Скачать fb2
Я - счастливый человек

Я - счастливый человек

Аннотация

    Книга мемуаров народной артистки СССР Клары Степановны Лучко (1925–2005), названной Международным биографическим центром Кембриджа (Англия) «Женщиной тысячелетия», — это яркий, эмоциональный рассказ о ее жизни, о людях, которых она знала и любила, о работе в кинематографе, о замечательных режиссерах и актерах — С. Герасимове, И. Пырьеве, В. Пудовкине, И. Хейфице, Т. Лиозновой, С. Юткевиче, Л. Орловой, Н. Крючкове, Е. Урбанском, И. Смоктуновском, Л. Быкове, о встречах с мировыми знаменитостями — Дж. Неру, П. Пикассо, Ф. Леже… «Ах, как хочется иногда, чтобы время остановилось!» — восклицает КЛучко на первых страницах. И ей удалось это сделать в своих воспоминаниях.


Я — счастливый человек

Ослепительная Клара

    Когда мы учились во ВГИКе — Клара на актерском факультете у Сергея Герасимова, а я на режиссерском у Григория Козинцева, — мы были мало знакомы. Знакомы издали. Здоровались, и только.
    И это понятно, ведь курс Клары был на год старше нашего, да и по возрасту Клара была старше меня на два с лишним года. В те лета это было немало. Но главное — она была немыслимая красавица: высокая, статная, яркая. О ней даже подумать было страшно. Во всяком случае мне. Она казалась гордой, неприступной, недосягаемой.
    Вокруг нее клубились парни более мужественные, более представительные, более активные. Короче говоря, роскошные! Не то что я, хлюпик. Ведь мне, когда я поступил в институт, не было и семнадцати. Я был неоперившийся птенец, которому было не до девушек. Я судорожно думал лишь о том, чтобы меня не вышибли из ВГИКа, ибо в силу молодых годков учился по главным предметам, режиссуре и актерскому мастерству, очень недоброкачественно. Так что Клара Лучко была для меня из ряда богинь, о таких даже и вздыхать глупо. У нее были какие‑то заоблачные успехи: прекрасно сыгранная роль Ульяны Громовой в институтской постановке Герасимова «Молодая гвардия». Буквально через год после этого она уже снималась в большом кино. В знаменитом фильме знаменитого Пырьева «Кубанские казаки» она сыграла роль Даши Шелест. И в свои двадцать шесть лет стала лауреатом Сталинской премии.
    А я в это же время пошел работать ассистентом режиссера на студию кинохроники, поскольку работа в так называемом художественном кино нам, молодым режиссерам, не светила.
    Клара стала звездою. Целая россыпь ролей, и в каждой она прекрасна: и очаровательна, и бесподобно хороша, и, главное, талантлива. А тут еще рассказывали о сумасшедшем и красивом романе Клары и Сергея Лукьянова. Лукьянов — дивный актер из Вахтанговского театра, потрясающий киногерой, любимец публики, ради Клары был готов на безумства…
    Так и шли наши с ней жизни на параллельных курсах, никогда не пересекаясь. Я хоть и стал со временем режиссером игрового кино, оставался лишь верным зрителем ослепительной Клары. Робость, возникшая еще в институтских стенах, оставалась преградой, которою я так ни разу и не смог преодолеть… Несколько лет назад мы с Эммой летели в Анапу на фестиваль «Киношок». Летели на военном самолете, где было одно более- менее приличное помещение, куда и запихнули народных артистов СССР. Так судьба свела нас на два часа с Кларой Лучко.
    Кончилось все это очень плохо, вернее, замечательно, Клара всё твердила, как она боится летать. Пришлось выпить… Помню только, что при выходе из самолета я отплясывал на аэродроме канкан, пытаясь увлечь за собой партнершу по выпивке, а именно Клару. Но главная радость — во время нашего «собу- тыльничества» мы открыли для себя друг друга. Мы так понравились друг другу, что стали на время фестиваля неразлучны. Прогулки, просмотры, застолья, поездки по Кубани, где Клару помнят, любят, обожают, она для кубанцев близкий человек, казачка, родная душа. Для меня этот фестиваль прошел под сиянием звезды, которую звали Клара Лучко. Она оказалась веселой, простой, озорной, с безупречным чувством юмора с потрясающей самоиронией, легкой на подъем, заводной, готовой к розыгрышам, удивительно молодой, короче, замечательной подругой. Она никогда не появлялась без шляпки — их у нее было великое множество. И эта ее любовь к головным уборам была постоянной темой нашего подтрунивания над ней.
    В нашем, увы, немолодом возрасте не так‑то просто обзавестись новым другом — настоящим, верным, надежным. Клара стала для нас с Эммой таким человеком. С ней было легко, весело, душевно, ибо ее главным качеством была абсолютная естественность…
    Через пару месяцев после Анапы в Доме кино праздновали юбилей Клары. Мы, конечно, почтили нашу дорогую юбиляршу, нашу любимую подругу, а я даже сочинил дурошлепские куплеты, которые пропел и протанцевал, «порхая» вокруг несравненной Клары.
На Анапском фестивале
Испытал я страшный шок,
Вместе с Кларой выпивали…
Не влюбиться я не смог.
Как‑то на пляжу в Анапе
Вы гуляли в неглиже,
Но при этом были в шляпе
И жевали бла — манже.
Очаровательные очи!
Что вы так сверкаете?
Что во мраке темной ночи
Блеску не теряете!?
Очаровательные ножки
На высоком каблуке
Проходили по дорожке…
Я смотрел на них в тоске.
Очаровательные ручки
Обнимали не меня,
Довели меня до ручки
И рыдал я, жизнь кляня.
Вы коварны, донна Клара…
Полный страстного огня
Понимаю, Вам не пара,
И рыдаю, жизнь кляня.
На Анапском дивном пляже
Я и плакал, и грустил…
Так влюбился я, что даже
Эту песню сочинил!
Очаровательный носочек —
Все в нем, как положено!
Подношу я вам платочек,
Аккуратно сложенный.

    Тут в конце этой любовной ахинеи я подносил Кларе какую- то шаль, и мы немного вальсировали.
    В последние годы мы искали любую возможность для встречи, перезванивались, обменивались новостями, радостными и печальными. И было отрадно, что у нас появилась такая замечательная подруга. Незадолго до кончины Клара была у нас в киноклубе, где для актрис старшего поколения Инны Макаровой, Риммы Марковой, Зинаиды Кириенко, Ларисы Лужиной и других был устроен праздник, который раньше назывался Международный женский день. Это был последний раз, когда мы видели нашу подругу, — она была весела, неотразима, как всегда излучала очарование и доброту.
    Как я жалею, что мы не познакомились, не подружились раньше…
    Эльдар Рязанов

Сажусь в такси

    Сажусь в такси, а шофер говорит:
    — Я сегодня купил журнал, тут вот о вас… Почитайте…
    И посмотрел на меня с любопытством.
    Читаю и не знаю — смеяться или плакать. Оказывается, в Доме Ханжонкова (есть такой в Москве на площади Маяковского) я весь вечер живо общалась с представителем общества каннибалов, а попросту людоедов.
    В тот же день вечером ко мне пришла корреспондент из другого журнала.
    Мы с ней пили кофе и беседовали о жизни.
    Я спросила ее:
    — Не желаете ли что‑нибудь узнать новое о моих прияте- лях — людоедах?
    — Я не знала, что у вас есть такие знакомые. Но у нас серьезное издание. Я вам обязательно пришлю номер.
    Журнал я получила. Под фотографией на обложке была подпись: «Самая сексуальная бабушка Клара Лучко». Вот тебе и серьезное издание!
    Я снималась в одном южном городе. В фильме, кроме моей, была еще одна женская роль, на которую утвердили молодую актрису. Жили мы с ней в одной гостинице. После съемок она любила выпить и часто скандалила вместе с собутыльниками. Однажды ее забрали в милицию, и мы с режиссером отправились ее выручать. Каким‑то образом слухи об этой истории дошли до репортера местной газеты, и он, не разобравшись что к чему, тут же написал о скандальной истории с Кларой Лучко. Он знал только меня и, не проверив факты, написал заметку под рубрикой «их нравы».
    Правда, случались и «приятные» неожиданности. Открываю солидный иллюстрированный журнал и вижу себя в длинном платье на парадной лестнице. Оказывается, я вновь побывала в Каннах и наконец‑то Франция пала в ноги Кларе Лучко. А на самом деле на фотографии не Канны, а Рига, там проходил фестиваль «Северная жемчужина».
    С журналистами у меня всегда были добрые отношения. Я уважаю их труд — совестливый, нелегкий, а подчас и опасный. Я знаю, какое мужество надо иметь, чтобы ввязаться в драку, в борьбу за решение сложнейшей проблемы, в которой сплетаются разные, часто противоположные интересы властных групп, чтобы выступить в защиту человека, несправедливо обвиненного. Это все я знаю по жизни, по ежедневным беседам в семье, по многолетней дружбе со многими корреспондентами «Известий». Мы вели откровенные разговоры на равных, обсуждали острые вопросы, которые касались как кино, так и проблем житейских.
    Но с некоторых пор многое стало меняться. Пожелтела пресса, изменились ценностные и духовные ориентиры, да и просто добропорядочность. Вместо серьезных интервьюеров, которых я знала, появилось бесчисленное количество порхающих мотыльков, которым нужен любой, пусть и придуманный, но жареный факт. Так в моем окружении появились людоеды, да и не только они.
    Кстати, в том же Доме Ханжонкова мне вручили в 2002 году приз «Королева экрана». У меня много наград, но эта была особой, ее присудили мне и зрители, и актеры — все участники кинофестиваля «Женщины кино» имени Веры Холодной. Один из выступавших сказал, что я в своей работе проникаю в глубину человеческой сути, нахожу, пусть даже в образе отрицательном, возможность преподать урок доброты.
    В этом есть какая‑то тайна, которая, собственно, живет в каждом человеке и ему самому открывается совершенно неожиданно.
    Вот я ехала однажды на съемку и увидела из окна вагона лес. Хаотичный, заброшенный. И вдруг я открыла для себя: этот лес как наша человеческая жизнь, а деревья как люди. Одно стоит высокое, гордое, а под его крылами — маленькие, хиленькие, желавшие бы развиться, но им не хватает света; другое дерево уже склоняется, раскинуло ветви, готовое упасть, а третье гниет… Когда я увидела это — меня потрясло. Это же человеческие судьбы!
    В кино в каждой роли я играла судьбу. Я нащупывала ее по крошечкам, по крупиночкам и переживала ее.
    Мне не раз предлагали: напишите книгу о жизни в кино. Я отказывалась, да и сомнения одолевали меня. Я не писательница, я — актриса. Но однажды я все‑таки решилась. Ведь моя жизнь — это прежде всего кино, которому я предана, проблемы которого никогда не обходили меня стороной. Мне захотелось рассказать о том, что я помню и люблю, что сердцу дорого, о друзьях, интересных людях, с кем свела меня судьба, о верных мне зрителях, бескорыстная любовь которых сопровождает меня и придает новые силы.
    Актер, как правило, не подводит итоги, пусть это делают критики. Но невольно в минуты сомнений думаешь о том, что сделано, и о том, что не удалось, о мечтах, которые сбылись, и о тех, которым сбыться не суждено.
    Один из фильмов, в которых я снималась, назывался «Год как жизнь». А жизнь, оказывается, пролетает как год. Но разве обо всем расскажешь? Жизнь человека объемней любой книги, написанной им.
    Ну а что получилось — судить не мне, а вам, мои дорогие зрители и читатели.
    Да, чуть не забыла. Почти в каждом интервью меня обязательно спрашивали, сколько у меня шляп и почему я люблю их носить. Разного рода чепуху, что порой пишут обо мне, легко опровергнуть. Но насчет шляп отказываться не буду. Я их действительно люблю.
    Кланяюсь.
    Клара Лучко

Как сейчас помню

    Ах, как хочется иногда, чтобы время остановилось! Бывают в жизни такие прекрасные мгновения или события, с которыми не хочется расставаться. Увы, попытаться остановить время можно только в сказке.
    Зато у человека есть память. Она хранит самое дорогое. Бывает так: то, что было вчера, — забываешь или пытаешься поскорее забыть. Но то, что было давно, — помнишь. Недаром говорят: «как сейчас помню».
    Помню, как я, маленькая девочка, смотрю в окно. Мы жили тогда в селе Яковцы, где папа работал директором совхоза.
    Зима… За окном сказка: деревья в снегу, ярко светит солнце, и все вокруг сверкает, как драгоценные камни.
    С горки едет мальчик. К его валенкам привязаны веревкой две дощечки, а в руках палки.
    Я спросила у мамы, что он делает, этот мальчик, а она ответила:
    — Катается на лыжах.
    Так в мою жизнь вошло новое слово — «лыжи»…
    Мы живем в Полтаве. Папа стал студентом — он учится в педагогическом институте. К нам в дом провели радио. Мама берет наушники и кладет их в кастрюлю, чтобы мы все могли слушать радио. Всей семьей.
    Я учусь в школе. К нам приехал папанинец — Евгений Федоров. Мне поручили повязать герою пионерский галстук. Я едва дотягиваюсь до его шеи. Руки у меня дрожат. И я никак не могу справиться. А Федоров улыбнулся и сказал:
    — Не волнуйся, девочка. Давай я тебе помогу.
    Поднял меня на руки и поцеловал…
    Тридцать седьмой год… Я только помню ощущение тревоги в нашей семье. Прибежала утром тетя Поля — мамина сестра. Она плакала и что‑то шепотом рассказывала маме, папе и бабе Киле (по — русски Акулина).
    Потом я видела заплаканные глаза у мамы и бабы Кили. Оказывается, арестовали мужа тети Поли. Он был ректором строительного института.
    Мы жили на первом этаже небольшого дома. Ночью подъехала машина к нашему крыльцу. В комнату, где мы спали, вбежала баба Киля:
    — Прыихалы…
    Мама разбудила отца.
    Я проснулась.
    В комнате была тишина. Раздался стук в дверь.
    — Я открою, — сказал папа.
    — Нет! Лучше я, — и мама пошла к двери.
    Вошли трое в военной форме.
    — Собирайтесь!
    И вдруг мама прерывающимся голосом спросила:
    — А на чью фамилию выписан ордер?
    Один из них назвал совершенно незнакомую фамилию.
    Мама сказала, что они ошиблись, и показала свои и папины документы. Военные о чем‑то посовещались и ушли.
    Баба Киля стояла в дверях, мама с папой сидели на кровати. Я, смутно представляя, что происходит, заплакала. Потом в квартире погасили свет, и я заснула.
    Много лет спустя, когда я была студенткой первого курса ВГИКа и снималась в Киеве в картине «Родина капитанов», на съемку ко мне пришел папа и сказал, что его вызвали в МГБ по поводу дяди, которого расстреляли в 1937 году.
    — Если я не вернусь, так как отказываться от дяди не буду, чтобы ты знала почему.
    У нас в доме жила овчарка Джульбарс. Однажды в школу приехали пограничники. Они рассказали, что собаки помогают охранять границу, и предложили отдать собак на службу.
    Я рассказала об этом дома, и папа сказал:
    — Решай сама.
    Я проплакала всю ночь, но утром поднялась с твердым решением отдать Джульбарса.
    Всех школьников, которые передавали пограничникам своих собак, премировали поездкой в Москву на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку.
    Во время летних каникул мы поехали в столицу, и нас устроили в общежитие, там сейчас факультет журналистики МГУ.
    В первую ночь я долго не могла уснуть и вдруг услышала бой Кремлевских курантов. Раньше я слышала их только по радио. Я быстро оделась и побежала на Красную площадь. Как зачарованная я стояла и слушала — куранты били полночь. Я подумала, что, если расскажу об этом в школе, мне никто не поверит…
    Когда я вернулась в Полтаву, папа встретил меня на вокзале. Домой мы ехали на фаэтоне. Полтава после Москвы мне показалась маленькой.
    — Папа, — сказала я, — я обязательно буду жить в Москве. Мне там очень понравилось!
    Откуда у меня была такая уверенность?
    Я училась во 2–й украинской школе. Раньше там была женская гимназия и в ней преподавал отец знаменитой актрисы немого кино Веры Холодной. Ее семья тогда жила в Полтаве.
    Наш класс занимался во дворе, в одноэтажном флигеле. Занятия были в две смены. Однажды во время урока я увидела: на окне стоял мальчик и кровью писал на стекле мое имя «Клара». Это видели весь класс и учительница. Зазвенел звонок — уроки закончились. Мальчишки из моего класса кинулись догонять того мальчика с криком: «Мы с ним посчитаемся!»
    Мне было очень стыдно, и я быстро побежала домой через Корпусный сад.
    В Корпусном саду я увидела драку — это выясняли отношения мои защитники.
    А того мальчика, что писал кровью по стеклу, звали Аркадий. Он был сыном сапожника и жил возле нас.
    Однажды на гастроли в Полтаву приехал театр, и двое актеров — муж и жена — сняли у нас комнату. Папа с мамой работали в районах, они редко бывали дома. Я росла замкнутой девочкой. Много читала и даже вела дневник.
    Помню, как в полуподвале под нами жила большая семья. Они часто устраивали вечеринки: пели, танцевали. Мне становилось грустно оттого, что люди собираются, веселятся, а у меня даже никогда не было елки и не отмечали мой день рождения. Тогда я записала в дневнике: «А внизу веселятся и поют. Эх, жизнь!» Мне, наверное, было лет двенадцать.
    Актеры, которые жили у нас в доме, часто брали меня с собой в театр. Они беседовали со мной, расспрашивали, как я учусь, что читаю. Однажды они спросили у бабушки: может, она отпустит меня к ним? У них не было детей. Бабушка страшно испугалась: она боялась, что актеры меня украдут, — и в день Ц их отъезда закрыла меня в комнате.
    Как‑то раз я забыла учебник в школе и вернулась за ним. А во второй смене в нашем классе занимались десятиклассники. За моей партой сидел очень красивый мальчик. Ну просто принц из сказки. Я растерялась, стою и смотрю на него. А он смеется:
    — Ты, что ли, учебник забыла?
    Я схватила учебник и бежать. Потом обо всем рассказала своей подруге Жене.
    У нас в Корпусном саду стояла парашютная вышка. Мы с моей подругой Женей гуляли возле нее. И вдруг увидели того сказочного принца. Его звали Слава. Я тут же решила, что прыгну с вышки, пусть заметит меня.
    Очень страшно было подниматься. Лестница крепилась почти вертикально. Наконец я добралась до площадки, глянула вниз. Все люди были такие маленькие, а Слава стоял ко мне спиной и разговаривал с ребятами.
    Прыгать не было смысла. Но спуститься вниз по отвесной лестнице было еще страшнее.
    Я заплатила 20 копеек, надела парашют и, закрыв глаза, прыгнула. Думаю, что Слава видел, как я прыгаю, но нарочно отвернулся.
    Через несколько лет я встретила принца в Москве. Он был в военной форме, слушатель академии. Он узнал меня и спросил:
    — Что ты тут делаешь?
    — Учусь, — прошептала я.
    — Ну — ну, учись, — сказал он небрежно и ушел.
    Прошло много лет. Я снималась у Татьяны Лиозновой в фильме «Карнавал». Нужно было для картины найти мне сына- пятиклассника. Пришло много мам и бабушек с детьми.
    Вдруг ко мне подошла одна женщина.
    — Для вас отобрали моего внука. Я жена Славы из Полтавы.
    Вот так внук «принца» моего детства играл моего сына.
    Прошло еще какое‑то время. Я еду в Киев на съемку. У входа в вагон стоят какие‑то люди. И один из них, толстый, с одутловатым лицом, говорит другому:
    — Это известная актриса, мы оба из Полтавы. Знаете, мой внук играл ее сына в кино… Клара Степановна, — обратился он ко мне, — познакомьтесь — это министр…
    Мне, признаться, больно было на него смотреть, как будто у красивого павлина выщипали все перья, а он все еще хорохорится. Один «принц» был в моем детстве. И вот такой грустный финал.
    В школе я занималась в драмкружке. И еще очень любила ходить в кино. Мне очень нравились Марк Бернес, Павел Кадочников, Любовь Орлова, Зоя Федорова, Тамара Макарова.
    Фильм «Подвиг разведчика» я смотрела много раз. Вот Кадочников открывает сейф в кабинете немецкого генерала. Срабатывает сигнализация, бегут фашисты, сейчас его схватят. Сердце у меня замирает. Я сижу на дневном сеансе в полупустом зале и смотрю картину в десятый раз. Я знаю, все будет хорошо, и все равно мне страшно…
    Прошло несколько лет. Я студентка ВГИКа, иду по коридору студии имени Горького. Навстречу Кадочников. Живой Кадочников! Мне показалось, что у меня сердце останавливается. Я прислонилась к стенке, а он прошел мимо, оживленно разговаривая со своими спутницами. И я поняла, что закончилась пора наивной, провинциальной восторженной девушки и я вступила на порог другой, прекрасной, но неизвестной мне жизни — жизни актрисы…
    Помню, как в Полтаву с концертами приехали Любовь Орлова и Григорий Александров.
    Билеты раскупили в один день, и я с трудом попала на дневной концерт. Уроки в школе, конечно, я пропустила.
    Сначала выступал Григорий Васильевич. Он стоял на трибуне и что‑то рассказывал. Я не очень понимала, о чем он говорит, я просто его разглядывала, и он показался мне умным и красивым.
    Во втором отделении пела Любовь Петровна. Она была в вечернем платье. Выглядела замечательно!
    Когда окончился концерт, я побежала к служебному входу, чтобы разглядеть ее поближе. Там уже собралась огромная толпа.
    Вышла Любовь Петровна, и раздались аплодисменты. Она улыбнулась в ответ.
    Потом мы пошли за ней на расстоянии. Нам было интересно, куда же она пойдет.
    Вдруг Любовь Петровна остановилась и повернулась ко мне. Наши глаза встретились. И она у меня спросила:
    — Девочка, где у вас букинистический магазин?
    А я никогда не слышала о таком магазине, вообще не знала, что такое «букинистический», и растерялась. Любовь Петровна все поняла и улыбнулась:
    — Ну там, где старые книги продают.
    У нас в кинотеатре висели портреты известных актеров, а Орлова была снята в профиль. После этой встречи я всегда подходила к ее портрету, изучала его и думала: почему она у меня спросила об этом магазине, как его там?.. Ведь там же были и другие? И становилось радостно на душе.
    Почему‑то мне казалось, что я похожа на Тамару Макарову. Я все ее роли знала наизусть. «Комсомольск», «Семеро смелых», «Учитель». Какие у нее глаза! Синие — синие!
    Всматриваясь в зеркало, я с сожалением отмечала, что у меня обыкновенные карие глаза. И в моем лице нет ничего общего с ней. Но все равно я на нее похожа!
    Когда дома никого не было, я надевала мамины туфли на высоком каблуке, нагревала большой гвоздь на плите и пыталась сделать завивку как у Макаровой. Просто на горячий гвоздь накручивала волосы.
    Теперь, когда в памяти всплывает мое детство, я думаю: какое же это было прекрасное время! Каждый день я делала для себя новые открытия, а мир был безоблачным и прекрасным.
    Во время войны, когда немцы подходили к Полтаве, наша семья эвакуировалась в Казахстан, в город Джамбул.
    Я пошла учиться в русскую школу. С русским языком у меня были сложности. Я доказываю теорему и говорю «припустим». А все в классе смеются, потому что это по — украински, а по — русски надо сказать «допустим».
    Или рассказываю девочкам, что я стирала платье, а оно «подбежало». Они не понимают. Тогда я говорю «подскочило», а оказывается, платье «село».
    Папа ушел на фронт, и я жила с мамой и бабой Килей. Как- то на семейном совете было решено продать папин костюм и купить овцу с курдюком. Мама пошла на базар покупать овцу, а мы с бабой Килей остались ждать ее дома. И вот мы увидели, как мама ведет на веревке тощую, лохматую овцу.
    — А где же курдюк? — закричали мы.
    Мама сказала, что он вырастет потом. Надо только очень хорошо кормить овцу. Но сколько мы ни кормили ее, курдюк так и не вырос. Зато овца давала ежедневно три пиалы молока.
    По субботам в нашей школе устраивали танцы. У меня была подруга Надя. Она часто приходила на танцы со своим соседом, симпатичным парнем, который только что выписался из госпиталя. Он был ранен в руку. После танцев они провожали меня домой, и он всегда как‑то странно смотрел на меня. Звали его Юра.
    Я заканчивала десятый класс, и мне нужно было решить, что же делать дальше. Очень хотелось стать актрисой, но как? Где учиться?
    Однажды я прочитала в газете, что Сергей Аполлинариевич Герасимов набирает актерский курс в Алма — Ате. Я сразу же решила попробовать поступить во ВГИК. Никому ничего не сказав, написала письмо в приемную комиссию. Вскоре получила правила приема на актерский факультет и стала готовиться к экзаменам.
    Выучила басню, монолог, отрывок из романа Тургенева «Отцы и дети» и главу из поэмы Маргариты Алигер «Зоя». Это была моя любимая поэма. Перед сном я всегда повторяла слова, которые особенно мне нравились: «Девочка неслышными шагами, босиком в бессмертие идет».
    И, счастливая, засыпала.
    Наступил день отъезда в Алма — Ату на экзамены. Конечно, мама и баба Киля отговаривали, плакали: как это «дытына» поедет одна, притом первый раз в жизни!
    На вокзал меня провожал Юра. Уже все слова были сказаны, а поезд не трогался. Меня смущало, что Юра все так же странно на меня смотрит и почему‑то волнуется. Мне даже стало не по себе.
    Наконец поезд тронулся, и я тут же обо всем забыла.
    Но в жизни бывают самые невероятные случаи.
    Прошло много лет. Я еду на творческие встречи в Алма — Ату и Джамбул. Подъезжаю к Джамбулу и, конечно, очень волнуюсь. Каким он стал, город далекой юности? Остался ли там кто- нибудь из моих одноклассников?
    На вокзале меня встречает женщина, работница отдела культуры, и говорит, что запланирована встреча в школе, где я училась, и что меня ждет еще один сотрудник отдела культуры: «Он говорит, что хорошо вас знает».
    На лавочке возле гостиницы сидел мужчина в зеленой шляпе. Оказалось, что он и будет сопровождать меня в школу. Что- то знакомое промелькнуло в его глазах.
    Когда мы сели в машину и разговорились, выяснилось, что это тот самый Юра, который когда‑то провожал меня в Алма- Ату.
    Юра предложил мне сначала проехать по городу. Он все помнил — и где я жила, и в каких платьях ходила. Остановились у дома, во дворе которого в каменном сарае мы жили в эвакуации.
    У нас была веселая хозяйка. Она называла мужа на «вы», по имени — отчеству и к этому обязательно прибавляла крепкое словцо:
    — Иван Петрович, мать вашу так… Куда вы положили шланг?
    Сколько лет прошло, но как будто время остановилось. Навстречу мне в том самом дворе вышла наша бывшая хозяйка. Она была в таком же берете, надвинутом на самые брови, и как ни в чем не бывало сказала: «Ну надо же — вы! А я все воюю с Иваном Петровичем, мать его так… Совсем старый и бестолковый стал!»
    Она с гордостью рассказала, что всем показывает сарай, в котором жила знаменитая артистка.
    В школе, где я училась, ребята были счастливы, что отменили последний урок. Встреча с ними прошла очень хорошо, но мне было трудно. Все время в горле что‑то скреблось, и я едва сдерживала слезы. Две мои одноклассницы стали учительницами и преподавали в нашей школе.
    Когда мы возвращались в гостиницу, Юра сказал, что был в меня когда‑то влюблен и специально поехал учиться в Ленинградский институт инженеров кино на факультет звукооператоров, чтобы работать на одной студии со мной.
    И я вспомнила, как баба Киля рассказывала:
    — Ото вин прыйшов, сив и розказуе, як ты поихала. А голос так и дрожыть. Я кажу: темно, я засвичу лампу, а вин каже: «Не надо». Я засвитыла, а вин плаче…
    Вот такая романтическая история! А я ни о чем тогда не догадывалась. Для меня главное было — стать актрисой.
    Институт кинематографии помещался на окраине Алма- Аты. Почти у подножия гор.
    Аудиторию приспособили под общежитие. Спали мы в одной комнате, наверное, человек двадцать. Укрывались матрацами, потому что одеяла предыдущий поток поступающих продал на рынке, так как денег не было, а есть хотелось.
    Напротив нашего общежития в одной из аудиторий мы сдавали экзамены. Конкурс был очень большой! Сдавали в три тура. Было несколько потоков. Экзаменовались человек тридцать, а допускались до следующего тура всего двенадцать.
    Я сдавала в тринадцатой аудитории и была тринадцатая по списку. С тех пор я считаю число тринадцать для себя счастливым.
    Экзамены по мастерству принимал опытный педагог и режиссер Борис Владимирович Бибиков. Но в Алма — Ате набирали курс для Сергея Аполлинариевича Герасимова. Бибиков со своей женой, прекрасной актрисой Ольгой Пыжовой, набирал курс в зимнюю сессию уже в Москве.
    Помню, как я первый раз переступила порог аудитории и увидела пожилого, довольно сердитого на первый взгляд человека. От него зависела моя судьба!
    Это и был Борис Владимирович Бибиков. Он посмотрел на меня и сразу все понял.
    — Ты что, боишься? — спросил он.
    — Боюсь, — ответила я.
    — А откуда ты такая приехала?
    — Вообще‑то я из Полтавы.
    — У вас там река есть?
    — Да. Ворскла.
    — А подругу твою как звали?
    — Женя.
    — Ну вот, ты представь себе, что ты и твоя подруга Женя вместе переплываете речку. Женя плохо плавает и может утонуть. Что ты будешь делать?
    Я стала кричать: «Женя, не плыви туда, утонешь!» И разрыдалась.
    Борис Владимирович говорит:
    — Ну все, иди, спасибо.
    — Как все?
    — Вот так. Иди.
    Я вышла, но не смогла сразу успокоиться. Стала в уголочке и плачу. А мимо меня проходили две девицы и говорят:
    — Наверное, ее возьмут. Она так плакала!
    И меня действительно приняли во ВГИК.
    Многие из поступающих знали историю кино, знали имена режиссеров. Я все время слышала: «Эйзенштейн отметил…» и «Пудовкин сказал…»
    А я и понятия не имела, кто они такие.
    Обедали мы в столовой. Недалеко от меня сидел молодой парень, будущий сценарист. После обеда он каждый раз вынимал большое красивое яблоко и медленно, явно наслаждаясь, ел его. Однажды он спросил меня:
    — Тебе нравятся такие яблоки? Этот сорт называется «алма- атинка». Если хочешь, мы завтра можем пойти в горы и набрать много яблок. Они там на земле валяются.
    Конечно, я сразу же согласилась.
    Утро было ясным. Свежий горный воздух. Тихая солнечная осенняя погода. Мы в яблоневом саду.
    Земля под деревьями усеяна яблоками. Особенно красиво они смотрелись на зеленой траве.
    Мы начали собирать яблоки. Вдруг появился милиционер и сказал, что этот сад находится в районе правительственных дач и собирать яблоки здесь нельзя. Он отобрал у нас яблоки и пригрозил, что если еще раз увидит нас, то заберет в милицию.
    Мне было стыдно. Я никогда ничего не брала чужого. Мне и в голову не приходило, что это может когда‑нибудь случиться со мной.
    А будущий сценарист спокойно сказал:
    — Ну чего ты расстроилась? На вот лучше яблоко.
    Он вынул из‑за пазухи яблоко и угостил меня.
    Прошло много — много лет. Я часто встречаю его в московском Доме кино. Мы всегда улыбаемся друг другу. У нас общая тайна — алма — атинские яблоки.
    Вскоре директор ВГИКа объявил нам, что институту разрешили вернуться в Москву. Нам выдали документы и назначили день отъезда.
    Поезда тогда ходили не по расписанию. Доехали мы до Джамбула, и проводник объявил, что поезд ночью будет стоять в городе. Состав загонят на запасной путь, и только утром мы поедем дальше.
    Я, конечно, обрадовалась, что увижу маму и бабу Килю. Поручила присмотреть за своим чемоданом девочкам. В чемодане были все документы и пропуск для въезда в Москву. А сама побежала домой.
    Дома меня не ждали и очень обрадовались. Мы проговорили всю ночь, а утром мама и баба Киля пошли меня провожать. Мне дали с собой буханку хлеба, в холстяной мешочек были зашиты мамина довольно поношенная беличья шубка и немного денег. Когда мы пришли на вокзал, то выяснилось, что поезд ушел.
    Он ушел еще вечером, почти сразу после того, как я пошла домой.
    На вокзале нам посоветовали подождать следующего поезда из Алма — Аты. И когда поезд пришел, я увидела возле вагона директора института. Подошла к нему и попросила помочь мне. Ему, видимо, очень не хотелось со мной возиться, тем более документов и билета у меня не было.
    Тогда баба Киля мне говорит:
    — Тоби саме главне незамитно пройты мимо проводныци в вагон, зайты в туалет и ждаты там, пока поезд тронеця, а тоди выходь и иды до директора. Воны ж тебе на ходу не выкынуть.
    Я так и сделала. Баба была счастлива, когда увидела меня в окне. Поезд тронулся…
    Но тут только и начались мои приключения. Я нашла купе директора и стала напротив, у окна. Началась проверка билетов у тех, кто сел в Джамбуле. И сколько директор ни объяснял, что у меня был билет, я отстала от поезда, — ничего не помогло. Контролер взял с меня штраф — буханку хлеба, но из поезда не высадил.
    На какой‑то стоянке в купе у директора освободилось место, вышел пассажир, и мне на оставшиеся деньги разрешили купить билет. Наконец у меня была своя полка.
    Поздним вечером мы приехали в Москву. Меня пожалела женщина, которая ехала вместе с директором, — она работала в библиотеке института, — предложила мне переночевать у нее дома.
    Мы приехали к ней, и тут начался салют. И вот я стою у окна и смотрю салют в честь освобождения от фашистов еще одного города. Первый салют в своей жизни! И сколько я потом ни видела салютов — тот был самый прекрасный.
    На следующее утро мы с хозяйкой (звали ее Ольга Воронцова) уехали во ВГИК. Я нашла свой курс, свои вещи и поселилась в общежитии за городом — в Лосиноостровском.
    Так началась моя жизнь в Москве на законном основании!
    Помню, как Сергей Аполлинариевич Герасимов стремительно вошел в аудиторию. Лицо у него было жестким и отстраненным. Он говорил общие слова о нашей профессии, о том, что он будет заниматься с нами мастерством. И тут же уточнил:
    — Если студент никак не проявит себя, будет безжалостно отчислен!
    Целый год мы занимались этюдами. Сами сочиняли и сами играли эти этюды. Курс был не только актерским, он был наполовину режиссерским. Поэтому те, кто готовились стать режиссерами, работали над отрывками и играли как актеры.
    К Сергею Аполлинариевичу я постепенно привыкала, и он уже не казался мне таким суровым.
    Праздники мы отмечали вместе. Студенты и преподаватели. Сергей Аполлинариевич замечательно читал стихи, пел песни, играл на гитаре.
    Занимались мы не по системе Станиславского, а по системе Герасимова.
    А Станиславский тоже занимался в театре этюдами с молодыми актерами. Рассказывают, что однажды во время урока он задал такой этюд:
    — Представьте себе, что вы положили все свои деньги в банк, а сейчас вам сказали, что банк сгорел. Что вы будете делать?
    Каждый играл в силу своего темперамента и фантазии. Кто- то кричал, кто‑то рыдал, кто‑то падал в обморок, а один актер спокойненько сидел и наблюдал за происходящим. Когда кончился этюд, Станиславский спросил у него:
    — Почему вы так вели себя?
    Актер ответил:
    — А мои деньги в другом банке.
    Это выражение вошло в актерский лексикон. Если актера какие‑то события не касались, он говорил: «Мои деньги в другом банке».
    Когда мы учились на первом курсе, нас часто приглашали к себе студенты операторского факультета. Они снимали портреты с эффектным светом, создавали и подчеркивали настроение актера. Они были старше нас, многие прошли фронт, были ранены, передвигались на костылях. Однажды пригласили и меня. Сказали, что сделают классный художественный портрет.
    Посадили за стол и стали ставить свет. Один говорит:
    — Нет, убери бэби, у нее длинный нос получается.
    Другой говорил:
    — Верхний тоже нельзя — лицо вытягивается.
    В это время вошел мастер — оператор Магитсон. Как потом я узнала, он действительно был мастером крупного плана. Актрисы были счастливы, когда он был оператором на их картинах.
    Магитсон был маленького роста, небрежно одетый и вечно что‑то жевал. В одном кармане у него была рыба — таранька, а в другом — хлеб.
    Вот он вошел и говорит:
    — Ну что, мальчики, растерялись? Сейчас мы посмотрим и решим, что у этой девушки самое выразительное в лице и подчеркнем светом.
    Наступила пауза. Я начала краснеть, от обиды у меня появились слезы на глазах. Как же я буду сниматься в кино, если у меня ничего интересного в лице нет. Что они на меня с таким разочарованием смотрят? Жалеют, что позвали?
    Пауза затягивалась. Магитсон почесал в голове и сказал:
    — Ну ладно, время идет — будем считать, что самое выразительное у нее глаза.
    И сам начал ставить свет, объясняя студентам, как это надо делать. После этой первой в моей жизни съемки я не спала всю ночь и в ушах звучала снисходительная фраза мастера Магитсона: «Ну ладно, будем считать, что глаза».
    Через несколько дней операторы принесли мне мой портрет. Я посмотрела на него, и у меня перехватило дыхание: на портрете была девушка неземной красоты. Но узнать меня было почти невозможно.

Честь и достоинство

    Однажды зимой на уроке мастерства, который вел во ВГИКе Сергей Аполлинариевич Герасимов, дверь аудитории открылась и вошла молодая женщина. Я что‑то говорила и так на полуслове остановилась. Я узнала Тамару Федоровну Макарову, кумира моей юности.
    На этот раз она мне показалась еще красивее, чем в фильмах. Я не могла оторвать от нее глаз. Помню до мельчайших подробностей, во что она была одета: элегантная каракулевая шубка, спортивная шапочка и зеленый в красную клетку шарф.
    Глаз таких, как у Тамары Федоровны, по — моему, не было ни у кого. Верхняя часть полукруглая, а нижняя ровная. Глаза синие — синие, лучистые, с пушистыми ресницами.
    Мы знали о ней многое. Знали, что родом она из Санкт — Петербурга, что отец ее был военным врачом, что он погиб. Семья бедствовала, и она как старшая должна была помогать матери как‑то прокормить семью.
    Но с юности у нее была мечта — стать актрисой. Она очень любила танцевать и поступила в балетную студию. Затем окончила школу драматического искусства.
    Ей было нелегко. Не было денег, но она не бросила учебу. Она знала, чему должна посвятить свою жизнь. И потому Тамара Федоровна была для нас примером.
    Мы, послевоенные студенты, почти все были из провинции. Жили в общежитии. Зимой там нередко выключали свет, а иногда и отопление. Мы возвращались из института и в темноте ложились спать. И вставали затемно.
    Но все эти трудности для нас не имели ровно никакого значения. Нас не очень заботили неудобство жилья и более чем скромные обеды в институтской столовой.
    …Никогда не забуду, как на сахарные талончики нам выдали шоколадные конфеты. Исключительный случай! Мы тут же решили, что по утрам и вечерам будем блаженствовать — пить чай с шоколадными конфетами. По одной конфетке…
    Но пока я шла из магазина, держа в руках драгоценный кулечек (я подсчитала, там было 48 конфет), решила сначала съесть одну. Ведь утро уже миновало. Сейчас трудно поверить, но к общежитию я подошла с пустым кульком. Я съела все до единой…
    Тамара Федоровна присутствовала на всех наших экзаменах. Будь то пантомима, художественное слово или танец. Она видела, как плохо мы одеты, и понимала, в чем мы нуждаемся.
    — По — моему, тебе нужно что‑то добавить к платью, — иногда говорила она студентке. И называла какую‑нибудь деталь или украшение. — Приходи ко мне домой, мы вместе что — ни- будь найдем…
    И мы приходили к ней домой. Нам было неловко, но очень хотелось быть красиво одетыми на экзаменах, и это желание было сильнее нас.
    Однажды я долго болела и не смогла подготовиться к экзаменам по мастерству. До экзаменов оставалось мало времени, и надо мной нависла угроза отчисления.
    Тамара Федоровна после занятий подошла ко мне.
    — Клара, я знаю, вы болели. Выберите какой‑нибудь отрывок, найдите партнера, приезжайте ко мне домой. Не надо учить текст, просто прочитайте с листа.
    Мы с Инной Макаровой выбрали «Неточку Незванову» Достоевского и отправились к Тамаре Федоровне.
    Ей понравилось наше чтение. Мне поставили зачет, и я перешла на следующий курс. Этого я никогда не забуду. Ну какая бы актриса была так внимательна к студентке и поняла, что для меня это вопрос жизни и смерти!
    Однажды Тамара Федоровна репетировала со мной роль и сказала:
    — Клара, вот здесь вы похожи на петунию.
    Я так обрадовалась: «Я похожа на цветок!» Но я никогда не видела этого цветка и все время искала его.
    Как‑то мы, студенты, снимались в массовке на студии имени Горького. В перерыве вышли из павильона погреться на солнышке. Рядом со скамейкой, на которую мы присели, была клумба. Я спросила у ребят:
    — Скажите, здесь нет петунии?
    — Да вот она, — сказали мне.
    Это был маленький, усохший, бледно — сиреневый цветочек. Я расстроилась.
    «Ну почему я похожа на петунию? — думала я. — Неужели я похожа на этот несчастный цветок?»
    А потом поняла, что Тамара Федоровна имела в виду не меня, а говорила о моей героине. Петуния — это образ. Моя героиня — девушка такая невзрачная, но она пробивается к свету и тянется к жизни.
    В кино Тамара Федоровна попала, как это часто бывает, случайно. На улице ее встретил ассистент режиссера и спросил:
    — Не хотели бы вы сниматься?
    Так началась ее кинематографическая жизнь.
    В первой же своей картине «Чужой пиджак» она встретилась с Сергеем Герасимовым. Он, кстати, и привел ее в школу драматического искусства. О том, как это было, я прочитала в книге актрисы Елены Кузьминой. Во время занятий открылась дверь в аудиторию. И Сережа Герасимов ввел девушку. Девушка была очень эффектная, одетая в какое‑то канареечное, немыслимое платье, очень коротенькое. У нее были длинные ноги, она была еще и на высоких каблуках. Ярко накрашенная. У нее была длинная шея, гордо посаженная голова и пышные волосы.
    Все зачарованно на нее смотрели, потому что такого чуда они еще не видели. Потом посмотрели на Сережу Герасимова и поняли, что их шансы были на нуле, по тому, как влюбленно он на нее смотрел. Вскоре после этого они и поженились.
    Первый раз она снялась у Герасимова в фильме «Семеро смелых», а затем в картине «Комсомольск». Это было особое время. Зрители смотрели эти картины и думали: «И я это могу. Я могу завтра поехать на стройку, я могу попасть на зимовку».
    Тамара Федоровна стала примером для многих женщин огромной страны. Они хотели подражать ей и стать такими же, как ее героини.
    Но у Тамары Федоровны есть одна роль, которую я люблю больше всего. Это роль Груни в фильме «Учитель». Груня — девушка, мечтающая о любви. Она просто хочет любить! А в ее деревне любить некого. И когда увидела только что приехавшего учителя — она поняла, что он и есть тот человек! Груня выходит на террасу и не может прийти в себя от чувства, что на нее нахлынуло. В одну минуту пришла любовь!
    Учителя играл Борис Чирков. Это был прекрасный дуэт двух выдающихся актеров. Какая великолепная сцена, когда учитель, узнав, что она его любит, говорит:
    — Ну ладно, пойдем распишемся.
    И вдруг в этой простой, неграмотной девушке проявилось удивительное достоинство. Груня ответила, что он ошибается и она не хочет за него замуж. «Я уезжаю в Москву учиться», — отвечает она.
    Это стало открытием особого женского характера, которого до того не было на экране…
    Сергей Аполлинариевич умел ценить время. Он жил так, чтобы каждый прожитый день запомнился.
    Как‑то мы приехали в Ленинград на фестиваль. Неожиданно выяснилось, что мы свободны до вечера. В буфете я и Инна Макарова встретили Сергея Аполлинариевича. Он пригласил нас проехаться по городу.
    Ленинград был городом его молодости, и он всю дорогу вспоминал какие‑то случаи.
    «Вот в этом доме мы жили с Тамарой Федоровной, когда поженились. Однажды мы поссорились, и она от меня ушла. Я побежал за ней. Смотрю, она переходит через дорогу, а там трамвайная линия. И ее каблук застрял между рельсами. Тут я ее и нагнал. Я очень люблю это место, — сказал он. — Мало ли что могло случиться, если бы не тот каблук!
    А вот здесь, в этой сосисочной, мы часто ужинали.
    А вот по этой красивой и зеленой улице мы гуляли по вечерам. Я старался помогать Тамаре Федоровне в нашем не очень- то устроенном быту. Во время войны мы жили в гостинице, и я жарил ей мясо на горячем утюге. Я очень гордился своим изобретением».
    И Сергей Аполлинариевич засмеялся молодым звонким смехом, лицо у него было озорное.
    Когда мы вернулись в гостиницу, он пригласил нас к себе в номер. Не забуду этот замечательный день и вечер. Сергей Аполлинариевич читал стихи, играл на гитаре, пел. Я думаю, что этот день и у него остался в памяти. А мы ведь могли, как и другие, ничего не делать в тот день и никогда его не вспоминать.
    Сергей Аполлинариевич преподал нам урок, который меня многому научил.
    После фильма «Учитель» Тамару Федоровну трудно было представить в роли Нины в лермонтовском «Маскараде». Еще накануне войны Сергей Аполлинариевич начал снимать этот фильм, а скептики говорили, что у него вряд ли что‑то получится. Ну какая из Макаровой Нина?
    Потом началась война, и премьеру пришлось отложить на несколько лет.
    Недавно я вновь — в который раз! — посмотрела «Маскарад». Как блестяще играет Тамара Федоровна! Как тонко она ведет линию нежной, воздушной женщины! А сам Сергей Аполлинариевич, который играет Неизвестного? Я смотрела этот старый фильм и вспомнила, как Герасимов впервые появился перед нами в студенческой аудитории. Он был точно таким же, как в фильме «Маскарад». И если бы сказал нам: «Несчастье будет с вами в эту ночь…» — мы бы ему поверили.
    Канули в прошлое студенческие годы. Но я и сегодня с благодарностью вспоминаю своих учителей — Сергея Аполлинариевича Герасимова и Тамару Федоровну Макарову. Какими же надо было обладать талантом и интуицией, чтобы в каждом из нас почувствовать искорку таланта! Сколько надо было потратить сил, чтобы воспитывать каждого из своих учеников как собственного ребенка! Быть внимательным и строгим, чутким и заботливым, не только пестовать начинающих актеров и режиссеров, но и воспитывать в молодых душах честь и достоинство. Помню, как в стенной газете института поместили шарж на наш курс. За круглым столом сидели студенты, и у каждого было лицо Герасимова. Внешне мы не были похожи на своих учителей, но в душе каждый считал себя герасимовцем. И считает себя таковым до сих пор.
    Лев Толстой был любимым писателем Сергея Аполлинариевича. Многие даже говорили, что он похож на Толстого.
    Шли годы. И после мучительных колебаний и раздумий Герасимов все же решил снять фильм о последних годах жизни Льва Николаевича. Тамара Федоровна играла Софью Андреевну. Это была особая пара. Ведь вместе они прожили больше полувека. И это чувствовалось в фильме.
    Мне рассказывали, как снимали сцену смерти Льва Николаевича.
    Сергей Аполлинариевич несколько дней переносил съемку. Он очень долго готовился к ней, а когда этот день наступил, то в павильоне собралась вся съемочная группа.
    Сергей Аполлинариевич сказал, что репетиций не будет — сразу начнется съемка. И сняли только один дубль. От второго он отказался.
    То ли было у него какое‑то особое предчувствие, то ли он настолько глубоко прочувствовал смерть, что ему стало страшно…
    Вскоре после съемок Сергей Аполлинариевич попал в больницу. Он пролежал там несколько дней. Вроде бы шел на поправку. Тамара Федоровна приехала, чтобы отвезти его домой. Но ему вдруг стало плохо. Вызвали врачей. Они сняли электрокардиограмму, и его пришлось оставить в больнице.
    Прощаясь, юн грустно посмотрел на Тамару Федоровну и сказал:
    — Недолго музыка играла.
    Сказал и ушел в свою палату. И больше не вернулся.
    Тамара Федоровна стойко перенесла утрату. Она выпустила во ВГИКе последний курс, который вела вместе с Сергеем Аполлинариевичем. Она считала это своим долгом и выполнила его.
    Мы, ее ученики, были счастливы, когда Тамаре Федоровне присудили кинематографическую премию «Ника» по номинации «Честь и достоинство».
    Мы все пришли на церемонию вручения. Послышалась такая знакомая мелодия из фильма «Маскарад».
    Тамара Федоровна вышла на сцену в окружении группы своих учеников. Весь зал встал.
    Тамара Федоровна сказала слова благодарности. За последние годы она многое пережила, в ее жизни было немало трагических ситуаций. Но как она держалась! Ею можно было только восторгаться.
    Потом пригласили на сцену всех учеников Сергея Аполлинариевича Герасимова и Тамары Федоровны Макаровой. Нас было восемьдесят, а то и сто человек. Когда мы шли, у многих зрителей на глазах были слезы.
    А на сцене стояла маленькая, стройная, трогательная женщина с протянутыми к нам руками…
    Она ушла из жизни тихо и незаметно.
    Узнав о ее болезни, мы звонили ей домой, но она уже была не в силах разговаривать. Она лежала и как будто ждала смерти.
    Она и Сергей Аполлинариевич совершили в жизни подвиг! Мы все гордимся, что мы — герасимовцы, что нас воспитали Сергей Аполлинариевич и Тамара Федоровна!

«Кубанские казаки»

    С «Кубанских казаков» началась моя большая жизнь в кино. И этот фильм сопровождает меня всю жизнь, пройдя через смену эпох, через череду настроений разных вождей. Он стал не только частью моей личной биографии, но и маленькой частицей биографии моей страны.
    Нет, пожалуй, ни одного человека старшего, да и среднего поколения, который бы не видел фильма, не знал песен, звучащих до сих пор, хотя картина снята более полувека назад.
    Жизнь в кино непредсказуема. Бывает, что с первой роли приходит к актеру всенародное признание, а бывает, что хороший, талантливый актер играет роль за ролью, которые не дают ему возможности во всей полноте проявить талант, яркую индивидуальность. И вдруг, попав на свою роль, он раскрывается во всей многогранности таланта, неожиданно ярко и интересно, и с этой картины начинается его настоящая творческая жизнь.
    Мне повезло, что меня пригласил сниматься Иван Александрович Пырьев. Пригласил на роль молодой героини в музыкальной комедии «Кубанские казаки».
    Иван Александрович Пырьев — легенда советского кино. О нем рассказывали самые невероятные истории, вокруг его имени было много слухов, споров и скандалов.
    Но каждая его картина становилась событием. Его фильмы смотрела вся страна. И вся страна пела песни, прозвучавшие с экрана, их любили и знали наизусть.
    Иван Александрович остро чувствовал время. Он точно знал, чего ждет зритель. И его картины были нужны, они помогали людям мечтать, пережить свои личные страдания. Он был народным режиссером.
    В то время я только что с отличием закончила институт и меня пригласили работать в Театр киноактера. Однажды появилось объявление о том, что Иван Александрович Пырьев будет читать новый сценарий — музыкальной комедии «Веселая ярмарка».
    Тогда Театр киноактера был популярен в Москве. На его сцене ставили спектакли известные режиссеры. На афишах театра были имена чуть ли не всех звезд советского кино: они играли в спектаклях, когда не снимались в кино.
    В театре был актерский отдел, как бы творческий штаб. Актер мог прийти, взять сценарий, почитать, сделать заявку, и тогда режиссер обязан был провести его пробы. Это не означало, что актер непременно попадет на роль. Но его обязаны были пробовать, и это была хорошая творческая практика.
    Мы не только играли в спектаклях. Мы занимались художественным словом, гимнастикой, пением, чтобы быть в постоянном творческом тренаже. Это была своеобразная лаборатория, крайне важная и нужная для киноактеров.
    И еще одно важное обстоятельство. Театр киноактера помогал творческим людям остаться «на плаву», не бросал их, как в наше время, на произвол судьбы, а часто в бездну нищеты. Каждый, причисленный к театру, получал половину той зарплаты, которая ему была положена, а еще зарабатывал на концертах, которые собирали тысячи зрителей на стадионах или в Дворцах спорта. Программа «Товарищ кино» была популярна по всей огромной стране.
    Я, конечно же, пошла на читку сценария «Веселая ярмарка». Тогда я носила кроличью шубку, белый платок, который завязывала узлом спереди. И в раздевалке столкнулась с Иваном Александровичем Пырьевым. Я не думаю, чтобы он знал меня, я всего‑то снялась в маленькой роли тетки Марины в герасимовской «Молодой гвардии». Но он внимательно посмотрел на меня и сказал со значением:
    — Здравствуйте, — и быстро прошел в зал.
    В театре все уже знали, что наш учитель Герасимов посоветовал Пырьеву своих учениц — моих подруг. Они были кандидатами на роли. Вижу, они волнуются. Вроде бы они должны сниматься, их ведь рекомендовал сам Герасимов. Сидят в первом ряду, слушают…
    Поскольку меня никто не рекомендовал, я слушала все с интересом, но без особого волнения. Надо сказать, что Сергей Аполлинариевич Герасимов написал в моей характеристике по окончании института: «Лучко — тургеневская героиня, ей надлежит играть лирические классические роли». Мне даже в голову не приходило, что я смогу сыграть молодую колхозницу Дашу Шелест в «Веселой ярмарке».
    Пырьев был великолепным актером и читал сценарий так, что зал хохотал, порой просто стонал от смеха. И потому, когда чтение закончилось, Пырьеву долго аплодировали, а каждый про себя наверняка думал: хорошо бы попасть в картину.
    Прошло несколько дней, и вдруг меня, в числе других молодых актрис, приглашают на фотопробу. Я была уверена, что героинь будут играть те, кого рекомендовал учитель, мой же удел — массовка. А сниматься в массовке, быть членом звена одной из героинь, я твердо это для себя решила, — не буду. Не буду, и всё. Я вырежу несуществующий аппендицит, но не пойду. Сказала в актерском отделе, что я плохо себя чувствую… А меня стали уговаривать:
    — Клара, ты должна прийти попробоваться, а дальше — как пойдет… Таковы правила.
    Я нехотя пришла на студию. Уже до меня пробовались многие молодые актрисы. Всем заплели косы, одели в яркие кофты, юбки, которые в ту пору носили молодые девушки на Кубани. А когда я пришла, уже и костюмы все разобрали. Гримерша сказала, что положено две косы, а у нее осталась только одна.
    — Ну какая разница, — говорю я. — Я платочек сверху повяжу, и не будет видно, есть у меня коса или нет.
    Вдруг в гримерную входит ассистент режиссера Арто и говорит:
    — Лучко — к Пырьеву… Пойдемте.
    Меня привели к Пырьеву. Он посмотрел на меня и обратился к Арто:
    — Надо орденочки ей какие‑то надеть. — И тут же мне: — А ну‑ка сними платок…
    Я снимаю.
    — Что это такое? Почему у тебя одна коса? Что за небрежность?
    — Иван Александрович, — робко говорю я, — никто не виноват. Другой косы у гримеров не было. Ну какая разница… Я платок повязала…
    — Нет — нет. Тебе надо две косы…
    Арто получил нагоняй. Гримерша тоже.
    — Из‑за тебя нам попало, — сказали они с обидой.
    Но я‑то при чем…
    Арто повел меня в фотоцех. Фотограф командует:
    — Смотри вправо, голову влево, повернись сюда…
    И вот я сижу в такой позе — с кривой шеей, с куда‑то заведенными глазами, а в это время открывается дверь и стремительно входит Пырьев.
    — Ты чего так сидишь?
    Схватил меня за голову, резко повернул. И фотографу:
    — Ты вот так ее снимай. Мне просто надо снять. Просто… Понял?
    Я думаю: Боже мой, действительно он такой, как о нем говорят. Если вдруг меня утвердят, то как я буду сниматься у него? Нет, я не смогу. Я крика и грубого отношения никогда не терпела.
    Прошло какое‑то время, и я узнаю, что у меня будут кинопробы на роль молодой героини Даши Шелест.
    Перед пробами Иван Александрович сказал мне:
    — Я хочу, чтобы снимались ты и Владлен Давыдов. Он жениха твоего будет играть. Должна быть красивая идеальная пара. Я буду вас снимать, но вы будете пробоваться наравне со всеми.
    Через несколько дней на студии я встретила Довженко.
    — Девушка, — сказал он, — только что закончился художественный совет. Вас утвердили. Поздравляю и желаю успеха. Вы будете много и успешно сниматься в кино.
    Сказать, что мне было очень приятно, значит, ничего не сказать. Я была счастлива.
    Я никогда не забуду коридора студии «Мосфильм». Иду со съемки, и навстречу мне Александр Петрович Довженко. Выдающийся кинорежиссер. Очень красивый человек. Грива седых волос, зеленая шляпа, в руке палка. Он проходит мимо меня и вдруг поворачивается и говорит:
    — Девушка, мне нужно ваше лицо.
    Я растерялась. Только и смогла пролепетать:
    — Пожалуйста.
    — Я снимаю картину «Мичурин». Для вас у меня нет роли, но мы будем снимать сцену, очень важную, когда академик Пашкевич произносит речь перед студентами на встрече Нового года. И мне нужен только один ваш крупный план.
    — Я сейчас разгримируюсь и приду, — ответила я.
    Через некоторое время прихожу в павильон и чувствую: что‑то случилось. Довженко лежит на диване, пахнет какими- то лекарствами, над ним склонился студийный врач. Оказывается, у Довженко был сердечный приступ. Только что уехала «скорая помощь». Я подумала: съемки не будет. Повернулась, чтобы никого не беспокоить и тихо уйти. А он заметил меня и говорит:
    — Девушка, подождите! Съемка будет. Обязательно будет. Подойдите ко мне.
    Я подошла. Он усадил меня рядом и начал читать монолог:
    — Последняя минута девятнадцатого века. Вижу миллионы человеческих глаз, устремленных в грядущее столетие, двадцатый век! Что принесет он науке? Человечеству?..
    Он читал так темпераментно, так проникновенно, забыв о приступе, будто ничего не случилось. А я думаю: «Господи, ну зачем он тратит силы, ведь надо снять один крупный план. Только один».
    Довженко подозвал художника по костюмам и гримера. Он отнесся к моему внешнему виду так, словно я играла главную роль.
    Когда из гримерной я вошла в павильон, там было по- прежнему тихо. Люди переговаривались вполголоса. Александр Петрович долго выбирал место, где я должна стоять, советовался с оператором, какой нужно поставить свет. И опять начал читать новогоднюю речь. Это было похоже на колдовство.
    Я почувствовала, что со мной что‑то начинает происходить, и казалось, что я все могу сделать — скажут: «Клара, лети!», и я — раз, и полечу.
    Этот крупный план я запомнила на всю жизнь. Как будто я прошла школу великого Довженко… А ведь был снят всего один только кадр, правда, снимали его всю смену.
    Вскоре началась работа у Пырьева в группе «Веселая ярмарка». Перед тем как отправиться в экспедицию, мы записывали песни на студии звукозаписи. К концу смены осталось только записать куплеты, которые должны петь Катя Савинова, Андрей Петров, Борис Андреев и я.
    Но почему‑то Борис Андреев на запись не пришел. Ассистент режиссера испугалась, что ей попадет. Она не узнала заранее, будет ли Борис Андреев. Ассистент побежала по студии, стала искать, нет ли какого‑нибудь певца, чтобы пришел к нам.
    В это время рядом писали оперу, там бас был. Она подошла к нему:
    — Вы не можете прийти к нам и записать всего несколько фраз?
    Он говорит:
    — Конечно, пожалуйста. Но к кому это «к вам»?
    — К Пырьеву…
    — A — а, к Пырьеву… Я с удовольствием.
    И пришел. Большой, солидный, спокойный человек. Ассистент побежала к Пырьеву:
    — Иван Александрович, вы меня извините, Борис Андреев не явился, его нигде нет. Мы всюду звонили. Но мы привели оперного певца, и он может вместо Бориса Андреева спеть, у него бас.
    Пырьев сверкнул глазами, но промолчал.
    — Хорошо. Начнем. Значит, так, вот тут надо петь: «И чего- нибудь съедим…» Сможете?
    Певец говорит:
    — Конечно, смогу.
    Заиграл оркестр, он послушал, про себя что‑то помычал и сказал:
    — Я готов. Будем писать.
    И мы поем:
    Погодите, не спешите, мы боимся опоздать…
    И оперный певец вступает:
    И чего‑нибудь съеди — им — м…
    — Так, — говорит Пырьев. — Все хорошо. Но вот этого «м — м» — не надо. Понимаешь?
    Певец кивает. Он привык, что в опере надо выпевать каждое слово, делая его округлым. Буква «м» должна присутствовать.
    Начали. Опять: «Погодите, не спешите…» Пишем до конца, и опять оперный певец: «И чего‑нибудь съедим — м–м…»
    Пырьев, чувствую, теряет терпение.
    — Слушай, я сказал, что «м — м» — не надо. Ну не надо «м — м».
    Глаза у Пырьева злые. И когда певец в третий раз спел точно так же, Пырьев пошел на певца:
    — Сколько раз я тебе должен повторять: «м — м» — не надо, не надо — о «м — м»…
    Смотрю, певец попятился, отступил и вдруг повернулся и выбежал из павильона. Я думаю: Боже мой, как сниматься у такого режиссера… Это невозможно! Если он на меня закричит, я ничего не смогу сделать.
    Но Пырьев был очень тонким, умным, талантливым режиссером, чувствующим и понимающим природу актера. На меня и на Катю Савинову он никогда не кричал. Даже если мы что- то делали не так, Иван Александрович только глазами поведет… Потом найдет какой‑нибудь другой объект, выкричится, а затем поворачивается к нам и спокойно говорит:
    — Понимаешь, деточка, играть надо вот так…
    Перед началом съемок и отъездом в экспедицию на Кубань несколько актеров сидели в гримерной. Мы ждали Ивана Александровича Пырьева — он должен был утвердить наш грим. Я сидела на стуле и ждала своей очереди. Открылась дверь, и на пороге появился Сергей Владимирович Лукьянов. Он исполнял в фильме главную роль — Гордея Ворона. Увидев меня, он сказал: «Я пропал!» — и, повернувшись, ушел. После выхода картины на экран мы поженились. А его фраза, сказанная тогда в гримерной, облетела всю Москву. Вскоре у нас родилась дочь Оксана. К сожалению, у Сергея Владимировича было больное сердце и в самом расцвете своего таланта он ушел из жизни. Было ему всего 55 лет. Это был великий русский актер. Хоронила его вся Москва.
    Картину снимали в совхозе — миллионере «Кубань». В ту пору это было известное на всю страну хозяйство. Были здесь и двухэтажный клуб, и ресторан, и гостиница, и школа.
    Перед тем как начать снимать, Пырьев заставил нас всех поработать. Как раз была страдная пора. Мы и на комбайне работали, и ночью зерно сгребали на току — старались войти в жизнь совхоза.
    Пырьев приходил в гостиницу, смотрел, как мы устроены. Он заглядывал в ресторан, снимал пробу с борща, смотрел, как жарили мясо. Какая норма — украли или не украли. Даже повара грозился уволить…
    Надо сказать, что Иван Александрович Пырьев был неоднозначный человек. Он был, бесспорно, талантливым художником, прекрасным организатором, но как человек он был сложный и противоречивый, причем в творчестве и в жизни.
    Кинематограф ему многим обязан. Он сделал из «Мосфильма» крупнейшую в стране «кинофабрику грез», организовал Союз кинематографистов, открыл Высшие режиссерские курсы.
    И в то же время однажды он отказался принять (будучи директором студии) Александра Петровича Довженко, сказав походя, что ему некогда. Сняв меня в «Кубанских казаках», он не поленился прийти на заседание художественного совета Госкино и выступить против того, чтобы я снималась у Хейфица в «Большой семье».
    Пырьев был очень суеверен и на съемку всегда брал кого- либо из близких ему актеров в уверенности, что тот принесет удачу.
    Он был страстный картежник. В свободное от съемок время или в перерывах он играл в карты с Юрием Любимовым и Владленом Давыдовым. Играл на деньги, не любил проигрывать, страшно горячился, и, зная это, Любимов и Давыдов иной раз ему снисходительно проигрывали.
    Но зато, когда он выигрывал, был счастлив:
    — Вот теперь можно объявить перерыв на обед. Будет чем заплатить.
    В Москве мы жили с ним в одном доме. Однажды, после встречи с французской делегацией, он любезно предложил подвезти на машине меня и Лидию Смирнову, тоже нашу соседку.
    Машина подошла к дому. Смирнова вышла первой, а я по- чему‑то замешкалась. Он повернулся ко мне, хитро подмигнул и тихо, заговорщицки произнес:
    — А пальто у тебя лучше, чем у Лидки! — И, довольный, захохотал.
    Но все, что касалось съемок, было для него свято, здесь он был неистов, готов на все, лишь бы получилось так, как он замыслил.
    В «Кубанских казаках» есть сцена на ипподроме, где решается судьба Даши Шелест, моей героини. Соревновались Вася Тузов из моего колхоза и Коля Ковылев, мой жених, из другого колхоза. Актеры Андрей Петров и Владлен Давыдов, которые специально учились верховой езде, были постоянно объектами критики Пырьева. Им доставалось после каждого дубля. И когда, по мнению Пырьева, не получился очередной дубль, он пришел в ярость. В бешенстве он стащил с лошади актера, вскочил в седло, как был в пижаме и тапочках, помчался по кругу ипподрома и скакал до тех пор, пока лошадь не взмокла и у нее на губах не появилась пена…
    Соскочил с лошади и крикнул:
    — Вот так надо!
    На следующий день кто‑то спросил у него, где это он учился верховой езде. Иван Александрович мрачно ответил:
    — В детстве. Когда пастухом был…
    Помню, снимали сцену на ярмарке. Актеры шли с воздушными шарами, и надо было держать шары так, чтобы они попадали в кадр. Одному из участников съемки это никак не удавалось. Тогда Пырьев опустился на колени и пополз к актеру, умоляя его пронести воздушные шары как надо. На глазах у Пырьева были слезы…
    Уже по сценарию и по первым съемкам стало ясно, что картина состоится…
    Великолепный ансамбль актеров. Замечательный композитор Дунаевский. Прекрасная природа Кубани: тополя, степь, воздух, пахнущий полынью, быстрая, с водоворотами река Кубань — это все казалось мне ну просто сказкой… Я играла прекрасную роль, у такого режиссера! Я была счастлива.
    Я помню, что просыпалась каждое утро и думала: я счастлива… И это состояние не покидало меня на протяжении всей картины. Было все — и слезы, и смех, и радость, и печаль.
    Я не понимала, как складывается моя роль, получится она или не получится. Нужно было показать судьбу девушки, ее любовь. Я во всем полагалась на Ивана Александровича.
    Когда заканчивались съемки картины, Иван Александрович подошел ко мне:
    — Так, мы сейчас сняли сцену в гостинице, и вот когда посмотрю материал, я тебе скажу — получилась у тебя роль или нет.
    Когда картина вышла на экраны, я даже не предполагала, что произойдет со мной. По радио ежедневно передавали песни «Ой, цветет калина…» и «Каким ты был, таким остался…».
    Комедия стала называться «Кубанские казаки». Это название предложил Сталин, когда ему показали картину.
    В фильме была песня, ее исполнял Владлен Давыдов:
Мы с тобою не дружили,
Не встречались по весне,
Но глаза твои большие
Не дают покоя мне…

    Сталин сказал, что эта песня не нужна… Давыдов молодой, красивый артист. Только что снялся в фильме «Встреча на Эльбе», играл главную роль — офицера Советской Армии, победившей армии, и вдруг будет петь как в оперетте… Нет. Он — герой и должен остаться героем.
    Картина пошла сразу во всех кинотеатрах Москвы. Показывали ее днем и в Театре киноактера, на улице Воровского. Вечером в зале играли спектакли, а днем шли фильмы. Помню, как я заглянула в зал и услышала смех, просто взрывы гомерического хохота.
    А потом хлынули письма. Мне писали тысячи зрителей, они смотрели фильм по многу раз и все песни знали наизусть.
    Одна молодая женщина написала, что будет смотреть все фильмы с моим участием. «Я вас очень люблю, — писала она, — потому что из‑за вас я вышла замуж за замечательного парня и мы живем очень хорошо». Они в деревне смотрели картину «Кубанские казаки», их места были рядом. Во время фильма они обменивались репликами, смеялись и, когда кончилась картина, вместе вышли из зрительного зала. И парень пошел ее провожать. Они подружились, полюбили друг друга и поженились.
    На меня обрушился шквал писем от женихов. Писали со всей страны, предлагали руку и сердце. Каждое время выдвигает своих героев. Симпатичная девушка, работящая, Герой Труда, веселая. Ну почему не считать ее идеалом невесты? Почему на такой девушке не жениться? Многие парни присылали фотографии, сообщали, сколько они зарабатывают, где работают, есть ли у них квартиры…
    Я запомнила одного — его звали Константин Дмитриевич. У него были свой дом и большая отара овец. Он писал, что я ему полюбилась с первого взгляда и если я не смогу или не захочу приехать к нему на Кубань, то, так и быть, он готов продать свой дом, своих овец и приехать ко мне в Москву.
    Тогда я только удивлялась. Приятно, конечно, такое внимание, но как можно, увидев картину, актрису, воспринять ее как невесту и решить на ней жениться? Однажды даже директор Театра киноактера Анощенко признался, что в молодые годы работал на Севере и все время искал девушку, похожую на меня.
    «Кубанские казаки» прошли по экранам многих стран мира. Мне приходили письма из‑за рубежа. Как‑то пришло письмо из Болгарии, из сельского кооператива. У них было собрание, и на нем не говорили, что выберем звеньевую, а говорили: выберем Дашу, — Даша Шелест у них была олицетворением звеньевой.
    Картина имела огромный успех еще и потому, что она была снята профессионально оператором Павловым, замечательную музыку написал И. Дунаевский, в ней снимались талантливые актеры. Во всем чувствовался темперамент Пырьева, необузданный, горячий… Его юмор, его талант.
    Но у картины оказалась не только счастливая, но и драматичная судьба. Первое время картину превозносили, о ней писали газеты и журналы, а я вместе с другими членами группы была удостоена Сталинской премии и награждена орденом «Знак Почета». Тогда — в двадцать с чем‑то лет — получить орден и стать лауреатом Сталинской премии было большой редкостью…
    Наступил пятьдесят шестой год. XX съезд партии. Хрущев, разоблачая культ личности, в частности, сказал, что «Кубанские казаки» — это лакировка действительности. Этого было достаточно, чтобы фильм исчез. Его нигде не показывали. Он исчез даже из официальной биографии Пырьева.
    Затем пришло время Брежнева. Фильм переозвучили, реставрировали, и он вновь вышел на экраны.
    А в годы перестройки снова исчез. Я сама однажды читала в газете, что в картине правды нет, а есть сплошная лакировка действительности. Один молодой журналист написал, что картину он не видел, но твердо знает, что картина была вредная.
    Я всегда защищала фильм, спорила с его критиками и недоброжелателями. Как‑то меня пригласили на специальную телепередачу о фильме, которая называлась «Киноправда?». Ведущий, кстати профессор и довольно известный критик, обращался к зрителям все с теми же вопросами о лакировке. А в студию позвонило шестьсот зрителей, и не было ни одного, кто бы не похвалил картину.
    Время шло, и в преддверии двухтысячного года картина вошла в кинодвадцатку самых популярных советских лент и в «Золотую серию», ее часто показывают различные телеканалы. Молодежь ее смотрит. Мне говорили ребята пятнадцатисемнадцати лет: «Классная картина, здорово смотрится».
    Настоящее искусство замечательного режиссера Ивана Александровича Пырьева не может кануть в Лету. И это не лакировка — это музыкальная комедия, это оперетта, мюзикл, и от него не нужно требовать глобального изображения событий. Как‑то меня пригласили выступить на большом собрании женских организаций. Я вышла на сцену, и вдруг кто‑то запел: «Ой, цветет калина…», и весь зал подхватил, все знали слова. Эту песню помнят и поют до сих пор.
    По рождению я запорожская казачка. Мой род имеет исток в хуторе Лучки, что на Полтавщине. Волею судеб я сыграла главную роль Даши Шелест и стала кубанской казачкой. А потом появился «Цыган», и я была признана и казачкой с Дона. Трижды казачка — так меня часто называют, а казаки в любом российском крае считают своим долгом оказать мне почет и уважение.
    Но вот наступил год, когда в прессе заговорили о том, что фильм «Кубанские казаки» отмечает полвека. Как раз в это время в Сочи проходил фестиваль «Кинотавр». Я была однажды на этом фестивале, и, скажу честно, мне не очень понравилась его организация. Поэтому, несмотря на приглашения, я всегда находила благовидный повод отказаться от поездки в Сочи.
    И вдруг мне звонят из Краснодара и просят прибыть на «Кинотавр». Я пытаюсь отговориться, но в дело вступает губернатор Краснодарского края Николай Игнатович Кондратенко.
    — Я вас прошу оказать честь кубанцам. Билет вам доставят из нашего представительства в Москве, а в Сочи мы вас встретим как положено.
    Пришлось откликнуться на просьбу. И вот я в Сочи, куда мы прилетели вместе с Владленом Давыдовым, моим партнером по фильму. Сидим в огромном зале Зимнего театра, где проходило торжественное завершение «Кинотавра». Вокруг рафинированная московская кинопублика, идет вручение призов и наград. И вдруг зал загудел, когда на сцену вышли губернатор Краснодарского края Кондратенко, председатель краевого законодательного собрания Бекетов и атаман Всекубанского казачьего войска Громов. Дело не только в том, что впервые за всю историю «Кинотавра» краевая власть отметила своим присутствием этот фестиваль, до сих считавшийся делом исключительно сочинским, что все как‑то сразу вспомнили, что и город Сочи — это тоже кубанская земля. Нет, сенсацией стало выступление Николая Игнатовича Кондратенко. Он начал с того, что на Кубани ожидается большой урожай… Это собравшуюся публику не интересовало. Зал вновь загудел, но Николай Игнатович, перестроившись на ходу, сказал, что исполнилось пятьдесят лет со дня выхода на экраны страны знаменитого фильма «Кубанские казаки» режиссера Ивана Пырьева.
    — В последние годы фильм не раз подвергался обструкции как образчик лакировки действительности, но кубанцы никогда не соглашались с такой оценкой замечательного фильма, — сказал Николай Кондратенко. — Мне уже 60 лет, я живой свидетель тех событий, о которых он повествует. И могу подтвердить, что на Кубани все происходило именно так, с оптимизмом, с песнями жили в те годы мои земляки…
    Эти рассуждения Николая Игнатовича вызвали в зале сначала глухой ропот, а потом кое‑кто пытался даже захлопать и засвистать его слова. Но в этот момент на сцену пригласили меня и Владлена Давыдова.
    Было объявлено, что администрация края, законодательное собрание и совет старейшин Всекубанского казачьего войска решили наградить нас в честь юбилея любимого народом фильма. С этими словами Николай Игнатович вручил нам по комплекту ключей от новеньких автомобилей «Волга» и добавил, что машины стоят у подъезда, а опытные кубанские шоферы доставят с комфортом награжденных прямо в Москву. Еще он добавил, что не забыта кубанцами и исполнительница главной роли Марина Ладынина. Но она, в силу преклонного возраста, приехать на фестиваль не смогла, денежная премия ей вручена в Москве. И тут же появился на сцене Кубанский казачий хор под руководством Захарченко. На фоне кадров из знаменитого фильма их песни и пляски были особенно впечатляющими.
    За последние годы мне не раз пришлось побывать на Кубани по приглашению нынешнего губернатора Краснодарского края Александра Николаевича Ткачева, с которым мы подружились. Я была участницей многих краевых празднований и торжеств и, кстати, стала почетным гражданином города Гулькевичи, где когда‑то, так же как в станице Курганной, ныне преобразованной в город, снимался фильм «Кубанские казаки». А у меня дома на почетном месте висит настоящая шашка, врученная мне как свидетельство принадлежности к казачьему войску.
    Меняются времена, меняются вожди, судьи и критики, а «Кубанские казаки» живут и будут жить!

Звонок из Ленинграда

    Жизнь киноактера соткана из славы и одиночества. Ты выходишь на улицу, с тобой все здороваются; «леваки» — шоферы часто подбрасывают бесплатно, разве что за автограф; продавцы за прилавками магазинов пытаются обслужить получше; чиновники мгновенно откликаются на просьбу о приеме и быстро решают вопросы. Не буду лукавить — по — человечески это приятно.
    Но и ты должна соответствовать градусу популярности — быть всегда подтянутой, хорошо одетой, улыбаться, даже если чувствуешь себя неважно, вести себя скромно, но с достоинством. Многие думают, что у актера нет особых проблем и все хорошо, как и положено тем, кто знаменит. Актеры же, как и все, — люди, может быть, только более ранимые. Проблем у каждого хватает. Но есть главное — работа, творчество. И вот ты возвращаешься домой и… ждешь звонка.
    Зазвонил телефон… Корреспондент…
    Опять зазвонил телефон… Некая общественная организация желает, чтобы ты немедленно включилась в решение ее проблем…
    Вновь звонит телефон — приглашают выступить перед ветеранами…
    Но ты ждешь того звонка, который будет вестью о новой работе, о новой роли…
    Пока актер снимается — всё к его услугам. Пришлют автомобиль, закажут билет, встретят и проводят. Но как только заканчивается работа на съемочной площадке, ты остаешься один на один со своими проблемами, и тебе порой кажется, что ты никому не нужен. Кроме зрителей…
    Вот почему тот желанный звонок, когда тебя приглашают на роль, всегда воспринимается как подарок судьбы.
    Так было и в тот день, когда мне позвонили из Ленинграда со студии «Ленфильм» и предложили приехать на пробы к Иосифу Ефимовичу Хейфицу, который начинал работу над картиной «Большая семья» по мотивам романа Всеволода Кочетова «Дни Журбиных».
    До этого я никогда не снималась на «Ленфильме», да и в Ленинграде бывать не приходилось. А тут — сам Хейфиц, талантливейший режиссер, классик. Голова пошла кругом. Я схватила роман «Журбины», залпом его прочитала, думала только о предстоящей работе.
    А пробоваться я должна была на роль Лиды, невестки Журбиных. Роль мне понравилась — такая бытовая характерная роль.
    Тут же выяснилось, что вместе со мной приглашения приехать на «Ленфильм» к Хейфицу получили Евгений Ташков, он тогда еще был актером, Катя Савинова и Клава Хабарова.
    И вот мы в Ленинграде. По — моему, все попали туда впервые. Нас встретила ассистент режиссера. Сказала, что повезет нас в гостиницу, но машины у нее нет, а придется прокатиться на трамвае. На трамвае так на трамвае. А он в ту пору еще ходил по Невскому проспекту. Мы прилипли к окнам, за которыми был Ленинград. Вечерний Ленинград, залитый огнями.
    Привезли нас в одну из лучших гостиниц города — «Асторию». Правда, оказалось, что нам могут предоставить только один двухкомнатный «люкс». У нас мужчина один и нас — трое. Мы посмеялись, но делать нечего: Ташков в одной комнате, а мы втроем в другой. Настроение было приподнятое, и мы отправились гулять по Невскому проспекту.
    Утром поехали на «Ленфильм» — легендарную студию, давшую миру столько выдающихся кинолент.
    И вот меня пригласили в кабинет к Хейфицу. Он сидел за столом, что‑то писал, слегка приподнялся, отвечая на мое «Здравствуйте!», взглянул на меня несколько удивленно… И в его глазах я заметила безразличие.
    — А роман вы прочитали? — спросил он.
    — Конечно, — ответила я, чувствуя, что волнуюсь. — Да, я читала роман, мне роль нравится.
    — Хорошо. Если роль нравится, пойдите в гримерную, поищите грим, оденьтесь, потом придете ко мне и мы почитаем сцену.
    Мне показалось, что Хейфицу я не понравилась. «В жизни мы с ним не встречались, — подумала я, — видел он меня только на экране, и ему показалось, что я могу сыграть роль Лиды. А при встрече… сразу отказать неудобно, я приехала по его приглашению. Поэтому сейчас он со мной порепетирует, потом я уеду, и на этом все будет кончено». Я это уже проходила, знала, что наша профессия — бесконечные экзамены. Каждый раз — как первый раз, и так на каждую роль. Я уже бывала в подобных ситуациях, когда что‑то мешало режиссеру найти со мной общий язык, что‑то его не устраивало. Мы вежливо беседовали, обсуждали роль, а потом я уезжала. Никто мне больше не звонил, ничего не объяснял, как будто даже не было того разговора. Конечно, это унизительно, потому что каждый актер имеет право знать, почему он не подходит: плохо ли он репетировал, внешние его данные не подошли или в ансамбль не вписывается…
    Я вышла из кабинета Хейфица и подумала: может, мне сейчас же собраться и уехать? Ну что я буду мучиться, унижаться, если я почувствовала, что он меня не возьмет? И тут ко мне подошел второй режиссер, Деревенский (никогда не забуду его фамилию).
    — Не расстраивайся. Тебе показалось, что не понравилась ему?
    — Не показалось, — отвечаю, — я увидела это по выражению его лица.
    — Клара, — успокоил меня Деревенский, — я знаю Иосифа Ефимовича, он человек творческий и тонкий… Давай‑ка мы с тобой пойдем в архив и поищем фотографии, которые соответствовали бы образу твоей героини. У нас там много фотографий женщин, которые снимаются в массовке. Думаю, что мы найдем что‑нибудь подходящее.
    Мы пришли в архив, перерыли кипы фотографий и наконец нашли. Даже, как мне показалось, похожую на меня женщину в странной шляпке, с завитыми волосами, как бы с претензией на моду.
    — Точно. Вот это тебе подойдет, — сказал Деревенский. — Бери эту фотографию — и в гримерную. А потом в костюмерной найдем такое платье, шляпку и посмотрим, что нам скажет Хейфиц.
    В гримерной я как‑то сразу оживилась. Очень хороший был гример, очень известный, он делал портретные гримы многих исторических лиц. Вижу, и он как‑то воодушевился, и мы начали с ним колдовать, пробовать так — сяк, подходит — не подходит.
    Потом я пошла в костюмерную, нашла нелепую зеленую шляпу, платье, нацепила клипсы, бусы, тоже, в общем, нелепые. Деревенский был доволен:
    — Клара, ты преобразилась.
    А я и сама чувствую, что в этом наряде у меня и глаза стали другими, мне стало интересно.
    Пошли к Хейфицу. Он повернулся, посмотрел, и в его глазах я заметила любопытство.
    — Давайте порепетируем.
    Иосиф Ефимович Хейфиц — удивительный режиссер. Я принадлежу к школе Герасимова. Эта школа оправдала себя. Несколько поколений учеников Сергея Аполлинариейича заняли в кинематографе огромный плацдарм. И это не просто актеры и режиссеры, это — личности. Это целое поколение, каста такая — герасимовцы.
    И вот — Хейфиц. Он совершенно другой режиссер. Он ничего не показывает вообще, как бы даже и лишнего слова не скажет, вроде ничего и не делает. Но он так строит беседу, что тебе кажется, будто ты сама что‑то придумываешь. От этого появляется уверенность в том, что ты на правильном пути.
    В сценарии была сцена, где я говорю о том, чего я хочу в жизни. Такой монолог. Никто мной не интересуется, в семье заняты только кораблями, только заводом, а что думаю я, как я живу, это никому не интересно. Я чужая в семье Журбиных.
    Такой очень наболевший разговор, который я вдруг выплескиваю. И вначале мы так репетировали с Хейфицем, а потом он предложил:
    — Знаете что, вы возьмите счеты, откладывайте костяшки и в это время разговаривайте.
    Принесли бухгалтерские счеты. Я говорю и одновременно считаю.
    — А теперь вот вы, — говорит Хейфиц, — поскольку волнуетесь, делаете ошибки. Поэтому вы неправильно считаете. Сбрасываете это все, потом снова начинаете считать, потом снова, и у вас дебет с кредитом не стыкуется.
    Короче говоря, всего два действия, а я не могу сосчитать, видно, что у меня в душе смятение. А режиссер дает мне все новые и новые задания. Я их подхватываю, сцена усложняется, усложняется, становится интересней. Маленькая сцена, но видно, что я чувствую, как я задыхаюсь оттого, что я должна это все высказать.
    Хейфицу репетиция понравилась.
    — Если завтра вы так же сделаете на пробе, то все будет хорошо.
    На следующий день назначили кинопробу.
    После репетиции я пришла в гостиницу и думаю: как я хорошо репетировала. И вдруг подумала: да это же не я все сделала. Это — Хейфиц. И если бы меня утвердили, с каким удовольствием я бы снималась в картине.
    На другой день после пробы я уехала в Москву.
    В актерский отдел Театра киноактера приходили телеграммы со студий — утвердили или не утвердили на роль. И я каждое утро открывала дверь и спрашивала:
    — Что‑нибудь есть на мое имя?
    Так продолжалось недели две. И вдруг в театре я встречаю Иосифа Ефимовича. Тогда был такой порядок — все пробы привозили из Ленинграда в Москву. И утверждали в Госкино.
    Мне было неудобно спросить, как мои дела. А Иосиф Ефимович улыбнулся:
    — Поздравляю! Вас утвердили на роль и очень много хороших слов сказали в Госкино. Вы снимаетесь.
    Так, с легкой руки Хейфица, я стала частой гостьей в павильонах «Ленфильма». Меня ждали новые роли в картинах, которые прошли по экранам не только Советского Союза, но и зарубежных стран.

Включайте свет! Съемка продолжается!

    Это было ранней весной. Я заканчивала озвучание роли в фильме «Возвращение Василия Бортникова» у знаменитого режиссера Всеволода Илларионовича Пудовкина.
    Признаюсь, для меня эти съемки были трудными. Роман Галины Николаевой «Жатва» имел в ту пору большой успех у читателей. Пудовкина в Госкино уговорили снять фильм по роману. Как и почему он дал согласие на эту работу, я еще расскажу.
    Меня Пудовкин пригласил на роль главного инженера МТС. Из всех ролей в фильме это была, пожалуй, самая плохая. Невыразительная, схематичная, сугубо производственная. Рассказывалась история женщины, которая отправилась с большого завода в село налаживать работу машинно — тракторной станции. А вот — вот должна начаться горячая пора — посевная.
    Но у моей героини нет личной жизни, зрители не знают, что еще у нее есть, кроме тракторов и запчастей, какой она человек, какая у нее семья. Или у нее нет никого — она одинока как перст? Ведь от всего этого зависит характер героини, а зритель сам будет решать, симпатизировать ей, сопереживать ли ее заботам. Одна только производственная линия вряд ли кого взволнует. Ну, мечется она по МТС, перепачканная в мазуте, ломаются машины, посевная срывается. Конечно, ей можно посочувствовать, но вряд ли кого‑нибудь эта история возьмет за сердце.
    Я поначалу хотела отказаться от предложения, но потом подумала: сниматься у Пудовкина — редкая удача. Его весь мир признает как классика. Кто знает, выпадет ли еще раз честь работать со столь выдающимся режиссером?
    Но согласиться на плохую роль? Не знаю… Получить радость от работы или быть все время в паническом состоянии, чувствовать свое бессилие, сознавать, что ничего интересного не получилось.
    И все же первое пересилило. Не только любопытство, но и чувство достоинства. Пудовкин меня пригласил и надеется, что именно я эту роль вытяну, что именно я должна это сделать. Могла ли я не оправдать его надежду? Вот с этим смешанным чувством я поехала в экспедицию.
    Фильм снимался в Урени, на нижегородской земле. Вокруг множество сел, природа необыкновенная. Застывшая русская красота. Маленькие речушки, ветви деревьев наклоняются над водой, листья пронизаны лучами солнца. Сказка!
    В том крае жили удивительные мастера — ложкари. Они вырезали ложки, потом обжигали их, разрисовывали, вновь обжигали, чтобы закрепить узор. Их ложки — чудо.
    Как‑то, в перерыве между съемками, мы зашли в один из домов, чтобы попросить воды. Навстречу нам вышел старик с белой бородой, в домотканой рубахе, в лаптях. Будто он из леса, из сказки. Его жена степенно поздоровалась с нами. И на ней был национальный костюм, яркий, видно, ручной работы. Вынесли они нам воды ключевой и пригласили посмотреть, как ложки делают. Ложек было много, солнечные такие, краски золотые…
    В Урени жили староверы. Поскольку гостиницы не было, нас разместили по частным домам. У староверов строгие правила. Из одной кружки пить с ними нельзя, посуда у них своя. Нам же полагалось иметь свою посуду. Люди были приветливые, хотя и суровые.
    В тех местах прекрасная рыбалка, и это доставляло удовольствие актерам и особенно Пудовкину. Он был страстным рыбаком, но ужасно нетерпеливым: уж если забрасывает удочку, рыба должна попасться на крючок тотчас же. Если же рыба сразу не клевала, он начинал топать ногами, бросать удочку, хватать ее вновь, быстро насаживать червя и вновь забрасывать. Нервничает, суетится. Смотреть, как он ловит рыбу, все равно что смотреть спектакль.
    Кто‑то из актеров купил в магазине тараньку. Приходят актеры на рыбалку, у каждого две удочки. Одна с крючком и червячком, а на другой таранька. Как только Пудовкин повернет голову в их сторону, они — раз! И блестит рыба, вернее таранька. Что творится с Пудовкиным — невозможно передать. Он плакал, у него чуть ли не истерика: он ни одной рыбы не поймал, а здесь вытаскивают раз за разом!
    Пудовкин по характеру просто ребенок. Наивный, непосредственный, темпераментный и бесконечно талантливый. Снимать «Возвращение Василия Бортникова» для него была мука мученическая. Ну ладно, любовные линии — Бортникова с его женой, любовный треугольник — это понятно. Но все, что касается производства, главного инженера, то есть меня, секретаря райкома (его Чемодуров играл) или директора совхоза (эта роль досталась Санаеву), — это для него было абсолютно чуждым.
    Всю жизнь мечтал он снять фильм о Бетховене, сыграть Бетховена… Пудовкин — истинный художник, образованный человек, глыба. А сельское хозяйство и его проблемы были от него бесконечно далеки.
    Но других сценариев не было, а не работать он не мог. А может быть, ему показалось или убедили в Госкино, что он этот материал вытащит. В особенности он нервничал, когда снимал мои сцены. И я тоже нервничала, каждый раз шла на съемку как на каторгу. Но ведь я шла на съемку к Пудовкину!
    Моя героиня чуть ли не впадает в истерику. У нее слезы на глазах. Завтра утром начнется посевная, а трактор не работает…
    И вот снимаем эту сцену. Конечно, плакать, страдать по поводу того, что не могут починить трактор, можно, но не в такой же степени, как поставил передо мной задачу Пудовкин. Будто это конец света.
    Сняли один дубль, другой… Я уже чувствую, как ненавижу эту сцену, свою роль и все на свете…
    Я, конечно, стараюсь скрыть это настроение, сдерживаюсь, молчу, сжав зубы. Пудовкин, надо отдать ему должное, тоже не хочет передо мной показать свое состояние. Он должен обязательно эту сцену снять достойно.
    Идет между нами этакий молчаливый внутренний диалог: я молчу, и Пудовкин молчит. Но я прекрасно понимаю, о чем он думает. И он понимает, о чем думаю я.
    И вот, когда мы сняли еще несколько дублей, Пудовкин говорит:
    — Ну ладно. Всё! Хватит! Сняли. Все равно лучше не будет. Съемка окончена…
    А у меня — истерика.
    На столе стоял графин с водой, я налила воды, подношу стакан ко рту, чтобы выпить, успокоиться, а руки дрожат. Когда начала пить, зубы стучали о граненый стакан.
    И тут вдруг Пудовкин повернулся, увидел эту сцену и закричал:
    — Назад! Включайте свет! Съемка продолжается. Оператор! Снимаем! Вот сейчас она в том состоянии, которое нужно для этой сцены!
    И вот в таком, чуть ли не полуобморочном, моем состоянии эту сцену сняли. И она действительно получилась.
    Но радости у меня не было. Было обидно, что именно у Пудовкина я должна была играть такую роль. Я не чувствовала никакого внутреннего удовлетворения, я страдала.
    Работа над фильмом закончилась, и я подумала: ну и слава Богу. Нет больше ни нервов, ни сил.
    И вот я иду по студии в таком состоянии, а навстречу мне Сергей Иосифович Юткевич. До того я знала, что есть Юткевич, а он знал, что есть артистка Лучко, но как‑то мы нигде не встречались. А тут он остановился и обращается ко мне как к старой знакомой:
    — Клара, я вам хочу сказать очень приятное… Я думаю, для вас это будет хорошей новостью. Я только что из Госкино, вас включили в делегацию, которая поедет на Международный кинофестиваль в Каннах.
    Я от неожиданности остолбенела, а он рассмеялся.
    — Мне прочитали список. В делегации — Григорий Александров и Любовь Петровна Орлова, Акакий Хорава, грузинский актер, вы и я… А руководить делегацией будет Григорий Александров. Так что готовьтесь, едем в Париж в начале мая.

Я еду в Канны, на фестиваль

    Да, мне выпал счастливый билет. Нет, я никогда не играю в азартные игры, даже карты вызывают у меня скуку. Я никогда не покупаю лотерейных билетов, а если они и окажутся у меня случайно, то, как правило, мне не везет. А тут судьба преподнесла мне такой подарок.
    Я увижу Париж, я буду на фестивале в Каннах. О чем еще может мечтать актриса? Я ведь нигде до этого не была, разве что в Чехословакии на студии «Баррандов», где снялась в фильме «Три встречи».
    Еду домой, улыбаюсь про себя и… Тут же подумала: что я надену? В чем я пройду по знаменитой лестнице на открытии фестиваля? У меня даже и платья, подходящего для такого торжественного вечера, нет.
    Я видела кинохронику — Канны, парад звезд, идут мировые знаменитости, популярные актеры… Мужчины в смокингах, белых или черных. С бабочками. Актрисы в роскошных длинных платьях. А у меня такого нет.
    Кто‑то мне сказал, что в ателье на Кузнецком мосту шьют вечерние платья. Я пришла в ателье. Стали обсуждать, какой подобрать материал, долго спорили и сошлись на том, что лучше всего сшить из органди, цвета слоновой кости.
    — Мне нужно, — говорю я, — вечернее платье и чтобы плечи были открыты.
    — Клара, да мы сделаем такое, что все попадают от зависти. Будет очень красивое платье. Не беспокойся.
    Я попросила, чтобы мне сшили еще костюм: спина открытая и пелерина, отороченная чернобуркой. Тогда это модно было. Если в пелерине, то выглядит строго, а если я вечером в нем выйду — сниму пелерину и буду в открытом платье.
    Опять стали спорить и сошлись на том, что мне подойдет темно — синий цвет.
    Потом вспомнила, что предстоит еще церемония закрытия. Что же я надену? Иду по Арбату и вижу комиссионный магазин. Может быть, какую‑нибудь сумочку вечернюю куплю, туфли, которые подойдут к вечернему платью…
    Возле Театра Вахтангова встречаю Людмилу Целиковскую.
    — Клара, ты что грустная?
    — Мне бы радоваться, — говорю, — но я вся в заботах: еду на Каннский фестиваль, а платья нет… Ну такого, особого, для церемонии.
    — У меня есть вечернее платье. Ты же знаешь, в Театре Вахтангова замечательно шьют.
    «Да, — думаю, — но она поменьше ростом, а я высокая». Я на Люсю так посмотрела, что она догадалась, о чем я подумала.
    — Да, мое платье вряд ли тебе пригодится. Я — пожалуйста, но вряд ли оно подойдет.
    А я от отчаяния говорю:
    — Люся, может быть, попробуем?
    И мы пошли к ней. Идем, и я про себя думаю: не может быть, чтоб оно мне не подошло.
    Целиковская достала платье из шкафа. Юбка длинная из тафты, а лиф — открытый, застегивается на крючки, подчеркивая фигуру.
    Боже мой, думаю, ведь этот лиф я не застегну. Юбка — ладно, а это как?
    Наряд мне так понравился, что я выдохнула воздух и почти не дышу. Целиковская застегнула крючки, и, о радость, трудно представить, но все подошло. Правда, впритык, но выдержать можно.
    Люся удивилась. Она была уверена, что платье вряд ли подойдет. Мы ведь настолько разные…
    Да и я, если честно, не ожидала, но была готова втиснуться во что бы то ни стало. Поблагодарила ее, взяла платье и пошла домой.
    …Я познакомилась с Целиковской в Одессе, где гастролировал тогда Театр имени Вахтангова.
    Мы жили с ней в одной гостинице. Как‑то я услышала шум на улице. Подошла к окну и увидела большую толпу людей, они скандировали: «Лю — ся, Лю — ся!»
    Это поклонники Целиковской требовали, чтобы она вышла на балкон. Толпа все увеличивалась. И Люся, сияя ослепительной улыбкой, вышла на балкон.
    Я впервые видела такую любовь поклонников!
    И вот я еду в Канны и везу с собой лучшее вечернее платье Целиковской. Чудеса, да и только…
    Через неделю отправилась на Кузнецкий. Но здесь меня ждало разочарование. На платье пошло, по — моему, метров пятнадцать этого органди, потому что сделали плиссированные оборки. И оно получилось громоздким. Фигуры не видно. Все ровное. А плечи, когда я стою спокойно, открыты, но если поднимаю руку, то соскакивает какая‑то там резинка, на которой держится это «плечо», и оно сразу доходит мне до шеи. Надо опять поправлять, чтоб были плечи открыты.
    Я чуть не расплакалась.
    — Ну как же я в этом платье в Канны поеду? Что же будет?
    Мне наперебой стали советовать:
    — А вы булавкой пристегните.
    Платье пришлось все‑таки взять…
    Как говорится, с миру по нитке — и собрался один небольшой чемодан. Но в молодости огорчения переживаешь легче… Ну да ладно, думаю я, как‑нибудь обойдусь… Ну, не буду руку поднимать или… Буду в одном платье ходить, зато увижу Париж, Канны, известных режиссеров, актеров, лучшие фильмы. Это ведь как сейчас в космос лететь, тогда — поехать в Канны.
    Наступил день отъезда, мы должны были встретиться в аэропорту. Я подхожу к Орловой:
    — Здравствуйте, Любовь Петровна, я Клара Лучко. Я с вами лечу.
    — Я знаю о вас, — чуть снисходительно ответила Орлова.
    И вдруг я вспомнила Полтаву, вспомнила, как я шла за Орловой по улице, как она спросила меня о букинистическом магазине. Могла ли я тогда предположить, что когда‑нибудь вот так встречусь с ней. Не как поклонница, а как актриса. И что я поеду вместе с ней на фестиваль в Канны.
    Сначала мы вылетели в Прагу, там нам предстояла пересадка на рейс до Парижа. Любовь Петровна предложила мне посмотреть, как выгружают наши чемоданы, кладут на тележки и везут к другому самолету.
    К нам подошел Сергей Иосифович Юткевич:
    — Что вы здесь делаете, дорогие мои?
    — Да вот смотрим, чтобы наши чемоданы погрузили.
    — Ну знаете… — Юткевич даже вспыхнул. — Что за привычка такая… Это же Европа! Куда ваши чемоданы денутся? Идите‑ка лучше выпейте соку.
    Я промолчала, а Любовь Петровна сказала со значением:
    — Ничего — ничего, Сергей Иосифович, мы спокойны, наши чемоданы перегрузили.
    Прилетаем в Париж. Нас встречает советник посольства по культуре. А прилетели поздно вечером — часов в одиннадцать. Вещи выгрузили, мы с Орловой быстро свои чемоданы отыскали, а Сергей Иосифович стоит озабоченный.
    — Что‑то я своего чемодана не вижу.
    Еще раз прокрутили багаж — нет чемодана Юткевича.
    Любовь Петровна говорит:
    — Ну что, Сережа, Европа?
    А в чемодане — смокинг для открытия фестиваля. Советник посольства пошел в администрацию аэропорта, написал какое- то заявление. Его успокоили: все будет в порядке. В каком отеле вы будете жить? Чемодан вам туда непременно доставят.
    — Я вас провезу по ночному Парижу, — предложил советник. — Не возражаете?
    Кто же будет возражать!
    Как раз прошел дождь. И после дождя реклама, фонари, бегущие огни — все это отражалось на мокром тротуаре Елисейских Полей.
    Я еду по Елисейским Полям. Такая красота, что просто не верилось, что я в Париже. Будто сон.
    Позже я не раз бывала в Париже в разное время года. Но всегда вспоминала то первое впечатление: тот Париж я вспоминала. Тот Париж…
    Я побывала едва ли не в сорока странах мира, видела Индию и туманный Альбион, пирамиды Мехико и небоскребы Нью-Йорка, африканскую саванну и желтые камни Святой Земли… Но в памяти моей — тот Париж.
    Нас разместили в небольшом отеле «Монтевидео», в районе Булонского леса. Маленькая гостиница, очень уютная. Домашняя. У меня номер на втором этаже с балконом, который выходил на Булонский лес.
    Утром проснулась от цоканья копыт: цок — цок, цок — цок. Посмотрела в окно — на аллеях наездники. И это мне тоже показалось сказкой. Будто не наши дни, а век минувший. Все одеты как полагается для верховой езды. Утренний променад.
    В течение дня в отель привозили несколько чемоданов для Сергея Иосифовича Юткевича. Помню, открыли один из них, а там какая‑то ветхая шляпка с перьями, письма, пожелтевшие бумаги, старые книги. Что за чемодан? Его в Лондоне отыскали. Он долго там лежал. Решили, это и есть чемодан, что пропал у Сергея Иосифовича. Смотрины окончились ничем.
    Вечером посольство устроило прием, а потом наша делегация поехала на вокзал. Мы сели в голубой экспресс, который помчал нас в Канны.
    В фестивальной столице наша делегация жила в отеле «Карлтон». Это отель в стиле ретро. На первом этаже в ресторане, в эркере, стоял огромный круглый стол и на нем — красный флажок с серпом и молотом. Стол был зарезервирован на все фестивальные дни для советской делегации. Нам сразу представился главный официант, типичный француз с аккуратными усиками — мсье Пьер…
    И началась фестивальная карусель. Наша делегация была в центре внимания. В последние годы я наслышалась много чего о советском кино, что, мол, нас никто не знал, да и вообще было ли у нас в стране кино. Это не так. Советский кинематограф знал весь мир. Во всех киношколах изучали творчество Пудовкина, Довженко, Донского, Эйзенштейна. И на кинофестивалях к советским фильмам было привлечено внимание зрителей, прессы, зарубежных деятелей кино. У нас был жесткий график, все было расписано по часам. К нам шли американцы и итальянцы, французы и индийцы. Нас приветствовали зрители.
    Я в Москве получала тысячи писем. Адрес простой: «Москва, «Мосфильм», Кларе Лучко». А то и просто «Москва. Кларе Лучко». От этого, как теперь говорят, могла и крыша поехать, но меня Бог уберег. Я спокойно относилась к восторгам и даже не понимала, зачем собирать автографы. А в Каннах у входа в гостиницу день и ночь стояла толпа. Мы проходили через нее, и нас атаковали охотники за автографами.
    Я писала, писала, писала эти автографы, даже рука уставала. Ажиотаж был не только у отеля. Стоило где‑то появиться, моментально собирались люди.
    Иду я с нашим переводчиком мсье Момпером по набережной Круазетт. Мое внимание привлек красивый ресторан, огромные зеркальные окна. И только мы задержались на минуту, как нас окружила молодежь. Смеются, кричат: «Автограф, автограф, как вас зовут, откуда вы?»
    Мсье Момпер, привыкший к подобному ажиотажу фестивалей, представляет меня:
    — Мадемуазель Клара, она из Москвы…
    А ко мне уже тянутся руки: «Кляра, Кляра…»
    Толпа напирает, я отступаю шаг за шагом, и меня прижимают к витрине ресторана. Я уперлась спиной в это стекло, и… оно затрещало, раскололось на сотни осколков. А я оказалась… внутри ресторана.
    Первое мое чувство — ужас.
    Я выбила зеркальную витрину, нужно будет заплатить за это огромные деньги, а суточные у нас были мизерные. Я в панике, а вокруг суетятся люди…
    Тут как из‑под земли появились хроникеры, начали снимать — еще бы! — происшествие на фестивале, на набережной Круазетт.
    Ко мне сквозь толпу, я сразу поняла это, пробивался хозяин ресторана. Ну, думаю, пропала, такой скандал! А он расплылся в улыбке, галантно поцеловал руку:
    — Мадемуазель, я очень рад, очень рад! Спасибо вам. Вы сделали мне отличную рекламу.
    Потом спрашивает:
    — Из какой страны вы приехали?
    — Из Советского Союза, из Москвы.
    — О — ля — ля! Из Москвы! Я приглашаю вас посетить мой ресторан. Это замечательно. Москва! Благодарю вас, мадемуазель.
    Слава Богу, подумала я, все закончилось чудесным образом.
    Меня сняли крупным планом, сняли огромную толпу. И получился сюжет, его показали по телевидению. И любопытные приходили в этот ресторан поужинать и посмотреть: где же случилось такое необычное фестивальное событие?
    Пресса баловала меня своим вниманием. Чуть ли не ежедневно в журналах, газетах мелькали мои фотографии. Одно издание, выходившее в Каннах во время фестиваля, посвятило мне целую страницу, написав, что Клара Лучко, советская актриса, в первые три дня фестивальной лихорадки популярностью превзошла Мишель Морган. Была помещена огромная фотография: я раздаю автографы.
    А еще обо мне писали: «прелестная актриса из Москвы со свежестью пастушки». У меня тогда был румянец во всю щеку, и журналисты заключали пари — натуральный это румянец или искусный макияж. Один взял платочек и спросил, может ли он потереть мою щеку. Я, признаюсь, уже освоилась, подставила щеку.
    — Силь ву пле… Пожалуйста.
    Тут подошли другие.
    Фестиваль подарил мне множество интересных встреч. И не только с популярными актерами кино. Были личности просто фантастические.
    Так, мы познакомились с Ага — ханом — вождем исмаилитов, представителем одного из самых аристократических родов Востока и Запада. Носителем высшей мудрости, как его величали, ибо ему передается благодать пророка. Он дает исмаилитам наставления, и они имеют силу духовного закона. Мне трудно было понять разницу между суннитами и шиитами — приверженцами главных ветвей ислама, а ведь исмаилиты — это ветвь шиитов… Я запомнила жену Ага — хана, француженку, дочь обыкновенного трамвайного вагоновожатого, которая приняла мусульманство.
    Когда она шла во Дворец фестивалей, то все расступались, освобождая ей путь, и репортеры бросали звезд, и камеры направлялись на нее. Она шла спокойно, величаво, и сразу чувствовалось — идет Женщина. Даже не просто Женщина, что‑то в ней было магическое, таинственное, это завораживало окружающих.
    Мы с ней познакомились, и нам пришло приглашение посетить виллу Ага — хана.
    Что тут началось! Ни одного корреспондента не пригласили, на фотосъемку было наложено табу. Мы понимали: не каждая делегация удостоится такого внимания.
    За нами прислали машину, извинившись, что она выпуска прошлого года. Я тогда не водила автомобиль, тем более не разбиралась в марках, но заметила, что салон был обит нежнейшей лайковой кожей светлых тонов.
    Неподалеку от Канн мы увидели белоснежную виллу с колоннами, увитыми розами. И ступеньки, которые шли от виллы к морю, тоже были в розах. Этакая симфония из вьющихся роз.
    Хозяева встретили нас радушно, без чопорности, но во время обеда за каждым из нас стояли по два официанта. Не успеешь попробовать, а уже меняются приборы. Даже мясо было инкрустировано какими‑то восточными узорами.
    Благодаря Сергею Иосифовичу Юткевичу, который прекрасно говорил по — французски, и Любови Петровне, которая знала английский, у нас получилась легкая беседа.
    Любовь Петровна вообще не терялась нигде. Она разговаривала с Ага — ханом и его женой, как будто только вчера с ними простилась и на следующий день вновь пришла к ним в гости.
    После обеда все переместились в гостиную, пили кофе, разговор был общий, потому что хозяева о нас ничего не знали, да и мы о них тоже.
    Принцесса сказала, что собирается в Москву. Ей очень хотелось познакомиться с нашей столицей. Она взяла слово с Сергея Иосифовича и с меня, что, когда приедет, мы непременно позовем ее в гости. Я пообещала, но мне тогда это показалось нереальным.
    Когда мы возвращались в гостиницу, то увидели залегших в кустах репортеров. Они пытались сфотографировать хотя бы автомобиль, в котором мы ехали.
    Дня через два Григорий Васильевич Александров признался:
    — Я не знаю, куда фотопленку спрятать.
    Дело в том, что он с разрешения Ага — хана и его жены снимал нашу встречу.
    — Боюсь, что пленку украдут. Я прихожу в отель и чувствую, что кто‑то рылся в моих вещах.
    Действительно, Александрову предлагали большие деньги всего лишь за один негатив.
    Газеты много писали о нас, в том числе и всякую чепуху. Будто мы привезли с собой столько черной икры, что Ага — хану подарили чуть ли не бочонок.
    Нас приглашали то на дегустацию сыров, то на вечерний раут в старинном замке. Я даже не представляла, что все это может быть в жизни.
    И только в Каннах узнала нравы желтой прессы: сижу в номере, вдруг легкий стук в дверь, открываю, — врывается человек, отталкивает меня, открывает дверцы шкафа и начинает фотографировать мой нехитрый гардероб. Я онемела, не знала, что сказать, а он все снял и так же проскочил мимо меня в дверь, даже не попрощавшись.
    У нас был прекрасный переводчик, добрый, отзывчивый человек. Он сразу понял, что я стараюсь из трех платьев изобрести двадцать нарядов. Однажды он говорит:
    — Мадемуазель Клара, моя мама портниха.
    У меня был красивый шарф из настоящего венецианского кружева. Я купила его по случаю в московском комиссионном магазине.
    — Вы меня извините, но, если вы пожелаете, моя мама сделает из вашего шарфа нечто бесподобное.
    А тогда только входили в моду платья без бретелек. На чем все держалось, я даже не понимала.
    Мы поехали. Я отдала маме переводчика этот шарф, и на следующий день она сделала мне модный лиф.
    Потом нас посетила какая‑то дама и преподнесла в подарок бижутерию. Получился роскошный, ослепительный наряд. Когда я, немного оробев, спустилась в холл, портье даже присвистнул:
    — О ля — ля, мадемуазель!
    Я покраснела…
    Встречи в Каннах продолжались, и однажды Юткевич сказал, что завтра нас ждет Пабло Пикассо.
    И мы помчались на авто в маленький городок — там была керамическая фабрика великого художника. В своей мастерской нас и встретил Пабло Пикассо.
    Мы остановились перед ним и стоим. Словно его разглядываем. И вдруг Любовь Петровна бросилась к нему на шею:
    — Паблуша!
    Они обнялись, а мы все засмеялись, и все сразу переменилось.
    Пабло Пикассо нам показал продукцию фабрики и каждому сделал подарок. Мне он подарил овальное блюдо, а на нем несколько черточек. Две черточки — глаза, больше, меньше, еще меньше — рот. И какие‑то еще черточки. На первый взгляд, примитивно до невозможности, но, тем не менее, вот уже столько лет висит у меня на стене это блюдо. Я просыпаюсь иногда, погляжу, и такое впечатление, что на меня смотрят глаза, в которых доброта и мудрость Иисуса.
    Пикассо оказался крепышом в вельветовых джинсах, довольно потертых, рубашка в клетку, вокруг шеи повязана пестрая косынка.
    Мне запомнились его глаза. Как два черных угля. Горящих, проникающих в глубину души. Вот такие были у Пикассо глаза.
    Пикассо показал нам памятник пастуху: в руках у пастуха кувшин, а рядом овечка.
    Потом повел нас в часовню. Маленькая часовня, которую он расписывал. На одной стене — атомная война, на другой — мир: женщина кормит грудью ребенка. Символы земли, жизни, материнства, счастья. На меня это произвело огромное впечатление.
    Спустя много лет я была в городе, где прошла юность художника. Это Барселона — по — моему, один из самых красивых городов Европы. И там, в Барселоне, есть удивительный музей Пикассо. Ранние, еще ученические работы — реалистические портреты, полотна, относящиеся к «розовому» периоду его творчества. Была я и в музее Прадо, в испанской столице, где есть специальные залы Пикассо. Но я отчетливо помню, как сильно меня взволновало то, что я увидела на керамической фабрике и в часовне. Видимо, магические флюиды, которыми Пикассо, бесспорно, обладал, задали мне какой‑то особый импульс восприятия, и я запомнила это на всю жизнь.
    Пабло Пикассо тепло распрощался с каждым из нас и сказал:
    — Зовите меня Пабловский…
    Дня через три советник посольства по культуре сказал, что рабочие фабрики, которую мы посетили, просят кого‑нибудь из советской делегации приехать к ним и выступить. У них будет праздник, и они очень хотят видеть советских артистов.
    Ну кто должен поехать? Конечно, Клара.
    — Ты у нас самая молодая, тебе это очень интересно. Согласна? — Любовь Орлова, казалось, была уверена в ответе.
    Что мне оставалось? Конечно, согласна.
    Советник по культуре решил меня на всякий случай проинструктировать.
    — Клара, вы расскажете о Москве, о ее истории, не забудьте о квартплате, она у нас самая низкая в мире. Как промышленность развивается и так далее. И не забудьте сказать, что Москва — порт пяти морей…
    Мне приставили переводчика, и мы поехали с ним на фабрику. Я приоделась как положено, думаю, сейчас речь буду держать.
    Народу в зале полным — полно. Приехал мэр этого маленького городка. Он открыл встречу короткой речью:
    — У нас сегодня — праздник. К нам приехала гостья из Советского Союза, из Москвы. Посмотрите на эту молодую прелестную актрису. Вы можете подойти к ней, потрогать ее и даже поцеловать. И взять у нее автограф.
    После такого вступления рассказывать о том, что Москва — порт пяти морей, было бессмысленно. Да я об этом сразу же забыла. На сцене выстроилась очередь, и каждый, кто поднимался, преподносил мне маленький подарок: розочку керамическую, пепельницу, кувшинчик…
    Очередь нарастала, и каждый прикладывался к моей щеке под бурные аплодисменты и радостный свист собравшихся.
    Тут же я раздавала автографы.
    В Каннах я познакомилась с художницей Надей Леже, женой знаменитого французского художника Фернана Леже.
    Надя была родом из бедного белорусского села. История ее жизни уникальна. С детства она мечтала учиться рисованию. В ее биографии — учеба в Варшаве, мытарства в Париже, где, наконец, она поступила в школу Фернана Леже и осталась там навсегда. Она талантливая художница, ее работы широко известны и в Париже, и в Москве.
    Когда возвращались из Канн, в Париже получили приглашение на обед в мастерскую Фернана Леже на Нотр — Дам де Шан.
    Фернан Леже в начале двадцатых годов познакомился с Маяковским, затем подружился с Эйзенштейном. Он чтил их как крупнейших мастеров революционного искусства, к которому причислял и себя. В мастерской он показал нам фрагменты «Сталинградской битвы», над которой в ту пору работал.
    — Документасьон, — говорил он, показывая вырезку из газеты. На ней — фотография пленения фашистов под Сталинградом.
    Полотно было во всю стену мастерской. Маэстро бодро взобрался на лестницу и сказал, что вот так начинает свой рабочий день в шесть утра. По виду он напоминал крестьянина, глубокие морщины прочерчивали его обветренное лицо.
    Оказалось, он смотрел «Кубанских казаков», его поразили буйство красок и темперамент режиссера. Леже выбрал женский портрет, выполненный из керамики, и подарил мне.
    — Она похожа на тебя, Клара, — сказал он.
    Этот портрет с теплой дарственной надписью — посвящением — висит у меня на стене рядом с работой его друга и единомышленника Пабло Пикассо.
    Именно с Канн, с Парижа началась моя многолетняя дружба с Надей Леже.
    Она часто приезжала в Советский Союз, где у нее отыскалось много родственников. Мы обязательно встречались в каждый ее приезд.
    Как‑то мне позвонила Лиля Брик. Она только что вернулась из Парижа, где жила ее сестра — писательница Эльза Триоле, жена Луи Арагона.
    — Клара, я навестила Фернана Леже. Он спрашивал о тебе и передавал привет… Это было за два дня до его смерти.
    Помню, как Надю Леже и ее нового мужа, Жоржа Бокье, министр культуры СССР Екатерина Фурцева пригласила в Москву и этот визит совпал с посещением Хрущевым выставки в Манеже, где он разгромил работы художника Фалька.
    Скандал в Манеже Надю Леже не только насторожил, но и напугал. В тот вечер Надя и Жорж долго не могли уснуть в гостинице «Националь», а когда заснули, услышали взрыв. Они вскочили и, ничего не понимая, бросились к окну, в страхе думая, что началась стрельба. Но тут же увидели, что трехлитровая стеклянная банка с квашеной капустой, привезенная родственниками из Белоруссии, взорвалась от тепла…
    В тот приезд Надя почувствовала, что друзей в Москве у нее поубавилась. Наступало Рождество, а в гости никто не пришел.
    Я купила маленькую елочку, набор игрушек и поехала в «Националь». Мы вместе отметили то Рождество.
    Летом следующего года Надя с Жоржем Бокье и двумя сыновьями руководителя коммунистов Франции Мориса Тореза — Жаном и Полем — решила путешествовать на машине по СССР. Они побывали в ее родной деревушке Зембин, посмотрели Смоленск и приехали в Москву. Дальше их путь лежал на Украину.
    Я позвонила папе в Полтаву, и всех парижан приняли в нашем доме. Баба Киля угостила французов настоящим украинским борщом.
    Надя побывала в одном из полтавских детских домов и взяла над ним шефство. До самой своей кончины она присылала своим подопечным подарки…
    Надя всегда внимательно смотрела на портрет, подаренный мне Фернаном Леже. Особенно ее умиляла дарственная надпись.
    Так Канны одарили меня не только памятными встречами, но и добрыми друзьями.
    Нас пригласила в гости актриса Симона Синьоре. И там же, в Каннах, встретила я Марину Влади, которой тогда было, по- моему, лет шестнадцать, не больше. Она снялась чуть ли не в первой своей картине — о жизни послевоенной молодежи, травмированной и неприкаянной.
    Марина сама подошла к нам, представилась, рассказала необычную историю сестер Поляковых (это ее настоящая фамилия). Она сказала, что режиссер, у которого она снималась, едет в Москву на фестиваль и приглашает ее. Ей очень хотелось бы посмотреть Москву, но вот мама опасается, не случится ли с ней чего‑либо, не арестуют ли ее в Советской России. Мы посмеялись, успокоили, советовали приехать.
    Через некоторое время я встретила Марину в Венеции. Она уже стала известной актрисой. Марина Влади пригласила нас на премьеру своего фильма и на прием.
    Я была несколько удивлена: зал Дворца фестивалей полон, а Марины Влади все нет.
    Но вот она появилась, медленно, гордо прошествовала по проходу, в руках у нее была норковая накидка. Она небрежно держала ее, а сама с наивно — виноватым видом смотрела в зал. Подошла к своему креслу и в микрофон сказала, что просит извинить ее… Она очень волновалась перед премьерой и потому опоздала. И зал ей рукоплескал как ни в чем не бывало… Звезда, оказывается, имеет право опаздывать…
    Не могу не вспомнить об одном эпизоде в Каннах, который неожиданно получил продолжение. В программу Каннского фестиваля входил и показ студенческих режиссерских работ. Для участия в нем прилетел директор ВГИКа Владимир Николаевич Головня. Мы обедали с ним, обсуждали последние новости и так увлеклись беседой, что не заметили, как остались за столом втроем — Владимир Головня, Любовь Орлова и я. Появился наш официант мсье Пьер с помощником, парнишкой лет шестнадцати, который нес кипяток для чая. Он споткнулся о ковер и… кипяток ошпарил мне ногу. Я закричала от боли. Кричу, а сама думаю: «Кричу как кипятком ошпаренная».
    Ресторан респектабельный, публика богатая. Никто даже не обернулся в нашу сторону. А боль была такая, что я выскочила из‑за стола и помчалась в номер. За мной — Любовь Петровна.
    Через несколько минут в моем номере появился хозяин ресторана, с ним официант мсье Пьер и насмерть перепуганный его помощник. Хозяин выразил сожаление о случившемся, вручил мне розы в необычайно красивой прозрачной упаковке и заявил о готовности не только заплатить мне деньги за причиненный ущерб, но и уволить помощника мсье Пьера.
    Я, как нормальный советский человек, ответила, что платить мне ничего не надо, и попросила не увольнять парнишку. Конечно, хозяин с радостью согласился, сообщил, что вызвал врача, и удалился.
    Вечером, как всегда, наша делегация пришла в ресторан на ужин. Обычно была такая церемония. Официанты выстраивались в шеренгу, и каждый провожал своих гостей к столу. На этот раз, как только я появилась, все официанты стали аплодировать. Так они выразили свою благодарность за то, что их товарища не уволили.
    Все оставшиеся дни я получала самое вкусное сверх того, что мне полагалось. Мсье Пьер незаметно приносил блюда, накрытые салфеткой, и молча ставил передо мной.
    Прошел год. Возвращается из Канн директор «Мосфильма» Сурин и, встретив меня, говорит:
    — Сижу я в ресторане, подходит ко мне официант и спрашивает: «Как поживает мадемуазель Кляра? Прошу вас, передайте ей привет». Я, конечно, удивился…
    Я выслушала рассказ директора и рассмеялась, ничего не объяснив ему.
    Потом мне не раз передавали привет из Канн — и актеры, и режиссеры.
    Наконец, через несколько лет в Каннах вновь побывал Владимир Николаевич Головня, очевидец того давнего происшествия. По приезде он позвонил мне:
    — Клара, твоя история продолжается. Сидел я за тем же столом, обедал с одной очень известной актрисой и рассказал ей о случае, который тогда произошел. В это время появляется официант мсье Пьер и спрашивает: «Как поживает мадемуазель Кляра? Мы всегда будем помнить ее благородный поступок». Представляешь, Клара, как была удивлена моя собеседница?
    Есть в Каннах такая традиция — «битва цветов». На набережной Круазетт выстраиваются тысячи зрителей. У них в руках корзиночки, в них маленькие букетики цветов. А мы, артисты, — на открытых машинах. На радиаторе нашей машины — сделанный из белых цветов голубь мира. Проезжаем по набережной, нам бросают цветы, и мы бросаем свои букетики в публику. Восторг, крики, аплодисменты. Вот это и есть «битва цветов».
    Бесконечные встречи, пресс — конференции, необычные знакомства — легко представить, что это значило для меня, молодой актрисы. Париж… Канны…
    Я даже не расстроилась из‑за того, что фильм «Возвращение Василия Бортникова», в котором я снималась, не был удостоен наград фестиваля. Видимо, в Госкино решили, что само имя Всеволода Пудовкина будет гарантией успеха. Кстати, и дирекция фестиваля взяла фильм безо всяких препятствий. Ведь Пудовкин — классик мирового кино.
    Но все‑таки Канны меня приметили и наградили. Но это было уже на следующий год.
    Фильм Иосифа Хейфица «Большая семья», снятый на «Ленфильме», был отмечен специальным призом за лучший актерский ансамбль. Даже сейчас, по прошествии многих лет (а фильм нередко показывают по различным телеканалам), зрители смотрят его с интересом, вспоминают любимых актеров, составляющих цвет нашего кинематографа: Борис Андреев, Алексей Баталов, Павел Кадочников, Сергей Лукьянов, Екатерина Савинова, Николай Гриценко…
    Вот какая большая актерская семья была собрана на одной съемочной площадке Иосифом Ефимовичем Хейфицем, чтобы быть отмеченной в Каннах.

«Двенадцатая ночь»

    В моей трудовой книжке одна — единственная запись: «Студия «Мосфильм». Театр киноактера. Актриса». Вот и всё. Кадровики скрупулезно заносили в мой служебный реестр какие‑то благодарности и грамоты…
    Все правильно, но, пожалуй, скучновато.
    Я работала в Театре киноактера, но каждая новая картина означала, что я на время съемок перехожу в коллектив очередной съемочной группы, а после окончания работы возвращаюсь снова в Театр киноактера.
    За свою творческую жизнь на каких только студиях я не снималась: «Ленфильм» и Киностудия имени Довженко в Киеве, Одесская киностудия и Ялтинская, «Молдова — фильм» и Ташкент, «Беларусьфильм» и Будапешт, «Ма — фильм», студия «Баррандов» в Чехословакии.
    А если к этому добавить киноэкспедиции, концерты и фестивали, творческие встречи, то это чуть ли не весь Советский Союз — от Калининграда до «полюса холода» Оймякона, от Еревана и Баку до Карпат, от Измаила до Алма — Аты…
    И все же с особой теплотой я вспоминаю «Ленфильм»…
    Еду на съемки фильма «Большая семья» и в вагоне поезда Москва — Ленинград «Красная стрела» встречаю Надю Русанову, ассистента режиссера, с которой мы были знакомы.
    — Клара, ты мне нужна, — говорит она. — Режиссер Ян Борисович Фрид начинает пробы к картине «Двенадцатая ночь» по Шекспиру. Есть роль для тебя, ты подойдешь. Вот почитай сценарий, а я поговорю с режиссером. Если Ян Борисович согласится, мы пригласим тебя на пробу. Ты этого еще никогда не играла… Два близнеца — брат и сестра. Юноша и девушка…
    Я, конечно, обрадовалась, но про себя подумала: как можно Шекспира играть без репетиции? В театре чуть ли не год репетируют, когда ставят Шекспира. Как это с ходу можно сыграть, да еще две роли? А надо и фехтовать, и ездить верхом…
    Прошло дней пять, я снимаюсь в «Большой семье», и вдруг в павильоне появляется Надя Русанова.
    — Ты завтра занята на съемках?
    — Нет, — отвечаю, — у меня свободный день.
    — Прекрасно. Приходи к нам в группу. Поищем грим близнецов — брата и сестры, и мы тебя снимем. У нас идут только фотопробы…
    Хотя меня и одолевали сомнения, я все же решила: рискну.
    Долго искали грим и костюмы. «Ленфильм» славился замечательными мастерами, которые великолепно шили классические костюмы.
    Сначала я снялась в одном гриме, Себастьяна: сделали мне нос с горбинкой, густые брови, чтобы лицо было более мужественным. А потом сделали грим на Виолу — красивая прическа, роскошное платье. А когда Виола переодевается в мужской костюм — грим Цезарио.
    Я так увлеклась, что перестала думать о том, возьмут или не возьмут, настолько процесс работы меня захватил и увлек. Ведь прежде я не снималась в классических ролях…
    Сделали фотопробы, и на том все кончилось. Увы, на многие месяцы.
    Я закончила работу в «Большой семье», вернулась в Москву, идет день за днем, но мне никто не звонит. Вызовут меня на кинопробу, не вызовут? Кто знает!
    Поставила фотографии на туалетный столик, смотрю на них… И жду.
    А может быть, уже снимают картину без меня? А может быть, ее закрыли?
    Так в томительном ожидании прошло лето и наступила осень. То ли простудилась, то ли перенервничала, но я заболела. У меня начался гайморит, голова просто раскалывалась, пришлось делать уколы.
    Зазвонил телефон. Снимаю трубку:
    — Вас вызывает Ленинград.
    Слышу голос Нади Русановой:
    — Клара, срочно собирайся, мы уже снимаем картину, а у нас нет актрисы на эти две роли.
    Я была поражена. Как можно начинать съемки, когда нет главной героини? Странно.
    — Надя, — говорю, — я болею. Мне делают уколы.
    — Ничего страшного, — отвечает Надя. — Возьми с собой лекарства, и здесь, на студии, тебе будут делать уколы.
    Я знала: в кино, когда надо, делают все мыслимое и немыслимое: и лечат, и везут к врачам, лишь бы только актриса снималась.
    Еду в Ленинград. Прихожу на студию, и мне все становится ясно. Актрису утвердили, но художественный совет после просмотра материала снял ее с роли.
    Тут вспомнили обо мне и предложили художественному совету. Но послышались возражения:
    — Лучко? Нет, не подойдет. Она же с Украины, у нее даже акцент чувствуется. Как она может играть Шекспира? Нет, это невозможно.
    Однако Ян Борисович Фрид стоял на своем и упросил художественный совет разрешить снимать меня до первого просмотра. Если члены художественного совета согласятся, я останусь. Если же нет, меня уберут с роли.
    Так я начала сниматься в «Двенадцатой ночи». В картине были заняты замечательные актеры: Яншин, Меркурьев, Медведев, Лукьянов, Фрейндлих, Вицин. Для них это был знакомый материал, они играли это в театре. И только Алла Ларионова — Оливия, так же как и я, впервые в жизни прикоснулась к Шекспиру.
    Моя первая сцена была как раз с ней. Мы так обе волновались, что я даже не поняла, как сыграла. Но сцену сняли. Потом вторую, третью… И остановились в ожидании художественного совета.
    Сколько было волнений, но, вопреки прежним сомнениям, на роль меня утвердили единогласно.
    Пришла пора других забот: учиться фехтованию, брать уроки верховой езды.
    Пригласили на студию заслуженного мастера спорта Коха. Он преподавал фехтование в театральном институте. Сказали:
    — Вот актриса, она должна фехтовать, и, пожалуйста, просим вас ее научить.
    — Сколько у меня времени? — спросил Кох.
    — Недели три, в крайнем случае месяц.
    — Как можно за этот срок научить фехтовать? Но давайте так: на крупном плане она начнет фехтовать, а на общем плане все сделают мои студенты. Мы найдем похожих на Лучко. И все будет отлично.
    Но тут уже я вмешалась:
    — Я все делаю сама. Я вас прошу, я буду примерной ученицей.
    — Хорошо. Но вам придется приезжать в институт и заниматься вместе со студентами. Устроит?
    — Согласна, — сказала я.
    Я ежедневно снималась то в роли Себастьяна, то в роли Виолы. А каждый грим занимал у меня полтора часа.
    К концу дня я уставала смертельно, но после тяжелейших съемок упорно ездила в институт вместе со студентами заниматься фехтованием.
    Поначалу у меня уставали ноги — приходилось работать все время на полусогнутых. Помню, Кох отвернется — я выпрямляю ноги, надо же хоть немного отдохнуть. А Кох следил за мной и — раз! — шпагой по коленкам!
    — Если пришла, так делай как следует.
    — Хорошо, — отвечала я, как ученица. А внутри у меня закипала такая злость… Я с трудом сдерживалась.
    Наступило время, и Кох сказал:
    — По — моему, все нормально. Давай попробуем.
    Я взяла шпагу, а сама думаю: умею я или не умею, но тебя этой шпагой обязательно проткну. И бросилась в атаку.
    Кох остановился и говорит:
    — У тебя прекрасные спортивные качества. Главное — есть воля к победе. А это самое важное.
    «Говори, говори, — думаю я, — знал бы ты, какая у меня воля к победе».
    Но, тем не менее, оказалось, что у меня и реакция хорошая, и руки длинные — в общем, есть все, что нужно для фехтования. Мы подружились, я была благодарна мастеру за его уроки, да и себя зауважала — все‑таки у меня действительно есть воля к победе.
    Оставалось научиться ездить верхом. В Ленинграде это не удалось. Я сказала директору картины:
    — Я никогда близко не подходила к лошадям. И если честно, то я их боюсь.
    — Ничего, — успокоил меня директор. — Приедем в экспедицию, возьмем тренера, научишься ездить верхом, а тогда и снимать будем.
    Приезжаем мы в Ялту, и через день мне сообщают:
    — У вас завтра съемка. Вы подъезжаете верхом к замку Оливии.
    — Как? Вы мне обещали, что будет тренер…
    — Что делать? Он не приехал, хотя и договаривались. А съемку отложить невозможно.
    …В Ялте к нашему приезду построили замок на высокой горе. Видно море, голубое небо. Актеры в старинных костюмах.
    Отдыхающие уже с утра приходили, садились в кружок и наблюдали за съемкой. Для них все было интересно.
    А я ни о чем не думала, я боялась.
    — Да не переживай ты, — говорил директор. — Это такая кляча… На ней возили бочки с водой. Надо только подъехать к воротам, лихо соскочить — и всё…
    Привели лошадь. Стоит такая понурая, голову повесила. Думаю, да чего я боюсь… Раз надо — значит надо.
    Лошадь почистили, расчесали гриву и хвост, надели на нее красивую сбрую, и она вдруг превратилась в приличную лошадку.
    Сначала помогли мне сесть в седло. А у меня сапоги со шпорами, шпага, плащ — с непривычки все это цепляется, мешает.
    Я немного потренировалась, уже без чьей‑либо помощи соскакивала с седла, приспособилась с плащом и шпагой и почувствовала, что готова.
    Режиссер говорит:
    — Будем снимать. Приготовились!
    Конюх видит, что сейчас все начнется, а лошадь, видно, притомилась — стоит, опустила голову, глаза закрыла. Он решил ее немножко взбодрить и ударил хворостиной по крупу. Лошадь подхватилась — и рванула… в галоп.
    Я не ожидала, одна нога у меня из стремени выскочила, а лошадь понесла в горы.
    Я чувствую, что пропала. Ухватилась за гриву, но съезжаю набок. Одна нога только в стремени. Думаю, ну всё…
    Но тут у меня какой‑то черный юмор появился! Я вспомнила, что внизу татарское кладбище, там меня и похоронить могут.
    Вдруг передо мною возник какой‑то человек, изловчился, схватил лошадь под уздцы. И остановил. Помог мне слезть, а у меня коленки трясутся, я даже ничего сказать не могу, только показываю, что нам надо идти вниз.
    А на съемочной площадке все спокойно. Отдыхающие решили, что все идет по плану, актриса поскакала в горы, значит, так и надо.
    Один только директор, вместо того чтобы послать за мной, как‑то организовать мое спасение, бегал, всплескивая руками и причитал: если с ней что‑нибудь случится, будут неприятности, полкартины уже сняли… Что делать? Деньги‑то уже истрачены.
    Увидев меня, подлетел со словами:
    — Ты знаешь, сколько ты могла бы нам стоить!
    И ни слова о том, как я себя чувствую.
    Но, как говорится, нет худа без добра. Через день приехал тренер, и начались занятия.
    Верховая езда — это замечательно. Я часто думаю: чего же я не сделала в жизни? Я могла бы заниматься конным спортом. Можно было продолжать учиться фехтованию. Но ни того, ни другого я не сделала, о чем и сожалею. Я о многом сожалею, потому что в свое время многое упустила. Так, например, я водила автомобиль, но после аварии решила больше не садиться за руль…
    Сниматься в «Двенадцатой ночи» было сложно. Я все время терзалась мыслью, правильно ли я играю. Режиссер — добрый и милый человек, но он ограничивался общими установками. А вот как конкретно решить ту или иную сцену, мы с Аллой Ларионовой думали сами. К счастью, наши партнеры, прекрасные актеры Яншин и Меркурьев, помогали нам.
    Но в конце концов все страхи улеглись, и картина была снята.
    Меня пригласили представить фильм «Двенадцатая ночь» на Эдинбургском фестивале. Фильм еще не вышел на экраны нашей страны, но все были уверены, что он достоин быть представленным на международный фестиваль.
    Признаюсь, я летела в Лондон и думала с тревогой о том, как примут Шекспира из России на его родине. Тогда в Великобритании организацию «Совэкспортфильм» представлял Н. Ф. Садкович, бывший министр кино Белоруссии. Он был человеком обаятельным, обладал добрым юмором. Когда я поделилась с ним своими сомнениями, он как отрезал:
    — Да не переживай, Клара. Все будет хорошо. Увидишь, победа будет за нами. Ты лучше скажи, как тебя представить фотографам и репортерам? Нам нужна реклама.
    Мы стали думать, как же мне предстать перед прессой, чтобы это было необычно и эффектно.
    В «Совэкспортфильме» был небольшой внутренний дворик с качелями. Я уселась на них.
    — То, что надо! — воскликнул Садкович. — Как только фоторепортеры появятся, ты не обращай на них внимания, пусть они снимают тебя на качелях.
    Мы посмеялись, но так и поступили.
    Корреспондентов прибыло много. Я раскачиваюсь на качелях, улыбаюсь, а мне смешно, потому что я как бы играю в придуманную игру. И получились необычные фото. Они появились во всех крупных британских газетах.
    Садкович был доволен. Он сделал рекламу и для меня, и для «Совэкспортфильма».
    — Вот видишь, в газетах, — говорил он на следующий день, — политическим деятелям на фотографиях отрезали даже уши, чтобы поместился твой портрет.
    Газеты напечатали репортажи, интересные фотографии. И ни одного недоброго слова, что по тем временам было редкостью.
    На машине мы отправились в Эдинбург.
    — Смотри, Клара, — сказал Садкович, — тебе оказывают почести британские «бобби». Полицейская машина следует за нами…
    Полицейские передавали нас из рук в руки. Когда мы остановились в маленьком городке, как и было определено заранее, в гостинице мест для нас не оказалось. Но тут же появился старший группы сопровождения.
    — Вы забыли забронировать номер. Мы это сделали за вас. Всё в порядке.
    Подъехав к Эдинбургу, мы дружески распрощались с симпатичными «бобби».
    Премьера «Двенадцатой ночи» прошла с большим успехом. Шекспироведы дали высокую оценку нашей картине. Они хвалили меня, Аллу Ларионову и Георгия Вицина.
    А я так боялась, что же обо мне напишут. Ведь когда‑то в Америке тоже сняли «Двенадцатую ночь», где роль Виолы играла великая английская актриса Вивьен Ли.
    На Эдинбургском фестивале никаких премий не присуждали. Мы обрадовались, узнав, что во время фестиваля наш фильм купили.
    Эдинбург красивый старинный город, свято соблюдающий традиции. Мы побывали в замке Марии Стюарт. Я поразилась, как здесь можно было жить — сырость, каменные стены, огромные камины…
    Ко мне с самого начала прекрасно отнеслись в советском посольстве, я выступила перед сотрудниками; после премьеры в Эдинбурге, когда посол узнал о большом успехе фильма, посмотрел британскую прессу, он распорядился, чтобы нас с Садковичем опекал советник по культуре.
    Поэтому вторая поездка в Эдинбург, на закрытие фестиваля, стала более представительной. Правда, как всегда, вмешался денежный вопрос.
    В первую поездку мы жили в пятизвездочном отеле. А когда прошла премьера и деньги, отпущенные на проживание, кончились, пришлось снять комнаты в коттедже у какой‑то хозяйки.
    На первом этаже жил студент из Индии, он учился в Эдинбургском университете. Он был вежлив, всегда с нами здоровался, говорил, что рад познакомиться с советскими людьми, что впервые увидел русскую актрису.
    Садкович, человек с юмором, как‑то говорит ему:
    — Ну что ты все стоишь, говоришь хорошие слова, а ничего не делаешь. Актрисе надо погладить вечернее платье. Помоги ей.
    Студент кивал и с удовольствием помогал мне гладить.
    А потом Садковичу пришла в голову идея брать студента на приемы.
    — Это будет великолепно. И он будет счастлив. Представляешь, появляешься ты, а за тобой, как верный паж, индиец несет твой лиловый шарф.
    Студент стал ходить с нами на приемы, и это вызвало новый интерес прессы.
    Фестиваль закончился, мы вернулись в Лондон. Надо было подготовиться к отъезду в Москву.
    Нас приехал провожать советник по культуре. Он сказал, что какой‑то индийский студент постоянно звонит в посольство, хочет подарить русской актрисе томик стихов Рабиндраната Тагора.
    — Клара Степановна, — назидательно продолжил советник, — ваша делегация сделала огромное дело. Но почему вы так невнимательны к братскому народу Индии?
    Мы с Садковичем рассмеялись:
    — Мы любим народ Индии, мы приглашали студента на приемы. Пусть он оставит книжку в посольстве, а вы пришлите ее в Москву.
    Книгу Тагора так и не прислали. Зато я получила письмо от студента. Он писал, что скоро заканчивает университет, но хотел бы продолжать образование в России, изучать сельское хозяйство. Он просил прислать ему деньги на дорогу и написать обязательство, что я буду его содержать. И больше беспокоить он меня не будет…
    Я подумала: ни одно доброе дело не остается безнаказанным.
    Много лет минуло с той поры, когда на родине Шекспира я получила признание: во всех британских справочниках «Кто есть кто» есть и моя скромная биография, и я каждый год получаю анкету, чтобы сообщить: нет ли каких‑либо серьезных изменений. А в 1999 году я получила из туманного Альбиона особое свидетельство: Международный биографический центр в Кембридже назвал меня «Женщиной тысячелетия» за заслуги в мировом кинематографе.
    И это все благодаря фильму «Двенадцатая ночь» и режиссеру Яну Борисовичу Фриду. Он дожил до преклонных лет и в последние годы жизни, как многие деятели искусства, оказавшиеся никому не нужными в своем отечестве, вынужден был уехать на местожительство в Германию. Я счастлива, что в 2004 году смогла полететь к нему на юбилей и сказать добрые слова. Он тоже был счастлив, когда мы, группа известных актрис России, снимавшихся в его картинах, вывели его на сцену, а многотысячный зал стоя аплодировал мастеру.
    Вскоре после юбилея он занемог и умер. Мастер умер, но фильмы, снятые им, живут и продолжают победное шествие по экранам. Через годы, через десятилетия.

Бродяга я…

    Фильм «Двенадцатая ночь» проложил мне дорогу не только в Англию, но и в Индию. На фестиваль советского фильма полетела представительная делегация — Людмила Касаткина, Сергей Юткевич, Николай Крючков, Иосиф Хейфиц, Сергей Столяров. Руководил делегацией начальник главка Госкино Игорь Рачук.
    Только мы расположились в салоне самолета, как Рачук ошарашил меня новостью:
    — Вот ты летишь в Индию, а не знаешь, что завтра Театр киноактера будет закрыт.
    — Как?
    — Решили, что его дальнейшая жизнь нецелесообразна. Не очень‑то он и нужен.
    — Как не нужен? — вскипела я. — Он нужен киноактерам и зрителям. У нас всегда аншлаги.
    — Ну, конечно, аншлаги… Поставили сомнительную пьесу «Раки», которую сняли с репертуара во всех театрах. Наверное, это и было последней каплей, которая решила судьбу театра…
    — А почему же вы мне говорите об этом в самолете?
    — А ты представляешь, что начнется, когда узнают о приказе? Начнутся звонки, пойдут ходатаи… А я в Индии… А когда волна схлынет, все успокоятся, я и вернусь.
    Меня это поразило. Во — первых, я даже не представляла себе, как можно жить без театра. Это было спасение для киноактеров, последняя пристань для тех, кто не снимался. Да и для тех, кто был занят, тоже была поддержка. В перерывах между съемками хотя и половинную, но платили зарплату. Как это так — закрыть театр? Как можно жить без Били Ароновны, маленькой худенькой женщины, на плечах которой были все заботы театра? Нас было чуть ли не триста человек, но она знала всё — куда уехал актер, в какой картине он снимается, когда он свободен, когда у него спектакль. Она была главной. Вернешься из отпуска или со съемок, придешь к ней и скажешь:
    — Биля, я вернулась… Надо заявление написать? А как оно пишется?
    С Билей можно было и пооткровенничать. Как же можно жить без нее?
    А куда же пойдет наша курьерша тетя Нюша? Она сидела в приемной директора, ожидая какого‑нибудь поручения, и всегда была чуть — чуть навеселе. Я сама в каждую зарплату давала ей на чекушку. И она каждый раз говорила:
    — Дилехтора приходют и уходют, а я остаюсь.
    Как можно было обойтись без репетиций, без встреч друг с другом? Когда уезжаешь в экспедицию, возвращаешься через полгода — год, в буфете обязательно встретишь кого‑то из актеров и узнаешь все новости.
    А директор театра? У нас был знаменитый директор. Фамилия у него была Нежный. Он был из династии театральных директоров. Его знала вся Москва.
    Помню, театр поехал на гастроли в Одессу и там решили сделать из гастролей гешефт. Одесса всегда была слишком деловым городом. Театр стали рекламировать, мол, приедут знаменитые киноактеры, будут играть спектакли. И все билеты были распроданы за несколько дней. Потом по городу пустили слух, что гастроли срываются, а билеты надо сдать в кассу. Как только билеты вернулись в кассу, их тут же раздали своим людям. И сообщили, что гастроли будут, но… Но билеты шли с рук уже по тройной цене.
    Когда мы приехали, Нежный устроил скандал.
    — Зачем вы это сделали? Что о нас подумают? Вы позорите наш театр…
    — Слушайте, что вы горячитесь? Это вы в Москве Нежный, а у нас в Одессе вы еле — еле…
    Я представила, что творится в театре, и пожалела, что меня не будет в Москве.
    Театр действительно закрыли. Но только на короткое время. Приказ пришлось отменить.
    …И вот мы летим в Индию. Тогда еще не было прямых рейсов и путь в Дели лежал через Париж. Пассажиры ночевали в Париже, а затем британской компанией отправлялись в Дели.
    Индия — сказочная страна. Именно сказочная! Нас с восторгом принимали зрители. В нашу честь устраивали бесконечные приемы. Советские фильмы шли с большим успехом.
    В те дни в Индии был праздник священной реки Ганг. Есть легенда: если погрузиться в такой день в его воды, то можно исцелиться от болезней и недугов. К реке шли толпы людей, несметное число инвалидов, взрослых, детей… И это сонмище людское копошилось в мутной, глинистой воде. На меня это произвело удручающее впечатление.
    Никто из нас до поездки в Индию не видел столько голодных детских глаз. Видеть это было для нас мучением.
    Мы побывали не только в Дели, но и посетили Бомбей и Калькутту. Та поездка осталась в памяти навсегда.
    Нас пригласили в гости родственники индийского поэта Рабиндраната Тагора. Потом мы удостоились чести быть принятыми в доме Джавахарлала Неру. Он был тогда очень популярен и в мире, и в Советском Союзе.
    Мы, естественно, волновались. Как пойдет встреча, о чем мы с ним будем говорить? Как он живет?
    Нам представлялось, что Неру живет в роскошном дворце. Мы уже побывали до этого в нескольких богатых семьях.
    Неру принял нашу делегацию в небольшом двухэтажном особняке, обставленном довольно скромно, и познакомил нас со своей дочерью Индирой Ганди, которая впоследствии стала премьер — министром Индии. Представил он и своего внука — Раджива Ганди, тоже ставшего премьер — министром.
    Мы все вместе фотографировались на память. Потом отправились на прогулку в парк, окружающий дом. В парке жили какие‑то смешные зверюшки, которых Неру, надев перчатки, кормил с рук.
    Мы два часа провели в обществе этого великого гражданина мира и Индии. Ранее мне не приходилось встречаться с людьми такого высокого ранга.
    Он был невысок ростом, у него были темные, мудрые глаза. Он говорил не спеша, и всё, что говорил, было интересно. Он видел мир по — своему. Это был образованный, интеллигентный человек, тонко оценивающий искусство. Он был образцом государственного деятеля, которого уважал и любил народ огромной страны.
    У нас была сердечная встреча и с Раджем Капуром. В то время в нашей стране только — только начали демонстрироваться индийские фильмы. Они как бы открывали нашим людям далекую Индию, о которой они много слышали, но мало кто бывал в этой стране. У кинотеатров выстраивались очереди, а песню из фильма «Бродяга» знали все.
    Помню, как сердечно приветствовали в Москве первую киноделегацию из Индии: Раджа Капура и Наргис.
    Кинопромышленность Индии успешно развивалась. Если у нас выходило на экраны сто — сто пятьдесят фильмов в год, то в Индии втрое больше. Индийские картины пользовались большим успехом в странах Юго — Восточной Азии, но их восторженного приема в Советском Союзе поначалу никто не ожидал.
    Радж Капур и Наргис любили друг друга, но, по законам своей страны, в брак вступить не могли: они принадлежали к разным кастам. В детстве Радж Капур был обручен с девочкой своей касты, и когда они подросли, то родители поженили их.
    Однажды на съемках Радж Капур встретил Наргис, и они полюбили друг друга. Когда Капур пригласил нас к себе, его жены не было дома: она специально уехала к родственникам. Принимала нас Наргис.
    И Радж Капур, и Наргис были большими друзьями нашей страны, всегда участвовали в московских международных кинофестивалях.
    Много лет спустя после нашей поездки в Индию мы встретились с Раджем Капуром в аэропорту Шереметьево. Он был у нас на фестивале и получил приз. Мы оказались в одном самолете. Я летела в Лондон, он — в Дели.
    В Копенгагене ему предстояла пересадка. Мы тепло распрощались.
    Я видела, как Капур шел по огромному полю аэродрома. Дул сильный ветер. Он как‑то съежился, будто втянул голову в черный пиджак, ветер трепал его белые брюки. В руках он нес коробку с призом.
    Он, кумир миллионов в родной Индии, он, желанный гость Москвы, где его знал каждый мальчишка, распевающий «Бродяга я…», как заблудившийся ребенок, брел, подгоняемый ветром, никому не известный и одинокий, по этому огромному полю европейского аэропорта.

Баба Киля

    Жизнь моих родителей — Анны Ивановны Сироты и Степана Григорьевича Лучко — была посвящена делу, которому они были преданы смолоду Долг и судьба бросали их по малым городам и весям — туда, где нужно было организовать колхоз или вытащить отстающий совхоз. Они были районщиками, теми, кто всегда находился в гуще дел, поднимал людей и вел их за собой. Их жизнь была нелегкой, но они так не считали, они свято верили в то, что строят новую жизнь.
    Кстати, моя мама очень хорошо пела. У нее был сильный голос. Однажды она пела вместе с Иваном Семеновичем Козловским, ведь он же наш земляк. После Гражданской войны — а мама моя воевала — она организовала театр, который разъезжал от села к селу и представлял пьесы украинских классиков…
    Родители редко бывали дома, и меня воспитывала мамина сестра, которую мы все называли баба Киля.
    Ее семья была самая бедная в селе Старые Санжары, что на Полтавщине. Кстати, и фамилия была знаковая — Сирота. Баба Киля нигде не училась, с детства была отдана в люди. Потом она пошла на работу, варила варенье и очень гордилась тем, что числилась в «ударницах».
    Ей советовали пойти учиться. Но тут родилась я. И баба Киля решила, что будет меня воспитывать.
    Ее жизнь прошла в нашей семье. Сначала она воспитывала меня, потом мою дочь Оксану. Только на несколько лет она вернулась из Москвы в Полтаву. Это случилось, когда умерла моя мама и отец остался один. А когда умер отец, баба Киля вновь приехала в Москву. Полтавский домик, построенный отцом, был продан, а под Москвой мы купили дачу, потому что баба Киля любила работать на земле. Она привезла с собой домашние украинские коврики и старую швейную машинку «Зингер». Тогда‑то у нас на даче появились две грядки овощей, две грядки клубники да еще два десятка кустов смородины. Она любила возиться с цветами, посадила розы, гортензии, флоксы и лилии.
    В детстве она всегда меня называла «дытына». Если с кем- либо из соседей ругалась или грубо разговаривала, то тотчас обращалась ко мне:
    — Ото мени можно, а тоби — ни.
    Вот и все воспитание.
    Каждый день строго допрашивала:
    — Урокы зробыла? Иды пойижь карасика з картошкой. Я пожарыла як ты любышь.
    После войны наша семья вернулась из Джамбула в Полтаву. Папе дали участок земли, и нужно было построить дом — дом, в котором мы жили, немцы разбомбили. Денег было мало, и баба Киля выращивала поросят, чтобы продать мясо на рынке.
    Однажды она пришла в сарай покормить поросят и удивилась:
    — Як однэ порося рые носом яму, дывится на мене и хрюкае. Я глянула, а там щось блыстыть. Я дывлюсь, а то якыйсь царский орден — в весь из золота!
    Баба Киля хотела дождаться, когда я приеду на каникулы, чтобы показать орден. Но очень нужны были деньги на постройку дома, и папе пришлось отнести орден в музей — ему заплатили 25 рублей.
    Потом порося вырыло еще тоненькое золотое кольцо.
    …Если баба Киля кормила кур, то обязательно петушок сидел у нее на голове…
    У меня родилась дочь Оксана, баба Киля приехала к нам в Москву. Мы снимали комнату в коммунальной квартире, где жили пять семей. Всего в нашей квартире было девять детей. Когда баба Киля варила борщ, она не уходила из кухни, потому что видела однажды, как соседка достала мясо из нашего борща, поварила в своей кастрюле и обратно нам положила.
    Потом мы переехали в отдельную квартиру. Квартира ей понравилась. И все же она чувствовала себя очень одиноко в столице.
    — Ну шо это за ваша Москва. Не знаешь, хто жыве рядом, даже соли ни у кого попросыть.
    Однажды я пришла домой, открываю дверь, а баба Киля сидит с каким‑то мужичком и угощает его чаем. Я спрашиваю:
    — Кто это?
    А она:
    — Та це ж вин из Полтавы.
    Из разговора выяснилось, что гость только что вышел из тюрьмы. У меня он очень вежливо попросил дать ему нижнее белье — он хочет пойти в баню, — а заодно и немного денег. Я быстро собрала ему все, что он просил.
    Когда наш гость «из Полтавы» ушел, я говорю:
    — Ну как ты могла его впустить?
    — Так вин же сыдив в тюрми в Полтави. Ничего такого вин не собырався зробыты. Мы просто побалакалы про Полтаву. Ото в вашей Москви вси всёго боятся.
    Мои знакомые и друзья очень любили с ней разговаривать по телефону. Она всегда охотно рассказывала, куда я пошла, какое у меня настроение, что она очень беспокоится, и просила:
    — Вы посовитуйте, як лучше для ней, бо вона сама не знае, чого хоче.
    Я уехала на концерты, а у нее разболелся живот, и пришлось вызвать «скорую помощь».
    Отвезли ее в больницу на Пироговке. Заполнили карточку на фамилию Лучко. Дежурил в приемном отделении молодой хирург — грузин. Он спросил у медсестры:
    — Кого это повезли на каталке?
    Медсестра говорит, что привезли Лучко.
    Хирург через две ступеньки взбежал на второй этаж, догнал каталку и спрашивает: а где Лучко?
    — Да вот, — отвечает санитар.
    Перед хирургом лежала маленькая, свернувшаяся от боли в клубочек баба Киля.
    Наступила пауза, после чего все дружно рассмеялись.
    Как‑то вечером я приехала домой после съемки. Дверь мне открыла баба Киля. Взяла меня за руку, отвела в спальню, закрыла дверь и тихо сказала:
    — У тэбэ е дочка!
    Я засмеялась.
    — Конечно, есть. Оксана.
    — Та не, друга!
    — Откуда ей взяться, этой дочке? Ты же все время с нами живешь.
    — Ты ее виддала в детский дом, як вона була ще мала. На, читай пысьмо!
    Я читаю письмо. Какая‑то женщина пишет, что очень похожа на меня. И все у нее спрашивают: не дочка ли она моя?
    Эта женщина выросла в детском доме в Кременчуге, всегда считала, что она моя дочь.
    — Мне же было восемь месяцев, когда мы жили в Кременчуге.
    — Та я знаю, но вона же пыше, що дочка. А що будемо робыти, як вона прийиде? Як ты докажешь? Вона пыше, що похожа. — Баба Киля осторожно сложила письмо и сказала: — Може ще пригодыться.
    Довольно часто к нам привозили внука Сашу на выходные. У бабы Кили болели ноги, поэтому она редко выходила на улицу. Саша, тогда ему было лет шесть, спросил:
    — Хочешь погулять по улице?
    — Та я ж погано хожу.
    — Ничего, я тебе помогу.
    Он осторожно вывел ее на улицу. Прохожие наблюдали трогательную картину, как баба Киля, еле передвигая ноги и опираясь на маленького худенького мальчика, гуляет перед домом.
    Ей становилось все хуже, и пришлось положить ее в больницу в неврологическое отделение. Это отделение занимало маленький флигель, принадлежавший Четвертому главному управлению, «кремлевке». С каждым днем она слабела и как- то тихо мне сказала:
    — Кларуся, я уже покотилась вныз.
    И через несколько дней ее не стало.
    По установленным правилам Четвертого управления, тело ее отвезли в Кунцево и гроб выставили в ритуальном зале, где обычно проходило прощание с умершими ответственными чиновниками.
    Мы молча стояли у гроба, потом (предварительно заплатив за машины) на трех черных «Волгах» отправились в крематорий. Могла ли когда‑нибудь наша баба Киля, которая не умела даже расписаться, представить, что поедет в свой последний путь так торжественно и нелепо?
    Через несколько дней мы с дочкой Оксаной отвезли урну с ее прахом в Полтаву и похоронили рядом с папой и мамой в родной украинской земле, на которой она трудилась с малых лет и где на восьмерых детей в ее семье были одни валенки…
    Так случилось, что я несколько раз собиралась поехать в Полтаву, чтобы навестить родные могилы, поклониться маме, папе и бабе Киле, но все не складывалось. То надо было провести заранее обещанные творческие встречи, то соблюдать жесткий график телевизионных передач «Кумиры экрана», что я вела на студии «Прометей», то мчаться на очередной фестиваль, где мне надлежало быть членом жюри. Но однажды я заболела, попала в больницу и там твердо решила: поправлюсь, отложу все дела и поеду в родной город.
    Слава Богу, нашлись друзья, которые пригласили меня в Харьков, а оттуда — благо недалеко — поехали на машине вместе с ними в Полтаву. И — о ужас! Ходим по кладбищу, и я не могу найти могилы родных. А спросить не у кого — конторы на кладбище нет. Я в истерике, не знаю, что делать, и вдруг ко мне подходит незнакомый человек, спрашивает, в чем дело, и говорит:
    — Клара Степановна, только не волнуйтесь. Вы можете приехать через два дня?.. Вот мой телефон.
    Когда мы приехали во второй раз, то нас встретили у ворот кладбища, проводили до самых могил, которые была обихожены, там были посажены цветы, расчищены все дорожки вокруг… Я была бесконечно благодарна доброхоту, пыталась чем- то отплатить ему за хлопоты, а он сказал:
    — Я полтавчанин, ваш земляк и — еще учтите — ваш благодарный зритель. Видите, сколько ваших зрителей пришло сегодня, они все были рады в эти дни вам помочь.
    Внизу, поодаль от нас, стояла большая группа полтавчан, которые весь день накануне приводили в порядок кладбище.
    Опять — в который раз! — мне помогли зрители. Как же мне отблагодарить великое множество людей, любовь и доброта которых сопровождают меня всю жизнь и дают мне силы?

Рядом с нами

    Однажды на кинопробы в Ленинград вызвали моих друзей — Лялю Шагалову, Жору Юматова и Музу Крепкогорскую. Режиссер Адольф Бергункер готовился к съемкам картины «Рядом с нами».
    Мои друзья пребывали в хорошем настроении, собирались в экспедицию в Запорожье. Я им позавидовала и осторожно спросила, не найдется ли и для меня какой‑либо роли.
    — Клара, — ответил Юматов, — есть одна героиня, поиски актрисы ведутся, но это, как бы тебе сказать, нечто вроде современной Катерины. Она бросается в речку — хочет утопиться, вряд ли эта роль для тебя.
    Мои друзья уехали в Запорожье на съемку, а я осталась в Москве. Вдруг звонит ассистент режиссера. Говорит, что она привезла сценарий и если роль мне понравится, то я поеду в Запорожье, но пока только на пробы.
    Я прочитала сценарий. Моя молодая героиня («современная Катерина») — токарь, она ждет ребенка. Своему другу (его играл Георгий Юматов) сказала, что она беременна. А он ей грубо ответил: «Послушать вас, так все дети в деревне мои…» И предложил сделать аборт. Для моей героини это была трагедия. Она бросается в речку. Ее, конечно, спасают. Она рожает ребенка и живет в общежитии с девочками…
    Почему Жора решил, что это не для меня? Я собралась в дорогу. Подумала, если я приеду вот так, как привыкла одеваться и причесываться, то меня не возьмут. Как‑то повелось — играет актриса деревенские роли, ей и дальше будут предлагать деревенские. А если играешь классические или героические роли, то в других ролях тебя вроде бы не представляют. Поэтому важно первое впечатление. Я каждый раз доказывала, что я характерная актриса.
    Я подобрала волосы, заколола их сзади, надела простенькое платье и пошла на встречу с ассистентом режиссера на «Мосфильм». Она на меня взглянула и говорит:
    — Ой, Клара, знаешь, по — моему, ты подходишь на эту роль. Думаю, что у тебя все получится.
    То, что просто оделась, еще не значит, что я уже знаю, как сыграть роль, хотя иногда можно отталкиваться и от внешнего рисунка, а потом уже искать характер. Часто бывает и наоборот. Сразу схватываешь характер, а потом мучительно ищешь грим, который соответствовал бы этому характеру.
    …Как‑то я поехала в больницу навестить мою подругу. Раньше, чтобы войти в палату, выдавали посетителю белый халат. В коридоре случайно я встретила режиссера Станислава Ростоцкого. Он как раз начинал съемки фильма «На семи ветрах».
    Ростоцкий долго и пристально на меня смотрел, а потом сказал:
    — В этом халате ты совсем другая.
    Через несколько дней Ростоцкий предложил мне роль хирурга. Я думаю, что, если бы он меня не увидел в халате, ему бы и в голову не пришло дать мне эту роль. Но самое главное было впереди — найти образ женщины, которая носила белый халат…
    Вскоре пришел вызов на пробу. Я приехала в Запорожье в том же простеньком платье. Сижу и жду режиссера. И вдруг появился Леонид Быков. Он быстро прошел мимо, потом остановился, будто что‑то забыл, и вернулся ко мне:
    — Здрасьте. Простите, пожалуйста, Клара, я хочу извиниться перед вами. Когда зашел разговор о вашей кандидатуре, я был против. Мне казалось, что это не ваша роль. А сейчас я вижу, что ошибался. Поэтому я прошу вас, простите меня.
    И улыбнулся. Он был некрасивый, но когда улыбался, то будто солнце изнутри озаряло его лицо.
    Сняли мою пробу, и я уехала — мне предстояло лететь на неделю советского фильма в Люксембург.
    Центр Европы, маленькая страна, всего дюжина городов. Мы представляли фильм «Большая семья» в городе Эш, где сталелитейные заводы. И надо сказать, рабочие с интересом смотрели фильм, горячо его обсуждали. Мы думали, что наши проблемы — и человеческие, и профессиональные — будут совершенно им чужды. Но оказалось, что многое было им так же близко и интересно, как и нашим зрителям.
    Надо сказать, что Люксембург произвел на меня огромное впечатление. Архитектура городов там какая‑то особенная, она создает ощущение вечности.
    Посол СССР вручил мне телеграмму. В ней говорилось, что меня утвердили на роль, ждут меня в Запорожье. И подписались почти все, кто снимался в картине. Я была тронута. Получить дружескую телеграмму всегда приятно, а тем более вдали от родины.
    И вот я подъезжаю к Запорожью. Вижу, на перроне много народу. Девушки стоят с хлебом — солью на рушниках. Включены осветительные приборы. А в толпе — Леня Быков с микрофоном.
    Поезд подошел к перрону. Я думаю: наверное, встречают ка- кого‑то известного человека или делегацию. Чтобы не привлекать внимания, потихонечку сошла со ступенек вагона на перрон, иду к вокзалу.
    А Леня Быков подбежал и на каком‑то тарабарском языке, но очень хорошо имитируя, приветствует меня.
    Девушки подносят хлеб — соль. Потом еще кто‑то выступает тоже с приветствием и тоже непонятно на каком языке. Все это снимают кинокамеры, народ толпится. Я поначалу растерялась, ничего не могу понять. А это был дружеский розыгрыш.
    Все стало ясно, как только мы вышли на привокзальную площадь.
    — А на чем мы едем? — спросила я.
    — Вот наш экипаж, — Быков показал на ослика, запряженного в маленькую тележку. — Вот сюда мы водрузим твой чемодан и пойдем пешком.
    Мы шли по главной улице Запорожья — она длинная — предлинная. Впереди девушки с хлебом — солью, потом ослик с чемоданом, а за повозкой мы.
    И так всю дорогу — до самой гостиницы.
    Это было начало игры, которая сопровождала нас все время, пока шли съемки.
    Мы были молоды, азартны, нам сопутствовал успех, и мы не уставая шутили, «покупались» на розыгрыши, смеялись и тут же придумывали что‑то в ответ.
    Часто спрашивают: какая из картин, в которых вы снимались, вам нравится больше других? На это ответить трудно, потому что порой запоминается не то, что снималось, а то, что было за кадром.
    Картина «Рядом с нами» — это далеко не шедевр, пожалуй, средняя картина, хотя в ней были заняты замечательные мастера: Чирков, Смоктуновский, Рыбников, Юматов, Быков, Шагалова… Зато экспедиция была необычная.
    Мы играли в Запорожскую Сечь. Конечно, атаманом у нас был Леня Быков. Смоктуновский был поляк, какой‑то лазутчик или даже шпион. Его ловили, он какие‑то грамоты нам приносил. Всего уже не помню, но сюжет был примерно такой.
    Однажды Леня Быков уехал в Харьков — он тогда работал в театре — играть премьеру. А я купила на базаре карасей — с детства у меня это любимое блюдо, — отдала в ресторан пожарить, пригласила всех и заявила:
    — Быкова нет, атаман уехал, командовать Сечью буду теперь я.
    Словом, совершила переворот. Никто не сопротивлялся, все были согласны. И мы послали Быкову телеграмму, что он свергнут, а командует Сечью Мать Запорожская.
    С нетерпением ждем его приезда. Как он отнесется ко всему? Когда он появился, тут же собрал своих сторонников, начал с ними совещаться. Стало ясно, что так просто власть они не отдадут.
    До меня дошли слухи, что ночью явятся ко мне в гостиничный номер и будут меня свергать. Я решила подготовиться. Поставила кресло на стол и расположилась в нем. Бывают такие ночники, с железными колпачками. Я два колпачка связала, надела на себя, взяла в руки половую щетку, уселась в кресло и жду. Слышу, кто‑то крадется вдоль коридора. А это — Быков, Юматов и другие. Они врываются в номер — лица разрисованы, в пижамах, из кривых палок сделаны сабли. И… останавливаются.
    И тут все стали хохотать! Значит, свергнуть меня не удалось. Но я добровольно отдала Лене Быкову половую щетку — как символ власти.
    Не было дня, чтобы мы друг друга не разыгрывали. Даже тем, кто любил выпить, было некогда пить, потому что каждую минуту кто‑то что‑то придумывал.
    Подошел срок уезжать актрисе Нине Агаповой. Но что‑то с билетом не получалось, и она задержалась. А Кеша Смоктуновский был на съемке. Тогда мы решили, что Нина устроится в его постели, я залезу в шкаф, а актеры будут в соседнем номере ждать. И когда Кеша вернется и увидит ее, Нина скажет, что очень его любит, поэтому и не уехала. А я буду на всякий пожарный случай сидеть в шкафу и, если что‑то произойдет, подам сигнал.
    Мы с Ниной разговариваем, а Кеши все нет. Говорим о том о сем, смеемся. Вдруг открывается дверь, я быстро захлопнула дверцу шкафа, Нина слегка выставила плечико из‑под одеяла. Смоктуновский входит, и с ним женщина — корреспондент газеты. Они продолжают разговаривать, — мы замерли. Нина вообще не знала, что делать. Тем временем Смоктуновский договорился с корреспонденткой о встрече. Через несколько минут она ушла, а Смоктуновский разгримировался, вошел в комнату и увидел Нину.
    — Нина, ты что здесь делаешь?
    — Кеша, я тебя люблю, я поэтому не уехала…
    — Отлично! Сейчас я переоденусь, и мы поговорим…
    Открывает шкаф и видит, что я там сижу. Мы начали смеяться.
    — Ах так! — говорит Кеша. — Хотели разыграть? Ну ладно. Получится обратный розыгрыш.
    Актеры, услышав шум, решили, что пора прийти и сказать:
    — Как тебе, Кеша, не стыдно, ты что… Нина такая…
    С этими словами они и вошли в номер. А Смоктуновский лежит на ковре.
    Жора Юматов закричал:
    — Почему он лежит? Кеша, что с тобой, почему ты лежишь? Тебе плохо?
    Я испуганно говорю:
    — Не знаю. Он открыл шкаф и увидел меня. Увидел и упал.
    Юматов на нас набросился:
    — Что за жестокий розыгрыш, ему ведь плохо!
    Взял графин с водой и вылил Кеше на голову. Смоктуновский даже не дрогнул. Он так и лежал неподвижно. Потом через некоторое время поднялся:
    — Хватит разыгрывать. Меня корреспондент ждет…
    В нашей группе был фотограф из местных. И он то и дело исподтишка нас снимал. Потом продавал фотографии любителям кино. Он нам так надоел, что мы решили и его разыграть.
    Обычно фотограф подходил и каждый раз представлялся:
    — Я работаю в лаборатории института, и студенты очень просят ваши фотографии. Можно я вас сниму?
    Однажды мы ему сказали:
    — Приходи к нам вечером в гостиницу, у нас сегодня будет очень интересно. Ты всех увидишь и всех сфотографируешь. А собираемся мы у молодого актера. У Смоктуновского. Он пока только снялся в одной картине, в «Солдатах». Еще пока не очень известен, но это будет один из самых знаменитых артистов. Твои фотографии будут первыми…
    Так мы напророчили Кеше будущую славу.
    Вечером фотограф явился в точно назначенный срок. Постучал в номер, дверь открывает Кеша.
    Он обмотан полотенцем, в трусах, голова намыленная. Агапова изображает его жену.
    Кеша говорит:
    — Проходите, проходите, мы вас ждем, дорогой…
    И тут же принялся обнимать фотографа, целовать, перепачкав его мылом.
    А мы предупредили фотографа:
    — Знаешь, это человек необычный. Он может выкинуть все что угодно. Ну как все гении. Так что если ты почувствуешь, что что‑то не так, то… Ты петь умеешь?
    — Ну вот сразу начинай что‑нибудь петь. Тогда он утихомирится. Мы уже это знаем.
    Фотографа мы посадили на диван, а над ним висел натюрморт с яблоками. Кеша о чем‑то разговаривает, руками размахивает, влезает на диван, рукой как бы дотрагивается до натюрморта, а сам вытаскивает из‑за картины яблоко (мы его туда специально положили), потом возвращается к столу. Фотограф оглядывается — яблоко на натюрморте. Фотограф не понимает: что тут происходит?
    Мы с Юматовым заходим в туалет, а Кеша залезает в шкаф. В это время мы в туалете спускаем воду, а Кеша появляется из шкафа, вроде бы застегивает брюки и продолжает есть яблоко.
    У нашего гостя глаза округлились, думает: куда я попал… В это время Юматов пошел к себе в номер и звонит Кеше.
    Кеша снимает трубку.
    — Кто это? Шостакович? Здравствуй, дорогой Дмитрий Дмитриевич. Беда, не могу заниматься. Рояль не влезает, никак не можем в номер втащить. Понял… Завтра мы подъемный кран пригоним, может быть, с его помощью через окно мы как- нибудь втащим этот рояль. Сломается, говоришь? Ну, сломается и сломается. Ничего не поделаешь. Но мне же надо работать. Митя, бывай здоров…
    Фотограф ничего не понимает. Видит только, что Кеша зажигает какую‑то бумагу, бросает ее на пол, она горит.
    И вдруг мы слышим:
    Комсомольцы, беспокойные сердца…
    От ужаса фотограф запел тоненьким срывающимся голосом. Нас душит смех, но мы просим фотографа:
    — Только, ради Бога, никому не говори.
    — Если бы я даже сказал, никто бы мне не поверил.
    Я вспоминаю то далекое — близкое… Иногда говорят: актеры как дети. Да, мы были, наверное, этими детьми.
    Мы закончили фильм, и наша дружная компания разъехалась. Впереди были новые фильмы. У каждого была своя дорога в кино. А эта дорога всегда была трудной. У каждого.
    Леонид Быков… Заводила, веселый, обаятельный человек. Казалось, что у него легкий характер, он как бы не замечал трудностей, не обращал на них внимания. Но так только казалось.
    Мы часто с ним беседовали, и я узнала его гораздо лучше. Это была личность, думающий человек, которого все волновало, прекрасный актер, давно переросший тех героев, которых он играл. Надо сказать, его внешность не соответствовала его сложному внутреннему миру.
    Режиссер Надежда Кошеверова пригласила его в картину «Укротительница тигров». Она почувствовала его огромный актерский потенциал и предложила роль юноши, влюбленного в героиню, ее играла Людмила Касаткина. А она предпочитает другого — его роль исполнил Кадочников.
    Тогда еще не было Госкино, и все пробы утверждали в Министерстве культуры. Пробы смотрела министр Екатерина Фурцева.
    — Не понимаю, как этот гадкий утенок может быть соперником Кадочникова, — сказала она.
    Быкова не утвердили.
    В кино не бывает секретов, и тут же нашлись «друзья», которые передали эти слова министра Быкову.
    Фурцеву в конце концов уговорили, и Леня сыграл роль Пети Монина блестяще. Он украсил картину.
    Но те слова, что были сказаны ею, разве их можно забыть?
    Он многие свои роли сыграл вопреки и наперекор. Его долго уговаривали сняться в главной роли в фильме «Алешкина любовь», а он отказывался: «Ну какой я Ромео? Не буду играть!» Он помнил «гадкого утенка».
    Быков обладал редким даром комедийного актера. Но во всех его ролях просматривался второй план — какая‑то тоска, внутренняя трагедия. Зрители понимали, что не все так просто у героя фильма, и потому ему сочувствовали.
    Леня мечтал стать режиссером, переехал в Ленинград, и на «Ленфильме» ему удалось поставить картину «Зайчик», где он к тому же сыграл главную роль. Однако дирекция «Ленфильма» никаких режиссерских открытий в картине не обнаружила, и о дальнейшем сотрудничестве не могло быть и речи. Быков почувствовал, что почва уходит из‑под ног, что он никому не нужен, и после тяжелых мытарств и мучительных раздумий принял смелое решение — вернуться в Киев.
    Леня с детства мечтал стать летчиком. Ему было тринадцать лет, когда началась война. Он прибавил себе годы и отправился в военкомат, чтобы получить направление в авиационное училище. Его не взяли — подвел рост.
    Он все же настоял на своем и был зачислен в летную школу, но через год кончилась война, и училище было закрыто. Вернувшись в Донбасс, Леня с баулом кукурузных лепешек взобрался на крышу товарного вагона и поехал в Киев, чтобы стать киноартистом. Но его не приняли.
    Он вернулся в школу, закончил десятый класс и через год поступил в Харьковский театральный институт. Десять лет проработал Леня в Украинском драматическом театре имени Т. Шевченко, сыграл множество ролей в классических и современных комедиях и водевилях. И все эти годы разрывался между театром и кино.
    Но тема войны всегда его волновала.
    В Киеве он поставил фильм «В бой идут одни старики». О войне, о летчиках, о своих неосуществленных мечтах. Картина имела колоссальный успех. Леониду присвоили звание народного артиста Украины. Он получил несколько почетных призов на фестивалях, Государственную премию имени Т. Шевченко, первую премию за режиссуру и диплом за лучшую мужскую роль на Всесоюзном кинофестивале в Баку.
    Успех окрылил Быкова. Он понял, что может еще многое сказать о войне, на которую сам не попал, но ее дыхание обожгло его. В следующем фильме — «Аты — баты, шли солдаты» — он рассказал о памяти, о том, как дети и внуки вспоминают близких, не вернувшихся с полей сражений.
    Фильмы, поставленные Быковым, свидетельствовали о том, какой он тонкий, вдумчивый, с Божьей искрой режиссер. Сколько юмора и трагизма совместилось в его творчестве, как пронзительно звучит и откликается в душах живых нота оборванных человеческих жизней…
    Он долго искал тему следующего фильма и остановился на фантастике. Фильм «Пришелец» рассказывал о жизни на другой планете, а проблемы обсуждались те, что волновали землян. Съемки шли трудно… Здоровье было подорвано: на картине «Аты — баты…» у него случился инфаркт.
    У талантливых, тонко чувствующих людей бывает предчувствие неминуемой гибели. За несколько месяцев до своей трагической смерти Леня написал письмо — завещание и отдал его своим друзьям. Он писал, что долго не протянет, и просил, чтобы на его похоронах не было речей, официальных лиц и поминок. Чтобы собрались на его могиле друзья и сказали одно — единственное слово «Прощай!», а затем спели бы его любимую «Смуглянку».
    Все это было странным. Его душевное состояние, его мрачные предчувствия…
    Через три месяца он погиб в автомобильной катастрофе. Тогда много ходило разных слухов, кто‑то предположил, что он ушел из жизни сознательно…
    Леонид Быков ушел, а память о нем, его фильмы остались. Их освещает солнечный свет доброты.
    …Когда я вспоминаю Жору Юматова у меня сжимается сердце.
    Он мечтал стать моряком и в шестнадцать лет стал им. Жора служил сигнальщиком на большом военном катере. Несколько раз тонул, был контужен, а в День Победы, 9 мая 1945 года, — ранен. Юношей он прошел войну, видел, как убивают, и сам убивал. Выйти из этой страшной войны без душевных потерь было невозможно.
    Его стремительный взлет начался после войны. В двадцать два года Жора выписался из госпиталя и как‑то пошел в Дом кино на премьеру, а там разговорился с соседом, который сидел рядом с ним в зале. Разговорились, и сосед пообещал ему помочь с трудоустройством.
    — Заходите завтра, — сказал сосед. Это был знаменитый кинорежиссер Григорий Васильевич Александров.
    Первую реплику на киноэкране: «Разрешите?», Юматов произнес в фильме «Весна», накладывая компресс героине Любови Петровны Орловой.
    Его стали снимать. Сергей Аполлинариевич Герасимов пригласил его в «Молодую гвардию», а в Театре киноактера, во втором составе, Жора играл роль молодогвардейца Сергея Тюленина. Он хотел поступить во ВГИК, но Герасимов сказал, что он уже актер, ему надо сниматься.
    И Юматов стал сниматься. Да еще у каких режиссеров! Григорий Александров и Сергей Эйзенштейн, Леонид Луков и Всеволод Пудовкин, Александр Столпер и Михаил Ромм…
    Он играл солдат, моряков, шоферов, токарей, и его герои конкретны и естественны. Среди его фильмов «Порожний рейс», «Разные судьбы», «Жестокость», «Офицеры», «Петровка, 38», «Адмирал Ушаков», «Герои Шипки» и многие другие. Его не просто любили, его обожали зрители, особенно моряки. Стоило ему зайти в ресторан, как мгновенно сдвигались столы, появлялись пирамиды бутылок, начинались воспоминания, поцелуи, объятия со слезами. Мне кажется, он и сам в то время не до конца верил, что он артист и что игра эта на всю оставшуюся жизнь. Какая‑то раздвоенность была у него в душе, и она особенно проявлялась, когда он выпивал. В такие часы он становился нестерпимым, жестким, храбрым до отчаяния. Он начинал воевать, словно перед ним был враг.
    Но я помню Жору и совсем другим — счастливым. Он и моя подруга по институту Муза Крепкогорская решили пожениться. Я пришла к ним накануне свадьбы — спросить, не нужна ли моя помощь. Мы с Музой учились у Герасимова, и это была первая свадьба на нашем курсе. Пришел Жора и приволок на плечах большой ковер, который он одолжил для свадьбы, чтобы было где сидеть гостям. Собралось человек сорок, и каждый что‑то принес с собой. Это была самая необыкновенная свадьба из всех, которые я за свою жизнь видела.
    Не знаю почему, но у меня всегда было ощущение, что какая‑то трагедия стояла у него за спиной. Он был одинок и любил свое одиночество. Любил рыбачить в тишине — только он и собака. Порой закрывался в своей комнате на весь день, читал или смотрел телевизор…
    Мы должны были сниматься вместе с Юматовым в комедии «Опекун». Он приехал в Ялту на натуру, когда съемки уже шли полным ходом.
    Вечером назначили смену, а днем он пошел в ресторан пообедать. И там встретил моряков…
    Когда снимают на улице, то для порядка и оцепления места съемки вызывают наряд милиции.
    Жора явился на съемку с пугачом. Где он его раздобыл, никто не знал. И начал воевать с милицией. Был большой скандал.
    Картину снимали молодые режиссеры. Они боялись, что не справятся с Юматовым, и отстранили его от роли. На следующий день он должен был вернуться в Москву.
    Я зашла к нему в номер попрощаться. Он был подавлен, ему было стыдно перед режиссерами и съемочной группой. Мы долго говорили. Ведь не в первый раз подобное случилось. Жора не мог простить себе такую же историю с картиной «Белое солнце пустыни»…
    Он лечился безропотно, но ничто не помогало. Однажды и мне пришлось отвозить его в неврологический диспансер, потому что Муза была на съемках: она боялась, что в последний момент Жора сбежит.
    Я заехала за ним на такси. В машине он сидел тихо. В руках держал целлофановый пакет со сменой белья.
    В проходной, пока нам оформляли пропуск, Жора оглядывался по сторонам. Кругом был высокий забор, стояла охрана. На его лице как будто было написано: «Да, отсюда не убежишь…»
    В холл, где мы ждали главного врача, вошла уборщица с ведром. Она пристально посмотрела на меня и сказала:
    — Ну что, опять к нам пожаловали? Не везет вам. По — моему, я вас здесь уже несколько раз видела.
    Я не стала ее разубеждать.
    Лечение шло успешно. Но, выйдя из диспансера, Жора на радостях выпил, почему‑то поехал в аэропорт, взял билет на первый попавшийся рейс и улетел, как потом выяснилось, в Минск. Прилетел… А куда идти? Конечно, в ближайший кинотеатр. Ему там обрадовались. Раньше в кинотеатрах работали люди, любившие актеров как родных.
    В Минск Жора прилетел в домашних тапочках, простудился и тяжело заболел. Его выходили совершенно незнакомые женщины, варили ему бульоны, вызывали врачей, заботились о нем. И когда он поправился, купили билет и отправили в Москву.
    В картине «Рядом с нами» мы были партнерами. Моя героиня родила ребенка и жила в общежитии. А Жора ходил под окнами и смотрел, как я кормлю его сына, от которого он отказался. Я никогда не забуду его взгляда. Сыграть так невозможно, это надо чувствовать! Плохой человек так смотреть не сможет.
    Потом произошла история, о которой много писали. В квартире, где жили Юматов и Крепкогорская, прозвучал роковой выстрел. От выстрела погиб человек, с которым Жора выпивал. Это был дворник, он помог похоронить Жорину любимую собаку.
    Сколько я помню, у Жоры и Музы всегда были собаки. Я слышала от него историю, как во время войны он привел на катер бездомного пса и за это получил наряд вне очереди. Но собаку он не выгнал, в каюте спрятал. Однажды собака случайно упала за борт, а в это время шел бой, катер обстреливали немцы. Жора не раздумывая бросился в море. И тут снаряд угодил в катер. Вся команда погибла. А Жора с собакой спаслись.
    И вот, когда дворник, подняв очередной стакан, сказал: «Ну что ты так убиваешься, это же собака! Ну сдохла, и всё!» — Жора взорвался: «Собаки иногда бывают лучше человека!» И что‑то у Жоры сработало. Он увидел в дворнике врага, который отозвался о его друге жестоко и несправедливо. Так произошла эта трагедия.
    Его арестовали, потом выпустили. Он долго лежал в больнице, ему сделали операцию. Многие от него отвернулись. Остались настоящие друзья — Василий Лановой, Виктор Мережко и фронтовые товарищи.
    Жора перестал сниматься. Ему предлагали сценарии, он отказывался. Видимо, он вступил в третью фазу своей жизни. Первая — война, вторая — звездная пора, третья — жизнь после трагедии.
    Что‑то в нем сломалось. Я видела его незадолго до смерти. Было еще тепло, середина сентября. Он шел в каких‑то сандалиях, в мятых брюках и старой куртке. Из авоськи выглядывали морковка, лук и консервы. Он на меня посмотрел такими, как в фильме «Рядом с нами», пронзительными, но беспомощными, детскими глазами. Мне стало горько.
    А почти через два с половиной года в квартире на кухне нашли мертвой Музу Крепкогорскую. Она пролежала три дня с зажатым в руке клоком волос…
    И еще я хочу рассказать об Алле Ларионовой и Николае Рыбникове. Так случилось, что они рано ушли из жизни, эти талантливые, красивые актеры, которые оставили неизгладимый след в киноискусстве.
    Алла и Коля учились во ВГИКе на курсе у Сергея Аполлинариевича Герасимова.
    Коля влюбился в Аллу с первого взгляда, а Алла долго его не замечала. Она всегда была окружена поклонниками.
    Еще в пору студенчества ее пригласил сниматься режиссер А. Л. Птушко в фильме «Садко». С этим фильмом — сказкой она объехала множество стран, побывала на различных международных фестивалях. О ее русской красоте писала мировая пресса. Ее приглашал сниматься в Голливуде Чаплин — легенда мирового кинематографа, ей посвящал стихи Жерар Филип, ей поклонилась на фестивале в Аргентине прославленная Мэри Пикфорд, легенда кино двадцатых годов, в Венгрии, после триумфа фильма «Садко», выпустили журнал «Алла», в Греции она была признана лучшей актрисой года.
    Всенародный успех имел и фильм «Анна на шее», где Алла играла главную роль прекрасной, обольстительной женщины, которая попала на первый в своей жизни бал и очаровала всех чиновников, в их числе был и Его Превосходительство, роль которого играл Александр Вертинский. Он любовался ее красотой как произведением искусства. Когда они снимались в Ленинграде и жили в одной гостинице, то после каждого его концерта у дверей ее номера стояла корзина цветов.
    Тысячи писем из разных городов и весей нашей страны получала Алла. Но в личной жизни, несмотря на колоссальный успех, она нередко чувствовала себя одинокой.
    Я вспоминаю, как увидела Аллу в первый раз. В Доме кино состоялась премьера фильма «Анна на шее». Все уже знали, что в нашем кино появилась молодая актриса необыкновенной красоты, чувственности, женственности и притягательности. Закончился фильм бурными аплодисментами, и тут объявили, что в зале присутствует Алла Ларионова. Ее попросили подняться на сцену.
    Наступила тишина. Публика была уверена, что на сцену выйдет актриса, какую они видели в фильме. Они даже не обратили внимания на скромную девушку в черном платье, которая шла по проходу к сцене. Многие мужчины были разочарованы, не могли поверить, что эта милая смущающаяся девушка и есть та самая Анна.
    Мы снимались вместе в фильме «Двенадцатая ночь» и на съемках подружились. Обе волновались. Нас одолевал страх, получатся ли сцены. Ведь играть Шекспира, да еще часто без репетиций, было трудно. Но фильм завоевал сердца миллионов. Сколько лет прошло, а его и поныне любят зрители.
    Алла снималась во многих картинах, но лучшими из них оставались «Анна на шее» и «Двенадцатая ночь». Почему? Да потому, что нужно было специально для нее писать сценарии, ведь она была яркой индивидуальностью. Но годы проходили, а Алле все меньше предлагали интересных сценариев. На студиях говорили, что Ларионова очень красивая и спрятать эту красоту даже гримом невозможно.
    Николай Рыбников стал знаменитым актером, любимцем публики. «Тревожная молодость», «Весна на Заречной улице», «Высота» и другие фильмы принесли ему всенародную любовь. В «Войне и мире» у Бондарчука он сыграл Дениса Давыдова. Рыбников обладал редким обаянием.
    Коля был хозяин в доме. В гараже у него стояли бочки с солениями и банки с вареньем. Он любил играть в шахматы. На его плечи легли основные заботы о двух дочерях.
    А Алла была в доме гостьей — фестивали, встречи, концерты…
    Но вот настали дни, когда и Алле, и Коле роли предлагали все реже. Они не понимали, в чем дело. Коля очень тяжело переживал эту пустоту, невостребованность. У него часто стало болеть сердце, пошаливали нервы.
    Случалось, что его на улице подбирала «скорая помощь» и отвозила в больницу…
    И никто не подумал, что он гибнет, что ему нужно простое участие, надо написать ему роль, и он оживет, воспрянет духом. Коля был очень ранимым и доверчивым человеком. Он словно бы нарочно не слушался врачей. Как‑то после очередного сердечного приступа он уснул и больше не проснулся. Лежал умиротворенный и спокойный…
    Алла осталась одна и остро переживала свое одиночество. Вот когда она по — настоящему поняла, кем для нее в жизни был Коля!
    Ролей не было, но она играла в антрепризном спектакле «Коварство, деньги и любовь». С этим спектаклем побывала во многих странах мира — от Австралии до Америки.
    Мы часто звонили друг другу. После смерти Коли Алла разменяла большую квартиру на две маленькие: для себя и дочери.
    Помню, последний раз она позвонила мне и пожаловалась, что устала, но, увы, надо лететь в Германию, нельзя подводить партнеров.
    После гастролей вернулась домой простуженная; у нее болело сердце.
    Вечером позвонила мне и сказала: «С каким удовольствием я выключу телефон, выпью лекарство, а завтра буду целый день отдыхать». Это было на Страстной неделе, под Пасху. Алла заснула и не проснулась.
    Они оба с Колей умерли во сне. Говорят, так легко умирают хорошие люди. Я не могла себе представить, что Аллы больше нет. Ее смерть потрясла меня.
    Хоронили Аллу в Белом зале Дома кино. Гроб почему‑то стоял в углу. Пришло много народа, но кинематографистов было мало и никого от Госкино и Союза кинематографистов. Рядом был пустой зрительный зал, и полагалось, чтобы гроб стоял на сцене и все, кто хотели, могли подойти и проститься. Там бы друзья стояли в почетном карауле. Но об этом никто не позаботился. Разве так нужно было проводить в последний путь великую актрису, гордость советского и российского кино? Алла была символом настоящей русской красоты! Но кому это нужно в наши суровые дни? Каждый думает только о себе, а до истории кино и его лучших из лучших актеров, на которых должны равняться молодые и талантливые, дела нет.
    Теперь Николай Рыбников и Алла Ларионова лежат рядом. Они принадлежат вечности.
    Помню, был V съезд кинематографистов России. Там встал какой‑то человек и сказал: за два года умерло 360 с лишним членов Союза. И стал перечислять фамилии. И не называет Аллу Ларионову. И вот говорят: «Давайте почтим память…» Без Аллы. Я тогда встала и сказала: «Давайте сейчас помянем народную артистку Аллу Ларионову». Кто‑то сказал: «Мы ее поминали на пленуме». — «Пленум пленумом, а это — Союз», — ответила я, и съезд со мной согласился.
    В день закрытия съезда состоялось празднование столетия Ивана Александровича Пырьева. Вначале показали хронику: Первый съезд Союза кинематографистов, а его создателем явился именно Пырьев, — идут крупным планом лица: Козинцев, Трауберг, Хейфиц, Райзман, Донской, Довженко — весь цвет кинематографа. Мне больно стало. Боже мой, какие глыбы, какие режиссеры, какое у нас было кино! Нас могли любить или не любить, но мы получали призы многих фестивалей. Вот я ездила в Падую, в Италию, по приглашению тамошнего университета, рассказывала о Довженко. Они изучали творчество наших режиссеров больше, чем мы сами. И во что мы превратились? Какое кино мы снимаем?.. Хроника меня так взволновала, что я выступила и сказала: нужно добиться денег для молодых режиссеров — не для тех, кто умеет выклянчить и снимать белиберду, а для талантливых, которые через свое восприятие бытия, своими выразительными средствами покажут нам житие XXI века. Государство должно быть заинтересовано в том, чтобы у него развивалось киноискусство, которое способствовало бы укреплению страны, и поэтому долю ответственности оно должно взять на себя.
    А ВГИК? Раньше — Козинцев, Герасимов, Довженко, Кулешов… Мне несколько раз звонили: не возьмете ли вы курс? Я отвечала: нет, не возьму. У меня нет на это морального права. Чтобы иметь учеников, надо быть личностью в режиссуре, в педагогике. Надо отвечать за их судьбы…
    Между прочим, один мой знакомый американец сказал: никогда не делайте картины под кого‑то, тем более под Америку. Мы их у вас никогда не купим. Нам интересна жизнь вашей страны, если она снята мастерами. Мы, американцы, любим свою страну, 95 процентов зрителей идут у нас на наши фильмы.
    Но многим российским деятелям культуры буквально плевать на то, что творится в их собственной стране. По телевидению, к примеру, любовные сцены демонстрируются чуть ли не в программах для младенческого возраста. Как‑то я присутствовала на одной из телепередач в прямом эфире, и там шел весьма фривольный разговор. У меня уши завяли, я подумала: «Я здесь сижу и молчу. А что люди скажут?» Я тогда высказалась: «Если бы вы в Америке, которую вы ставите нам в пример, в три часа дня показывали эротику, вам бы не поздоровилось»…
    Ну вот и всё! Как много ушло из жизни друзей, товарищей. Тех, кто долгие годы был рядом с нами.

«Три встречи»

    Я училась на четвертом курсе института, когда меня пригласил сниматься в своем фильме «Три встречи» Александр Петрович Птушко. До этого он снимал русские народные сказки. Думаю, что вряд ли кто еще мог так мастерски и с огромной любовью это делать. Он же был создателем невероятного по тем временам кукольного фильма о Гулливере, который обошел все экраны мира.
    Фильм «Три встречи» состоял из трех новелл. В одной снимались Тамара Макарова и Николай Крючков, в другой — Юлия Борисова, а в той, где участвовала я, были заняты Борис Чирков и Юрий Любимов.
    Студентам надо было получить разрешение на участие в съемках. Сергей Аполлинариевич Герасимов обычно шел на это с неохотой. Но так как в картине снималась Макарова, для меня сделали исключение. Тем более что она обещала присматривать за мной.
    Картину снимали в Чехословакии на студии «Баррандов». Представьте себе, что это значило для студентки, у которой в пустом чемодане перекатываются всего два платья и один отрез на костюм. Добавьте к этому парусиновые туфли, американское пальто, купленное по случаю на барахолке в Полтаве, и там же приобретенную шляпу. Вот и весь студенческий гардероб.
    Когда я пришла на «Мосфильм» получать билет и документы, директор отвел меня в сторонку:
    — Клара, одна деликатная просьба. Наша группа уже в Чехословакии, и родственники очень волнуются. Конечно, они хотели бы получить оттуда весточку, но почта идет долго. Короче, прошу тебя, возьми эти письма и порадуй наших коллег. Но я должен тебя предупредить, — зашептал директор. — Это опасно. Если у тебя их найдут, то будет неприятность. Через границу почту перевозить нельзя.
    Ничего о разных пограничных формальностях я не знала. Сделала большие глаза и спрашиваю:
    — А как же мне это сделать?
    — Ну, понимаешь, приспособься. Спрячь письма на себе…
    Я взяла десяток писем, принесла их домой и стала размышлять, как же мне их спрятать. Было такое ощущение, что я совершаю чуть ли не подвиг. Вот провезу через границу письма, и люди, которые их ждут, будут рады.
    Я привязала широкую резинку на талию, а за резинку запихнула все письма. Надела юбку и кофту. Ничего вроде не видно, правда, что‑то немножко шуршало, если я резко поворачивалась. Но попробуй догадайся, что это шуршит…
    Перелет в Прагу был трудным, самолет попал в болтанку. Когда объявили, что мы идем на посадку, я с облегчением вздохнула, и моя резинка… лопнула. Я поняла: если сейчас поднимусь, то из‑под юбки все письма посыплются на пол. Я как могла придавила локтями юбку к телу, чтобы удержать на себе тайный груз, и так скованно пошла.
    В здании аэропорта я увидела стул и тут же села. А меня встречал администратор. На нем я заметила новые ботинки, новый костюмчик, и он смотрел на меня сверху вниз — какая- то там приехала… студентка. Он‑то уже в Чехословакии не одну неделю, даже приоделся.
    Администратор недовольно буркнул:
    — Почему вы здесь сидите? Сейчас паспорта будут выдавать.
    А я ему говорю:
    — Узнайте, где здесь туалет.
    Он немного оторопел, но все же сказал:
    — Идите прямо, потом направо. Там увидите…
    Я поднялась, прижимая руки к телу, и протопала в туалет. А сама взмокшая от этого стресса. Вытащила письма, положила их в сумку — ведь мне уже теперь ничто не угрожало. И вернулась к администратору легкой походкой.
    — Ну вот, приехала, и сразу проблемы, — недовольно сказал он.
    — Спасибо, никаких проблем уже нет. Всё в порядке.
    Машина привезла нас в «Алькрону», тогда это была привилегированная пражская гостиница, где останавливались знатные и богатые иностранцы. Меня проводили в номер.
    Номер мне понравился, особенно ванная. Я наполнила ее водой, долго разбиралась опытным путем, что и как там переключается, попробовала разные шампуни, редкость по тем временам. И все время думала, как я, взрослый уже человек, не знаю самых обыкновенных бытовых вещей?!.
    …Прага меня поразила! Это было какое‑то чудо. Куда ни посмотришь — красота, история и вечность.
    Карлов мост. Градчаны. Храм святого Вита. Часы на ратуше… Помню, как мы вошли в храм — был католический праздник. Откуда‑то сверху, словно из‑под небес, зазвучал женский голос. А потом вступил орган. Акустика такая, что мы замерли. Будто и музыка, и голос лились с небес.
    Через три дня я отправилась в Татры, там уже собралась почти вся съемочная группа, не было только Николая Афанасьевича Крючкова.
    Мы жили в высокогорном отеле. Красота вокруг необыкновенная. Низкие облака разрезали вершину горы надвое, уплывали ввысь, и гора сливалась с горой, совершенно меняя пейзаж.
    К сожалению, я простудилась, но как сказать об этом?
    Выбрала удобный момент и обратилась к костюмерше пани Славке:
    — Нет ли у вас какого‑нибудь лекарства? Меня продуло, по — моему, у меня цистит.
    — Я пойду узнаю, — говорит пани Славка, — у кого есть лекарство.
    — Только, ради Бога, не говорите никому из мужчин, — попросила я. — Мне неудобно…
    — Нет, нет, что вы, — заверила меня пани Славка. — Я им ничего не скажу.
    Не прошло и получаса, как раздался стук в дверь. Я открыла. На пороге стоял чех, один из сотрудников нашей группы.
    — Кларичка, у вас проблема? У меня есть вот такое лекарство.
    Я покраснела, но ничего не оставалось, как поблагодарить его.
    Не успел он уйти, как в дверь опять постучали. Пришел другой сотрудник.
    И так чуть ли не вся группа побывала у меня. И каждый говорил, что, раз у меня есть проблемы, он готов мне помочь.
    Съемки в Татрах проходили на натуре, а природа в Татрах такая, что дух захватывало. Хотелось сидеть и молчать. Молчать и смотреть, как всходит из‑за гор солнце, как золотит оно вершины, как краснеют облака, а небо становится синим — синим, и воздух…
    Из Татр мы вернулись в Прагу, где к нам должен был присоединиться Крючков.
    Николая Афанасьевича я видела только в фильмах. Конечно, я знала все его роли. И любила его так же, как любил его каждый человек в нашей огромной стране — за те образы, которые он создавал на экране.
    Крючков играл танкиста, и молодежь валом шла в танковые училища. Он играл летчика, и ребята стремились в небо. Его герои были живыми людьми, воспринимались как собирательный образ молодого человека сороковых — пятидесятых годов, на которого равнялись, которому подражали.
    Я обрадовалась, что увижу Николая Афанасьевича, познакомлюсь с великим артистом.
    И вот мы стоим в холле гостиницы, сверху сейчас должен спуститься Крючков: он только умоется с дороги, переоденется, и мы поедем на студию.
    Вдруг я услышала такой… цокот, как будто кто‑то отбивает чечетку. Это когда на ботинки набиты металлические подковки. Такой характерный звук. Я повернула голову и вижу — по лестнице спускается, отбивая чечетку, Николай Крючков.
    В кепке, в довольно простом, даже немного помятом костюме, но лицо… Его лицо сияло счастливой улыбкой. Он рад, что прилетел, что он с нами встретился. Со всеми поздоровался, в том числе и со мной, да так, словно мы давным — давно знакомы. Он вел себя так свободно, раскованно, будто это было не в Праге, а в Москве…
    Надо сказать, для Николая Афанасьевича все было естественно, не существовало понятия «неловко» или «неудобно». Он не задумывался о том, что люди скажут, что подумают. У него была открытая душа, обворожительная улыбка, в глазах светилась доброта, и потому, что бы он ни сделал, ему всё прощали.
    Каждое утро за нами присылали автобус. По пути на студию автобус останавливался на Вацлавской площади. В автобус входили хорошо одетые люди — в беретах, плащах, до блеска начищенных ботинках, с кожаными портфелями… У студии они выходили и исчезали.
    А вечером опять ехали с нами в автобусе до Вацлавской площади.
    Однажды я спросила пани Славку:
    — Кто это с нами каждый день едет в автобусе?
    — Да вот же они, — ответила Славка. — Осветители, костюмеры, гримеры.
    Оказывается, они надевали на студии синие халаты, аккуратные спецовки и работали целый день.
    Эта бытовая культура, аккуратность меня поразили. На студии в Чехословакии был строгий порядок, каждый знал свои обязанности и точно исполнял их.
    Когда в первый день мы приготовились сниматься, я заметила, что чешский актер (он играл моего жениха) то ли побаивается меня, то ли робеет. Он был страшно скован.
    Вот он должен сказать, что я ему нравлюсь, а его глаза неподвижные, унылые. Тогда я расхрабрилась и решила ему помочь.
    — Скажите, Яромирку, у вас есть манжелка?
    Манжелка — это по — чешски жена. Он кивает.
    — Вы ее любите?
    Он тоже кивает.
    — Вы можете на меня так посмотреть, как вы дома на манжелку смотрите?
    Он засмеялся, и вдруг вроде лед сломался, мы перешагнули грань отчужденности. И дальше сниматься было легко.
    Я только скажу: «А где манжелка?» — и он улыбается, Поняв мой сигнал.
    Вдруг я слышу в павильоне:
    — Хлопцы, вы маете углики в заду?
    Думаю: «Боже, что они говорят». А оказывается, в осветительных приборах сгорела вольтова дуга, ее надо поправить, и бригадир осветителей спрашивал, есть ли там углики, чтобы потом не погас осветительный прибор во время съемки.
    И еще меня поразило: духи по — чешски — ванявка.
    Садишься в трамвай, и молодой человек хочет с тобой заговорить: «Слечна, вы маете геску ванявку», то есть «Девушка, у вас хорошие духи». Поначалу — «ванявка», «углики в заду» резали слух. Но потом я узнала много чешских слов.
    В группе меня в шутку называли «пани Помпадур». У меня была своя артистическая уборная, состоявшая из двух комнат. В одной меня гримировали, там же висели костюмы, в другой — маленький бассейн, где после съемки я могла поплавать, если было время. Это были привилегии героини картины. Звезда не звезда, но я играла героиню и имела право на такие удобства.
    Несколько лет спустя композитор Борис Мокроусов (он жил в нашем доме на Котельнической) позвонил мне:
    — Клара, вы снимались в Чехословакии? Я ходил по студии, мне показывали комнаты для актеров и на одной я увидел табличку: «Геречка Лючикова», «Актриса Лучко».
    Я удивилась — прошло столько лет…
    Я тоже до сих пор тепло вспоминаю моих чешских друзей со студии «Баррандов», которые проявили такую заботу обо мне, только — только начинающей актрисе.
    Я заканчивала съемки и собиралась в Москву, а Крючков должен был задержаться в Праге.
    — Клара, ты не можешь со мной поехать к портнихе? — спросил он. — Я для жены заказал вечернее новогоднее платье. Хочу, чтоб ты его взяла с собой…
    — Конечно, конечно, — сказала я. — Это ведь не письма через границу возить.
    И рассказала ему мои приключения. Он долго смеялся.
    Мы отправились с Крючковым к пани Корольковой. У нее был известный в Европе Дом моды. У Корольковой одевались французские, австрийские и немецкие звезды. И даже Мишель Морган. Пани Королькова была знаменита тем, что умела, как говорят, сделать фигуру. Подчеркнуть то, что нужно. И спрятать то, что плохо. Это очень ценилось.
    Мы приехали в Дом моды, нам принесли платье, и я его надела.
    Этого я никогда не забуду. Платье было белое, вечернее, открытое, с глубоким вырезом, затянутое по фигуре. Я впервые в жизни надела такое красивое платье и долго смотрела на себя в зеркале: «Боже мой, неужели это я…» Я стала как бы другим человеком. Абсолютно другим. Я стояла перед зеркалом, а Николай Афанасьевич смеялся:
    — Ну чего ты застыла? Нам нужно ехать.
    Я с такой неохотой рассталась с этим платьем. В Москве я позвонила жене Крючкова, сказала, что привезла подарок, и порадовалась за нее.
    …Помню, в Театре киноактера репетировали пьесу «Дон Иванович». Актриса, игравшая главную роль, уехала на съемки. И срочно понадобилась замена — вот — вот должна быть сдача спектакля и премьера. Выбор пал на меня.
    Я волновалась. Это был мой первый выход на сцену. В театре совсем иной принцип репетиции, не такой, как в кино. Для меня было непривычным то, что я сегодня репетирую, завтра, послезавтра… В кино отрепетировали сцену, сняли, отрепетировали другую и опять сняли.
    В той пьесе Николай Крючков играл моего отца. Это была комедия положений. В спектакле были заняты Михаил Глузский и Виктор Авдюшко. По ходу пьесы я была влюблена в экскаваторщика, его играл Слава Тихонов. А он на меня не обращал внимания и даже ни о чем не догадывался. В меня же был влюблен милиционер. Он сопровождал меня на стройки, где я, будучи кассиром, выплачивала зарплату.
    Есть в спектакле сцена, где я объясняюсь в любви Тихонову. Не впрямую, а так… разными намеками. Думаю, что он меня поймет… А он говорит о другом. От обиды я начинаю плакать. Я плачу, а он не понимает, в чем дело, и утешает меня. Для меня это была самая драматическая сцена, и от того, как я ее сыграю, зависел успех роли.
    Наступил день премьеры. Ну, думаю, сегодня эту сцену я должна обязательно сыграть с полной отдачей. Я вхожу в комнату, чтобы поговорить со Славой Тихоновым. И вдруг у меня голос прерывается, слезы текут, а в зале смеются. Я играю дальше, а смех в зале все сильнее.
    Сцена уже близится к концу, я чувствую, что сейчас сознание потеряю. У меня даже колени дрожат. Всё — я провалила роль. Почему они смеются? Я плачу, а они смеются?
    Наконец дали занавес, в зале зааплодировали. Я стою за сценой и плачу — теперь уже от обиды. Плачу и думаю: ну как же так… Почему они смеялись?
    Ко мне подошел Николай Афанасьевич Крючков.
    — Ну, мать, поздравляю тебя. Поздравляю тебя с первой премьерой в твоей жизни.
    — Николай Афанасьевич, — говорю я в слезах, — какая премьера? Вы слышали, как они смеялись? Я провалилась.
    — Ну ты дурная. Ведь это комедия положений, там все подготовлено так, что чем больше ты плачешь, чем искреннее ты играешь, тем это смешнее. Это же комедия, пойми.
    Он говорил со мной как отец. Как он подошел, как поздравил, как понял, что означает для меня этот день… День первой премьеры в моей жизни. Начало жизни на сцене.
    Я любила Театр киноактера. Я играла в «Варварах» Горького, в «Суровом поле» Калинина, в водевиле «Беда от нежного сердца»… По ходу водевиля у меня спрашивают: «А сколько вам лет?» Я говорю: «Восемнадцать». И вдруг я замолкаю, а про себя думаю: сейчас в зале скажут — ей не восемнадцать, а двадцать два.
    Не забуду нашу встречу с Крючковым в Ленинграде. Я снималась на «Ленфильме». Выхожу я после съемок на Кировский проспект, машины нет, а хочется побыстрее добраться до гостиницы. Вдруг из ворот студии выезжает машина, и в ней — Николай Афанасьевич. Он открыл дверцу:
    — Клара, ты в гостиницу? Садись, подвезем.
    Выруливаем на Невский проспект, и тут я вспоминаю, что у меня нет губной помады. А на Невском, у Литейного, парфюмерный магазин.
    — Остановите, пожалуйста, — говорю. — Я куплю помаду.
    Быстро открываю дверцу, бегу через дорогу. Купила помаду и, чтобы не задерживать Николая Афанасьевича, бегом обратно.
    И вдруг вижу: он стоит у машины совершенно белый, лицо перекошено, что‑то кричит. Я ничего не могу разобрать.
    Остановилась так же резко, как бежала. А в это время на меня мчался автомобиль. Шофер не ожидал, что я остановлюсь, и резко затормозил. Я рывком в сторону — к нашей машине.
    И тут Николай Афанасьевич стал кричать на меня. Как он кричал!.. Я не могла понять, в чем дело.
    А оказывается, у него была когда‑то жена, известная спортсменка. Они прожили вместе меньше года. И вот так же он ехал на съемку, она была с ним и упросила остановиться. Перебежала через дорогу, чтобы купить… губную помаду. На обратном пути какая‑то машина сбила ее. Она умерла у него на руках.
    Когда Крючков увидел, что я бегу через дорогу, что на меня мчится автомобиль, он, видимо, настолько ярко вспомнил гибель жены, что готов был… ну, не знаю… готов был меня убить…
    Через несколько лет после этого случая я снова встретилась с Крючковым в картине «Гнезда». Главные роли играли он и Лидия Николаевна Смирнова.
    По сценарию они были мужем и женой. У них были дети. Потом он от нее ушел к продавщице Нюрке, которая торговала бочковым пивом. Эту роль играла я.
    Нюрка родила ему двух ребятишек. Но и с прежней женой он не разводился, и на мне не женился. Понимал все‑таки, что ошибся, хотел вернуться в семью.
    Помню, снимали сцену, когда Нюрка, то есть я, возвращается домой поздно вечером из ресторана. Пьяненькая, снимает туфли, пробирается тихонько, чтоб его не разбудить. А он не спит. Сидит злой, заросший щетиной.
    — Где ты была?
    — Какая тебе разница, где я была. Была и была…
    Он кричит:
    — Вон дети некормленые, а ты где‑то шляешься.
    — А чего ты распетушился, может, это дети не твои…
    Глаза его налились кровью:
    — Как?!
    И заносит огромный кулачище, чтоб меня ударить. Но какая продавщица пивом будет ждать, пока ее ударят! Я должна развернуться и со всей силой врезать ему.
    Вот такая сцена. Доходим мы до кульминации сцены, а я не могу ударить. Замахиваюсь, а ударить не могу.
    Режиссер остановил съемку:
    — Давайте‑ка еще порепетируем.
    Репетируем вновь и… Не могу ударить, и всё.
    — Николай Афанасьевич, — говорю я. — Извините, но не могу вас ударить.
    — Как это ты не можешь… Это же не ты бьешь, а Нюрка. Ну‑ка давай…
    — Нет, не могу.
    — Если ты в этот раз меня не ударишь, так я тебя так ударю!
    И с такой злостью и ненавистью занес надо мной кулак, что я совершенно непроизвольно развернулась и влепила ему…
    — Ну молодец! — рассмеялся Крючков. — Правда, я не ожидал, что у тебя такая тяжелая рука…
    Таких великих актеров, кумиров экрана, как Николай Афанасьевич Крючков, у нас немного. У него не то что популярность была — это слово к Крючкову даже не подходило, — он был всеобщим любимцем. Крючков выходил из кинотеатра — и толпа стонала от восторга. Он привык к тому, что его радостно встречали, что, когда он появлялся на сцене, аплодировал весь зал. Он привык к тому, что о нем пишут в газетах, ему предлагают роль за ролью, одна лучше другой. Его картины зрители смотрели по нескольку раз.
    Но в жизни был простым, скромным, обаятельным человеком. Он обладал каким‑то особым секретом — близко к себе не подпускать эту славу, не разрешал себе в ней раствориться. Как посмотришь бывало, думаешь: парень с Трехгорки, парень из нашего города.
    Незадолго до смерти Крючков снялся в картине «Горожане». Это был фильм о таксистах, которые называли его Батей. И когда Николая Афанасьевича хоронили, огромная колонна такси провожала его до кладбища. Над Москвой тревожно гудели клаксоны.
    Так шоферы отдали дань уважения своему Бате, великому русскому актеру.

Ромашка полевая

    Я удивилась, когда получила приглашение на студию «Беларусьфильм» сняться в «Красных листьях». Приглашение пришло от знаменитого режиссера Владимира Владимировича Корш — Саблина. Еще до войны он снял картину, которую знает каждый, «Моя любовь», главную роль в ней играла Лидия Смирнова.
    Меня Корш — Саблин пригласил на роль героини Стаей. Это была мелодрама, основанная на реальных исторических фактах. Действие происходило в Польше. У героини несчастье: ее жених, известный революционер, попал в тюрьму, ему грозит смертная казнь…
    Была в сценарии и другая яркая роль — Ядвиги, певички из кабаре.
    Когда я прочитала сценарий, мне очень понравилась роль Ядвиги. Подобного я еще никогда не играла, но было ясно, что Корш — Саблин в этой роли меня не представляет.
    Незадолго перед этим я снималась на «Ленфильме» в картинах «Рядом с нами» и «В твоих руках жизнь». Мои героини — простые женщины, но с очень драматическими судьбами. Эти две картины я проплакала. Чуть ли не в каждом кадре что‑то случалось…
    И в «Красных листьях» в роли Стаей мне опять предстояли острые переживания. Ну, думаю, нет, третий год плакать в кино я не могу, у меня сил для этого нет.
    И я предложила Корш — Саблину, чтобы он меня попробовал на роль Ядвиги.
    — Да вы что, Клара, — удивился режиссер, — это не ваша роль. Эту роль будет играть актриса из оперетты.
    — Но я Стаею не могу играть. Подобное я уже играла. Мне вряд ли удастся создать какой‑то другой характер, и будет лишь повторение пройденного. Ну попробуйте, поскольку я уже здесь, в Минске. Не получится так не получится.
    Корш — Саблин согласился.
    Мы придумали удачный грим, подыскали вечернее эстрадное платье. Из Моих длинных волос удалось соорудить красивую прическу. Нашли песню. Сцену снимали в ресторане. Я ходила между столиками и пела… Садилась к кому‑то на колени, кому‑то улыбалась, наклонялась к одному, другому…
    Корш — Саблин был удивлен:
    — Ну всё… Я утверждаю вас. Вы меня убедили.
    Натурные съемки проходили в Вильнюсе, а декорации были построены в павильонах ленинградской студии.
    Уже в Ленинграде я узнала, что в картине будет сниматься Михаил Жаров и у меня с ним будет несколько сцен.
    С Михаилом Ивановичем мы жили в одном доме. Я его часто встречала. Мы здоровались. Иногда разговаривали. У него была молодая жена, две дочки. Их тоже я знала. Но одно дело — соседство по дому, а другое — партнерство на съемках. В фильме была даже такая сцена, когда я в ресторане садилась Жарову на колени.
    Михаил Иванович был простым, обаятельным человеком. Он умел на съемочной площадке создать такую обстановку, что я чувствовала себя уверенно и легко. Он был актером от Бога, величайшим профессионалом. К тому же, как никто другой, он имел огромный опыт в кино. Кого он только не играл!
    Ведь очень важно, кто твой партнер, как он на тебя смотрит, как помогает тебе сыграть ту или иную сцену. Бывают такие партнеры, для которых важно, чтобы его снимали, а когда снимают актрису, ему все равно. Жаров другой — настоящий партнер на площадке.
    У Михаила Ивановича был счастливый характер. Со всеми он умел найти контакт: с режиссером, оператором, с ассистентами, с актерами. Я благодарна ему за помощь, за уроки мастерства, за его умение создавать праздник на съемке, за веру в свои силы.
    Фильм имел большой успех. Но некоторые зрители, увидев меня в роли певички из кабаре, были огорчены. Один из строгих зрителей, который откликался на каждый мой фильм, написал, что всегда считал меня серьезной и вдумчивой актрисой. «А как же вас теперь понимать?» — спрашивал он после картины «Красные листья».
    Я исполняла в ресторане песню «Белая, несмелая ромашка полевая…». На самом деле пела ее Эдита Пьеха. У нее тогда был необычный польский акцент, и нам это было нужно, потому что действие происходило в Польше. Этот акцент и блестящее исполнение песни очень украсили мою роль.
    Эдита приехала на запись вместе с Александром Броневицким. Репетировали долго: он говорил Эдите, что надо подчеркнуть, как выделить то или иное слово. А я сидела и слушала. Они тогда работали в ансамбле «Дружба», самом, пожалуй, популярном в те времена.
    После этой картины меня долго в шутку называли «ромашкой полевой».
    …Ушел из жизни Владимир Владимирович Корш — Саблин, когда‑то уступивший моим просьбам и взявший меня на роль Ядвиги. Нет с. нами Михаила Ивановича Жарова, о нем мне каждый день напоминает мемориальная доска на фасаде нашего дома. В расцвете творческих сил умер Александр Броневицкий.
    А с Эдитой Пьехой мы иногда встречаемся и по сей день. Я радуюсь, видя ее на экране телевизора, всегда элегантно одетую, красивую, настоящую актрису.
    Не так давно был у нее юбилейный концерт в зале «Россия». Я была на концерте, поднялась на сцену, чтобы от души поздравить Эдиту, вручила ей букет цветов, в который были вкраплены красные листья…
    Как память о первой нашей встрече в фильме «Красные листья».

Плясала женщина на свадьбе

    Сколько раз задавали мне один и тот же вопрос: «Как вы работаете над ролью?» И журналисты, и зрители — в письмах и на творческих встречах. А действительно, как?
    Сергей Аполлинариевич Герасимов учил нас создавать характеры, а для этого наблюдать жизнь, внимательно присматриваться к человеку, подмечать какие‑то черточки в его манере поведения. Ведь двух одинаковых людей вряд ли встретишь. Даже близнецы, и те порой различаются характерами или хотя бы какой‑нибудь родинкой на щеке. У каждого человека свои привычки, своя походка, своя манера говорить.
    Это как отпечатки пальцев — никогда не повторяются, у каждого свой дактилоскопический узор. Если всмотреться в зрительный зал, когда выступаешь, то каждый слушает тебя по — своему, по — своему откликается на рассказ, смеется, аплодирует…
    А тогда, в студенческие годы, наблюдение за людьми было для нас увлекательной игрой, веселым домашним заданием.
    Помню, как однажды в метро я всматривалась в пассажиров, надеясь увидеть нечто необыкновенное. Но увы… Люди входили в вагон, выходили на станциях, занимали свободные места, читали книги. И я расстраивалась, что ничто не привлекло моего внимания. Я вышла на своей станции, и вдруг…
    Впереди меня какой‑то быстрой странной походкой шел человек. И я побежала за ним, пристроилась чуть поодаль и попыталась идти так же, как и он. Это было, конечно, смешно. Может быть, кто‑то из пассажиров, заметив мои пассажи, подумал: «Ку — ку!»
    Постепенно это вошло в привычку, я что‑то запоминаю, и это «что‑то» хранится в памяти… А иногда просто смотришь на дерево, видишь его сильный ствол, нежные листья — и понимаешь характер героини, которую предстоит сыграть.
    Выступали мы в подмосковном Доме офицеров. В военном городке, где жили летчики. Концерт прошел, нас дружно приветствовали, а потом все разошлись. Мы остались в артистической и ждем, когда же за нами придет шофер машины. Но никто не приходит.
    Дело было зимой. Мы продрогли, нервничаем: может, вообще о нас забыли? И тут появляется начальник Дома офицеров.
    — Мне доложили, что вы здесь сидите. Ваша машина сломалась. Послали за механиком. У меня предложение. Через дорогу — напротив — женится летчик. Приглашаю на свадьбу. Поздравите молодых, они будут довольны. Починят машину — поедете домой.
    А действительно, чего мы сидим в холоде, а напротив свадьба гуляет, летчик женится! Пошли к летчику.
    Свадьба в разгаре. Симпатичные жених и невеста. Нас встретили как родных. Мы поздравили новобрачных.
    Меня посадили за стол рядом с мужчиной небольшого роста. На коленях у него аккордеон. А рядом его супруга — дородная, пышная женщина, с мощным бюстом и высокой прической.
    Когда в очередной раз провозглашали тост за молодых и кричали «горько!», мужчина тихонечко, незаметно тянул руку к рюмке, а она — на страже, тут как тут: «Играй, я танцевать хочу».
    Он играет, она танцует.
    Вновь тост, и он только пытается взять рюмку, а она снова:
    — Играй!
    Он играет, она танцует…
    — Ну что же вы не разрешаете ему выпить, — говорю я. — Праздник, свадьба.
    — А я ему велела, чтобы он аккордеон с собой взял. Чтоб не пил.
    И в самом деле: руки заняты, не напьется.
    Я стала за этой женщиной наблюдать. А она действительно очень любила танцевать. Она танцевала так, как будто это был последний танец в ее жизни. Резко наклонялась вниз, и волосы
   
   
    Мои родители —Анна Ивановна и Степан Григорьевич Лучко
   
    О други юных лет!.. Я — справа
   
    Его жена Тамара Федоровна Макарова преподавала нам актерское мастерство
   
    Училась я во ВГИКе на курсе Сергея Аполлинариевича Герасимова
   
    Накануне поступления в институт

   
    С «Кубанских казаков» (1949) началась моя большая жизнь в кино
   
    Иван Александрович Пырьев. Вокруг его имени было много слухов, споров и скандалов. Но каждая его картина становилась событием
   
    Актеры поздравляют И А. Пырьева с пятидесятилетием.Слева направо: Е. Самойлов, Б. Андреев, В. Зельдин, Н. Крючков, В. Дружников, С. Лукьянов, М. Ладынина и я
   
    Полвека спустя в гостях у кубанских казаков
   
    Я играла роль Даши Шелест, а Сергей Владимирович Лукьянов — роль Гордея Ворона. После выхода картины на экран мы поженились
* * *
   
    В фильме «Донецкие шахтеры» (1950) мне улыбнулось счастье: я встретилась с прекрасными актерами — В. Дружниковым, П. Алейниковым, А. Петровым, О. Жаковым
   
    С Верой Кузнецовой в фильме «Большая семья» (1954). На Международном кинофестивале в Каннах фильм был отмечен специальным призом жюри
   
    В «Снежной сказке» (1959) я впервые сыграла острохарактерную роль — Чёрную душу