы, клубы, образующие национальные объединения.
    В СССР организованы институты карстоведения и спелеологии: всесоюзный — в Перми и местный — в Уфе (оба на общественных началах), спелеологический стационар в Кунгуре, Карстово-спелеологическая комиссия Географического общества СССР в Ленинграде, Спелеологический совет при Президиуме Академии наук Грузинской ССР, Лабора тория карстологии и спелеологии Института географии им. Вахушти АН Грузинской ССР в Тбилиси и ряд других учреждений, занимающихся вопросами спелеологии. Карстоведческие и спелеологические исследования координируются Ко миссией по карсту и спелеологии (с основным руководством в Перми), которая подчинена Научному совету по инженер ной геологии и гидрогеологии Академии наук СССР. В Москве и во многих других городах Советского Союза организованы спелеологические секции, объединяемые Центральной секцией спелеотуризма при Центральном совете по туризму и экскурсиям ВЦСПС (Москва).
    Международным объединением спелеологов служит Международный спелеологический союз (МСС), который каждые четыре года созывает международные спелеологические конгрессы и в своей деятельности опирается на постоянно действующие тематические комиссии (и подкомиссии) по раз личным вопросам научных и прикладных спелеологических исследований. Недавно Советский Союз вступил в члены этого международного спелеологического объединения, что должно способствовать дальнейшему укреплению наших международных контактов и активной деятельности советских карстоведов, спелеологов и других специалистов в ко миссиях МСС.
    В настоящем исследовании М. Сифра затрагивается сравнительно небольшой, но важный круг проблем спелеологических исследований — это вопросы общей спелеологии, включая подземную гидрографию, гидрогеологию и гляциологию, и некоторые вопросы прикладной спелеологии. Наибольшее внимание автор уделяет исследованию биологических и физиологических проблем.
    Имя французского исследователя пещер Мишеля Сифра уже известно советским читателям по его ранней работе " Hors du temps " ("Вне времени"), Paris, 1963, опубликован ной издательством "Мир" в переводе на русский язык под названием "Один в глубинах Земли" (Москва, 1966). Новая книга М. Сифра шире по содержанию в сравнении с предыдущей (материал ранее опубликованной книги кратко изложен во второй главе) и знакомит читателя с новыми объектами исследований в малоизвестных нашим специалистам карстовых районах, с постановкой оригинальных экспериментов и использованием своеобразной методики. Но прежде чем перейти к характеристике книги, вкратце ознакомимся с биографией автора.
    Мишель Сифр родился в 1939 году в Ницце. Увлечение геологией и спелеологией у него проявилось еще в детстве, с того момента, когда десятилетний мальчишка в одиночку, не без боязни проник с карманным электрическим фонариком в пещеру за холмами лицея в парке Ниццы. Там на глубине нескольких десятков метров он обнаружил в глинистом пласте окаменелости — морские раковины, по которым определяют возраст геологических наслоений. Его дальнейшая жизнь является как бы логическим продолжением данного эпизода. С тех пор на его счету многие сотни исследованных карстовых пещер и пропастей, а также значительные геологические открытия в области стратиграфии — того раз дела геологии, который изучает последовательность залегания и взаимоотношения слоев и толщ горных пород наряду с определением их возраста.
    В подростковом и юношеском возрасте, с 12 до 17 лет, он исследовал в геологическом аспекте приблизительно полсотни пещер и пропастей в Приморских Альпах, опубликовав результаты своих изысканий в геологических и спелеологических журналах. Семнадцатилетний лицеист уже сделал важное геологическое открытие, выяснив действительный возраст конгломератов подводной дельты реки Вар по находкам в них остатков ископаемой фауны.
    С шестнадцати лет он ученик академика Жака Буркара, который направляет его занятия по динамической геологии и океанографии. Семнадцати лет Мишель Сифр по приглашению Ж. Буркара отправляется вместе с ним на научно-исследовательском судне национального флота в плавание с целью изучения морфологии и геологии дна Средиземного моря. По результатам морских геологических исследований им была опубликована совместно с Ж. Буркаром большая статья о четвертичных отложениях морского дна в районе Ниццы.
    Двадцати лет М. Сифр получает степень бакалавра, а через полгода защищает дипломную работу по геологии в Сорбонне. В ноябре 1960 года он был удостоен стипендии Фонда призваний (см. гл. 1, с. 19. — Ред.) в размере 1 000 000 старых франков, которая позволяет ему провести геологические изыскания в пещерах джунглей Шри-Ланки. По воз вращении из тропиков в августе 1961 года он возглавил спе леологическую экспедицию Французского альпийского клуба по исследованию известнякового массива Маргуарейс в При морских Альпах, расположенного на границе Франции и Италии, где в пропасти Скарассон обнаружил подземный ледник. Следствием этого открытия явилось проведение эк сперимента более чем двухмесячного заточения под землей без ориентиров во времени. Это было первое добровольное одиночное заточение человека в карстовой полости [1], благодаря которому М. Сифр стал широко известным исследователем. К этому времени ему исполнилось 23 года. Он опубликовал уже 30 работ в изданиях Академии наук, трудах научных обществ и конгрессов, как национальных, так и международных. В 1963 году М. Сифр осуществил более широкие исследования на массиве Маргуарейс, в той же пропасти Скарассон, с целью дальнейшего изучения подземного ледника и в громадной, очень глубокой системе пропастей и пещер — Пиаджа-Белла. В течение 1964–1969 годов под руководством М. Сифра проводились дальнейшие опыты длительного одиночного пребывания в пещерной среде спелеологов — мужчин и впервые (в 1964 г.) — женщины. Эксперименты осуществлялись в Приморских Альпах на известняковом массиве Одиберг в 30 километрах к северу от Граса (в 80 километрах от Ниццы).
    Наконец через 10 лет после своего первого эксперимента добровольного заточения под землей в пропасти Скарассон М. Сифр, бросая вызов судьбе и страху, решает провести почти семь месяцев (205 дней) в одиночной изоляции в пещере Миднайт в Техасе (США).
    В 1974 году М. Сифр осуществил спелеологическую экспедицию в Гватемалу, где ему удалось сделать важные научные открытия. В апреле 1980 года в нашей прессе сообщалось об открытии им совместно с Ж. Каппа во время последней экспедиции в Петен — труднодоступный район дебрей Гватемалы — пещер со скульптурами, высеченными в сталагмитах, и символическими знаками на стенах. Полагают, что скульптуры и знаки принадлежат древнейшему населению Америки.
    К моменту издания предлагаемой вниманию читателей книги (1975 г.) М. Сифр опубликовал полсотни научных трудов и две книги: "Один в глубинах Земли", о которой уже упоминалось, и "Эксперименты вне времени" (" Experiences hors du temps", 1972).
    Главы настоящей книги (их последовательность) соответствуют всем этапам кратко изложенной биографии М. Сифра, кроме последнего (1974 г.), который, к сожалению, еще не мог получить отражение в этой работе.
    Основная часть первой главы посвящена экспедиции на острове Шри-Ланка. Здесь М. Сифр исследовал пещеру в конгломератах, известняковый грот с обширным входом, входную часть пещерного тоннеля с вытекающей из него ре кой Вольпан, вздувшейся от дождей и преградившей дальнюю часть тоннеля сифоном (впоследствии им преодо ленным). Затем он посетил большую пещеру Истрипура (600 м длиной) в центре острова на берегу реки Махавели, несколько пещер и красивые коралловые гроты полуострова Джафна.
    Автору этих строк приходилось бывать в карстовых пещерах тропиков (на Кубе). Представляется, что М. Сифр хорошо передал особый колорит известняковых районов тропиков, их карстовых пещер и характер тропической природы. Описания М. Сифра весьма интересны в карстоведческом, природоведческом и страноведческом плане.
    Во второй главе автор коротко рассказывает о первом эксперименте более чем двухмесячного одиночества в пропасти Скарассон на массиве Маргуарейс. В палатке на под земном леднике в глубине этой пропасти, изолированный от наземного мира, М. Сифр провел с 16 июля 1962 года 64 дня. Интересно, что лишенный ориентиров времени, он ошибся в подсчете времени (в сторону уменьшения) на 28 дней. Палатка находилась более чем в ста метрах по вертикали от входа в пропасть, причем на глубине 24–27 метров расположено труднопреодолимое сужение — "кошачий лаз", которое изнуренный двухмесячным заточением исследователь при возвращении на поверхность преодолел с огромным тру дом.
    Этот необычный научный эксперимент подробно описан в упомянутой выше книге "Один в глубинах Земли". Одиночное заточение на леднике в пропасти Скарассон происходило в исключительно трудных условиях. Холод, сырость и мрак были постоянными спутниками узника. Пальцы замерзали после пятиминутного разговора по телефону. Падение камней и обвалы ледника создавали постоянную угрозу его жизни.
    Свое решение осуществить эксперимент добровольного заточения на подземном леднике М. Сифр объясняет необходимостью его серьезного изучения. Возможно, что исследовать ледник можно было в несколько приемов, не подвергая себя столь длительному заточению в "преисподней". Что же касается проводимого одновременно физиологического эксперимента "вне времени", то аналогичные результаты могли быть получены в пропасти и не с такими дискомфортными условиями. Тем не менее эксперимент был завершен, потребовав от исследователя большого мужества и стой кости.
    Среди товарищей М. Сифра, помогавших в осуществлении эксперимента, упоминается имя Клода Шабера, который известен в настоящее время в ученом мире карстоведов и спелеологов как один из авторов полного каталога больших пещер и карстовых пропастей мира с новейшими (на 1977 г.) данными об их размерах [2].
    Третья глава — "Операция Маргуарейс" — повествует об исследованиях 1963 года в пропасти Скарассон (потребовалось дополнительное изучение подземного ледника!) и в известной своей глубиной (640 м) и сложностью системе пропастей Пиаджа-Белла. Прибегнув к новому методу про слеживания подземных вод — обнаружению запущенного в воду флуоресцеина с помощью активированного древесного угля, удалось открыть истоки Пезио, одного из главных притоков По. К удивлению исследователей, они оказались во Франции, а не в Италии. В Пиаджа-Белле проводились тренировочные спасательные работы, впервые на такой большой глубине.
    В главе четвертой — "Спелеонавты" — приведены описания экспериментов длительного пребывания под землей с целью физиологических наблюдений, проводившихся на массиве Одиберг. Для этого были выбраны пропасти Оливье (90 метров глубиной, палатка была установлена на глубине 65 метров) и соседняя с ней пропасть Виньерон, где испытуемая Жози Лорес находилась на глубине 80 метров. Рекорд продолжительности одиночного пребывания под землей в те годы принадлежал Жану-Пьеру Мерете (1966 г.) — шесть месяцев!
    Этот рекорд был побит самим Мишелем Сифром, который завершил свои десятилетние эксперименты добровольным заточением под землей в американской пещере Миднайт, о чем и повествует заключительная, пятая глава книги. Экспедицией М. Сифра в Техасе было обследовано много пещер, прежде чем была избрана пещера Миднайт, наиболее под ходящая для размещения подземного лагеря-лаборатории.
    Эта пещера, расположенная в 70 километрах к востоку от Дель-Рио (на реке Рио-Гранде), имеет 30-метровый вертикальный спуск. М. Сифр, "привязанный" к десятиметровому кабелю, соединенному с прибором для измерения температуры тела и с электродами, с помощью которых регистрировалась работа сердца и т. д., провел в этой пещере в полном одиночестве 205 дней, с 4 февраля по 5 сентября 1972 года. Все это время он ежедневно подвергался многочисленным тестам.
    Температурные и микроклиматические условия в целом в пещере Миднайт были более комфортными в сравнении с холодным и сырым воздухом на подземном леднике пропасти Скарассон. Тяжкой оказалась длительность под земного заточения.
    Таким образом, три главы книги из пяти посвящены описанию проведенных под землей физиологических экспериментов. Они были поставлены с целью выяснения трех важных проблем — биологических (физиологических) ритмов, психологического времени и физиологических процессов, связанных со сном человека. С каждым годом все более оттачивалась методика проведения этих экспериментов и улучшалось их техническое оснащение. Одной из целей последнего эксперимента было определить особенности психологического времени, связанные с возрастом (эксперимент проводился М. Сифром через десять лет после его первого заточения под землей). Считают, что десятилетний цикл ис следований М. Сифра дал Франции преимущественное положение в изучении биологических (физиологических) ритмов человека.
    Проведенные М. Сифром биологические (физиологические) эксперименты имеют определенное прикладное значение, прежде всего в области космической медицины, для космонавтов и врачей, обслуживающих космические полеты (хотя, естественно, они не распространяются на такое свое образное в космической навигации условие, как невесомость). Но думается, не меньшее значение имеет чисто научная сторона результатов проведенных экспериментов, и прежде всего их существенный вклад в решение фундаментальных физиологических проблем — биоритмов, психологического времени и сна.
    Первая и третья главы книги, и особенно приложения к ней, содержат богатый карстоведческий и собственно спелеологический материал. Для географов-карстоведов и спелеологов наибольший интерес представляют сведения о трех карстово-спелеологических районах, находящихся в весьма удаленных друг от друга областях Азии (Шри-Ланка), Европы (Приморские Альпы) и Америки (Техас), причем второй район менее известен, чем, скажем, Пиренеи, а первый и последний почти совсем неизвестны нашим специалистам.
    В связи с исключительно высокой активностью спелеологов земного шара в исследовании крупнейших и глубочайших карстовых полостей в последнее десятилетие данные об их размерах быстро устаревают. Поэтому с помощью подстрочных примечаний были внесены коррективы в те цифры, которые М. Сифр привел для сравнения с пропастями системы Пиаджа-Белла.
    По последним данным, глубочайшие из исследованных карстовых полостей мира находятся во Франции: пропасть Жан-Бернар — в Савойских Альпах, глубина которой достигает 1410 метров, и расположенная на границе Франции и Испании пропасть Пьер-Сен-Мартен— 1321 метр. В на шей стране в пропасти Снежной на Кавказе (Бзыбский хребет в Абхазии) недавно достигнута глубина около 1335 метров, и по этому показателю она заняла второе место в мире. Следует заметить, что на одном из этапов покорения пропасти Снежной советские спелеологи пробыли под землей 86 дней. Можно отметить еще одно любопытное обстоятельство. В глубине пропасти Снежной, как и в пропасти Скарассон, также обнаружен ледник (распространяющийся до глубины 230 метров, и, как установлено, это рекордная в мире глубина залеганий подземного льда).
    В 60-х годах установились тесные контакты советских карстоведов и спелеологов с известным французским ученым Жаном Корбелем, профессором и руководителем экспедиционного отряда Национального центра научных исследований по изучению карста и гидрогеологии. К сожалению, эти контакты в 1970 году были прерваны трагической гибелью этого выдающегося исследователя карста и географа-путешественника во время дорожной катастрофы в Испании. Установилось сотрудничество палеогеографов и археологов Франции и СССР по проблеме изучения природной обстановки формирования культур позднего палеолита. Сотрудничество в этом плане имеет прямое отношение и к спелеологии, поскольку советские специалисты смогли ознакомиться с интересными карстовыми пещерами Франции, с их уникальной древнейшей живописью на стенах, а французы — с пещерными палеолитическими стоянками на Кавказе.
    Публикация переводной научно-популярной литературы — также одна из форм научных и культурных контактов наших двух стран. В СССР выпущено в свет семь изданий различных книг известного французского спелеолога Норбера Кастере (одно из них — на грузинском языке). Теперь читатели смогут ознакомиться со второй книгой Мишеля Сифра. Выразим надежду, что ее с интересом прочтут широкие круги читателей; несомненную пользу извлекут из знакомства с ней географы и геологи, занимающиеся изучением карста, спелеологи, а возможно также — биологи, физиологи, медики.

Н. А. Гвоздецкий,
заслуженный деятель науки РСФСР,
доктор географических наук,
профессор.

Пещеры джунглей

    Мое призвание и Фонд призваний. Мой первый тропический "грот". Горькое разочарование. В подземной реке Вольпан. Подземные пауки-гиганты. Самоцветы в гротах. Летучие мыши. Погружение в сифон Вольпан. Заключение.

Мое призвание и Фонд призваний

    Застыв как изваяние под проливным дождем, я горящими от радости глазами впиваюсь в окно здания на Елисейских полях. Здесь только что решилась моя судьба: Фонд призваний назначил мне стипендию в размере одного миллиона старых франков, так что я могу продолжать свои изыскания подземного мира.
    Сколько мыслей промелькнуло в это мгновение! Мне двадцать один год, я вправе взглянуть на свое прошлое с того момента, когда смутно почувствовал, что моя жизнь отныне потечет по иному руслу.
    Вспоминаю, как впервые в одиночку, преодолевая страх, вооруженный лишь карманным фонарем, я проник в пещеру, берущую начало за холмами лицея в Императорском парке Ниццы. Спустившись на несколько десятков метров, я обнаружил в пласте синей глины множество раковин, морских окаменелостей, возраст которых насчитывал несколько тысяч лет.
    Это приключение могло и не получить дальнейшего развития, но именно тогда и зародилась моя страсть к геологии и спелеологии. Мне было десять лет. С тех пор пылкая, всепоглощающая любовь к науке о Земле вытеснила все остальное. За несколько месяцев все работы Норбера Кастере и трактат по геологии и палеонтологии Леона Бертена я изучил лучше, чем школьные учебники.
    Очень скоро я уже не мог довольствоваться только книгами и попытался найти описываемые в них феномены в природе. От Кастере у меня — склонность к приключениям и исследованиям под землей; от Бертена — настоятельная потребность вскрыть причины явлений природы.
    В возрасте от 12 до 17 лет я исследовал около пятидесяти пещер и пропастей в Приморских Альпах и начал проводить их систематическое изучение в геологическом аспекте. Результаты этой работы, опубликованные впоследствии в геологических и спелеологических журналах, усилили мое влечение к подземной геологии.
    В семнадцать лет — мое первое важное геологическое открытие: конгломераты бывшей подводной дельты реки Вар, которые до этого относили к виллафранкской эпохе, в действительности оказались плезанскими. Об этом шли споры между учеными, порой довольно горячие, но открытие юным лицеистом многочисленных остатков фауны, вкрапленных в конгломераты, позволило решить вопрос окончательно. С этого времени я твердо взял курс на геологические науки, чему содействовала встреча (в связи с упомянутым открытием) с видным ученым, профессором Жаком Буркаром, членом Академии наук, исследователем, геологом и океанографом. Он пригласил меня принять участие в геологическом изучении района Ниццы взял с собой в плавание на корабле французского военного флота, чтобы приобщить меня к решению интереснейших проблем морфологии и геологии морского дна.
    С тех пор мой путь был намечен. Продолжая занятия в средней школе, я посвятил себя (определенно с большим пылом, чем это было нужно) геологическому изучению Приморских Альп, исследованию пещер и подводному плаванию, позволявшим мне наблюдать явления природы в их динамике.
    Эта интенсивная научная и спортивная деятельность не могла не отразиться на моих школьных успехах. При сдаче первых экзаменов на бакалавра я провалился, но, должен признаться, не жалел об этом. В том же году я опубликовал в журнале Французского геологического общества совместно с Жаком Буркаром, который сделал меня ближайшим своим сотрудником, статью объемом более одного печатного листа о результатах наших наблюдений над четвертичными отложениями морского дна в районе Ниццы.
   
    У входа в мой первый тропический грот, посреди чайной плантации, в доспехах спелеолога европейского образца. После первой же разведки я сброшу эту одежду, так же как и противопылевую маску (в ней слишком жарко), призванную предохранить от вдыхания пыли, которая может содержать ядовитые споры гриба Histoplasma capsulatum. Пещера Оллингтон-Эстейт
    Довольный достигнутыми мною результатами, профессор Буркар, когда я еще готовился к оставшимся выпускным экзаменам, решил помочь мне защитить дипломную работу по геологии, хотя обычно ее пишут лишь после получения степени лиценциата. Но я начал готовить ее уже в средней школе.
    В 1959 году, будучи уже бакалавром философии, я поступил на подготовительный курс факультета естественных наук Сорбонны. Но уже на первом году учебы у меня начала зреть мысль, которую кое-кто мог назвать абсурдной: мои исследования подземных отложений показали, что в некоторых случаях рыхлые подземные пласты отражают минералогический характер окружающих горных пород. Это означает, что если известняковый массив содержит редкие минералы, например рубины, изумруды, и в нем есть пещера, то эти же минералы можно найти в отложениях пещеры, так как они нерастворимы в воде, насыщенной углекислым газом. Оставалось доказать, что моя гипотеза верна. Для этого имелось лишь одно средство: экспериментально ее проверить, обнаружив в подземных отложениях те минералы, наличие которых в той или иной пещере я предвидел априорно.
    Со второго триместра я начал пропускать лекции, необходимые для лиценциата, чтобы заниматься длительными и скучными библиографическими поисками, которые позволили бы мне выбрать пункт земного шара, где я мог бы доказать обоснованность своих выводов.
   
    Летучие мыши тропических гротов достигают больших размеров
    Пещеры, о которых я мечтал, раскиданы по всему свету, их можно было найти в Новой Зеландии, Австралии, на острове Шри-Ланка, в Африке, Бразилии и т. д., но имевшиеся в моем распоряжении геологические данные были, к несчастью, весьма неточны. И все же я выбрал Шри-Ланку, питая тайную надежду найти там редкие минералы. Но тут передо мной встал ряд проблем. На какие средства отправиться в эту страну и организовать спелеологическую экспедицию с геологическим уклоном? Рассчитывать на помощь моей семьи, которая жила довольно скромно, мне не приходилось, тем более что мне никогда бы не разрешили отправиться в экспедицию, полную опасностей. В течение нескольких месяцев я разрабатывал проекты и строил планы, как добыть деньги. Эти попытки остались безуспешными, и сто тысяч старых франков, которые я смог бы собрать, не позволили бы мне даже подготовить экспедицию.
    К тому же приближалась экзаменационная сессия, и мой почтенный руководитель, чтобы заставить меня заниматься, заявил, что защищать дипломную работу по геологии, которую я уже давно писал, я смогу лишь в том случае, если успешно сдам все экзамены подготовительного курса факультета естественных наук.
    Вот к каким последствиям привела моя беззаботность… Как быть? Глубоко уверенный, что моя экспедиция в Азию увенчается успехом, я постоянно изыскивал благовидные предлоги, чтобы не готовиться к лиценциату. Именно в это время я узнал из статьи, вырезанной моей матерью из журнала, что в Париже основан так называемый Фонд призваний, имеющий целью предоставлять стипендию в размере одного миллиона старых франков молодым французам в возрасте от 18 до 30 лет, которые по-настоящему чувствуют свое призвание, но не могут следовать ему из-за отсутствия денежных средств.
    Призвание? Мне только двадцать лет, но я уже совершил ряд открытий, написал и опубликовал больше двадцати пяти научных статей во французских и зарубежных специальных журналах (особенно в издаваемых Академией наук); семнадцати лет участвовал в экспедиции, финансировавшейся правительством. Если это не говорит о том, что у меня есть призвание, то кто же его имеет и может претендовать на получение этой стипендии? Так думал я в то время, находясь, по правде говоря, на грани духовного краха: ведь все это время я жил в напряжении, опасаясь, что потерплю неудачу. Поэтому с энергией, которую придает отчаяние, я ухватился за тонкую нить, которая обозначилась на горизонте. Какое совпадение! Именно в этот момент, один из самых критических в моей жизни, мне протянули руку помощи! Я понял, что это второй счастливый случай в моей жизни (первым была встреча с Буркаром). Я не должен был его упускать. Три дня и три ночи готовил я документы для обоснования своей кандидатуры и письмо на двадцати страницах, причем, не колеблясь, привел известные слова Сент-Экзюпери: "И если тебя постигнут неудачи, ты должен все начинать снова!"
    Я стал ждать, томясь и надеясь. В субботу пришло письмо, извещавшее о том, что мое ходатайство удовлетворено. Я мог, наконец, отправиться в дальние страны для изучения тропических пещер.
    На географических картах больше нет обширных белых пятен, не найти и девственных земель. Лишь три области еще представляют интерес для исследований: космос, но туда имеют доступ лишь немногие избранные, затем океан, предоставляющий для ученых безграничный простор, и, наконец, недра земли с их пещерами, гротами и безднами. Это и есть мой мир.

Мой первый тропический "грот"

    Через две недели после прибытия в Шри-Ланку, где меня встретили представители компании "Шелл", я впервые спустился в тропическую пещеру. Она находилась у Оллингтон-Эстейта, большой чайной плантации вблизи Ратнапуры.
    Вначале моему взору предстало мрачное зрелище: черная дыра, прикрытая буйной растительностью. Стенки этого отверстия и почва под ногами едва проглядывали из-под зеленого ковра из мхов и папоротников, под которыми притаилась жизнь. Я опасался, не скрываются ли в высокой траве, между трухлявыми стволами деревьев, кобры или гадюки, занесенные сюда бурным потоком.
    Меня беспокоила также вполне реальная возможность заразиться ужасной болезнью — гистоплазмозом, к которой пребывание в тропических пещерах приводит довольно часто. Им заражаются, вдыхая микроскопические споры ядовитых грибов. У взрослых это заболевание более чем в половине случаев приводит к смертельному исходу, и в 1961 году не было известно сколько-нибудь эффективного способа лечения, как сообщил перед отъездом мой друг Эухенио де Беллар Пиетри, один из самых выдающихся южноамериканских спелеологов нашего времени.
    Чтобы по возможности обезопасить себя, я купил противопылевую маску, которой обычно пользуются шахтеры. На глазах изумленных и испуганных проводников, чьи губы были ярко-красными от бетеля, я решился, наконец, начать спуск по ноздреватому склону. В поисках опоры мои руки то и дело натыкались на стенках на что-то подвижное, скользкое, сразу превращаемое моим воображением в змею или скорпиона. Мой страх был весьма велик, но оправдан, ибо, не зная Азии и опасностей, которые она таила, я не позаботился о сыворотке-противоядии и думал, что на самом острове Шри-Ланка, где водятся пять видов смертельно ядовитых змей и немало обычных ядовитых, легко найду пастеровскую сыворотку, которую пострадавший может впрыснуть себе сам. Но в столице, Коломбо, несмотря на усиленные поиски, я не нашел никакой вакцины, кроме шарлатанских средств, к которым не питаю никакого доверия. Теперь я знал, что, если меня ужалит гадюка, ее укус будет роковым. Немудрено, что я холодел от страха.
    Вооруженный геологическим молотком, я медленно продвигался вперед — и вскоре достиг галереи, где протекал ручей. Его вода была горяча, чуть не кипяток. Через несколько метров дорогу мне преградил небольшой водопад. Чтобы преодолеть его, я сбросил свой рюкзак "Падирак", снял рукавицы. Из-за удушливой жары пот лил с меня градом. Отстегнув душивший меня капюшон комбинезона, я оставил его на берегу ручья.
    Не в состоянии более дышать через маску, защищавшую от гистоплазмоза, я сбросил и ее, уже наполовину задохнувшись. Схвачу болезнь — тем хуже! Сузившийся проход заставил меня войти в воду. Вдруг оба мои фонаря — электрический и налобный ацетиленовый — одновременно погасли. Меня охватил страх. Привыкший к фауне умеренных зон, состоящей из микроскопических, совершенно безвредных существ, я был напичкан россказнями о джунглях, и дыхание мое прервалось: а вдруг здесь водятся крокодилы? Пытаясь зажечь лампу, прикрепленную к поясу, я наткнулся на какой-то мягкий предмет цилиндрической формы и побледнел: уж это наверняка кобра!
    Дрожа от страха, я заметил, что кожух моего фонаря раскрыт, батарейки выпали. Мое смятение все возрастало. К счастью, несмотря на все переживания, мне удалось высечь искру и зажечь ацетиленовый фонарик. Никаких кобр, никаких гадюк, а только гниющие стволы деревьев да липкие ветки, обросшие белым мхом. А я-то волновался и дал волю воображению! В поисках выпавших батареек стал бродить в. воде и вскоре нашел одну за другой: их задержали ветки или отнесло течением в ложбинки дна. Чтобы достать их, надо было погружать руку в воду по локоть.
    Осторожно пробираюсь по воде. Здесь даже под землей она очень теплая, не то, что в европейских пещерах, например в пропасти Пиаджа-Белла, где температура воды 3°. Здесь она не менее 25°. Продвигаясь вперед, придирчиво осматриваю свод и стены пещеры, чтобы убедиться в отсутствии ядовитых тварей вроде гигантских пауков, попадавшихся моему венесуэльскому другу Эухенио.
    Пещера была образована в конгломерате из крупных скальных обломков, принадлежавших к серии кондалитов, и многочисленных, хорошо обкатанных валунов, сцементированных пылеватой глиной довольно сложной консистенции. Попадалось также много кварцевых голышей.
    Вскоре я добрался до разветвления галереи и нацарапал на стене две стрелки, чтобы знать, в какую сторону идти обратно. Затем, карабкаясь, спустился в неглубокий колодец, за которым оказалось небольшое озерцо. Светя лампой, я тщательно обследовал все закоулки, чтобы проверить, не прячется ли в расщелине скалы пресмыкающееся, а затем осторожно двинулся по воде, которая постепенно превращалась в жидкую грязь.
   
    С молотком в руке я исследую воды подземной реки Вольпан, источающие крайне неприятный запах
    Но вот под ногами — гравий, кое-где встречаются скопления черного песка. Это — тяжелый минерал (его удельный вес превышает 2,7 — средний удельный вес кварца и кальцита), который образует в отдельных местах галереи нечто вроде морщин, называемых обычно знаками ряби. Образцов не беру, а только веду разведку; геологическую съемку, цель моей экспедиции в Шри-Ланку, выполню позже. Справа замечаю значительное скопление кварцито-фельдшпатитовых песков, перемежающихся прослойками черных минералов.
    Продолжаю разведку, но через несколько десятков метров передо мной возникает классическое препятствие спелеологов — сифон. В самом деле, вода заполнила весь ход, и, чтобы перейти на ту сторону, надо нырять. Но это не входит в мои планы, и я начинаю отбирать геологические образцы. Разбиваю несколько голышей, чтобы наскоро определить их характер. Это не гранаты, которые я искал для подтверждения своей теории, не сапфиры или рубины, а всего лишь дымчатый кварц. Однако в этих местах находят самоцветы, и шахты, где их добывают, были прорыты в давние времена вдоль течения подземного потока, выходящего на поверхность, как я убедился позже, в нескольких сотнях метров оттуда и метров на тридцать ниже.
    На обратном пути я постарался сделать как можно больше наблюдений. Страх еще не совсем покинул меня. Все еще находясь в его власти, я выкопал шурф на берегу подземного ручья. Сильно волнуясь, разглядывал я минералогические пробы, надеясь найти в них, в соответствии с моими прогнозами, полудрагоценные камни. Но и здесь не было ни гранатов, ни сапфиров, которые я искал.
    Дойдя до небольшого расширения пещерной галереи, где ручей становился довольно глубоким, я обнаружил прекрасную белую креветку длиной 10 сантиметров. Это меня немного утешило; я вспомнил о слепых креветках-нифаргусах в некоторых подземных реках Франции. В свете моего налобного фонаря различаю два маленьких глаза, сверкающих словно брильянты. Испуганная креветка укрылась за выступом скалы.
    Вскоре я нашел свой рюкзак и закончил разведку, взяв в подземных песках еще несколько конкреций тяжелых минералов.
    Через входное отверстие пробивался дневной свет, и я несказанно ему обрадовался. Я буквально обливался потом и промок до пояса. Папоротники и заросли трав, где могли притаиться кобры, меня больше не страшили. Это была моя первая победа над тропическими пещерами.

Горькое разочарование

    Изучение собранных минералогических образцов побудило меня остаться в центральной зоне Шри-Ланки, гористой и весьма влажной в период муссонов, тем более что геологическая карта указывала на полосы известняков протяженностью несколько десятков километров. Кроме того, после обращения к местному представителю власти мне удалось получить джип для разъездов.
    Я тотчас же начал разведку в Вайлдернерс-Ридже, к югу от Ратнапуры. Некоторые уединенные земли в центре Шри-Ланки знамениты тем, что там были найдены уникальные драгоценные камни, которые в течение трех тысячелетий пополняли сокровищницы раджей и султанов, украшали императорские и королевские венцы. В зените своей славы Соломон велел здесь искать сокровища, которые он подарил затем царице Савской. Здесь и в наши дни добывают цирконы, аметисты, лунные камни, сапфиры, турмалины, рубины (о, музыка и магия этих слов!), сверкающие огнями за стеклами витрин в современных столицах.
    Превратить необработанный камень в ограненный — такова благородная задача шлифовщиков Ратнапуры, "города самоцветов". Сколько нужно терпения и труда, чтобы пробудить звезду, дремлющую в сердцевине сапфира! Это искусство передается от отца к сыну, из поколения в поколение.
    Начались бесконечные поездки по тропическим лесам в поисках пещер и пустот по указаниям коренных жителей.
    Как правило, дороги "упирались" в чайные плантации. Затем начинались тропы, чаще всего еле заметные, змеившиеся по склонам гор. Высота — более тысячи метров; встречаются лишь жалкие деревушки.
    В Рамбула-Ганге, исследуя юго-западную часть острова, я познакомился с животным, ставшим моим худшим врагом: пиявкой. Переходя однажды вброд ручей, я вдруг почувствовал острую боль в ногах: отвернул носки и увидел целый десяток этих противных созданий, сосущих мою кровь. Зову проводника Кальдеру, и он натирает мне ноги "дитолем" (разновидность мази). Это заставило челюсти пиявок разжаться, и я снял их одну за другой. Все более заметным становится различие между европейцем и местными жителями: всего за четверть часа ходьбы я стер ноги в кровь, у носильщиков же, хотя они шли босиком, — ни одной ранки!
    Рано утром, миновав несколько рисовых плантаций, мы начали подъем. По открытой местности идти было легко, но через несколько сотен метров мы вступили в экваториальный лес. Ни каштанов, ни кедров — кругом вечнозеленые, очень высокие деревья, которые растут в несколько ярусов и не пропускают солнечных лучей. Пробираться по такому лесу трудно: повсюду гниющие пни, папоротники, заросли кустарников.
    Вначале я замыкал нашу колонну, потом подумал: "Если буду выказывать страх в присутствии проводника — мое дело дрянь! Надо идти впереди". И вот однажды, мобилизовав все свое мужество, я взял у проводника тесак и встал во главе нашей маленькой колонны. Отныне я сам проводник!
    В поисках скалистых обнажений и входов в пещеры иду по слою перегноя и остатков растений. Подъем труден, так как воздух чрезвычайно влажен, солнце палит нещадно, склон крут, а тропки, которых мы придерживаемся, едва заметны и поднимаются вверх почти отвесно. Через несколько шагов остановились, чтобы сбросить пиявок.
    На высоте 700 метров девственный лес уступает место зарослям бамбука, через которые идти легче. Временами замечаю обнажения скальных пород в виде хорошо выраженных пластов; к несчастью, это не известняки. Кажется, геологическая карта не отличается точностью.
    Иногда мы встречаем темнокожих обнаженных крестьян с мотыгами на плечах. Обращаясь к ним по-сингалезски, Кальдера расспрашивает, нет ли поблизости пещер.
    Однажды, возле деревушки Курувита, местный житель сообщил нам о затерянном в горах гроте. После изнурительного подъема по уже порядком вырубленному лесу, мы, наконец, добираемся до основания обрыва, к которому прилепились хижины. Совсем рядом — вход в грот, высотой метров двадцать, шириной — десять, который обещает, что исследование будет интересным, тем более что, по словам аборигена, грот очень глубокий.
    Однако оценка размеров местными жителями, как правило, преувеличена, с чем мне пришлось столкнуться и во Франции, и длина грота не превышает тридцати метров, но я, наконец, впервые обнаруживаю зону кристаллических известняков, в то время как в Вайлдернерс-Ридже не удалось обнаружить ни одного их обнажения. Это ли не источник разочарования для того, кто проехал 6000 километров, доверившись геологическим картам, которые врут…
    Действительно, после двух недель напрасных поисков я нашел в лесистых горах джунглей лишь один грот, заслуживавший это название. Судьба экспедиции начинала меня весьма беспокоить.

В подземной реке Вольпан

    После принесшей лишь разочарование длительной прогулки по девственному лесу мы спустились с гор к югу в дистрикте Валава-Ганга. В одной деревне я узнал, что в горах есть пещера. Неужели она такая же, как прочие? Этот вопрос не давал мне покоя. Я не мог, не хотел потерпеть неудачу.
    Поздно вечером мы приехали на джипе в деревню Вольпан, где устроились на ночь на скамьях общинной школы.
    Шри-Ланка — одно из немногих государств Азии, в котором достигнуты значительные успехи по борьбе с неграмотностью. Даже в маленьких деревушках, затерянных в джунглях, имеются начальные школы для детей.
    Я провел ночь на неудобном ложе, но рано утром мы принялись за дело. Кальдера отыскал проводников из местных жителей, и мы пустились в путь в сопровождении двух носильщиков, юношей лет двадцати. Один нес на голове мой тяжелый тирольский мешок, другой — ружье Кальдеры. Тогда я просто недоумевал, зачем нам понадобится второй носильщик, но понял это после двадцатипятикилометрового перехода по джунглям, под палящим солнцем, когда и фотоаппарат, висящий через плечо, и записная книжка, и даже шляпа казались мне невероятно тяжелыми.
    Чтобы приблизиться к первой цепи отрогов горного хребта, нужно было пересечь обширные плантации риса, где я снова пытался привыкнуть к укусам пиявок. Потребовалось более трех часов, чтобы отыскать затерянную в пальмовой роще хижину, о которой нам говорили. Саманные стены, крыша из листьев кокосовой пальмы — так выглядят хижины коренных жителей Шри-Ланки.
    Должен отметить гостеприимство обитателей этого "тропического рая". Мужчина в сильно запачканной одежде (что в Шри-Ланке встречается редко) предложил мне чашку горячего чая. Я заставил себя взять ее в руки, так грязна была вода. Тем не менее, приличия ради, я стоически, под насмешливым взглядом своего проводника проглотил трех москитов, плававших на тонкой пленке пыли.
    С самого начала этого похода я возглавил нашу колонну. За мной — носильщики; шествие замыкали Кальдера и проводник из местных жителей. С вершины горы мы не без труда спустились в долину и оказались в джунглях. Сначала пересекаем зону редких рощ, "скраб", то, что у нас называют зарослями густых кустарников; затем добираемся до недавно выжженных участков леса. Это — следы деятельности людей, конец джунглей, скоро начнется царство чая. Сначала на отведенном участке выжигают всю растительность, затем сажают чайные кусты.
    На открытом и довольно протяженном участке тропинка вьется прямо над пропастью. У меня кружится голова, но я все же быстро прохожу это место, чтобы молодой носильщик, идущий следом, не догадался о моем состоянии. Решаем немного передохнуть. Мой проводник на вид чуть моложе меня, у него симпатичное лицо, большие черные глаза, тонкие черты. К сожалению, мы можем лишь обмениваться улыбками: по-английски он не понимает. Влажность и жара выматывают силы. В глубине души мне стыдно, что я заставляю этого юношу тащить свою ношу.
   
    Мой проводник Кальдера, сын европейца и сингалезки, не побоялся следовать за мной в пещере Истрипура. На фотоснимке запечатлен переход через озеро, где я наблюдал, как летучая мышь проплыла два метра, прежде чем снова подняться в воздух
    Когда мы достигаем уровня реки, к нашему отряду присоединяются несколько местных жителей. Теперь мы идем вдоль окаймленной буйной растительностью речки шириной два или три метра, которая вскоре исчезает в широком входе грота.
    Я спешу идти дальше, но вдруг Кальдера делает предостерегающий жест и взводит курок ружья.
    — Внимание, Мишель! Леопарды!
    Аборигены, попятившись, выжидают, что мы предпримем. Я приостанавливаюсь.
    — Неужели?
    — Да, здесь это вполне возможно. Такие расселины на Шри-Ланке часто служат логовом медведям и леопардам.
    Мы бесшумно продвигаемся, освещая моим мощным электрическим фонарем все закоулки входа в пещеру. Никого не видно. Кое-как примостились на скале, в нескольких метрах над речкой, и я готовлюсь к разведке, но на сей раз решаю не надевать тяжелый комбинезон, а только джинсы и рубашку.
    Скрепя сердце отказываюсь и от маски, предохраняющей от гистоплазмоза.
    В туфлях на веревочной подошве, с тесаком в руке, под наблюдением Кальдеры, который застыл у входа с заряженным ружьем и готов вмешаться, если произойдет что-либо непредвиденное, я вхожу в широкую галерею, освещая ее стены фонарем. При такой разведке действительно следует соблюдать осторожность. Моему коллеге Лебре в бразильских пещерах доводилось видеть следы пантер, и такая встреча меня вовсе не прельщает. Впрочем, змей я боюсь больше, чем хищников.
    Обхожу место, где поток с шумом низвергается вниз, и с опаской спускаюсь по склону, скользкому из-за слоя гуано. Сразу замечаю летучих мышей, прицепившихся к своду в пятнадцати метрах над моей головой. Они образуют темное скопление, почти неподвижное, но переливающееся огнями под светом фонаря. Мое появление тревожит нескольких, и они срываются с места с тихим писком.
    Внезапно теряю равновесие и соскальзываю вниз на два или три метра. Слышу голос Кальдеры:
    — Ничего не сломал, Мишель?
    — Ничего, я просто поскользнулся на гуано. Иду дальше. Пока!
    Встаю, до пояса вымокший в воде, черной от гуано.
    С этой минуты всякий страх исчез, я опьянен открытием и безмерно счастлив. Испытываю такое чувство, словно я — другой человек, не чета всем прочим. Только исследователи пещер знают, какую огромную радость сулит проникновение в таящие неизвестность недра земли.
    Один, в кромешной тьме, с помощью фонаря обследую стены. Справа шумит речка, и вскоре я подхожу к ней. Течение слишком сильное, чтобы идти по руслу. Довольствуюсь тем, что пробираюсь по берегу, и вдруг попадаю под мощную струю воды: это низвергающийся со свода маленький каскад, который погасил мой ацетиленовый фонарь.
    Под ногами все больше и больше гуано, и вскоре я весь покрыт коричневым налетом.
    Затем свод внезапно снижается до уровня воды: неизбежный сифон снова преградил мне путь. Трудно представить себе более неприятное зрелище: вся поверхность широкого водоема подернута тонкой пленкой грязи и усеяна множеством дохлых летучих мышей, гниющих в воде и распространяющих тошнотворный запах. Иду вверх по течению подземной реки; ее перегораживают небольшие пороги, через которые трудно перебраться, не ступив в воду. Наконец достигаю той части пещеры, куда проникает слабый дневной свет, и, преодолев каскад, нахожу узкий проход между скалой и водой, загроможденный стволом огромного упавшего дерева, более метра в поперечнике. Позади образовалось небольшое озеро. Какой чудовищной силы было половодье, принесшее сюда из экваториального леса этот ствол! Но ничего удивительного в этом нет: мы — во влажной зоне острова Шри-Ланка, где за год выпадает более восьми метров осадков. В период муссонов на эти места обрушиваются ураганы, и за несколько часов вода в реке прибывает катастрофически. В сезон дождей такие пещеры лучше не исследовать!
    Возвращаюсь к моему проводнику и узнаю, что река выходит на поверхность через несколько сотен метров и что долина, перерезанная в этом месте огромным массивом туфа, в котором вода прорыла себе проход, продолжается по ту сторону. Передо мной, очевидно, мост из туфа, переброшенный через реку и созданный в сравнительно близкую геологическую эпоху.
    Спускаясь по склону, который ведет к выходу реки на поверхность, один из аборигенов показал мне в расщелине родник с довольно чистой водой. Ложе ручейка, шириной сантиметров тридцать, было выстлано чем-то желтым, вероятно водорослями. Заинтригованный, я отправился по этому тальвегу, продираясь сквозь колючки, до того места, где ручеек исчезал в узкой вертикальной щели, поросшей довольно густой растительностью. Это, по всей вероятности, был исток подземного каскада, который недавно окатил меня с головы до ног; но так как у меня не было с собой лестницы, то разведку этой щели пришлось отложить до другого раза.
    Когда мы по крутому склону спустились до того места, где река снова выходит на поверхность, нас окружила стая летучих мышей. Они вылетали из входа гораздо меньших размеров, чем расположенный выше по течению. Местные жители прошли со мной по этой пещере несколько метров, потом отстали, и я двинулся вперед один. Речка спокойно струилась слева под низким сводом, заканчивавшимся сифоном, вероятно тем самым, который преградил мне путь с противоположной стороны. Но так как для преодоления этого препятствия надо было нырять, я решил отложить это до лучших времен. Слева я обнаружил песчаный грунт и взял образцы.
    Выбравшись из грота, я позавтракал парой кокосовых орехов; и снова — переход километров в двенадцать вдоль Кальмина-Ганга в поисках первых обитаемых мест. Там, где эта река сливалась с рекой Долота-Ганга, мы съели банку мясных консервов, рыбу и напились чаю. Я убедился в том, что совершенно не подготовлен к подобным экспедициям: всякий раз мне не хватало то одного, то другого. К счастью, моему проводнику удавалось решать самые сложные проблемы и ловко выводить нас из затруднительного положения. Я извлек отсюда урок для следующих вылазок в джунгли.
    Вызывали недоумение воронки округлой формы, неглубокие и поросшие растительностью, которые попадались возле тропы. Кальдера объяснил мне, что здесь ведут добычу драгоценных камней. Вскоре мы повстречали аборигенов, рывших такие же шурфы на террасах, образованных наносами реки. На берегах — скопления глинистого песка синеватого цвета, промытого течением. Другие местные жители искали самоцветы в самой реке. Они запускали руки под валуны или в котлообразные выемки, извлекали оттуда гравий и бегло его осматривали. В Шри-Ланке нет ничего невозможного, ведь самоцветы тут — рядом. На тропе или береговом откосе реки можно найти камень большой ценности, если посчастливится. Как об этом не мечтать?
    Наконец пересекли большую банановую плантацию, где я заметил двух великолепных зеленых попугаев и других птиц с ярким оперением, и вот мы у нашего джипа.

Подземные пауки-гиганты

    Полуголый, растянувшись под сводом пещеры, затерянной в причудливом сплетении лиан, пытаюсь заснуть, чтобы восстановить свои силы. Мои спутники сидят на корточках вокруг кучи хвороста, из которой вырываются языки пламени, отбрасывая на скалистый свод пещеры причудливые тени. Огонь, этот "красный цветок" Киплинга, защищает наше ненадежное пристанище. Меня он оберегает от опасности, а моих носильщиков-аборигенов — от демонов и злых духов, якобы посещающих пещеры.
    Тихий шепот носильщиков и непрестанный глухой шум и шорох, доносящиеся из джунглей, создают атмосферу страха и неуверенности в себе. Я ощущаю вокруг себя трепет жизни: звери охотятся или стараются избежать смерти, змеи украдкой скользят в поисках теплокровной добычи, летучие мыши появляются целыми полчищами и исчезают во мраке. Лианы раскачиваются в нескольких метрах от меня, и я населяю их всеми легендарными животными, какие таит в себе тропический лес.
    Ночь моя тревожна: я то и дело просыпаюсь то от потрескивания хвороста, то от шелеста листьев. Всякий звук у меня ассоциируется с движением, а движение — с животным. Мысли о гигантских пауках, попавшихся мне за несколько часов до этого, страх перед ядовитыми скорпионами, о которых я столько читал, неприятные ощущения от укусов насекомых не дают заснуть спокойно, и я все время ворочаюсь с боку на бок.
   
    Пещерная фауна Шри-Ланки изобилует огромными пауками, особенно тарантулами. Этот паук достигает 10 сантиметров
    Я — в большом гроте Истрипура, на берегу реки Маха-вели, в центре Шри-Ланки, на 80°53′30″ восточной долготы и 7°10′ северной широты.
    Обследовав в одиночку подземную реку Вольпан, я на время закончил свои спелеологические и научные изыскания в экваториальной зоне острова. Теперь мне хотелось бы продолжить их немного севернее, там, где длинные узкие прожилки кристаллических известняков простираются на восточном берегу реки, от Бадуллы до Тринкомали.
    Как-то утром я отправился по извилистой дороге, вьющейся по лесистым холмам до самого Канди, и уже мог окинуть взором великолепную панораму, дающую представление о геологической структуре острова.
    Я знал о существовании докембрийской свиты, разделенной на две главные группы: Вигайянскую, образованную гнейсами, из которых состоит основной цоколь острова Шри-Ланка, и на этом архейском подножии — комплекс метаморфических отложений: кондалитов, образовавшихся из жил кристаллических известняков, и кварцитов, широко представленных в "Центральном поднятии страны". Там — самые богатые месторождения Шри-Ланки, содержащие большую часть его минеральных сокровищ. Графит и драгоценные камни встречаются главным образом среди кондалитов, пронизанных гранитными и чарнокитовыми интрузиями.
    Туманной ночью мы прибыли в Нувора-Элия, на высоте более двух километров. Свет от фар нашего джипа прорезал мглу лишь на несколько метров; в нем промелькнул силуэт гиены, пересекавшей дорогу. Меня удивил столь густой туман в тропиках в такое время года, но еще более поразил пронизывающий холод, когда температура воздуха упала до нуля градусов.
    "Прочесывая" местность во всех направлениях, мы останавливались в деревнях, где мой проводник расспрашивал жителей, не знают ли они поблизости пещер и не могут ли проводить нас к ним.
    В Памуле глава общины рассказал нам о большом гроте, расположенном в нескольких километрах, на берегу реки Махавели, и предоставил в наше распоряжение несколько человек, поручив им проводить нас до грота Истрипура, что по-сингалезски означает "мертвая женщина".
    Когда мы пересекли всю долину, занятую рисовыми плантациями, переправились через реку по пояс в воде (вещи мы несли на головах), затратив немало усилий на то, чтобы прорубить тесаками дорогу сквозь густые колючие заросли, то в конце концов нашли широкое черное отверстие, почти невидимое из-за лиан, сплетенных столь густо, что взору открывалась неприступная на вид стена.
    Менее чем через час после того, как мы достигли грота, я сделал первую разведку с Кальдерой и молодым аборигеном, который не побоялся последовать за нами, между тем как его товарищи остались сторожить у входа в пещеру.
    Истрипура, вероятно, самая протяженная из пещер, исследованных мной на острове Шри-Ланка. Насколько можно судить (а топографической съемки я не производил), этот грот в длину достигает около 600 метров. Во многих местах почва покрыта мощным слоем гуано, по которому бегают гигантские пауки, Tarentula palmata, размерами от двадцати до тридцати сантиметров. Этих тарантулов много не только на почве, но и на стенках и своде, испещренных большими впадинами, до метра в диаметре, столь обычными для тропических пещер. Я решил отложить их фотографирование до утра, а этим вечером углубиться как можно дальше.
    Вскоре мы достигли озера, вода которого источала неприятный запах из-за дохлых летучих мышей. Здесь нас окружило несметное количество этих рукокрылых, возвращавшихся во время коротких экваториальных сумерек после полета на поверхность. Их было так много и они пролетали так низко, что одна из них упала в воду и, к моему изумлению, проплыла несколько метров с помощью крыльев, прежде чем снова подняться в воздух, там, где свод становился выше. До сих пор я и не подозревал, что некоторые летучие мыши могут плавать.
    Норбер Кастере, которому я через несколько лет рассказал об этом случае, подтвердил виденное мной. Действительно, есть разновидность летучих мышей, умеющих плавать, и то, что я принял за случайное явление, обычно для этой породы рукокрылых.
    Кальдера не без колебаний вошел в воду. Наконец-то он решился: снял брюки и плавки и последовал за мной по воде, столь же загрязненной, как и в Вольпане.
    За озером, свод над которым был низок, грот значительно расширился, и в нем появились хорошие конкреции, среди них — большие сталагмиты с микрогурами [3]. Во впадинах стен и свода, где была обнажена коренная порода, можно было различить посторонние включения, все минералы, содержащиеся в заключающих породах, например гнезда слюды, из листочков толщиной не более миллиметра и длиной несколько дециметров. Растворение в воде, насыщенной углекислым газом, приводит к обнажению всех неизвестковых элементов.
    В некоторых местах кристаллический известняк был чистым, совершенно белым, а кое-где пестрел многочисленными включениями и был пронизан жилами скальной породы, походившей на гнейс.
    Меня, разумеется, интересовали результаты пробного бурения, но я отступил перед необходимой для этого затратой сил и перед толщиной слоя гуано, в котором до самой почвы попадались многочисленные блестки пластин слюды величиной от пяти до десяти сантиметров.
    Все же я проделал небольшой шурф в том месте, где слой гуано показался мне более тонким, и добрался до грунта, влажного от обезызвествления и могущего a priori содержать многочисленные минеральные элементы, характер которых я не мог определить тут же на месте. Только лабораторный анализ взятых проб позволит точно определить, каково происхождение этих минералов — аллогенное или же автогенное, посредством сравнения их с найденными в заключающих породах.
    На другое утро я вернулся в пещеру и сделал много фотоснимков (увы, почти все они оказались неудачными из-за неправильной настройки фотоаппарата). Кроме того, я поймал тарантула. Так как мне хотелось заполучить его невредимым, пришлось пойти на хитрость. Эти членистоногие весьма проворны и очень ядовиты. За несколько дней до того, в Коломбо, с помогавшим мне М. Ф. Фердинандесом (из компании "Шелл") мы видели человека, укушенного тарантулом в шею: кожа его почернела до предплечья, что произвело на меня сильное впечатление.
    После нескольких попыток нам удалось поймать Таге ntula palmata, на это ушел весь мой запас ваты, которую пришлось смочить эфиром.

Самоцветы в гротах

    После исследования грота Истрипура я вернулся в Канди, точнее — в Перадению, где два дня провел в "доме отдыха". Эти два дня я был чрезвычайно встревожен, ибо мне показалось, что я заразился гистоплазмозом, знаменитой "фараоновой болезнью", бороться с которой значительно труднее, чем со змеями или дикими зверями. Теперь известно (или, скорее, предполагается), что некоторые египтологи, открывшие гробницу Тутанхамона, были сражены этим грозным недугом, в большинстве случаев смертельным, вызываемым микроскопическими спорами (конидиями) ядовитого гриба капсульная гистоплазма (Histoplasma capsulatum).
    Американские ученые, и в частности Эухенио де Беллар Пиетри, доказали, что этот гриб встречается во многих тропических пещерах, в пылеватых грунтах, в воде, а также в экскрементах животных и его споры вдыхают с воздухом.
    Поэтому почувствовав сильные боли в паху, а ганглии (лимфоузлы) у меня там сильно вздулись, я весьма встревожился. Существуют две формы гистоплазмоза: одна — неопасная, другая — вирулентная. Первая не вызывает серьезных последствий, а, напротив, помогает смягчать воздействие второй формы, которая быстро развивается и может привести к смертельному исходу, особенно если вы молоды. Это злоключение произошло и с Эухенио, когда он вернулся из зараженной пещеры, и спастись ему удалось лишь благодаря энергичному лечению, предпринятому наугад, так как в 1952 году еще не знали способа остановить течение этой болезни.
    Мое состояние не улучшалось, и я решил вернуться в Коломбо, где рассчитывал на более эффективное лечение. Действительно, после нескольких дней покоя вздутие ганглиев исчезло. Я воспользовался этим, чтобы сделать повторную прививку против холеры в военно-морском госпитале и посетить двух лиц, популярных в Шри-Ланке.
    Первый, господин Дераньягала, был единственным поистине образованным человеком, которого мне посчастливилось встретить на острове. Выдающийся натуралист, превосходный исследователь, директор музея естественной истории в Коломбо, он принял меня радушно; я смог убедиться в том, что он знаком с трудами европейских авторов и является большим специалистом по истории первобытного общества. Эта встреча была чрезвычайно полезна для меня, так как Дераньягала указал мне, причем довольно точно, на несколько известняковых зон вблизи Ратнапуры, неподалеку от тех, которые я исследовал при первой своей разведке, а также сообщил о местонахождении двух гротов близ Канди. Второй — Артур Кларк, писатель-фантаст, который пристрастился теперь к подводному плаванию вместе со своим другом Майком Уилсоном, известным аквалангистом в тропических водах. Мне хотелось встретиться с ними обоими, ибо они, как я полагал, могли указать мне способ преодолеть подземный сифон реки Вольпан (а я намеревался это сделать). Быть может, они дадут мне на время акваланг? Но трудность общения (я говорил тогда по-английски неважно) не позволила им понять меня. Зато я получил возможность просмотреть замечательный фильм о коралловых рифах и акулах тропических морей.
    На другой же день я отправился в Ратнапуру.
    Переправившись через реку по висячему мосту, мы с Кальдерой увидели гору, сложенную, по словам Дераньягалы, известняками. Ее склоны поросли буйной растительностью, но вдали все же можно было различить скалистый обрыв. В деревне один из местных жителей согласился проводить нас выше, туда, где находились грот, служивший храмом, и еще одна неисследованная пещера.
    Подъем был не очень продолжительным, и вскоре на левой стороне небольшого обрыва мы заметили отверстие, основание которого было скрыто в густом переплетении лиан. Я устремился было вперед, но Кальдера удержал меня и велел проводнику расчистить тесаком вход, что тот сделал весьма неохотно. Как я его понимал! Но ни гадюк, ни кобр не оказалось. Когда проход был освобожден от самых толстых лиан, я проскользнул в него и ступил на почву с мощным слоем гумуса, которая резко шла под уклон. Спускаясь лицом к стене, я вскоре очутился в нижней части расщелины, высокой и узкой, где взял пробы для исследования. Легко продвигаясь вперед, метров через пятьдесят я вышел на вольный воздух! Эта полость лишь соединяла оба склона холма. Как ни странно, я не испытал разочарования, смутно предчувствуя, что по соседству обнаружу другие гроты.
    После этой первой разведки я вернулся к входу в большой грот, где неподвижно и величественно стоял буддийский монах, одетый в золотисто-желтый плащ. Оставив там свои вещи, я снова пустился в путь. Моей целью было взобраться на обрыв, замеченный из долины, и отыскать входы в пещеры, но я нашел только углубления под скалами.
    Пока я карабкался вверх, Кальдера не терял времени даром. Из разговора с аборигеном он узнал о местонахождении грота, считавшегося очень глубоким. При первой же разведке этот грот, расположенный у подножия высокого обрыва из кристаллического известняка, показался мне весьма интересным.
    На другой день с геологическим молотком у пояса и тесаком в руке я протиснулся в довольно узкое отверстие, загроможденное большими глыбами. Грот оказался замечательным, и я усердно исследовал все его закоулки, обливаясь потом от сильной жары.
   
    В пещере Раван-Элла свод усеян множеством гнезд ласточек-саланганов (блюдо, которое пользуется большой популярностью у китайских гурманов)
    Накануне я заметил, что в стенах кое-где вкраплены кристаллические минералы, которые я принял тогда за корунды, то есть за нечистые сапфиры [4]. Но взять геологические образцы по всем правилам было практически невозможно, и я с большим волнением осматривал стены и основание.
    Вдруг я наткнулся на стену, изрытую выемками, и мной овладела "золотая лихорадка". Полными пригоршнями я набирал предполагаемые корунды, и, хотя среди них не нашлось ни одного камня безукоризненной чистоты, я был в высшей степени доволен. Ведь самым важным для меня были не сапфиры, а подтверждение моей теории, моей идеи.
    Эта идея весьма проста: состав подземных осадков не что иное, как отражение минералогического характера, во-первых, горных пород, образующих бассейны склонов выше гротов, а во-вторых, пород, образующих сами полости. Это означает, как показали мои работы по подземной геологии, что некоторые гроты могут превращаться в "ловушки" для отложений и содержать полезные минералы и руды, которые могут образовывать настоящие жилы.
    Чтобы доказать эту рабочую гипотезу, не было надобности ехать так далеко; это можно было сделать и во Франции. Действительно, перед своей экспедицией в Шри-Ланку я думал, что в некоторых гротах пустошей возле Нима, в глубине пещерных осадков должны найтись золотые песчинки, принесенные реками бассейна Гар с кристаллических Севенн.
    Доказать это было нетрудно: я выбрал одну из полостей, морфология и местоположение которой свидетельствовали о том, что она некогда выполняла функции понора [5], то есть была местом поглощения вод. Подземные отложения здесь должны были обязательно содержать золото, конечно, в количестве, недостаточном для разработки (поскольку во Франции нет открытых россыпей, пригодных для этого). В противном случае гипотеза неверна.
    Я почувствовал приступ самой настоящей "золотой лихорадки", когда увидал в своем лотке золотистые металлические крупинки, отличавшиеся от гораздо более многочисленных блесток слюды, как окончательно установил в лаборатории подводной геологии мой руководитель, профессор Жак Буркар.
    Вот почему, набрав в гроте Бататоты полные пригоршни гранатов, я был счастливейшим человеком в мире. Поставленная мной цель достигнута: после золота во французских гротах — корунды в пещерах Шри-Ланки. Оставалось обнаружить когда-нибудь в Колумбии бериллы и изумруды, в бирманских известняках — рубины и, наконец, месторождения алмазов — в наносах гротов Катанги и, может быть, Южной Африки.
    Теперь я мог спокойно возвращаться во Францию. Буркар, который был в курсе моих научных целей, будет гордиться своим учеником!
    В Бататота-Лене я нашел также иглы дикобраза и нечто вроде паучьего гнезда из мондмильха ("лунного молока") [6], частично черного, частично белого.
   
    Во время посещения пещеры в большей части гнезд были один — два птенца и яйца
    Если при разведке Истрипуры я был обеспокоен вздутием ганглиев в паху, то из пещеры Бататота-Лена я вышел со страшной головной болью, к тому же половину поля зрения моего правого глаза в течение нескольких минут застилала какая-то белая пелена. До сих пор неизвестно, что это за странный недуг, который, к счастью, прошел очень быстро. Совершенно разбитый, с болью в пояснице и пропахший гуано, я вернулся в Курувиту к владельцу плантации, давшему нам пристанище на ночь.

Летучие мыши

    На следующий день, 15 марта, я приступил к исследованию пещеры, которую посоветовал мне посетить Дераньягала. Она представляла собой широкую расщелину посреди плантации, глубиной около восьмидесяти метров.
    Первые метры мне пришлось спускаться, карабкаясь по черноватым скалам, покрытым гуано. Эти глыбы были очень скользкими, и я несколько раз срывался, к счастью, обошлось без ушибов. После десятиминутной ходьбы я был весь покрыт экскрементами летучих мышей и вскоре заметил самих обитателей пещеры. Далее я преодолел трудный проход, и меня окружило множество этих крылатых млекопитающих, устремившихся в глубь галереи. Впечатление от этого было тем большим, что они производили оглушительный шум, усиленный естественной акустической трубой. Я продвигался вперед вдоль правой стены полости, разыскивая ходы, которые могли примыкать к ней, но ничего не обнаружил: лишь скалистый свод, а под ним на полукрупные обвалы камней. Несомненно, это был грот тектонического происхождения, то есть не прорытый водой, а образовавшийся в результате подвижек грунта.
    Наконец я дошел до сужения подземной галереи, где свод снижался настолько, что оставался лишь узкий лаз. Я смело устремился вперед — и через два-три метра убедился, что здесь искали спасения все летучие мыши, которых потревожил мой спуск. Шум, который я производил, пока полз по-пластунски, и свет ацетиленового фонаря снова спугнули их, и в течение нескольких секунд я был исхлестан их крыльями.
    Летучие мыши, благодаря их естественному радару, способны избегать препятствий при полете. Но здесь их собралось так много, а лаз был столь узок, что они не могли вылететь, не наткнувшись на меня. Признаюсь, что я тоже испугался, ибо, в отличие от Норбера Кастере, не был с летучими мышами на короткой ноге. К тому же в этом узком проходе стоял адский шум, а летучие мыши были довольно внушительных размеров. К счастью, я тогда еще не знал, что укусы летучих мышей, обитающих в тропических и экваториальных пещерах, могут вызвать водобоязнь, что случилось с моими американскими коллегами [7].
    Наконец, ход освободился от пещерной фауны, и я могу проникнуть дальше по глыбам скал. Воздух удушлив и пропитан миазмами, а камни, по которым я должен был карабкаться, очень остры. Этот грот заканчивался завалом. Чтобы преодолеть его, нужно было заняться длительной расчисткой хода, что, впрочем, мною не предусматривалось, разве только в исключительных случаях. Но в этом гроте не было никаких осадков, и усталость с жарой окончательно доконали меня и заставили вернуться назад.
    Поднимаясь, я держался левой стены и не нашел никаких ответвлений, кроме одного закоулка, где поймал летучую мышь и затолкнул ее в свой мешок. Когда я вышел, Кальдера покрутил носом, давая понять, что общение со мной вряд ли доставит удовольствие: так грязен я был и такой запах исходил от моей одежды. Носильщик извлек летучую мышь из мешка и раздвинул ей крылья, чтобы я мог сделать фотоснимок. Ширина размаха крыльев оказалась более метра. Сфотографировав, отпустил ее на волю.
    Вернувшись в удобный дом владельца чайной плантации, я первым делом принял душ. Как мне его недоставало и как я о нем мечтал!

Погружение в сифон Вольпан

    Теперь — в путь к реке Вольпан, где я намеревался пройти через сифон, который ранее преградил мне дорогу. На сей раз мы решили добраться до него с противоположной стороны. Поэтому мы поднялись по Кальмина-Ганге, но там, где в нее впадает приток, избрали неправильный маршрут и заблудились в джунглях. Между тем на нас обрушилась буря невиданной силы. В Европе я никогда не видел ничего подобного, — даже в горах. На мне были лишь полотняная рубашка, шорты и шляпа, и я дрожал от холода, несмотря на быструю ходьбу.
    Мы пересекли болото и добрались до подножия горы. Самое трудное в джунглях — это найти нужное направление. Все лианы похожи друг на друга. Началось нелегкое восхождение сквозь густые заросли, почти вслепую. Мы попросту не знали, куда идем, но Кальдера надеялся найти выжженные места, откуда можно увидеть дно долины, и сориентироваться. На вершине горы мы поспешили укрыться от проливного, непрерывно хлеставшего дождя в первой попавшейся хижине. Всюду — привычное сингалезское гостеприимство: нас угостили бананами, кокосовыми орехами и горячим чаем, что восстановило утраченные силы. Перед нашим уходом почтенный старец показал мне резной посох, изображавший кобру, замечательный по чистоте и тонкости работы.
    Разузнав, куда нам идти, мы направились к другой долине, по-прежнему под непрерывным, хотя и не столь сильным дождем. Я возглавлял колонну и старался идти как можно быстрее, чтобы добраться до деревни Вольпан до наступления ночи. Самым волнующим моментом был переход по участку, заросшему густой травой, которая достигала пояса, а иногда и плеч. Опасаясь, как всегда, змей, я не был спокоен. Вступив в долину, мы поспешили к увиденным в тальвеге хижинам, где смогли, наконец, отдохнуть. Как и при первой разведке, ночь мы провели на школьных скамьях, на открытом воздухе, и на следующий день отправились к месту выхода реки на поверхность. Меня несколько тревожило то обстоятельство, что от проливного дождя, выпавшего накануне, уровень воды в реке поднимется.
    Но, к счастью, он был невысок, это меня успокоило, и я разделся на подземном пляже из песка и камней. В этом песке попадаются и самоцветы — крошечные корунды и сапфиры, не имеющие ценности.
    Я решил нырять — и нырну. Кальдера против, но я не менее упрям, чем он.
    Это погружение имело лишь одну цель: испытать себя, как Норбер Кастере сорок лет назад, когда он успешно преодолел сифон грота Монтеспан и открыл самые древние в мире статуи. Увы, в данном случае я ничего не мог выиграть, нырнув в эту зеленоватую, грязную воду. И топография местности, и доносившийся плеск воды — все говорило о том, что протяженность сифона не более одного-двух метров. К тому же я был почти уверен, что вынырну в том водоеме с дохлыми летучими мышами, который преградил мне путь, когда я исследовал участок пещеры, расположенный выше по течению.
    Конечно, я колебался, но перед погружением в сифон опасения были не столь велики, чем когда я очутился под его сводом.
    Русло реки было загромождено гниющими ветками, и мои ноги глубоко увязали. Это было тем неприятнее, что исключало возможность плыть, прежде чем я преодолею этот сифон. К тому же я испытывал необоснованное, но тем не менее сильное опасение, что меня может укусить какое-либо животное. Не крокодил — сопровождавшие меня аборигены утверждали, что эти животные водятся ниже по течению и никогда не забираются в пещеры. Но они упоминали о какой-то "рыбе", якобы поедающей летучих мышей. Что это такое? Быть может, рыба, называемая по-английски "Brown snakehead", Ophiocephalus gachua, о которой мне говорил Дераньягала? Не знаю. Во всяком случае, я побаивался.
    Под водой я пробыл недолго и, конечно, волновался, но не больше, чем пробираясь сквозь затонувшие ветки, при погружении которых на поверхности появлялись большие пузырьки газа. Преодолев сифон за несколько секунд, я вынырнул в грязном водоеме выше по течению. Я узнал большой зал, не задерживаясь, нырнул обратно и вновь очутился среди ветвей, под направленным на меня фонарем Кальдеры, который с нетерпением ожидал моего возвращения и облегченно вздохнул.

Заключение

    Итак, я достиг цели своей экспедиции. Однако я еще некоторое время оставался в Шри-Ланке, чтобы осмотреть прекрасные коралловые гроты на полуострове Джафна.
    После этого я присоединился в Непале к Клоду Соважо, а затем вернулся во Францию, чтобы руководить десятой французской спелеологической экспедицией на массив Маргуарейс. Во время этих исследований мы обнаружили подземный ледник в пропасти Скарассон и это открытие коренным образом изменило весь ход моей жизни более чем на десять лет.

Один в пропасти

    Подземный ледник на дне пропасти. Убеждаю товарищей. Спуск. Один во мраке. Разведка ледника. Обвал. Вне времени. Единственный товарищ в одиночестве — паук. Последний день. Подъем. Большое научное открытие
    16 июля 1962 года я спустился в пропасть Скарассон, расположенную на высоте 2050 метров, в глухом уголке Приморских Альп. Там, вдали от солнечного света, при температуре ниже нуля, я решил провести два месяца, или шестьдесят дней, или полторы тысячи часов, один на подземном леднике, ярусами спускающемся на глубину от 104 до 130 метров.
    Шестьдесят дней без часов, без радиоприемника, не имея никакой возможности измерять время; самое понятие его отсутствовало. Так начался продолжительный эксперимент жизни в пещере "вне времени". Чтобы пребывание в пещере стало научным опытом, я решил сохранять связь с "поверхностью": два или три человека должны были постоянно дежурить у входа в пропасть, с тем чтобы отмечать естественный ритм моей жизни. Не давая никакой информации о том, сколько прошло времени, товарищи регистрировали все мои сигналы, подаваемые при пробуждении, приеме пищи или отходе ко сну, и фиксировали их истинное время.
    Так в течение двух месяцев мы смогли впервые в мире изучить естественную эволюцию ритма бодрствования и сна у человека, лишенного каких-либо природных и искусственных ориентиров, позволяющих судить о времени. До сих пор такой эксперимент проводился, и то лишь в течение двух недель, только в лучших лабораториях аэрокосмических исследований.
    Независимо от полученных научных результатов этот опыт одиночного, столь длительного пребывания человека в безднах Земли — я сказал бы "в спелеологических условиях" — осложнялся тем, что, кроме страданий, причиняемых совместным воздействием одиночества, холода, сырости и мрака, моя жизнь постоянно подвергалась опасности из-за падения камней и глыб льда. Обвалы, возможность которых мы заподозрили лишь за несколько дней до того, как я спустился под землю, держали меня в крайнем напряжении и порой приводили на грань депрессии. Как же я туда попал?

Подземный ледник на дне пропасти

    В 1961 году мои товарищи из клуба Мартеля в Ницце, членом которого я состоял с 1952 года, ободренные успехом экспедиции в Шри-Ланку (впрочем, "экспедиция" — слишком громкое слово, если ее совершил один человек, хотя и в сопровождении десятка аборигенов-носильщиков), доверили мне, как я упомянул, руководство десятой французской спелеологической экспедицией на массив Маргуарейс.
    Со спелеологической точки зрения этот массив, расположенный всего в шестидесяти километрах по прямой линии к северо-востоку от Ниццы, на высоте свыше 2000 метров близ франко-итальянской границы, является одной из самых больших карстовых областей планеты.
    Представляя собой бесплодные известняковые пустоши, изборожденные карстовыми воронками и пропастями, с торчащими межкарровыми гребнями самых различных размеров, Маргуарейс с магической силой притягивал к себе (и притягивает до сих пор) исследователей подземного мира.
    Первыми в 1949 году его посетили итальянцы, но необычайный интерес спелеологов к этому массиву, просверленному пропастями и подземными реками, пробудил главным образом геолог Жак Руир из Косского спелеоклуба.
    После первой разведки в 1951 году он в течение ряда лет, преимущественно в сотрудничестве с парижским спелеоклубом и ниццским клубом Мартеля (Французским альпийским клубом), а также со многими другими клубами и отдельными присоединившимися спелеологами организовывал крупные экспедиции. В результате были покорены пропасть Пиаджа-Белла (457 метров глубиной) и сообщающиеся с нею пропасти Каракас и Жан Нуар, в совокупности образующие гидрогеологическую сеть, в которую удалось проникнуть на глубину 689 метров [8], а также пропасть Гаше.
    Кульминационный пункт покорения Маргуарейса наступил в 1958 году, затем последовали экспедиции меньшего размаха, проводившиеся вплоть до 1960 года, и вот результат: обнаружены новые пропасти, правда неглубокие, но подающие большие надежды.
    В такой обстановке я и руководил экспедицией 1961 года. 22 августа 1961 года я послал отряд на разведку пропасти, обнаруженной в 1960 году на каменистых склонах Конка-делле-Карсене в Италии. Это исследование было прервано перед вертикальным лазом, где ощущался сильный поток воздуха — верный признак того, что у пещеры есть продолжение.
   
    16 июля 1962 года, 13 часов. Я спускаюсь в пропасть
   
    Одновременно мои товарищи спускают снаряжение в сорокаметровый колодец пропасти
    По возвращении в лагерь отряд, полный энтузиазма, сообщил мне, что на глубине более ста метров залегают пласты льда [9].
    Посещение этой пропасти на следующий день и наблюдения за состоянием льда, его структурой, морфологией и т. д. позволили мне предположить, что перед нами — исключительное явление: самый глубокий в мире подземный ледник, быть может сохранившийся со времен последней ледниковой эпохи (двадцать тысяч лет тому назад) или, во всяком случае, возраст которого насчитывал несколько тысяч лет. В самом деле, толщина льда (около тридцати метров), топографические и геоморфологические условия образования исключали возможность его более позднего происхождения.
    На следующий год я наметил большую экспедицию ученых-спелеологов, единственно с целью раскрыть эту удивительную геологическую загадку. Чтобы серьезно исследовать подземный ледник, мы решили разбить лагерь недели на две на горизонтальном его участке, на глубине 110 метров. Это было связано с некоторыми техническими, но вполне преодолимыми трудностями, тем более что группа итальянцев в 1961 году впервые прожила под землей целый месяц, выполняя обширную программу биологических исследований организма людей и животных.
    Этот эксперимент "семьсот часов под землей" и натолкнул меня на мысль провести на леднике по крайней мере месяц, чтобы изучить его и добавить к моим работам по гляциологии изыскания в области физиологии.

Убеждаю товарищей

    Идея о проведении моего эксперимента вначале была воспринята довольно прохладно. Он казался неосуществимым, полным опасностей и риска, в частности для моей психики. Это было главное возражение: боязнь, как бы я не сошел с ума под влиянием одиночества, холода, сырости, страха, отсутствия общения. Эксперимент к тому же предполагал, чтобы клуб направил все свои усилия на достижение этой цели, несколько пренебрегая чисто спелеологическими задачами. Но настоящие трудности были чисто технического порядка, ибо массив, засыпанный снегом в течение большей части года, был связан с миром лишь старой, заброшенной "стратегической" дорогой военных лет, находившейся в крайне плачевном состоянии, и сообщение по ней прерывалось то в результате образования фирна, который держался до самого лета, то из-за обвалов, вызванных частыми ливнями; таким образом, доступ к нему был возможен лишь несколько месяцев в году.
    Следовательно, каждый день был на счету. Клуб Мартеля решил мне помочь, так же, как и горная секция 6-го Республиканского отряда безопасности, возглавляемого майором Риолле, которого побудил к этому его начальник, господин Мир. Префект департамента Приморских Альп Пьер-Жан Моатти и командующий гражданской обороной согласились предоставить в наше распоряжение вертолет, базировавшийся в Ницце.
    Покоритель Аннапурны Морис Герцог, министр по делам молодежи и спорта, обещал взять надо мной шефство, а в Париже после ряда неудач я получил различные препараты и медикаменты, в частности от Военно-воздушных сил и Университетской клиники, где доктор Персево и профессор Плас составили для меня полный биологический рацион.
    Скептиков было немало, но многие мне помогали и стали моими друзьями.
    Понадобилось оборудование для лагеря, одежда, осветительные средства. Денег у меня не было. Некоторые члены клуба Мартеля сделали пожертвования, другие предоставили кредит, правда небольшой, в размерах, какие позволяли их скромные средства. Кое-кто поставил мне снаряжение бесплатно, например Жильбер Мерлен, директор " La Cordee", где изготовили для меня спальные мешки; впрочем, он постоянно оказывал мне значительную помощь и во многом другом.
    Наконец в июне все снаряжение было собрано в Ницце у Кошонов и доставлено на вертолете к базовому лагерю, который разбили в том месте, где была вода: на плато Амбруаз, в часе ходьбы от пропасти Скарассон.
    Оттуда одни группы перенесли на себе снаряжение до пропасти (что было нелегко), а другие оборудовали мой подземный лагерь — работа и трудная, и опасная из-за климатических условий в пропасти в это время года: стены были покрыты льдом, всюду струились ручейки.
    Тогда же, в июне и июле, группа по устройству лагеря стала свидетелем обвалов скалистых пород в пещере. В частности, Креак, выполнивший в 1961 году топографическую съемку, обнаружил изменения в сорокаметровом колодце, а Марсель Кан слышал грохот, произведенный падающими камнями.
    Антуан Сенни, Жерар Каппа и Жан-Пьер Мерете, установив палатку на самом леднике, на деревянном настиле, обнаружили, что вода просачивается и сквозь мат, покрывавший этот настил.
    Но отступать было уже поздно, жребий брошен! Единственное, что предстояло решить, — это организация работы на поверхности — смена дежурных. Интервалы не должны были быть одинаковыми, чтобы не давать мне никаких, даже косвенных, указаний о течении времени. Одному горному стрелку поручили нести постоянную вахту в базовом лагере на плато Амбруаз, чтобы снабжать водой и пищей двух добровольцев-дежурных, разместившихся в крохотных палатках у входа в пропасть; один из них был из Республиканского отряда безопасности, а другой — представитель только что основанного мною Французского института спелеологии [10], член клуба Мартеля или другого клуба.
    Были приглашены все желавшие дежурить под наблюдением руководителей групп: Лафлёра, Каковы и Спренжера, которым было поручено контролировать условия эксперимента. Среди дежуривших у края пропасти наиболее отличились своей исполнительностью Жерар Каппа, Марк Мишо, Жан-Пьер Мерете, Серж Примар, Клод Шабер и многие другие, кого я не могу здесь перечислить; но они тоже способствовали успеху этого первого опыта длительного пребывания под землей, поставленного под научный контроль.
   
    Слоистый подземный ледник пропасти Скарассон. Темные и светлые слои отличаются друг от друга кристаллографически и содержат много цветочной пыльцы и спор грибов. Граница таяния — на глубине от 104 до 110 метров
    Наконец все было готово, и после многочисленных отсрочек, вызванных различными осложнениями или завершением последних вспомогательных работ Пьером Амелем и "Радио Монте-Карло", которые передали группе, дежурящей на поверхности, магнитофон "Натра", подключенный к находящемуся в моей палатке микрофону, 16 июля, после последней неспокойной ночи в лагере на плато Амбруаз, я под "обстрелом" моего друга, фотографа Клода Соважо, направился к пропасти, где должен был провести полторы тысячи часов в полном одиночестве.

Спуск

    Вот я с товарищами по группе, которые помогут мне добраться до подземного ледника, подошел к входу в пропасть. Хотя до спуска оставались считанные минуты, но мне все еще в это не верилось. Голоса друзей казались мне нереальными, доносящимися из иного мира. Я не мог представить себе, что проникну в этот колодец, и действовал автоматически. С помощью двух товарищей натянул комбинезон, потом сапоги. Вскоре я был готов. Нервы напряжены до предела, мои действия не согласуются с мыслями. Я рассеян и в то же время перевозбужден. Не без волнения надеваю каску и отдаю свои часы сержанту Канове. Для успешного выполнения эксперимента я не должен иметь при себе никаких приборов, показывающих время. Наступает момент прощания. Да простится мне, что едва не поддался приступу панического страха. И тем не менее даю последние интервью, последний раз обнимаю товарищей, последний раз пожимаю им руки и наконец ступаю на металлическую висячую лестницу, по которой доберусь до моей новой микровселенной.
    16 июля, 14 часов
    Страхуемый товарищем, спускаюсь вдоль отвесной стены, бросив последний взгляд на встревоженные лица провожавших меня друзей. Через несколько десятков метров натыкаюсь на слежавшийся снег, заполняющий все дно первого колодца. Этого фирна в прошлом году не было, и я начинаю понимать, с какими невероятными трудностями встретились спелеологи, чтобы спустить вниз тонну снаряжения, необходимого для моего пребывания под землей. Достигаю "кошачьего лаза", так окрестили спелеологи подобные места за узость прохода, — который окончательно отрежет меня от дневного света. Это нечто вроде вертикальной горловины длиной несколько метров, выходящей в огромный тридцатиметровый колодец с обледенелыми стенами. За ним следует ряд подземных галерей, пройти которые легче, а затем — большой сорокаметровый колодец.
    На этот раз я твердо решил, что поднимусь наверх не ранее, чем через два месяца. Отступать слишком поздно,
    и, по мере спуска, мне удается отогнать страх и даже сделать интересные геологические наблюдения. Кончики пальцев у меня окоченели, так как во многих местах лестница примерзла к стене, покрытой слоем льда толщиной несколько дециметров. Наконец, добравшись до морены, которая нависает над ледником, где мне предстоит жить, я увидел палатку, сконструированную специально для этого эксперимента моим другом Жильбером Мерленом. Вся красная, она производила странное впечатление.
    Как могла родиться эта идея? Содрогаюсь при мысли, что мне придется провести два месяца в этом ненадежном убежище — два с половиной метра в ширину и четыре с половиной в длину, в двух шагах от ледяной стены, на которой отчетливо проступают горизонтальные слои. Замечаю вехи на леднике, иду по ним и различаю следы группы, прокладывавшей неделю назад эту трассу в пропасти [11]. Они потрудились на совесть! Моя любовь к геологии берет верх, и я с энтузиазмом говорю себе, что работы у меня будет хоть отбавляй. Эта мысль приходит как нельзя кстати, иначе я бы думал о том, что еще не поздно подняться наверх.
    18 часов
    Вскоре ко мне присоединилась вся группа, добравшаяся по морене ледника. Время летит быстро. Несмотря на холод, все усердно помогают мне устраиваться в подземном лагере, так как спущенные вниз мешки со снаряжением находятся еще на скалистой площадке, довольно далеко от моей палатки. Пока одни таскают мешки на горизонтальный настил, другие принимаются за сборку походной койки, кресла, складного стола, за установку аккумуляторов, бутанового обогревателя и трех телефонов, которые будут связывать меня с поверхностью.
    Я не участвую в этих работах, так как сейчас отберу пробы льда и помещу их в тщательно закупоренные пластмассовые бидоны, которые мои товарищи отправят прямо в Париж гляциологам Клоду Лориусу и Марселю Кану, уже уехавшим туда.
    Мне холодно. Готовлю горячий напиток и угощаю им товарищей. Пьют с удовольствием: ледяная сырость уже начала сковывать движения.
   
    Запасы пищи и воды были помещены на камнях морены, на дне сорокаметрового колодца
    Время идет слишком быстро, и друзьям, сопровождавшим меня, пора возвращаться. Волнуясь, пожимаем друг другу руки. Вот уже все поднялись наверх, и лишь один еще со мной. Обмениваемся последними взглядами, и он также исчезает во мраке. Наблюдаю за огоньком его фонаря, который скользит вверх по стене, и до меня доносится голос страхующего его спелеолога: "Осталось три метра… Осталось два… Ну-ка, нажми! Вот и добрался!"
    Разделенные теперь расстоянием в сорок метров, мы прощаемся в последний раз. Сердце мое сжимается, когда слышу позвякивание лестницы, которую по моему желанию вытягивают наверх. Теперь я не могу вернуться без помощи группы, оставшейся на поверхности…
    Меня охватывает страх.
    22 часа
    Я долго остаюсь на дне колодца, вглядываясь в светящуюся наверху точку — последний признак присутствия людей.
    Некоторое время доносится шум, затем прекращается. Я один, совсем один. Еще не могу привыкнуть к своему положению, но ведь я сам к этому стремился, добивался этого! Мрак ужасен. Слабый свет моего фонаря не может пронизать это безжизненное, мертвое пространство, где полностью господствует камень. Чувствую себя совсем ничтожным. Мое положение трагично, но я еще не хочу в этом признаться. Продолжаю стоять, устремив взор в темноту. Безмолвие наваливается на меня невыносимым грузом. Но холод прерывает мои одинокие раздумья на дне сорокаметрового колодца. Карабкаюсь по глыбам морены и возвращаюсь к своей палатке. Хаос неописуемый, который даже превосходит то, что было в последние месяцы в моей комнате в США.
    Первая моя забота — отыскать спальный мешок и вынуть из нейлоновых чехлов одежду, а затем найти для нее в палатке место, недоступное для сырости. Затем делаю несколько рейсов к площадке, где сложены мои вещи.
    Усталость быстро одолела меня. Решаю лечь спать. Снимаю мокрый, холодный комбинезон и бросаю его посреди палатки. Постепенно раздеваюсь и залезаю в спальный мешок, где относительно тепло. Едва улегшись, измученный, засыпаю, не успев осознать столь разительную перемену в моей жизни.

Один во мраке

    17 июля, утро
    Первая ночь под землей прошла хорошо: без тревог и сновидений. И все же проснулся разбитый, не имея ни малейшего представления о том, который час. Но сегодня я еще имею право спрашивать об этом: период акклиматизации будет продолжаться до вечера, причем мне будут ежечасно сообщать точное время. На 22 часа я назначил нулевой час, то есть момент, начиная с которого у меня не будет никаких ориентиров времени.
    Сквозь мат, покрывающий настил, просачивается ледяная вода, пропитавшая мою обувь, и я дрожу от холода. Накануне благоразумно положил одежду возле койки. Встав, без промедления натягиваю брюки, грубошерстную рубашку и пуловер из верблюжьей шерсти. От ледяного и влажного воздуха захватывает дух, и я первым делом разогреваю воду, в которой развожу немного сахара и какао. Мало-помалу приятное тепло разливается по телу и немного взбадривает меня, но не успеваю я сделать последний глоток, как холод опять дает о себе знать.
    Снова принимаюсь за приведение своего имущества порядок и иду на морену, чтобы перенести к палатке необходимые вещи. Мой складной красный стол (я выбрал преимущественно все красное, так как это теплый, приятный для глаз цвет, и пишу красными чернилами) весь завален кучей разнообразных предметов: ножи, бумага, книги, электролампочки, зажигалки, аптечка. Для этого же приспособил и другой столик в правом углу палатки, загромоздив его коробками с пленками, папками и блокнотами с записями геологической разведки, проведенной мной во время экспедиции на остров Шри-Ланка в 1960 году. Несколько раз спотыкаюсь на каменных глыбах, перенося второй комплект электрических батарей, и ставлю его в изголовье койки, чтобы иметь возможность зажигать свет, не вставая. Наконец, нахожу место для подаренного мне проигрывателя и сразу же ставлю пластинку, выбрав "Концерт № 3 для фортепиано с оркестром до-минор" Бетховена. Слушая эту музыку, странно звучащую в пещере, я испытал незабываемое, чрезвычайно сильное, почти трагическое впечатление.
    Представьте себе на миг человека, затерянного во мраке, который сидит на брезентовом стуле и в полном одиночестве слушает необыкновенную музыку — единственное, что связывает его с духовным миром людей.
    С поверхности мне сообщили, что уже 20 часов. Я удивлен, узнав, что день промелькнул так быстро. Поглощенный устройством на новом месте, я пропустил полуденный завтрак и в конце концов решил лишь подогреть себе суп, да поджарить несколько помидоров (я взял с собой двухнедельный запас свежих овощей и фруктов). Закончив трапезу, осматриваю свои владения и с горечью убеждаюсь, что на ледниковой морене осталось еще много мешков с весьма нужным мне снаряжением, особенно с продуктами. Их количество было рассчитано на трехмесячное пребывание в пещере на тот случай, если, повинуясь своему жизненному ритму, я буду есть чаще обычного. Нечего сказать, приятная перспектива на завтра!
    Забираюсь в палатку, предусмотрительно зажигаю обогреватель, чтобы не очень страдать ночью от холода. Потом ложусь в постель, столь же поспешно, как накануне, и ставлю пластинку, ибо испытываю большую потребность что-нибудь слышать: полное безмолвие ужасно.
    Вскоре раздается телефонный звонок. Дежурная группа сообщает: 22 часа, нулевой час, эксперимент "Время" начался! "Спокойной ночи и удачи тебе, Мишель!"
    Тут я мысленно выругал себя на все лады за то, что не догадался заранее измерить продолжительность звучания пластинки.
    Так началось это путешествие вне времени в подземном мраке.
    Этой ночью я часто просыпался. Потом наступил момент, когда, почувствовав себя отдохнувшим, я решил, что спал достаточно. Думаю, что уже 8 часов утра, но уверенности в этом у меня нет; может быть, уже 9 или 10 часов. Прослушав пластинку с записью Мариано, встаю, опрокинув при этом ящик с минеральной водой в ногах возле койки. Одеваюсь потеплее: красные брюки на пуху и две куртки, надетые одна на другую…
    Среда, 18 июля
    Продолжаю приводить всё в порядок, как вчера, устал
    и не имею ни малейшего представления о времени. Голод
    дает себя чувствовать: должно быть около 13 часов. Первый опыт стряпни: макароны с сыром. Не бог весть как вкусно, но я собой доволен. После еды занялся всякой мелкой работой, читаю, и, хотя, по моему представлению, 16 часов, мне уже хочется спать.
    Проснувшись, четыре или пять раз вызываю поверхность, но мне не отвечают; из этого заключаю, что Жан-Пьер и Канова (один — спелеолог, другой — из Республиканского отряда безопасности), дежурящие у входа в пропасть, спят. Очевидно, сейчас 22 часа, хотя мне кажется, что наступило утро. Замечаю, что сверху внешняя оболочка спального мешка влажная; по внешней стенке внутренней палатки скатываются капли сконденсировавшейся воды. Пол тоже мокрый.
    Четверг, 19 июля
    Телефон, соединяющий меня с внешним миром, работает плохо, наушники надо все время встряхивать. Думаю, что проснулся не в 22 часа, как мне казалось, а в 2 или 3 часа утра. Я свеж и бодр; во всяком случае, время для меня вовсе не тянется долго, а, напротив, летит стрелой.
    Снова навожу порядок… Проголодался. Вероятно, уже 11 часов утра. Во всяком случае, отмечаю это в своем графике; любопытно будет сравнить его с тем, который ведут на поверхности. На завтрак — опять макароны с сыром, яйцо, горячий напиток с печеньем. После этого несколько часов читаю и ложусь, думается, часов в 16.
    Пятница, 20 июля
    Просыпаюсь; по-моему, сегодня пятница, 20 июля, 3 часа утра.
    Приступаю к геологическим изысканиям: надо исследовать циркуляцию подземных вод массива Маргуарейс… Это не так-то просто. Вычерчиваю карту гидрографической сети в горизонтальном разрезе, затем решаю зафиксировать формы кристаллов льда. Удается зарисовать кое-какие, но холод пронизывает насквозь так, что продолжать невозможно; предпочитаю попытаться их сфотографировать… Чуть не выронил аппарат, так как беспрерывно скольжу, хотя на мне резиновые сапоги. А за палаткой — отвесный ледяной обрыв высотой пятнадцать метров. Исследую ледник и на глубине 102 метров обнаруживаю небольшую галерею, куда и проникаю после трудного перехода через груды камней, покрытых шестигранными кристаллами льда; наконец добираюсь до дна колодца глубиной в три или четыре метра.
    Возвращаюсь в палатку и неожиданно нахожу затерявшиеся электролампочки в 4,5 вольт, необходимые для освещения. Вот они! Вздыхаю с облегчением. Должно быть, уже 11 часов, так как хочется есть… Читаю до 16 часов, по моему расчету. Тишина нарушается лишь звоном редкой капели да грохотом ледяных обвалов в сорокаметровом колодце. Вдруг слышу грохот: обрушилась скала, а не кусок льда, я в этом уверен, рядом с тем местом, где сложили мои вещи, главным образом продукты… Вечер провожу, слушая музыку.
    Суббота, 21 июля
    Проснулся, как мне кажется, около часа ночи. Не знаю, окончательное ли это пробуждение или краткий перерыв во сне? Звоню наверх и чувствую, что мое пробуждение вызывает веселое оживление. Вылезать из постели не хочется, остаюсь в тепле и пишу дневник.
    Этим утром меня одолевает лень. Выключаю свет и вновь слушаю музыку. Вдоволь намечтавшись, решаю позавтракать. Внимательно изучаю поваренную книгу, подарок Ноэли Шошон (генеральный секретарь клуба Мартеля). Результат: яичница, жареный в масле лук, помидоры и тушенка. Для питья — талая вода, набранная в котелок, куда я выливаю банку ананасового сока, а затем кипячу эту смесь…