Скачать fb2
Клоун Иван Бултых

Клоун Иван Бултых

Аннотация

    «Клоун Иван Бултых» — повесть о бесстрашном и бесшабашном борце с вечной бюрократией.


Эдуард Успенский КЛОУН ИВАН БУЛТЫХ



ГЛАВА N
(Про интеллигентность)


    А сейчас в комнату войдет моя бабушка и скажет:
    — Ну что, бестолочь, опять бездельничаешь? Весь век бы тебе из себя шута корежить, идол ты стоеросовый.
    А я кувыркнусь на туго натянутой проволоке и отвечу:
    — Бабушка, бабушка, Вера Петровна! Ну, зачем ты так ругаешься, надрываешь мое бедное интеллигентное сердце?
    — Чего? Чего? — закричит она и даже захлебнется от возмущения. — Да какое отношение ты имеешь к этому виду человечества?
    А что она дальше скажет, трудно угадать. Что-нибудь ядовитое и вредное. Она за словом в карман не лезет. Ни в карман, ни в словарь. Даже более того, она сама могла бы мгновенно составить «Словарь ругательных слов и выражений трудовой интеллигенции и крестьянства» любой области или края нашей необъятной родины.
    Но ничего, пусть ругается. Сегодня у меня тоже запасен для нее сюрприз.
    Итак, вот она. И точно:
    — Ну что, горе семейное, опять на жердочке сидишь? Петушок Курыханович! Всю бы жизнь тебе дурака валять!
    — Бабушка, бабушка, Вера Петровна! Ну, зачем ты так ругаешься, надрываешь мое бедное интеллигентное сердце? Ведь мы, настоящие интеллигенты, просто болеем от всякой грубости.
    — Что? Что? — кричит бабушка. — Да какое отношение ты имеешь к интеллигенции? Писать, считать выучился? В институт пять лет ходил по вечерам?! С лифтершей здороваешься?
    — Да. А что, по-твоему этого мало?
    — Для тебя более чем достаточно! Эх, ты, питекантроп от интеллигенции!
    Да, она может составлять словарь ругательных слов и выражений. И не просто словарь, а сразу издание второе, улучшенное и дополненное.
    — Ну, хорошо, Вера Петровна, а с кого мне брать пример по интеллигентности? Кто является образцом в нашем Фили-Мазиловском районе?
    Бабушка притормозила:
    — Если бы я знала не два языка, а пять, кончила два института, а не один, и сделала бы втрое больше полезного для детей, тогда пример был бы рядом.
    — Вот тогда, бабушка, ты бы и делала мне замечания… (Пауза.) Но все равно спасибо за лекцию. Мой запас знаний в этой области увеличился вдвое. Теперь мне гораздо легче морочить людям голову и изображать из себя то, чего ты, бабушка, так и не достигла.
    — Тьфу ты! — сказала она.
    — А можно, бабуся, дополнительный вопросик? Скажи ты мне, моя драгоценная, а должен ли интеллигентный человек быть наблюдательным?
    Вместо ответа она внимательно огляделась. А по стенам красовались плакаты:
УМЕНЬШИМ РУГАЕМОСТЬ, УВЕЛИЧИМ УЛЫБАЕМОСТЬ!
ДОЛОЙ КОТЛЕТОПОДГОРАЕМОСТЬ!
ПОДНИМЕМ ПОДМЕТАЕМОСТЬ НА НЕБЫВАЛУЮ ВЫСОТУ!
    — Это еще на какую высоту? — спросила бабушка. — Может, нам потолки подметать?
    — Зачем потолки? Вон на полках сколько пыли собралось.
    — Ладно, — согласилась бабушка. — Но, если я еще что-нибудь про котлетоподгораемость услышу, придется тебе столовопосещаемость повышать. — И она повернулась, чтобы уйти.
    — Стой, бабушка, — окликнул я. — Подожди. Вот, прочти это.
    И я протянул ей нижеследующий документ:
    Главному редактору Циркконцерта тов. Тихомирову А. С. от клоуна Ивана Бултыха.
    Копия: в центральную газету.
ЗАЯВЛЕНИЕ
    Потому, что Вы совсем не разбираетесь в специфике цирка, лишены чувства современного юмора, боитесь всего нового и непривычного, то есть классически не соответствуете своему месту, предлагаю Вам подать заявление об уходе с работы по собственному желанию.
    Ваша деятельность нанесла много вреда нам и зрителям. Лучше всего Вам заведовать ценными материальными ценностями или противопожарной безопасностью. Я, со своей стороны, обещаю Вам найти такое место. Причем Вы почти ничего не теряете в зарплате, но зато начнете приносить пользу.
    Май. Фили-Мазилово.
Клоун Иван Бултых.
    Сейчас я объясню, откуда взялась эта странная бумага. По профессии я — Иван Бултых. Фамилия моя — клоун. То есть, наоборот. И сейчас я пытаюсь свалить нашего завлита — Тихомирова Афанасия Сергеевича.
    В каждой организации нашего типа всеми делами обычно заправляют три человека. Это — директор, главный режиссер и завлит. Директор отвечает за всю организацию в целом. Завлит — за репертуар, за тексты, в общем, за все то, что произносится со сцены. А главный режиссер ставит программы и спектакли. Короче, доносит до зрителя тексты, полученные от репертуарного отдела.
    Должности эти — приблизительно равные, и в каждом зрелищном деле заправляет обычно тот человек из троих, который опытнее, энергичнее и волевее.
    Афанасий Сергеевич Тихомиров не заправляет ничем. Но мешает всему. Если что-то смешное получилось у нас, значит, он просто недосмотрел, не успел испортить или запретить.
    А вдруг новый номер не понравится руководству? А если из-за этой песенки будут неприятности? Не нужно нам ничего особо нового. Давайте работать по старинке, как деды и отцы.
    Прихожу я к ним в отдел три месяца назад.
    — Я рассказ принес из «Литературки» Хайта и Курляндского. Про Диогена. Хочу сценку сделать.
    — О чем рассказ?
    — О том, как человек бочку нашел и решил в нее залезть, подумать спокойно. А ему все мешали. Мол, зачем бочку украл? Что о тебе иностранцы подумают? А ну, вылезай!
    — Ну, а ты при чем?
    — Я тоже бочку на сцену выкачу. Залезу в нее. А шпрех будет меня выживать.
    — И что ты хочешь сказать этим?
    — Что у нас столько блюстителей всяких развелось, что диогенам и места нет.
    — Эге, куда завернул, — говорит Тихомиров. — Выходит, в нашей стране диогенам житья не дают?
    — Не в стране, а в цирке. И не диогенам, а клоунам. Разница есть?
    Тут вмешалась его заместительница Кичалова Марина Викторовна — на первые две секунды миловидная женщина с большими зубами:
    — Если вы клоун, налейте воды в бочку и сидите там. А в диогены играть нечего. На арене это кощунство.
    — Если бы я Маркса играл, а шпрехшталмейстер — Энгельса, — говорю, — тогда бы кощунство было. А так просто шутка.
    — Ничего себе шутка. А что про нас эти скажут? Которые за рубежом. Наши враги идеологические. Ты что, забыл, что мы не одни живем? И каждый из нас, как на фронте.
    — Да этих врагов, — кричу, — в наш Циркконцерт на канате не затащишь! А впрочем, наверное, вы правы. Я сейчас же бегу в хозяйственный магазин лопату покупать.
    — Это зачем?
    — Окопы копать, землянки осваивать. Раз кругом враги идеологические. Раз каждый из нас как на фронте!
    И т. д. И т. п. С каким-то пренебрежением к клоунам. С отношением к ним, как к недоумкам. Вот почему я и написал это письмо, которое сейчас читает бабушка.

ГЛАВА N + 1
(Про то, у кого дело — главное)

    — И пропади ты пропадом! — говорит бабушка. — И откуда ты такой взялся на нашу семью?! Сколько же можно в блаженных ходить?! И что, отослал уже?!
    — Отослал.
    — Значит, опять по лезвию пойдешь?
    — Опять, бабушка.
    — Дурак ты, дурак!
    — Но я — творческий человек, а он — чиновник. Значит, я заведомо прав, механически.
    — А как он съест тебя с потрохами, где тыокажешься? И что будет с теми, кто за тебя? Их же просто топтать начнут. Механически.
    Она была, конечно, права, и я тоже начал злиться:
    — Ну вот что, бабушка, если у тебя есть более важные дела в жэке или где, ты ими и займись. Я и без тебя в эту игру сыграю.
    — Один?
    — Ну, не совсем один. Есть у нас своя компания. Но без тебя. Без твоего запаса знаний и бесценного опыта демагогии.
    Вдруг она говорит:
    — Ладно, играем. Тут уже насторожился я:
    — Что-то здесь не так. Что-то ты легко согласилась, родимая формалисточка. В чем дело, бабушка?
    — А в том, что все это куда серьезней, чем ты думаешь. Придется всю биографию просматривать. Просто перетряхивать для собрания. И мы увидим, чего ты добивался каждый раз, когда головой рисковал. Чтобы навсегда с этим покончить.
    — Или взять за правило.
    — Очень сомневаюсь.
    — По рукам!
    — А что касается котлетоподгораемости, купи ты мне новую сковородку. Старая-то совсем износилась.
    — Идет, бабушка!
    А про себя я подумал: «Во времена пошли — сковородки изнашиваются!»
    Все-таки верно, что время сейчас бежит втрое быстрее, чем раньше. И пора измерять его не часами и годами, а сковородками. «Это было пять сковородок назад».
    Тогда и будет без обмана. Со стороны пространства и времени.
    — И еще, — говорит бабуся, — приготовь мне список лиц, в этом деле заинтересованных. С указанием, чем они могут быть нам полезны и чем вредны. И перечень всех твоих поступков, закончившихся выговорами и предупреждениями, то есть документами. Если есть благодарности, о них не забудь. Я уже молчу о грамотах ЦК ВЛКСМ, врученных тебе по ошибке отдельных недалеких руководящих работников. И прессу приложи.
    — Все будет сделано, товарищ главный интриган!
    Она ушла, но тут же вернулась.
    — Еще мне потребуется список предметов, изучаемых в эстрадно-цирковом училище.

ГЛАВА N + 2
(Список заинтересованных лиц и другие документы)

    Список заинтересованных лиц, с указанием занимаемых постов, полезности и вредности, слишком длинен и запутан. К тому же он неоднократно перетряхивался и менялся. Поэтому я его не привожу.
    А перечень выговоров и благодарностей, а также почетных грамот, выданных мне по недосмотру отдельных руководящих работников, выглядел так:
СТАРАЯ РАБОТА
    1. Выговор за разгильдяйство в рабочее время.
    2. Грамота за организацию курсов для школьников, поступающих учениками на завод.
    3. Выговор за организацию дебоша при поездке на сбор картофеля.
    4. Возмущенное письмо от сестры-хозяйки и группы отдыхающих дома отдыха «Звездочка», г. Ногинск.
    5. Выговор за шутовство в государственном учреждении — в Управлении торгом города Чистоомута.
    6. Грамота за образцовую работу радиорубки в пионерском лагере «Клязьма».
НОВАЯ РАБОТА
    1. Газетные заметки «Клоун пришел к детям», «Нужны ли нам такие номера?», «Веселье на гастролях», «Новое на эстраде» и др.
    2. Благодарность от персонала детской больницы поселка Кубинское клоуну Бултыху за помощь в критической ситуации.
    И еще к списку была приложена зачетная книжка клоуна Топилина Владимира Ивановича, окончившего цирковое училище десять лет назад и преподающего там актерское мастерство.

ГЛАВА N + 3
(Товарищеский разговор о товарищеском суде)

    И пошел я на работу. Вернее, на разведку в Циркконцерт. Там все на меня как на ненормального смотрят. Пальцами показывают. Скандал, чувствую, разгорается.
    Вижу, Мосалов идет. Антон Савельевич. Главреж. Один из трех цирковых заправил.
    — Привет, — говорит, — революционер. Ну, как дела? Сухари уже сушишь?
    — Почему сухари? Пирожные сушу. Большое начальство сухарей не переваривает. У него зубов нет.
    — Это у кого зубов нет? Это для кого ты пирожные сушишь?
    — Как для кого? Для Тихомирова, завлита нашего. Я все о нем пекусь. Сушусь то есть.
    — Это ты, милый, зря! Да у него зубов полон рот. Одних зубов мудрости штук восемь.
    — Ну что ж! — говорю. — Бывает и такое, что у человека вся мудрость в зубы ушла. Только меня зубы мудрости не беспокоят. Я зубов подлости опасаюсь. С этим у него как?
    — Нормально. Можно не беспокоиться. Полный комплект налицо.
    Сто раз я поражался и поразился опять. Ну, как это мне удается людей к себе располагать?! На самые рискованные разговоры раскалывать. Колдовство какое-то. На нерве, что ли?!
    — Ну, спасибо, — говорю, — успокоили вы меня, утешили. А то я все сомневался, а вдруг на честного человека напал? Теперь вижу, и вы на моей стороне, раз его подлецом считаете.
    — Я на своей стороне, — отвечает. — И на стороне дела — новой юбилейной программы. Ну, все, привет. До встречи на товарищеском суде.
    Тут я насторожился.
    — Ого! Неужели так далеко зашло, и судить Тихомирова будут?
    — Не его, а тебя, герой-затейник.
    — Если меня, то это судебная ошибка получится. Но и на том спасибо, уважаемый главный свидетель обвинения.
    — Бери выше.
    — Ах, простите, товарищ следователь. Я просто ваши способности недоучел, гражданин высокочтимый прокурор. Не думал я, что вы так быстро карьеру сделаете, уважаемый председатель высокого суда.
    — И учти. Я, как человек, на твоей стороне. Но как чиновник, хороший чиновник хорошего государства, я — против.
    Хорошая и вечная ситуация. У Соловьева в «Истории России» про времена Алексея Михайловича сказано: «Во всех странах то, что выгодно человеку — купцу, ремесленнику, чиновнику, — выгодно и государству. В России же, что выгодно человеку, государству невыгодно». И человек свою прибыль старается делать втихаря от власти. Это один ученый серб сказал. Сколько веков прошло, а все то же: как человек — «за», а как чиновник — «против»!
    Но, так или иначе, спасибо Мосалову, что предупредил. Дело-то вон куда поворачивается!
    Как я обычно работаю, я и сам не знаю. Только дело у меня ладится. Выхожу я на сцену и сам-то себе нравлюсь. Просто горжусь собой, как волк из «Ну, погоди!». Пиджак у меня — пиджак-шкаф с откидными карманами. Один карман спереди, два по бокам. Откидываются они, как мосты у замка, и на цепочках висят. Хочешь вазочки ставь с цветами, хочешь работай, как за письменным столом. Все на мне яркое, несусветное — красивый я!
    Обычно я хорошо работаю, а сейчас настроение у меня тошное. Только что певцы выступали. Теперь гимнасты будут. Им нужно много аппаратуры. И наша задача с Топилиным тянуть время. Слава богу, что мы на пару с ним работаем. Выручай, брат Топилин!
    Выходим на сцену с разных сторон. Идем по кругу и кричим:
    БУЛТЫХ. Эге-гей! «Емельян Пугачев»! «Емельян Пугачев»!
    ТОПИЛИН. Эге-ге-ге-гей! БУЛТЫХ. Эге-ге-ге-гей!
    ТОПИЛИН. Эге-ге-ге-гей-э-э-э-ге-ге-ге-ге-гей!
    БУЛТЫХ (передразнивая). Эге-ге… ге-ге… ге-ге. Раскричался тут! Эге-гей! Ходит и кричит! Ходит и кричит! Разорался тут, как «Емельян Пугачев»!
    ТОПИЛИН. При чем тут Емельян Пугачев? Емельян Пугачев — это такой народный вождь.
    БУЛТЫХ. Насмешил. «Емельян Пугачев» — это такой пароход.
    ВМЕСТЕ. Здравствуйте, ребята! Дорогие школьники и школьницы!
    ТОПИЛИН. Пионеры…
    БУЛТЫХ… и пионерки.
    ТОПИЛИН. Октябрята…
    БУЛТЫХ… и октябрюнки, то есть октябрюшки…
    ТОПИЛИН. Может быть, октя-брюки? Или октя-валенки? Эх, ты! Надо говорить — октябрята-мальчики, октябрята-девочки.
    БУЛТЫХ. Понятно. Москвичата-мальчики и москвичата-девочки!
    ТОПИЛИН. Да нет! Дорогие москвичи и москви… чоночки… То есть москвичин-чики…
    БУЛТЫХ. Москви-чайнички! То есть москви-ложечки!
    ТОПИЛИН. Москви-тарелочки! Москвиведрышки!
    БУЛТЫХ. Москви-чайные сервизики! Москви-чимоданчики!
    ТОПИЛИН. Короче, всем-всем привет!

    И пошло-поехало! У нас с Топилиным есть одно правило — в каждый номер вставлять что-то непредвиденное. Для нервности. Вот сейчас октябрюшки выскочили. Я их подсунул. А не надо бы. Тихомиров ведь начеку. И пришьет он мне подрыв Всесоюзной октябрю… в общем, Всесоюзной организации дошкольников.
    А с товарищеским судом это они хорошо придумали. Суд ведь может возбудить ходатайство об увольнении. И мое место сразу всем ясным становится. Я — подсудимый. Я руководителя оскорбил. И никакой я не борец за юмор, за лучшую деятельность организации под названием Циркконцерт.
    Дело это куда серьезнее оказывается, чем я предполагал. Права бабушка Вера Петровна. Светлая голова! Подарить бы ей десять лет моей жизни.

ГЛАВА N + 4
(О всемирной справедливости)

    Если вы думаете, что я всегда клоуном был, вы ошибаетесь. И кем только я не был! И школьником, и сборщиком на заводе, и студентом-заочником, и инженером. И везде со мной не знали что делать.
    Вот, к примеру, завод и история моего первого выговора — за разгильдяйство в рабочее время.
    Работаю я в первую смену. Собрал свой автопилот, а следующий начать не могу. Деталей нет. Все как делают? Кто в курилку — анекдоты слушать, кто книжку под столом читает, кто незаметно карманный приемник ладит. Благо, деталей государственных хоть пруд пруди. Главное, чтобы начальство не видело, что люди бездельничают.
    А мне все это надоело. Не хочу прятаться. Принес я с собой матрас надувной, накачал его и спокойно спать укладываюсь. Рядом со столом. Мастер наш Колбасин увидел и в крик:
    — Что это за новости?!
    — Ничего, — говорю.
    Колбасин разозлился, начальника цеха позвал:
    — Вот, смотрите! Цирк на работе устраивает! Спит за государственный счет.
    Начальник цеха т. Нестеркин говорит:
    — Ты не горячись, Колбасин. Давай разберемся, с чего бы он так? Тут нельзя рубить с плеча. Может, человек заболел. Может, из сил выбился. Может, просто с ума сошел.
    Стали разбираться.
    — Конечно, сошел, — решили. — Надо людей из дурдома вызвать.
    Тут еще начальство подошло — слух по цехам прокатился: сборочный среди дня мертвый час устраивает — на матрасиках спят. Сам Дмитриев — главный инженер — влетел. Кричит:
    — Ты свой «Руб» собрал?!
    — Собрал.
    — Почему следущий не начинаешь?
    — Радиоламп нет.
    — Как нет? Начальника лампового цеха сюда. Выговор ему! Лишить премии.
    — А я при чем? — кричит начальник. — Я ни при чем, у меня вакуумная установка не работает.
    — Почему не работает?
    — Ремонтники отладить не могут.
    — Начальника ремонтного цеха ко мне. Выговор. Лишить премии. Почему отладить не можете?!
    — Насосов вакуумных на складе нет. Отдел снабжения не завез.
    — Почему не завезли? Начальник снабжения отбивается:
    — У нас заявок не было, а запас кончился.
    — Обоим выговор! Обоих премии лишить! Лодыри!
    Сборщики сроду такого не видели. Вот, оказывается, как главный производственные совещания проводит. Вот почему от него среднее начальство с валидолом вываливается. Тут он снова ко мне:
    — А ты, раз такой умный, инструмент бы свой в порядок привел. Паяльники, осциллограф, тестеры.
    — А у меня они, — говорю, — всегда в порядке.
    Проверили — идеал. Хоть сейчас на выставку. Мастер Колбасин даже зубами заскрипел от раздражения.
    — Ну, ладно, — говорит главный, — если у тебя все так хорошо, почему бы тебе о производстве не подумать — рацпредложение не подать?
    — А я, — говорю, — уже три подал. Да все никакого ответа нет.
    — Начальника БРИЗа сюда! Привели начальника.
    — Понимаете, мы сейчас заняты. Мы стенд к юбилею оформляем.
    — Весь оформили? Или еще есть место? — спрашивает главный.
    — Есть еще.
    — Вот там и поместите мой приказ. Выговор. Лишить премии.
    Короче, через этот мой матрас ползавода премии лишилось.
    — А мне что делать? — спрашиваю.
    — А ничего, — говорит главный Дмитриев. — Спи, к чертовой матери!
    И таких случаев у меня сколько хочешь было.

ГЛАВА N + 5
(Грамота за организацию курсов для школьников)

    Вот еще случай моей заводской работы. Пришло к нам письмо из соседней школы. Дирекция просила прислать лучших представителей завода. Чтобы они могли рассказать старшеклассникам о заводе, о профессиях, о наших приборах и проблемах. А то ребята школу кончают, а чем заниматься, не решили. Некогда им было решать — успеваемость их заедала. И любовь, и дружба.
    И наши лучшие представители должны были школьникам глаза раскрыть. Научить их правильно жить и приносить пользу.
    Стали искать лучших представителей.
    Лучший инженер сразу нашелся. Сам главный решил перед ребятами выступить. Очень нужны были заводу молодые грамотные люди.
    С лучшим слесарем тоже было просто. Был у нас на заводе такой замечательный слесарь — Матвей Розов. Слесарил он мало, зато говорить умел замечательно. Не было ни одной конференции, ни одной районной инициативы, где бы он ни сидел в президиуме.
    У него всегда был полный карман резцов. И он увлекательно рассказывал, как один такой толковый резец может заменить десять бестолковых слесарей-инструментальщиков.
    С наладчиками-юстировщиками тоже было все в порядке. Работал у нас такой человек замечательный — Бычков. Руки золотые. Ему даже проектировщики доверяли. Они звонили в цех и спрашивали:
    — Кто новую гировертикаль налаживает?
    Если им отвечали: «Бычков», — они понимали: прибор работать будет.
    Ему, единственному на весь завод, доверяли в чертежи изменения вносить.
    Про него Дмитриев говорил:
    — Я его на весь ваш сборочный цех не променяю.
    Осталось лучшего сборщика найти. Дмитриев в наш цех позвонил:
    — Определите, кто там у вас лучший. Начальник цеха Нестеркин собрал сборщиков и спрашивает:
    — Кто тут у вас лучший? Надо Лебедева послать Сергея. И чистый он, и аккуратный. Всегда в галстуке, и брака у него никогда не бывает.
    Мастер Колбасин возражает:
    — Нельзя Лебедева к детям посылать. Какой он лучший! Он тут на днях в обед целый час за туфлями для жены простоял. А прибор за него Мишуков собирал.
    Тогда Нестеркин говорит:
    — Может, Мишукова и пошлем. С доски почета его не снимаем. Хороший специалист.
    — Да как же его к ребятам послать, — кричит Колбасин, — когда он с женой скандалит! Вон у меня сколько писем на него! Он жену до истерики доводит — дома не ночует.
    — Хорошо, — решает начальник. — А вот Сергиенко сидит, как он?
    Колбасин опять недоволен:
    — Я его вчера застукал, он в рабочее время под столом самовар паял.
    Нестеркин кричит:
    — Что же это получается? Не цех у меня, а пристанище какое-то. Как я с такими людьми десять лет работал, план выполнял?! Что же у нас ни одного порядочного сборщика нет?
    Тут я встал.
    — Есть, — говорю.
    Люди вздохнули — ну, слава богу!
    — Хотя бы Корзинкина. И на работу приходит вовремя, и с мужем не скандалит. Верно?!
    Мастер Колбасин кивает, мол, так.
    — И металлолома в прошлый субботник больше всех собрала. Так?
    Мастер кивает: так.
    — И вышивает она лучше всех крестиком. Ее работы даже на выставку берут. А как она котлеты жарит!
    — При чем тут котлеты?! — кричит начальник цеха. — Мы же приборный завод, а не фабрика-кухня! Работает-то как она?
    — В работе, — говорю, — есть у нее один маленький недостаток. Не умеет она приборы собирать, она тока боится.
    Тогда Нестеркин встал и заявил:
    — Ну, вот что. Нас просили лучшего сборщика прислать, а не ангела. Посмотрите показатели за три последних месяца, кто больше всех приборов собрал, того и посылайте.
    И, как ни странно, этим человеком я оказался. Мастер Колбасин за голову схватился.
    — Как же его посылать?! Он же там цирк устроит! Опозорит нас!
    Но делать нечего — послали.
* * *
    И вот в рабочее время вызывают меня на проходную. Машина подана, едем в школу выступать.
    Главный инженер Дмитриев Виктор Павлович, наладчик-механик Бычков, слесарь-разговорник Розов, сборщик-электрик — я.
    Дмитриев меня узнал:
    — А, главный спальщик! — И стал своему шоферу рассказывать: — Знаешь, какую штуку он с матрасиком учудил!
    Сам Дмитриев здоровый, а шофер у него еще здоровее. И одеты одинаково. Ну, просто два бугая. И кто из них кого возит, не поймешь. Кажется, два замминистра из главка прибыли.
    Всю дорогу Дмитриев про меня рассказывал и закончил так:
    — Надо же, такой лодырь, и вдруг на тебе, лучший сборщик! Чудеса в решете!
    Встретили нас в школе с цветами. В зале полно ребят — десятиклассников. Собрались они без особого энтузиазма. Дел у каждого невпроворот, а тут сиди и слушай скукомотину про производство.
    Лица у ребят прекрасные — незапуганные и независимые. Так и видно — несколько вожаков сидят, причем одна — девочка, а вокруг них водовороты компаний.
    Школьное начальство нас представило, и Дмитриев начал выступать. Выступал он всегда резко и интересно:
    — Ребята, вы знаете, что в больших городах средняя производительность труда выше, чем в маленьких? И намного выше. А почему?
    (Пауза.)
    — Ну, что молчите? Думаете, что в провинции люди глупее? А в больших городах более умные живут? Особенно в столицах… Правильно?
    (Одобрительная пауза.)
    — Кто согласен со мной, поднимите руки.
    Поднялось несколько весьма неумных рук.
    — Так вот те, что подняли руки, несут чушь. Даже самый темный крепостной крестьянин времен Пушкина из глухой деревни запросто облапошит в жизненной ситуации современного десятиклассника. Потому что он умнее по жизненному опыту. А дураки и у нас в Москве встречаются. Чего там далеко ходить. Вчера звоню по телефону. Снимает трубку какой-то олух:
    — Алло, — говорю, — можно Галилова?
    — Чего?
    — Галилов есть?
    — Нету.
    — А Игнатов?
    — Чего?
    — Тьфу, ты! Это какой телефон?
    — Чего?
    — Номер у него какой?
    — На нем нет номера.
    — Просто пещерный житель. Дурак коллекционный, марочный.
    Школьники засмеялись. Приятно, когда высокое начальство так весело ругается с трибуны.
    — Дело не в том, что в провинции дураки живут. А в том, что в больших городах средний уровень образования выше. Школдесятилеток больше. А кто сейчас является золотым фондом каждого завода? Ребята двадцати-двадцати пяти лет — бывшие десятиклассники. Кому их больше удастся заманить, тот через пару лет и по качеству, и по сложности продукции другие заводы обскачет. Они чертежи читать умеют, физику знают. По крайней мере, есть ли ток в цепи, пальцами проверять не станут, а прибор возьмут. А самое главное — они обучены обучаться. Приготовлены к процессу постигания неведомого. Они понимают, что и зачем они делают, а не трудятся, как мартышки. Осмыслить им важнее, чем выполнить. У кого есть возражения?
    В зале все молчат. Какие уж тут возражения. Все изложено, как в учебнике.
    — А теперь я вам скажу, чем наш завод лучше других. Ну, во-первых, мы — опытный завод, и платят у нас больше. Во-вторых, мы территориально недалеко от вас. В-третьих, производство у нас чистое, высокой квалификации. Даже токари работают в белом. Любой наш сборщик или механик для другого завода — ценность. Сертификатная. И последнее. Я знаю, что многие из вас мечтают быть физиками, инженерами, учеными. Так вот, у нас для этого полное раздолье. Есть вечерний техникум при заводе, и открывается филиал приборного института. Через пять лет ты и сборщик высшей квалификации, и инженер, диплом у тебя в кармане. А таким специалистам в наше время цены нет. У кого есть возражения?
    В зале все молчат. Какие уж тут возражения. Все изложено, как в учебнике.
    Тут меня черт дернул встрять:
    — Виктор Павлович, можно вопросик?
    — Давай.
    — Вы насчет инженеров сказали. Вот я сейчас сборщиком работаю. Правильно?
    — Правильно.
    — Оклад у меня двести. Верно?
    — Верно.
    — За освоение новой техники десять процентов приплачивают. Так?
    — Так.
    — И сверхурочные бывают до пятидесяти процентов. В общем, иногда до трехсот рублей набегает.
    — Понятно, — говорит Дмитриев. — Вот откуда у нас перерасход заработной платы.
    — А теперь я закончу институт, и куда вы меня направите?
    — В лабораторию старшим инженером или в цех технологом.
    — И какой оклад?
    — Сто двадцать. И квартальная премия тридцать процентов.
    — Спасибо, Виктор Павлович. Дмитриев, как всегда, не растерялся:
    — Видите, ребята. У нас даже простой сборщик больше инженера зарабатывает.
    После этого выступал Матвей Розов. Его выступление всегда страничку «Знаете ли вы» напоминало.
    — Знаете ли вы, что впервые сдвоенный резец применил Петр Первый?
    — Знаете ли вы, что английский премьер-министр Черчилль любил в свободное время поработать на токарном станке?
    — Знаете ли вы, что есть оборудование, позволяющее работать под микроскопом?
    — Что вода на висячие сады Семирамиды поднималась при помощи винта Архимеда? И если бы не было этого винта, воду надо было бы поднимать с помощью ста пятидесяти верблюдов. Сейчас винт Архимеда используется в каждой мясорубке.
    И так далее, и тому подобное. Все жутко интересно, а вспомнить потом, что он говорил, практически невозможно.
    Потом Дмитриев Бычкова представил. Вернее, просто показал:
    — Это наш ГЛАВНЫЙ РАБОЧИЙ МЕХАНИК. Рабочий шестого разряда. А с ним даже членкоры советуются. В теории он ничего не понимает и формул не знает. И не мудрено. Там каждая формула длиной с полкилометра будет. Но все он чувствует и на любой вопрос ответить может. Он единственный на заводе, кому НИИ, поставляющий расчеты, разрешает чертежи менять. Они ему больше, чем себе, доверяют. Одних рацпредложений он четыре в месяц подает. Одно хитрее другого. А наше опытное производство для умного человека просто Клондайк. Что хочешь придумывай и предлагай. Лишь бы это прибыль давало. И один Бычков дал нам больше прибыли, чем весь электроремонтный цех. Говорить он не любит и, кажется, вообще не умеет. Поэтому вы просто на него посмотрите. Ты, Бычков, иди и просто постой на трибуне.
    Бычков постоял. Я захлопал, и все вокруг зааплодировали.
    Потом Дмитриев меня представил. Рассказал историю про меня и про спальный матрас. И закончил ее своим удивлением по поводу того, что лучшим сборщиком я оказался, а не какой-нибудь другой серьезный и достойный человек. С хорошим обликом и биографией. Я говорю:
    — Серьезность, ребята, это еще не достоинство. Индюк тоже серьезный. А особенно баран. Но только был у нас на заводе такой случай. В механическом цехе. Вбивали в бетонную стенку костыли. Специальным таким пистолетом-молотком. Вкладывается в ствол костыль и пороховой патрон. Подносят пистолет к стенке — бабах — половина костыля в стене, половина персонала в обмороке. Цех огромный. Эхо от взрыва полчаса перекатывается. Вот пару раз пистолетчик бабахнул и третий раз приготовился. А тут по цеху идет комиссия. Нарядные такие, важные, в белых рубашках. Представили себе?
    — Представили.
    — Видим ясно…
    — И вдруг как трахнет! Мы-то люди тренированные, привычные. Уже два выстрела пережили, и то у нас инструменты из рук попадали. А им-то, новичкам, каково? И тут кто-то как крикнет: «Ложись!» Ну и рухнули они, как подкошенные, в ужасе! Лежат, в себя приходят, потери подсчитывают. Одного, самого молодого, под руки увели. Да еще один наш электрик в обморок шлепнулся. Он в это время рубильник включил для точила. Он включил, и как бабахнет! Ему в голову пришло, что он завод взорвал. А за это спасибо не скажут. Потом наше начальство несколько суток рабочих допрашивало: «Кто крикнул?! Признавайтесь, а то хуже будет. Признавайтесь, добром просим». Но кричальщик не признался и, по-моему, правильно сделал. Из-за него всем начальникам в цехе так шею намяли, что они волей-неволей беднягу бы слопали. Механически. Где бы премии не дали, где бы в квартире отказали, где бы в самый дождь на картошку отправили. К чему я это говорю? А к тому, что в тот день производительность труда в цехе была самая высокая. Рабочие хохотали, мастера посмеивались, а начальник цеха сквозь зубы, но все-таки улыбался. Это и сказалось на выработке.

    Или вот. Сейчас в сборочном цехе разрешили включать несерьезную музыку. И никто в приборах ничего не путает. И производительность у нас улучшается. Но самое главное вот что. Сколько бы вам про завод ни рассказывали, сколько бы экскурсий у вас ни было, ничего вы не узнаете про свою будущую работу. И выбрать место себе не сумеете. Я предлагаю организовать курсы для поступающих на наше предприятие. Или наоборот, для желающих бежать от него как можно дальше. И готов руководить этими курсами, потому что хорошо знаю завод. Объясняю я все очень толково. Вот пример. Что такое главный инженер? Каков его статус на заводе? Отвечаю формулой, пропорцией:

    Отсюда:
    На этом все кончилось. На обратном пути Дмитриев у меня спросил:
    — Это кто же у нас комиссию на пол положил? Почему я ничего не знаю?
    — Потому что до вашего сведения, Виктор Павлович, не все доводят. Уж больно вы человек крутой. Неожиданный и суровый. Неизвестно, чем этот доклад кончится. Это раз. А во-вторых, это я уложил. Так что учтите, Виктор Павлович. И когда вас в главк переведут, о чем слухи упорные ходят, делегаций по цехам не водите.
    — А пошел бы ты! — сказал Дмитриев.

ГЛАВА N + 6
(Истоки источности и причины причинности)

    — Дорогая бабушка и дорогой товарищ мой Топилин! Вот смотрите вы на меня и меня судите. И не за тем, чтобы самим сделать выводы и чему-нибудь научиться, а затем, чтобы меня изменить. Сохранить вы меня хотите и улучшить. А того не понимаете, что все это бесполезно. Потому что я в жизни не просто двигаюсь, а бегу перед паровозом, пытаясь спиной его остановить. А вагоны его гружены чугунными отливками. И задерживать меня бессмысленно. Я прошибу любое препятствие. Или расшибусь сам.
    — На любой паровоз есть свой стрелочник! — сказала бабушка.
    — И зря ты думаешь, что поезд столь неповоротлив, — заметил Топилин. — На нем и направо можно отправиться, и налево. И, между прочим, в обратную сторону. И никого еще не радовало, что машинист — дурачок.
    — Во-первых, я и не машинист даже. А во-вторых, я далеко не дурачок.
    — Ты у нас, конечно, светоч. Ну, просто маяк разума. Со знаком качества! Ну, да ладно, выкладывай свои выговоры и благодарности.
    На очереди был:
ВЫГОВОР
за организацию дебоша при поездке на сбор картофеля.
    Как-то получается, что начальство всегда от меня избавиться хочет. Больно много я приношу ему забот. Когда люди требуются на картошку или на склад овощи перебирать, моя фамилия первой называется. А на этих складах или картошке у меня опять приключения.
    Тогда я был уже инженером. И вытурили меня на сбор картошки под Можайск сырой осенью.
    Подогнали к проходной машины. Смотрю я, что за народ в них садится, и ужасаюсь. Или дети совсем — ученики, или довольно мрачного вида оболтусы. Дети трезвые, а оболтусы успели где-то под забором глотнуть, и в рюкзаках у них что-то звенит.
    Время горячее. Каждый хороший работник на счету. Кого мастер отправит в подшефное село? Или учеников-малолеток, или разгильдяев-прогульщиков. Из инженеров никого. Только я да Майка Гаврилова из лаборатории гироскопов. Я у Майки спрашиваю:
    — Ты чего это собралась? Видишь, какая здесь публика?
    Она в ответ:
    — Вижу. Когда мы в институте на картошку ездили, очень весело было. И здесь, думала, будет так же. Хотела от завода отдохнуть. Да, видно, не наотдыхаешься.
    Приехали. Поселили нас в школе. Спросили:
    — Кто умеет варить? Вышел один дядя мрачный.
    — Я кухарничал.
    Отвели его на кухню, показали, где котлы, где дрова. Но продуктов не дали.
    — Завтра дадим, к обеду. Мы ваше начальство предупреждали, чтобы на первый день еду брали с собой. Сначала сами кормитесь, а уж потом за наш счет поправляться будете.
    Пошли мы с Майкой грибы собирать… Возвращаемся к школе, а там дым коромыслом — в спортзале драка идет. Два здоровенных парня повара ухайдакивают. Оба пьяные, и дело у них не очень ладится. Один парень в тельняшке, а другой в гимнастерке на босу грудь в сапогах. А повар просто в трусах до колен. И лавки у них в ход идут, и ведра, и мотает их по матрасам от стенки к стенке. И окно они лавкой выколотили.
    А вокруг по углам стоят юнцы, как на физкультуре, и смотрят. Кто с испугом, кто с недоумением. Оказалось, повар у этих двоих пол-литру украл из сапога. А это для них святое.
    Гляжу, тот, который в гимнастерке, лопату схватил — и на повара. Сейчас у бедного последние мозги вышибут. Я с ходу кинулся, схватил могильщика поперек спины и бросил на матрас.
    Он аж ошалел от удивления! Встал на ноги и на меня. Полутолкнул-полутреснул. Я от него шаром бильярдным лечу через класс. Делаю вид, что меня такой богатырь швырнул, хоть стенку прошибай! А сам в матросика как врежусь! И рухнули мы с ним. Только я понарошку, а он, бедняга, по-настоящему.
    Удачно вышло. И матросика уложил, и гимнастерочник счастлив. Вот, мол, как я их, гадов, разбрасываю! А это важно, чтобы он в драке доволен был. Чтобы в нем злость зверская не пробудилась. Иначе конец.
    Но тут повар в трусах тоже ко мне направляется с кулаками. Сообразил, что я теперь враг как бы общий. И матросик оклемался. Того гляди убьют.
    Слава Богу, пьяные. Руками они машут, пролетают мимо с грохотом. А я тихо-тихо так к двери. И в коридор.
    Настроение неприятное. Погулял с час, полтора. Что делать? Хоть вешайся. До станции двадцать километров. И что в городе скажешь? Жаловаться, что ли, на ребят? Так не вмешивался бы. Тоже мне — дружинник. Они тебя не трогали. Может, они каждый вечер так развлекаются. Заместо домино.
    Делать нечего. Иду снова в класс. Но сам ноги держу в обратную сторону. Сердце где-то в кишках запуталось. Тут ко мне направляются двое. Один — матросик в тельняшке. Второй — парень, которого я раньше не видел. Что-то есть в нем спокойное, располагающее. Чем-то он диван или шкаф напоминает.
    — Ты что, — спрашивает, — бить его хотел или разнимать? — и показывает на матросика.
    Хотел я сострить, что бить. Хобби у меня такое: как увижу матросика — сразу набрасываюсь и по морде! Но дело под вечер, не до шуток.
    — Разнимать, — говорю.
    — Тогда так. Или ты простишь Степу, или дашь ему по морде.
    — Я ни прощать не хочу, ни по морде давать.
    — Тогда я сам ему въеду.
    А Степа на него почтительно так посматривает и даже физиономию наполовину подставил. Лицо у него красивое, кудрявое, только очень неумное.
    — Давайте завтра поговорим. Но парень на меня давит:
    — Такие дела на завтра не откладываются. Или извини его, или бей.
    Видно, пока меня не было, власть переменилась и шкаф-диван атаманом стал. Вокруг народ собирается. Получается как-то странно. Мне, вроде, навстречу идут, условия создают, морду подставляют, а я кочевряжусь, против коллектива выпендриваюсь.
    — Хорошо. Считайте, что я его извинил. А завтра все равно поговорим.
    На этом все легли спать. А утром поваром назначили меня. Вернее, попросили быть. И я согласился.

ГЛАВА N + 7
(Антиалкогольная — продолжение картофельной)

    И вот как-то дело наладилось. Дали мне двух помощниц самых слабеньких, в поле бесполезных, и мы стали столовую в порядок приводить.
    Все вымыли, вычистили. Столы протерли. На них полевые цветы в стаканах поставили.
    На первый раз я в котел двойную порцию мяса положил. Целый чан какао приготовил и хлеба с маслом на столы выставил из расчета — ешь сколько хочешь.
    Я знал, что люди голодные, как заключенные, придут.
    И верно. Впервые за все время они наелись. И на меня стали с благодарностью смотреть.
    Дальше совсем нормально стало.
    Погода плохая. В школе холодно и сыро. А у меня на кухне тепло и чисто. И девчонки по вечерам ко мне потянулись во флигель. На уют и чистоту. Садятся на скамеечки, греются. Истории рассказывают.
    Я, разумеется, бесплатно сидеть не даю. Мне одному трудно. Давайте помогайте картошку чистить. Вот они и работают. А за ними ребята потянулись. Кавалеры. Я их тоже запрягаю.
    — Эй, ребята, — говорю. — Выделите парочку из пятерых — дрова позарез нужны.
    Они скрипят, но парочки выделяют. Но больше всех я Степу уедал:
    — А, моряк пришел! Степа, будь другом, помоги котел вычистить. Вас на флоте учили железки драить!
    Он меня тихо ненавидел. И кухню обходил стороной.
    Но зато в столовой у меня идеал. Клеенки блестят, и ромашки на столах. Еда вкусная. И всегда кофе и какао есть и хлеб свежий с маслом, для особо голодных. Так что вся публика ко мне сильно расположилась. Я даже хулиганить начал. Однажды говорю:
    — Хотите, лекцию проведу с вами антиалкогольную? С демонстрацией?!
    Дело в том, что выпивка у ребят не переводилась. Наберут они пару лишних мешков картошки и в город на грузовике. А там быстро мешки ликвидируют по схеме товар-деньги-товар. По этой марксистской схеме у них за один мешок две поллитры выходило.
    Вот поэтому я однажды и говорю:
    — Хотите, лекцию с вами проведу антиалкогольную? С демонстрацией? Я вам будут рассказывать, а желающий — пить.
    Народ заинтересовался. Тем более — воскресенье, день отдыха, в поле идти не надо.
    Выбрали мы свободный класс. Девушки и парни за партами расселись.
    Бутылка водки у меня была припасена. И лекцию я продумал. Одного я боялся: выйдет атаман-шкаф, тот самый, который меня Степиной мордой угощал, или кто из его помощников — все, конец лекции с демонстрацией. Они и две бутылки выпьют на глазах у зрителей без особого вреда для организма. Только разрумянятся и есть захотят. И лекция не о вреде, а о пользе алкоголя получится.
    Но тут я правильно все рассчитал. Никто из них даже за выпивку не захотел шутом становиться. А Степа-морячок клюнул. Давай — демонстрируй меня. Чихали мы на всяких пижонов.
    Что же, о'кей. Я и начал.
    — Нет, лично я не против выпивки. И сам люблю выпить, с удовольствием. Но штука она больно коварная. Сначала человек ею распоряжается, а потом она начинает им командовать. Возьмем, к примеру, Степу. И высокий он, и красивый. И остроумия не занимать. И, наверное, не одна девочка по нем сохнет. Разве не так?
    — Так, так. Ты давай наливай. Начинай демонстрацию.
    Налил я ему немного. Он хватанул.
    — Хорошо пошла? — кричат из зала.
    — Что надо. Эй, лектор, огурчиков нет?
    — Нет, — говорю. — Я лекцию про выпивку читаю, а не про закуску. Итак, первые сто грамм действуют благотворно. Сосуды расширяются, человек румянится, настроение улучшается. Я бы даже сказал, что сто грамм — полезная штука. Особенно когда собрались малознакомые люди по важному делу и им надо контакт установить. Что, Степа, правильно я говорю?
    — Правильно. Да больно много. Давай наливай еще.
    — Не спеши, Степа. У нас же лекция, а не выпивка в подворотне.
    — А что подворотня? — кричат опять из зала. — В подворотню люди не от радости идут! В кафе с рублем не пойдешь. А пивные позакрывали.
    — В деревне и то лучше. Какая-нибудь бабка самогон гонит. У нее и выпивка, и закуска есть. И разговаривать можно хоть весь вечер.
    Тут мой демонстрируемый окончательно расстроился:
    — Чего я тут сижу? Давай наливай, душа просит.
    Пришлось налить.
    — Ну, как? — закричали из зала. — Захорошело?
    — Стакан не проглоти!
    — Оставь малость!
    — Фиг вам, — говорит Степа. — Выходили бы, когда вас звали. Ну, давай, лектор, валяй дальше.
    Я продолжаю:
    — Сейчас Степа сказал золотые слова — душа просит. Точнее бы сказать, организм. И чем дальше, тем сильнее он просить начинает. И все сложнее с ним справиться. Все это мы сегодня увидим. Если, конечно, Степа от демонстрации не откажется. Серьезно, ты намерен работать?
    — До победного конца! Из зала кричат:
    — А утром продолжение будет? Про опохмелку?
    — Нет, — говорю. — У нас лекция про алкоголь, а не про алкоголизм.
    — Несправедливо! — кричат дружки. — Человек ведь завтра мучиться будет!!!
    Девчонки кричат:
    — Пусть мучается. Для науки. Один раз можно!
    — Какой там один! Он каждый день пьяный! При нем можно целый институт держать антиалкогольный!
    Но мужики несогласные:
    — Слышь, лектор! Ты не все давай. Сто грамм оставь на утро!

    Смотрю, моя лекция не туда пошла. Аудитория больше Степе сочувствует, чем мне. Хоть совсем закрывай эту антиводочную пропаганду. И никак моя беседа с опохмелки стронуться не может.
    — Эй, — кричу, — когда вы тут сами гуляете, не больно-то вы про завтра думаете. А тут вдруг забеспокоились!
    — Потому что обычно мы просто пьем. А здесь по науке. А по науке опохмеляться обязательно. Чтобы сердце не остановилось.
    Я постарался разговор в другую сторону повернуть:
    — Согласен. Может, действительно пьянство у нас как-то не так поставлено. (Спасибо Розову — главному говорильщику.) Не так организовано, как бесплатное лечение, например. То есть, не продумано. Может, нужно в городе позволить пенсионерам в подвалах пиво продавать и сосиски, как в Болгарии. Чтобы люди не в подворотне собирались побеседовать, а в кафе.
    — А что? Давно пора. И от пенсионеров польза будет.
    — А в домино там можно будет играть?
    — Конечно.
    — А в карты?
    — Не знаю. Это же только предложение мое.
    — А не знаешь, и говорить нечего, — вставляет Степа. — Наливай.
    — Наливаю. Но сейчас речь не о том. Не о будущем. А о том, что у нас, заводских, ни одно собрание без выпивки не обходится. А ведь есть такие компании, где и без пьянства интересно. Я два раза попадал. Спор у них за столом такой стоял, что не до водки! Это аспиранты были, кибернетики.
    — Ага… Понятно… У них денег нету…
    — Вот они и спорят…
    — Где деньги достать…
    — Чтобы выпить. Тут Степа заговорил:
    — Ты что, забыл? Давай наливай.
    — Подожди, Степа, лекция только началась. Не опережай события.
    — Да плевал я на твою лекцию! Нечего из меня мартышку делать! Наливай, твою мать!
    Я к зрителям:
    — Мне срочно ассистент нужен из желающих. Одному мне со Степой не справиться. Кто хочет?
    Никто не хотел. И какая-то тревожность повисла в воздухе. Тут меня злость стала одолевать. В этих ситуациях ни за что не надо поддаваться событиям. Как только почуют, что ты в растерянности, начнут на тебя давить со страшной силой. Не зря американцы в инструкции по борьбе с наркоманами рекомендуют ночным прохожим: «Никогда не идите боязливо. Не имейте вид жертвы. А то вы можете действительно ею стать. Пусть боятся вас».
    — Подожди, — говорю, — Степочка. Ты нам нервы тянул, и не раз. Теперь мы тебе потянем, раз вызвался в демонстрации участвовать, работай. Отрабатывай выпивку. А просто наклюкаться без меня можешь. Продолжаем лекцию… После большой дозы выпитого у человека замедляется реакция, появляются или благодушие, или повышенная агрессивность. Вот как сейчас у Степы. Язык у него заплетается. Ну-ка, Степа, попробуй сказать больше пятнадцати слов подряд.
    — Да он и не знает столько!
    — Сказали тоже! Он и двадцать знает.
    — Матерных.
    — Только связать не может.
    — А пусть он стихотворение прочтет.
    — Прочтешь, Степа?
    — Отчего не прочитать. Есть такое стихотворение:
Вышли звери из трамвая,
Глядь, на улице пивная.
Огонек в пивной горит
И зверей туда манит.
Вот зашли, заняли столик.
Самый главный алкоголик —
Престарелый лев морской —
Говорит друзьям с тоской:
«Как напьюсь, всегда тоскую».
Лев в ответ: «Кати