Скачать fb2
Крестовые походы. Священные войны Средневековья

Крестовые походы. Священные войны Средневековья

Аннотация

    Крестовые походы – один из самых интересных периодов истории Средневековья. Священные войны, санкционированные, как считалось, самим Богом, оказали заметное влияние на характер политических процессов в Европе: определили внутреннюю политику, повысили престиж папства и способствовали установлению более стабильного государственного строя.
    Профессор Брандедж в своей книге приводит документальный обзор Крестовых походов. Сочетая отрывки из фундаментальных трудов и увлекательное повествование, автор описывает историю походов, начиная с великого германского паломничества 1064–1065 годов и кончая падением Акры в конце XIII века. Цитаты из «Иерусалимской истории», «Истории франков» и других документов позволяют по-новому взглянуть на Крестьянский поход под предводительством Петра Пустынника, феодальные походы и становление латинских государств.


Джеймс Брандедж Крестовые походы. Священные войны Средневековья

    Посвящается Джеми

    Мудрый сын радует отца.
Книга притчей Соломоновых

Глава 1
Подготовка

I

    Западная Европа в период, непосредственно предшествовавший началу папством Крестовых походов, была небольшой ограниченной территорией, куда входили центральная и северная части Италии, Галлия, Западная Германия и Англия. Со всех сторон население этого западного мира было окружено чужими враждебными народами. Некоторые из этих соседей, такие как византийские греки, были развитыми и культурными людьми, вероятно, даже в большей степени, чем обитатели Западной Европы, другие, например славяне, населявшие Восточную Германию, были людьми грубыми и примитивными. Все соседи Западной Европы того периода имели одну общую черту: они были потенциальными врагами Запада. Кроме того, все они населяли территорию потенциального западного завоевания, колонизации и поглощения.
    В течение двухсот лет, последовавших непосредственно после 1050 года, длилась экспансия Запада во всех направлениях. Скандинавия покорилась христианству. Славяне в Германии были безжалостно оттеснены на русские равнины колонистами из Саксонии и других стран Запада, в то время как славяне, оставшиеся в Германии, Польше, Богемии, а также в Прибалтийских странах, были вынуждены принять латинское христианство. Мусульмане, снова и снова терпящие поражение в Испании и Португалии, постепенно под натиском западноевропейских рыцарей отказались от большей части Иберийского полуострова. Мусульманские и византийские поселения в южной части Италии и на Сицилии были востребованы для Запада норманнами. В этот же двухсотлетний период Палестина и Сирия подверглись сначала западному завоеванию, затем созданию группы латинских колоний и в завершение, в самом конце периода людям предстояло увидеть уничтожение этих отдаленных аванпостов энергичной, расширяющейся, но чрезмерно растянутой западной цивилизации.
    Таким образом, Крестовые походы были одной фазой масштабного движения народов Запада к расширению своих границ и включению в состав западноевропейской семьи большинства своих непосредственных соседей. По сути, Крестовые походы явились составной частью начала европейского колониализма.

II

    Но назвать Крестовые походы просто одной фазой первой главы в истории европейской экспансии значит рассказать только часть истории. Они выполнили еще целый ряд функций. В своей основе они были также религиозным движением, главной целью которого в глазах западноевропейцев было насаждение латинского христианского правления в святых местах: в Иерусалиме и Вифлееме, Сирии и Палестине. Сирийские и палестинские святые места, те, где происходили главные события в жизни Иисуса и ранних святых и мучеников христианской церкви, были священными для европейских христиан. Сам факт, что в этих местах правят и их часто посещают нехристиане, считался европейцами страшным грехом. Это было преступление против Бога. Поэтому одной целью Крестовых походов было вырвать Святую землю из рук мусульман и вернуть ее христианам.
    Более того, Крестовые походы были священными войнами, санкционированными, как считалось, самим Богом, чтобы отомстить тем, кто своим присутствием осквернил Святую землю. Крестоносцы считали, что действуют от лица Бога, являясь его инструментами мести последователям Мохаммеда.
    Крестоносцы шли по стопам поколения своих предшественников, которые приходили в святые места не как завоеватели, а как невооруженные пилигримы. Набожные европейские христиане регулярно, начиная с ранних дней христианства, совершали паломничества в Палестину. Мусульманское завоевание Иерусалима в VII веке не слишком повлияло на паломничество. Мусульмане по большей части избегали препятствовать паломникам, которые, вообще-то говоря, были выгодны для покорителей Святой земли. С VIII до XI века поток западных паломников в Палестину медленно возрастал по частоте и количеству участвующих в нем пилигримов.
    Одна из самых крупных и важных паломнических экспедиций до начала Крестовых походов была предпринята большой группой германцев в 1064–1065 годах. Их путешествие может считаться типичным по количеству связанных с ним опасностей и описывается современником экспедиции – летописцем из Нидеральтайха следующим образом.

Великое Германское паломничество 1064–1065 годов

    Почти невероятное число людей отправилось в этом году[1] в Иерусалим, чтобы поклониться Гробу Господню. В паломничестве приняло участие так много людей, и так много было сказано о нем, что мы решили лишь кратко суммировать здесь все происшедшее.
    Самыми выдающимися личностями, принявшими участие в паломничестве, были архиепископ Зигфрид из Меца, епископ Вильгельм из Утрехта, епископ Отто из Ратисбона и епископ Гюнтер из Бамберга. Епископ Гюнтер, хотя и был моложе остальных, не уступал им в мудрости и силе духа. Хотя сейчас, после его смерти, мы едва ли можем писать об этом без горестных стенаний, Гюнтер в то время был славой и столпом всего общества. Те, кто был знаком с его секретами, говорили, что во многих отношениях он был самим совершенством, вплоть до мельчайших деталей.
    За этими личностями последовало множество графов и князей, богатых и бедных, и их количество превысило двенадцать тысяч[2]. Как только они пересекли реку, известную под названием Морава, на них стали нападать воры и разбойники. Благоразумно избежав этих опасностей, они осторожно продвигались к городу Константинополю. Они вели себя настолько достойно во всех отношениях, что это поразило даже заносчивых греков. Греки были настолько потрясены благородной внешностью епископа Гюнтера, что приняли его не за епископа, а за короля римлян[3]. Они поверили, что он скрыл себя под обличьем епископа, потому что иначе не мог пройти через эти королевства к Гробу Господню.
    Они покинули Константинополь спустя несколько дней и, преодолев многие трудности и справившись со многими бедами, прибыли в Латакию. Епископ Гюнтер рассказал об их несчастьях в письме из Латакии своим людям, оставшимся дома. Кроме всего прочего он сказал: «Братья, мы действительно прошли огонь и воду, и в конце концов Господь привел нас в Латакию, которая упоминается в Священном Писании как Лаодикея. Венгерцы служили нам без веры, а болгары мучили нас. Мы спаслись от открытой ярости юзесов[4], мы видели греков и имперскую заносчивость жителей Константинополя, мы страдали в Малой Азии, но худшее было еще впереди».
    Во время пребывания в Латакии они каждый день встречали людей, возвращавшихся из Иерусалима. Они также показывали свои собственные, полученные недавно и все еще кровоточащие раны. Они публично свидетельствовали о том, что никто не может пройти этим путем, потому что вся земля занята самым свирепым племенем арабов, жаждавших человеческой крови.
    Перед паломниками встал вопрос: что делать и куда направиться? Прежде всего они, посоветовавшись, быстро решили отказаться от собственных желаний и понадеяться на Бога. Они знали, что, живые или мертвые, они принадлежат Богу, и потому, будучи постоянно начеку, они ступили на территорию язычников и направились к священному городу.
    Вскоре они прибыли к городу, названному Триполи. Когда городской военачальник-варвар увидел такое великое множество людей, он приказал, чтобы все они были жестоко умерщвлены мечом. Он надеялся посредством этого получить очень большую сумму денег. Тут же из моря (омывающего город с одной стороны) поднялось темное облако, из которого вылетало много вспышек молний, сопровождаемых ужасными раскатами грома. Шторм продолжался до полудня следующего дня, и волны моря поднялись на невиданную высоту. И тогда язычники, объединившиеся перед лицом страшного ненастья, стали кричать друг другу, что христианский Бог сражается за своих людей, собирается сбросить город и его население в бездну. Военачальник, не желавший умирать, передумал. Христианам позволили уйти, и море тотчас успокоилось.
    Преодолевая тяжелые испытания и бедствия, паломники наконец пересекли всю страну и подошли к городу, называемому Кесария. Там они отпраздновали Великий четверг, который в том году выпал на 24 марта. Они даже поздравили себя с тем, что счастливо избежали всех опасностей, потому что по расчетам пути до Иерусалима оставалось только два дня.
    На следующий день, в Страстную пятницу[5], около второго часа дня[6], когда паломники покидали Кафар-Саллам, они неожиданно попали в руки к арабам, которые набросились на них, как голодные волки на давно поджидаемую дичь. С достойной величайшего сожаления жестокостью они убили первых паломников – разорвали их на части. Сначала наши люди пытались дать отпор, но быстро поняли, что им это не под силу, и были вынуждены искать убежища в деревне. После того как они убежали, кто может описать словами, сколько человек было убито там, какую лютую смерть они нашли, сколько было бед и горя? Епископ Вильгельм из Утрехта, тяжело раненный и лишенный одежд, был оставлен вместе с другими умирать на земле. Три оставшихся епископа, вместе с внушительной толпой самых разных людей, заняли некое строение с двумя каменными башнями. Здесь они приготовились защищаться, сколько позволит Бог.
    Ворота строения были очень узкими, и, поскольку враг был рядом, паломники не могли разгрузить вьюки, которые везли лошади. Поэтому они потеряли лошадей, мулов и весь груз, перевозимый животными. Враги разделили все эти вещи между собой, а потом поспешили уничтожить владельцев имущества. А паломники, с другой стороны, решили взять в руки оружие[7], и с оружием в руках они храбро дали отпор противнику. Враг, возмущенный отпором, яростно устремился в атаку – язычники увидели, что паломники, от которых они не ждали никакого сопротивления, отчаянно защищались. В течение трех дней обе стороны сражались изо всех сил. Наши люди, измученные голодом, жаждой и бессонницей, дрались за спасение, за жизнь. Враги скрежетали зубами, словно голодные волки. Им никак не удавалось проглотить добычу, которую они держали в пастях.
    Наконец, в Пасхальное воскресенье[8] примерно в девятом часу дня[9] было решено начать переговоры о перемирии, и восьми язычникам разрешили подняться в башню, где находились епископы, чтобы выяснить, сколько денег епископы заплатят за свои жизни и разрешение уйти.
    Когда они поднялись в башню, тот, кто казался их вождем, подошел к епископу Гюнтеру, коего посчитал лидером паломников. Шейх развернул льняную ткань, которой была покрыта его голова[10], и обернул ее вокруг шеи сидящего епископа.
    – Теперь я взял тебя, – сказал он, – и все эти люди отныне находятся в моей власти. Я повешу тебя и всех, кого захочу, на дереве.
    Гюнтер не оставил эти слова без ответа, потому что благочестивый человек бесстрашен, как лев. Как только переводчик довел до его сведения слова шейха, Гюнтер, который вовсе не был напуган численным превосходством окруживших его врагов, немедленно вскочил и ударом кулака сбил язычника с ног. Почтенный человек поставил ногу на шею поверженного шейха и сказал своим людям:
    – А теперь поспешите. Как можно быстрее закуйте этих людей в цепи и выставьте их обнаженными, чтобы остановить метательные снаряды, которые их люди бросают в нас.
    Задержки не было. Не успел он договорить, как его распоряжения были выполнены. Таким образом, атака язычников в тот день была подавлена.
    На следующий день в девятом часу губернатор царя Вавилона[11], который правил городом Рамла, наконец пришел с большим отрядом, чтобы освободить наших людей. Губернатор, слышавший о нападении язычников-арабов, посчитал, что, если эти паломники примут такую смерть, тогда никто не пойдет через эту территорию с религиозными целями, а потому он и его люди серьезно пострадают. Когда арабы узнали о его приближении, их войска рассеялись и убежали. Губернатор забрал тех, кто был пойман и связан паломниками, и открыл ворота, так что наши люди смогли уйти. Они направились в Рамлу, где по приглашению губернатора и населения города отдохнули в течение двух недель. Потом им разрешили уйти, и 12 апреля они наконец вошли в святой город.
    Нельзя описать словами реки слез, которые были здесь пролиты, количество и чистоту молитв и освященных даров, принесенных Господу, как и радостный дух, с которым паломники пели «Вспомни, Господи»[12].
    После того как они провели там тринадцать дней, с религиозным рвением выполняя свои обеты Богу, они в конце концов ликуя вернулись в Рамлу. Множество арабов встречались во многих местах на их пути, лежали в засадах на подходах к дороге, потому что они все еще сожалели о добыче, которая была вырвана из их пастей. Однако наши люди ведали об этом. Они дали деньги за проезд торговым людям. Когда они увидели благоприятный ветер, то сели на корабль. После удачного путешествия на восьмой день они сошли на берег в порту Латакии. Отбыв оттуда через несколько дней, они с радостью, наконец, прибыли, хотя и не без больших трудностей и страданий, на венгерскую границу к берегам реки Дунай.

III

    В то самое время, когда епископ Гюнтер и его благочестивые германцы продвигались по пути к Иерусалиму, в Восточном Средиземноморье происходили важные перемены. На протяжении многих поколений на Ближнем Востоке господствовали три великие силы: Аббасиды из Багдада управляли Ираном, Месопотамией и Туркестаном, Фатимиды из Каира управляли Египтом, Палестиной и Южной Сирией и христианская Византийская империя, потомок и преемник Восточной Римской империи Античности, контролировала Северную Сирию, Малую Азию и Балканы.
    Однако в 1055 году в этом регионе неожиданно появилась новая сила. Мощные и свирепые племена турок-сельджуков из Центральной Азии взяли Багдад. Оттуда султан сельджуков Тогрул-бек атаковал византийские провинции в Сирии и Малой Азии. Смерть Тогрул-бека в 1063 году принесла только короткую передышку в атаках сельджуков. При племяннике и преемнике Тогрул-бека Алп-Арслане Византии снова стали угрожать быстрые и грозные армии турок-сельджуков.
    Чтобы встретить турецкую угрозу, византийский император Роман Диоген весной 1071 года выступил с целью захватить Малую Армению. 26 августа в районе Манцикерта византийская армия попала в ловушку, устроенную турками, и была уничтожена. Это несчастье открыло дорогу для повсеместного и почти не встречающего сопротивления покорения турками Малой Азии.
    От ударов, нанесенных турками при Манцикерте, Византия пошатнулась и оказалась почти что разорванной на части хаотическими событиями последующих лет. Император Михаил Дука в отчаянии был вынужден обратиться за военной помощью к папе – великому реформатору Григорию VII. Григорий с энтузиазмом встретил обращение Византии. Он попытался пробудить на Западе общий интерес к византийскому делу и даже подумывал лично возглавить армию, которая освободит Византию и также избавит Святую землю от мусульманских правителей. Хотя планы Григория так и не исполнились (в основном из-за вовлечения папства в отчаянную борьбу за контроль над западной церковью), три письма понтифика показывают, до какой стадии дошли эти планы. Сходство этих планов с Крестовым походом, который проповедовался двадцать один год спустя, поразительно.

Папа Григорий VII предлагает военную помощь Византии

    Вы должны помнить, с какой огромной приязнью римская церковь всегда принимала Ваше Величество и с какой особенной любовью она всегда наслаждалась Вашей дружбой. Вы также не могли забыть обещание, данное Богу перед телом Петра, князя апостолов, в присутствии нашего почтенного предшественника папы Александра… что, когда понадобится, Ваши силы всегда придут на помощь для защиты владений святого Петра. Помня Ваше благородное обещание, мы заклинаем и увещеваем Вас приготовить свои военные силы для помощи и освобождения римской церкви. Надеемся, Вы, если будет необходимо, придете со своей армией на службу святого Петра.
    Мы не намерены собрать великое множество солдат, чтобы пролить христианскую кровь… Мы надеемся, что, когда норманны будут умиротворены, мы переправимся в Константинополь на помощь христианам, которые, будучи сильно удручены частыми ударами сарацин, жадно просят, чтобы мы им протянули руку помощи. <…> Вы можете быть уверены, что Вы и все те, кто присоединится к Вам в этой экспедиции, получите двойную – скорее многократную – награду, мы верим в это, от Петра и Павла, князьев апостолов. (Рим, 1 марта 1074 года)

    Епископ Григорий, слуга слуг Господних, всем тем, кто хочет защищать христианскую веру, – приветствие и апостольское благословение.
    Мы хотели бы сообщить вам, что носитель этих даров после своего недавнего возвращения из дальних странствий посетил нас в апостольском дворе. От него, как и от многих других, мы узнали, что язычники торжествуют над христианской империей, что они несут смерть и опустошение и с тиранической жестокостью захватили все почти до стен города Константинополя. Они убили много тысяч христиан, как будто это были стада скота. По этой причине, если мы любим Господа нашего и называем себя христианами, мы должны горько горевать о жалкой судьбе столь великой империи и населяющих ее христиан. Но в этом случае только беспокоиться и горевать недостаточно. Пример нашего Спасителя и обязательство братской любви требует, чтобы мы пожертвовали жизнями ради освобождения наших братьев. Так же как и он «положил за нас душу свою, и мы должны полагать души свои за братьев»[13].
    Мы заклинаем вас верой, в которой вы объединены через Христа, ожидая усыновления, искупления тела нашего[14], и мы увещеваем вас властью Святого Петра, князя апостолов, чтобы вы, движимые подобающим состраданием к ранам и крови братьев ваших и гибели упомянутой империи, направили свою силу, во имя Христа, на помощь братьям вашим. (Рим, 1 марта 1074 года)

    Епископ Григорий, слуга слуг Господних, славному королю Генриху[15] – приветствие и апостольское благословение.
    Если Господь в некотором смысле позволил моему уму открыться Вам, я знаю вне всяких сомнений, что, благодаря его беспредельной милости, никто не может отделить Вас от моей искренней привязанности. Но я уверен, что в милости своей он однажды откроет, что я люблю Вас со всей искренностью. <…>
    Более того, позвольте мне заметить Вашему Величеству, что большая часть заморских христиан истребляется язычниками в неслыханном поражении и наподобие скота ежедневно избивается и что род христианский уничтожается, они смиренно молят нас о помощи, чтобы христианская вера в наше время, не дай Боже, совершенно не погибла. Я был тронут великим горем… и я предпринял шаги, чтобы пробудить и поднять тех христиан, которые хотят отдать свои жизни за братьев своих, защищая закон Христа. <…> Вдохновленные Богом итальянцы и живущие по ту сторону Альп люди, как я слышал, или, скорее, как я могу утверждать, открыто приняли этот приказ. Уже более пятидесяти тысяч человек подготовились, так что, если я стану их понтификом и лидером, они смогут поднять свой бронированный кулак против врагов Господа нашего и под его руководством пройдут весь путь ко Гробу Господню.
    К этому делу меня особенно побуждает и то обстоятельство, что константинопольская церковь, не согласная с нами относительно Святого Духа[16], стремится к согласию с апостольским престолом. Армяне, многие из которых отбились от католической веры, и почти все жители Востока ждут решения веры апостола Петра относительно разных мнений…
    Но, поскольку великие начинания требуют великих советов и помощи великих, если Господь позволит мне начать, я буду искать Вашего совета и, если Вам будет угодно, Вашей помощи. Потому что если, милостью Божьей, я отправлюсь в поход, то оставлю римскую церковь (после Бога) на вас, чтобы вы заботились о ней, как о святой матери. И чтобы вы защищали ее честь. Сообщите мне как можно скорее о ваших пожеланиях в этих делах…
    Пусть всемогущий Господь, от которого исходит все хорошее, отпустит вам все ваши прегрешения.

Глава 2
Провозглашение Крестового похода

I

    Бесплодные попытки папы Григория VII обеспечить военную силу для борьбы на Востоке не смогли остановить турецкую угрозу Византии. Продвижение турок на византийскую территорию в Малой Азии быстро продолжалось после 1074 года, и последствия для Византии оказались почти катастрофическими. Губернаторы провинций и военные командиры один за другим восставали против правительств сменявших друг друга императоров в Константинополе, в то время как норманны, которые уже вытеснили византийцев из их колоний на юге Италии и Сицилии, добавили трудностей греческим императорам, вторгнувшись в балканские провинции империи. Хаос угрожал сокрушить единственное мощное христианское правительство в Восточном Средиземноморье, когда в 1081 году в результате другого бунта подающий самые большие надежды византийский военный лидер, молодой Алексей Комнин, захватил трон.
    За тридцать семь лет правления Алексея I постепенно стабилизировались границы империи, норманны были изгнаны с Балкан, был положен конец вторжениям турок. Также возродилось внутреннее управление империей. Однако Алексей, несмотря на величайшую энергию и несомненный талант руководителя, не мог предпринять, не получив помощи, контрнаступления против турок. Он сумел стабилизировать границы империи, но не смог вернуть территории, захваченные турками в течение десятилетий, предшествовавших его восшествию на византийский трон. Алексей был вынужден терпеть, поскольку все равно ничего не мог с этим сделать, присутствие турецкого султана в Никее, то есть менее чем в сотне миль от Константинополя.
    Военные обязанности Византии были тяжелыми: существовала длинная дунайская граница, которую следовало защищать от постоянных угроз самых разных врагов, включая турок-огузов, куманов, печенегов, а также болгар и славян. Норманнское вторжение на Балканы, хотя и было успешно отражено после более чем пяти лет сражений, вынудило империю постоянно оставаться на страже, ожидая новой агрессии с этой стороны. А в Малой Азии, где Византия уже потеряла почти все, кроме горстки прибрежных городов, существовала длинная, плохо определенная граница, которую следовало защищать от грозного вероломного противника.
    В 1095 году Алексей решил снова обратиться, как это сделал Михаил Дука двадцатью годами раньше, за военной помощью к западному христианскому миру. Он надеялся получить от Запада войска, крайне необходимые как для того, чтобы защитить существующие позиции, так и для наступления на турок-сельджуков, которые теперь контролировали Малую Азию. Для византийского императора, ищущего помощь на Западе, проще всего было обратиться к папе {1}, духовному лидеру Запада. Соответственно, Алексей отправил послов к правящему понтифику папе Урбану II, бывшему ученику и коллеге папы Григория VII.
    В марте 1095 года в Риме находился антипапа Климент III, а папа Урбан II председательствовал на церковном соборе в Пьяченце, что в Северной Италии. Там к нему явились византийские послы и передали послание своего императора. Судя по всему, настойчивость просьб Византии произвела на Урбана сильное впечатление. Послам предложили обратиться к церковному собору, который, как утверждают, насчитывал 4 тысячи церковников и более 30 тысяч мирян[17]. Послы императора обрисовали слушателям страшную картину мусульманского завоевания Востока – вплоть до самых стен Константинополя. Есть основания полагать, что они особенно подчеркнули тот факт, что Иерусалим и Гроб Господень осквернялись руками язычников. Последнее было представлено собору как одна из главных причин того, что чрезвычайно важны и срочно необходимы совместные действия христиан против турок. Папа Урбан II, очевидно, был так же впечатлен личным повествованием послов, как и доставленным ими посланием. Утверждают, что он лично обратился к собору с просьбой поддержать византийцев.

II

    Требования и доводы, приведенные в Пьяченце в пользу западного вмешательства на Востоке, несомненно, заставили папу Урбана задуматься о происходящих там событиях и поразмыслить о роли, которую может сыграть папство в деле оказания военной помощи Византии. Мы не располагаем записями размышлений Урбана весной и летом 1095 года – в это время он путешествовал по Северной Италии из Пьяченцы в Верчелли, Милан, Асти и Комо. Но основные направления его мыслей очевидны.
    В течение десятилетий папство было в весьма напряженных отношениях с патриархами Востока. Может ли ответ Запада на просьбы с Востока о военной помощи положительно сказаться на укреплении папской дисциплины в церквах региона? Кроме того, в течение десятилетий папство поддерживало христианское покорение Испании и для этой цели дало духовные привилегии тем, кто принял участие в войнах против мусульман. Может ли быть применена та же техника, чтобы исключить гибель, которой, похоже, закончится ситуация на Востоке? Почти на протяжении века папство поддерживало усилия по обеспечению гражданского мира в Европе, ограничению частных феодальных войн на Западе. Сможет ли западная военная экспедиция на Восток хоть в какой-то степени внести свой вклад в достижение этих целей? Вероятно, самой тревожной была история последних двадцати лет в Европе, отразившая всепоглощающую разрушительную вражду между империей и папством. Быть может, успешная военная кампания на Востоке, под покровительством папы и возглавленная им, поднимет престиж папства и даст ему силу против западных противников? И если такую военную экспедицию необходимо организовать, когда, где и как следует начинать работу? Эти и аналогичные вопросы занимали понтифика в период после закрытия совета в Пьяченце до его прибытия во Францию.
    К 15 августа, во время своего пребывания в Ле-Пюи, Урбан, должно быть, принял какое-то предварительное решение, потому что оттуда он отправил французским иерархам требование встретиться с ним на Клермонском соборе 18 ноября. Сентябрь Урбан провел, путешествуя по Провансу, в октябре он побывал в Бургундии, освятив главный алтарь в новой базилике монастыря Клюни, где сам когда-то был монахом. 14 ноября папа Урбан прибыл в Клермон вместе с городским епископом, который так напряженно работал, готовя собор, что умер в ночь после приезда Урбана.
    Заседания Клермонского собора официально открылись в воскресенье 18 ноября 1095 года. Количество участников оценивается различными авторами по-разному. Но каково бы ни было точное их число, представляется очевидным, что совет посетили несколько тысяч архиепископов, епископов, аббатов и других высокопоставленных церковников, в основном с юга Франции. Десять дней было посвящено обсуждению чисто церковных вопросов, связанных по большей части с дисциплинарными реформами в церкви. Затем было объявлено, что во вторник 27 ноября папа обратится к общему собранию священнослужителей и мирян. На этой встрече Урбан впервые публично сообщил детали плана, который созрел у него за последние шесть месяцев. По свидетельству очевидца {2}, он сказал следующее.

Речь папы Урбана II на Клермонском Соборе

    «Народ франков! Вы пришли из-за Альп, вы избраны Богом и возлюблены им, что показано многими вашими свершениями. Вы выделяетесь из всех других народов по положению земель своих и по вере католической, а также по почитанию святой церкви; к вам обращается речь моя!
    Мы хотим, чтобы вы ведали, какая печальная причина привела нас в ваши края, какая необходимость зовет вас и всех верующих. От пределов иерусалимских и из града Константинополя пришло к нам важное известие, да и ранее весьма часто доходило до нашего слуха, что народ персидского царства[18], иноземное племя, чуждое Богу, народ, упорный и мятежный, неустроенный сердцем и неверный Богу духом своим, вторгся в земли этих христиан, опустошил их мечом, грабежами, огнем. Персы частью увели христиан в свой край, частью же погубили постыдным умерщвлением. А церкви Божьи они либо срыли до основания, либо приспособили для своих обрядов. Они оскверняют алтари своими испражнениями. Они обрезают христиан и обрезанные части кидают в алтари или в купели для крещения. Они рады предать кого-нибудь позорной смерти, пронзая живот, лишая детородных членов и привязывая их к столбу. Потом они гоняют свои жертвы вокруг него, и бьют плетью до тех пор, пока из них не выпадают внутренности и сами они не падают наземь. Иных же, привязанных к столбам, поражают стрелами; иных, согнув шею, ударяют мечом и таким способом испытывают, каким ударом можно убить сразу. Что же сказать о невыразимом бесчестии, которому подвергаются женщины, о чем говорить хуже, нежели умалчивать? Греческое царство уже до того урезано ими и изничтожено, что утраченное не обойти и за два месяца.
    Кому выпадает труд отомстить за все это, исправить содеянное, кому как не вам? Вы люди, которых Бог превознес перед всеми силою оружия и величием духа, ловкостью и доблестью сокрушать головы врагов своих, вам противодействующих?
    Поднимайтесь и помните деяния ваших предков, доблесть и славу короля Карла Великого, и сына его Людовика, и других государей ваших, которые разрушили царства язычников и раздвинули там пределы святой церкви. Особенно же пусть побуждает вас святой Гроб Господень, Спасителя нашего Гроб, которым ныне владеют нечестивые, и святые места которые ими подло оскверняются и постыдно нечестием их мараются. О могущественнейшие рыцари! Припомните отвагу своих праотцев. Не посрамите их!
    И если вас удерживает нежная привязанность к детям, и родителям, и женам, поразмыслите снова над тем, что говорит Господь в Евангелии: «Кто оставит домы, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради имени Моего, получит во стократ и наследует жизнь вечную». Не позволяйте собственности или семейным делам отвлечь вас.
    Эта земля, которую вы населяете, сдавлена отовсюду морем и горными хребтами, она стеснена вашей многочисленностью. Она не очень богата и едва прокармливает тех, кто ее обрабатывает. Из-за этого вы друг друга кусаете и пожираете, ведете войны и наносите другу множество смертельных ран. Пусть же прекратится меж вами ненависть, пусть смолкнет вражда, утихнут войны и уснут всяческие распри и раздоры. Начните путь к Святому Гробу, исторгните землю эту у нечестивого народа, землю, которая была дана Господом нашим детям Израилевым и которая, как гласит Писание, течет млеком и медом.
    Иерусалим – это пуп земли, край, самый плодоносный по сравнению с другими, земля эта словно второй рай. Ее прославил искупитель рода человеческого своим приходом, украсил ее деяниями, освятил страданием, искупил смертью, увековечил погребением. И этот царственный град, расположенный посредине земли, ныне находится в полоне у его врагов и используется народами, не ведающими Господа, для языческих обрядов. Он стремится к освобождению и жаждет освобождения, он беспрестанно молит о том, чтобы вы пришли ему на выручку. Он ждет помощи от вас, ибо, как мы уже сказали, пред прочими сущими народами вы удостоены Богом замечательной силой оружия. Вступайте же на эту стезю во искупление своих грехов, будучи преисполнены уверенностью в незапятнанной славе Царствия Небесного».
    Когда папа Урбан в своей искусной речи сказал это и многое в этом роде, тех, кто там был, соединило общее чувство, так что все возопили: «Так хочет Бог! Так хочет Бог!» Услышав это, достопочтенный владыка римский возвел очи к небесам, возблагодарил Бога и, мановением руки потребовав тишины, заговорил снова:
    «Возлюбленные братья! Сегодня мы видели, что, как сказал Господь в Евангелии от Матфея, «где двое или трое собраны во имя Мое, там я посреди них». Ибо если бы не Бог, который присутствовал в ваших помыслах, не раздался бы столь единодушный глас ваш; и хотя он исходил из множества уст, но источник его был единым. Вот почему говорю вам, что это Бог исторг из ваших уст такой глас, который он же вложил в вашу грудь. Пусть же этот клич станет для вас воинским сигналом, ибо слово это произнесено Богом. И когда произойдет у вас боевая схватка с неприятелем, пусть все в один голос вскричат Божье слово: «Так хочет Господь! Так хочет Господь!»
    Мы не повелеваем и не увещеваем, чтобы отправлялись в этот поход старцы или слабые люди, не владеющие оружием. И пусть женщины не пускаются в путь без своих мужей, либо братьев, либо законных опекунов. Они ведь являются больше помехой, чем подкреплением, и представляют скорее бремя, нежели приносят пользу. Пусть богатые помогут беднякам и на свои средства поведут с собою пригодных к войне. Священникам и клирикам любого ранга не следует идти без дозволения своих епископов, ибо, если отправятся без такого разрешения, поход будет для них бесполезен[19]. Да и мирянам не гоже пускаться в паломничество иначе, как с благословения священника.
    И тот, кто решит совершить это святое паломничество, и даст о том обет Богу, и принесет ему себя в живую, святую и весьма угодную жертву, пусть носит изображение креста Господня на челе или на груди. Тот же, кто пожелает, выполнив обет, вернуться домой, пусть поместит это изображение на спине промеж лопаток. Тем самым такие люди выполнят заповедь Господню, которую он сам предписывает в Евангелии: «И кто не берет креста своего и следует за мною, тот не достоин меня».
    Когда все это было сказано, один из римских кардиналов, по имени Григорий, прочитал «Конфитеор»[20] для всех присутствующих, которые теперь опустились на колени. Все они били себя в грудь, просили отпущения грехов. Когда отпущение было дано, последовало благословение, а после благословения толпа разошлась.

    На следующий день в Клермоне состоялось итоговое заседание собора. На этой встрече была достигнута договоренность о деталях организации похода. Епископ Ле-Пюи Адемар, которого Урбан посетил в августе, был избран папским легатом. Ему предстояло возглавить Крестовый поход в качестве личного представителя папы Урбана. Вероятно, на этой же встрече была назначена дата начала похода – 15 августа 1096 года. Это давало епископам время для чтения проповедей и вербовки новых рекрутов для участия в походе. Это также давало время рыцарям, которые собирались участвовать в походе, урегулировать все домашние дела.
    Папа Урбан провел следующие восемь месяцев во Франции, занимаясь церковными делами {3}. Скорее всего, он и сам вербовал рекрутов в славный поход, который провозгласил в Клермоне. 15 августа 1996 года, в день официального начала Первого крестового похода, Урбан пересекал Альпы, возвращаясь в Италию. Он был спокоен. Крестовый поход начался.

Глава 3
Крестьянский крестовый поход

I

    Урбан II и епископы, посетившие Клермонский собор, были не единственными проповедниками Крестового похода, да и западное дворянство было не единственным его участником, как того, вероятно, ожидал папа. Движение, начало которому положил Урбан в Клермоне, быстро разрослось, выйдя за рамки ожиданий папы. Крестовый поход, инициированный папой в Клермоне, проповедовался западному миру не только официальной церковной иерархией, но и многочисленными народными проповедниками и демагогами. Экспедиция западных рыцарей и знати, которую запланировал и вдохновил Урбан, быстро породила целую волну разнородных экспедиций, участники которых были выходцами по большей части из самых низких слоев западного общества. Эти народные походы, их было пять, обычно называют Народным или Крестьянским крестовым походом {4}, в отличие от феодального (сеньорального) Крестового похода, которым считались более официальные экспедиции рыцарей и знати. Что думал папа Урбан об этих стихийных и не подготовленных должным образом походах, можно только догадываться. До нас не дошли его соображения по этому вопросу.
    Самой известной фигурой в Народном крестовом походе был Петр Пустынник {5}, которого долго считали единственным организатором Крестовых походов вообще. Петр был определенно центральной фигурой и лидером двух народных экспедиций, которые действительно добрались до Константинополя и Малой Азии.
    Описания Петра Пустынника, данные его современниками, звучат крайне непривлекательно для теперешнего читателя. Невысокого роста, коренастый, Петр имел длинное худое смуглое лицо, которое, как и его тело, было обычно грязным. Он был аскетом, ходил босым и переезжал с места на место на осле. В пищу он употреблял рыбу и вино и, как правило, был облачен в плащ пустынника, из-за которого и получил свое прозвище. Однако по любым меркам Петра следует считать красноречивым и умеющим убеждать проповедником, способным поднять энтузиазм толпы. Наслушавшись его речей, люди покидали свои дома, друзей и собственность, грузили все, что было можно, на тележки и присоединялись к Петру и его спутникам для путешествия в Иерусалим.
    Петр Пустынник начал свои проповеди в конце 1095 го да. Зимой и весной 1095–1096 годов он ездил по Северной Франции, проповедуя Крестовый поход.
    Он ездил с места на место, собирая сотни последователей. К 12 апреля 1096 года, когда он прибыл в Кельн, их уже были тысячи. Рекруты Петра были весьма разношерстной группой. В нее входило много крестьян, некоторое количество горожан и знати (в основном безземельные рыцари и младшие сыновья знатных семейств), а также разбойники, преступники, женщины и дети.
    Кельн приветствовал будущих крестоносцев презрением и насмешками. А Петр невозмутимо продолжал проповедовать, собирая новых рекрутов. Предполагаемая задержка пришлась не по нраву многим из тех, кто присоединился к нему. И несколько тысяч последователей Петра 15 апреля вышли из Кельна, чтобы направиться к Святой земле. Передовой отряд был поручен заботам Вальтера Голяка, одного из безземельных рыцарей в окружении Петра.
    Сам Петр оставался в Кельне до 20 апреля, когда, убедив множество немцев последовать за ним, вышел в поход вслед за группой Вальтера. Обе группы, следовавшие с промежутком в пять дней, двигались по направлению к Венгрии и Константинополю. Некоторые их приключения были описаны Альбертом Ахенским, получившим информацию от одного из участников.

Вальтер Голяк и Петр Пустынник путешествуют на Восток

    В году 1096-м, в восьмой день марта[22] Вальтер по прозвищу Голяк, выдающийся рыцарь, вошел в Венгерское королевство, начав путешествие в Иерусалим по настоянию Петра Пустынника. Вальтера сопровождала большая группа французских пеших солдат, но в ней было только восемь рыцарей.
    Кальман[23], самый набожный король венгров, принял их ласково. Когда Кальман услышал о намерениях Вальтера и узнал причину его путешествия, он дал ему разрешение проследовать через королевство и купить продовольствие. Армия прошла без неприятностей через Семлин, где кончается венгерская граница. Здесь они мирно переправились через реку Саву в болгарский город Белград. Шестнадцать человек остались в Семлине, чтобы купить оружие, не ведая о Вальтере, который уже пересек реку. Несколько алчных венгров, уверенных, что Вальтер и его армия ушли, подняли руку на этих людей. Они отняли у них оружие, одежду, золото и серебро и потом позволили им уйти голыми и с пустыми руками. Безутешные люди, у которых теперь не было ни товаров, ни одежды, ни оружия, поспешили в упомянутый выше город Белград, где Вальтер и все остальные ставили лагерь за городскими стенами. Ограбленные доложили Вальтеру о том, что произошло с ними. Однако Вальтер принял новость спокойно и даже не подумал о возвращении и мести.
    В ту же ночь, когда шестнадцать собратьев, голые и с пустыми руками, присоединились к группе, Вальтер обратился к болгарскому правительству и магистрату города за разрешением купить необходимые запасы. Болгарские официальные лица, которые считали миссию Вальтера мошенничеством, а его армию – группой лазутчиков, запретили продавать им любые товары. В результате Вальтер и его армия были в смятении и начали захватывать и силой отбирать стада быков, коров и овец, которые паслись на пастбищах. Серьезная ссора, разгоревшаяся между болгарами и пилигримами, которые пытались угнать скот, еще больше накалилась и переросла в вооруженное столкновение. Когда ряды болгар увеличились до числа сто и сорок человек, некоторые члены армии пилигримов были отрезаны от основной группы и нашли убежище в часовне. А тем временем Вальтер лишился уверенности и его армия рассеялась, пока ряды болгар продолжали пополняться. Болгары окружили часовню и заживо сожгли шестьдесят человек, которые в ней прятались. Когда некоторые из них, чтобы спасти свои жизни, попытались выйти из часовни, многие были серьезно ранены.
    После этой катастрофы и потери людей Вальтер и его уцелевшие спутники укрылись в болгарских лесах. Через восемь дней он нашел убежище в очень богатом городе под названием Ниш в самом центре Болгарского царства. Там Вальтер сообщил властям о ранениях и ущербе, нанесенных его людям. Князь обошелся с ним по справедливости. Он дал Вальтеру деньги и оружие в качестве компенсации. Он также обеспечил безопасный проход Вальтера через болгарские города Стерниц, Филиппополь и Адрианополь. Еще Вальтер получил разрешение закупить припасы. Вальтер и его группа мирно прошествовали к Константинополю, главному городу Византийской империи. Когда они при были, была составлена смиренная петиция, в которой Вальтер просил императора позволить ему разбить мирный лагерь и купить некоторые жизненно необходимые продукты. А сам стал ждать прибытия Петра Пустынника, по убеждению и под руководством которого он отправился в путешествие. Когда Петр прибыл и их силы соединились, они должны были переплыть залив Святого Георгия. Там было лучше сражаться с турками и другими язычниками. Их просьбы были удовлетворены. Император Алексей ответил и дал им все, что они просили.
    Вскоре после этого упомянутый выше Петр и его огромная армия, столь же многочисленная, как песок в море, продолжили свой путь в Иерусалим. Армия Петра состояла из людей, которые были собраны в разных местах. Там были франки, швабы, баварцы и даже люди из Лотарингии.
    В ходе путешествия Петр прибыл в Венгрию, где он со своей христианской армией разбил лагерь перед воротами Оденбурга. Как только они устроились, Петр послал гонцов к венгерскому правителю с просьбой разрешить ему и его товарищам пройти через Венгерское королевство. Разрешение было дано при условии, что на королевской земле не будет мародерства и что армия по пути будет вести себя мирно. Все, что необходимо армии, следовало купить без ссор и столкновений. Петр возрадовался, услышав о благожелательности короля по отношению к нему и его людям. Он пересек Венгрию мирно, ведя справедливый обмен с его жителями. Там Петр и его армия добрались до Семлина без тревог.
    Когда Петр приблизился к границам Семлина, до него и его людей дошли сообщения, что местный правитель, человек по имени Гуз[24], бывший одной из самых видных фигур в Венгерском королевстве, испорчен жадностью и собирает группу вооруженных рыцарей. Еще было сказано, что Гуз организовал заговор с герцогом Никитой, болгарским правителем и губернатором города Белграда. Никита планировал собрать силы своих сателлитов и с ними напасть и уничтожить первые отряды Петра, а Гузу предстояло следовать позади и отсечь арьергард. Таким образом они хотели захватить и поделить между собой имущество армии – лошадей, золото, серебро, одежду.
    Петр слышал об этом, но, поскольку и венгры, и болгары были приверженцами христианской веры, он отказался верить, что они могли задумать такое преступление. Однако, когда Петр пришел в Семлин, он увидел на стенах оружие и имущество шестнадцати человек из группы Вальтера, которых венгры ограбили ранее. Петр убедился во вреде, нанесенном его союзникам, увидел их оружие и имущество и тогда призвал своих людей отомстить. Прозвучал сигнал, были подняты штандарты, и люди устремились к стенам. Они выпустили множество стрел по стенам. Их было так много, что венгры на бастионах не удержались и отступили в город, надеясь укрепиться там и отбить атаку.
    Когда Жоффруа Бюрель, пехотинец, житель Этампа, командир и знаменосец двух сотен сильных пеших солдат, услышал о бегстве венгров со стеновых бастионов, он быстро залез на стену по лестнице, которую случайно обнаружил неподалеку. За ним последовал рыцарь Райнальд из Брея, голова которого была покрыта шлемом, а тело – кольчугой. А потом уже все, и пешие солдаты, и рыцари, устремились в город.
    Почти семь тысяч венгров, побуждаемые бедственным положением и неминуемой опасностью, собрались, чтобы защитить город. Теперь они побежали через другие ворота, которые открывались на восток. Они вели на вершину очень высокой скалы. С одной стороны протекал Дунай, с другой находилось неприступное укрепление. Большинство венгров не смогли пройти в ворота, которые были очень узкими. Крестоносцы убили этих людей мечами перед воротами. Остальные были сброшены с вершины скалы. Их поглотили волны Дуная. Но многие сумели спастись на лодках.
    Около четырех тысяч венгров[25] было убито там, а пилигримов – только тысяча, и еще были раненые. После того как Петр одержал эту победу, он и его люди остались в Семлине на пять дней, потому что там обнаружилось изобилие запасов: зерно, стада овец и другого скота, питьевая вода и без счета лошадей.
* * *
    После такого безответственного, но весьма благоприятного начала в Семлине экспедиция Петра построила плоты, чтобы переправиться через реку Саву в город Белград. Получив известие о предстоящем прибытии крестоносцев, жители Белграда, и это вполне понятно, оставили свой город и скрылись в лесах. Византийский губернатор, видя, что у него недостаточно сил, чтобы справиться с неуправляемыми пилигримами, вывел свои войска в Ниш. Крестоносцы получили, таким образом, полную свободу действий в Белграде, которой не преминули воспользоваться – они разграбили и сожгли город. Продолжив путь, они 3 июля подошли к Нишу, где византийцы обеспечили их припасами и едой, но только после того, как крестоносцы дали заложников, что должно было гарантировать их мирное поведение в будущем. 4 июля группа пилигримов направилась к Софии, но столкнулась с проблемой, когда византийские войска, присматривавшие за крестоносцами, попытались арестовать нескольких человек, обвиняемых в поджоге мельницы. Последовал бунт. Никита повернул свои войска на крестоносцев, и группа Петра потерпела унизительное поражение. Сам Петр с пятью сотнями людей отступил в лес, где предпринял попытку реорганизовать свои поредевшие ряды. Впоследствии к Петру присоединились еще несколько тысяч крестоносцев, и 12 июля они прибыли в Софию. С этого момента, пока они находились на византийской территории, крестоносцев сопровождали организованные отряды византийских солдат, которые сумели поддерживать порядок во вздорной, плохо организованной толпе.
    Экспедиция достигла Константинополя 1 августа 1096 года. Император Алексей после встречи с Петром при первой возможности организовал переправу всех крестоносцев, и входивших в группу Вальтера Голяка, и следовавших с Петром Пустынником, через Босфор в Малую Азию. Переправа состоялась под надзором византийских военных 6 августа.

II

    Отсутствие организации и дисциплины, характерное для всего Крестьянского крестового похода, проявилось во всей красе, как только крестоносцы прибыли в Малую Азию и избавились от контроля византийцев. Трудное путешествие по Центральной Европе несколько остудило энтузиазм крестоносцев. Теперь они стремились использовать любую возможность для грабежей и мародерства. Они также хотели нанести поражение туркам, причем участники Крестьянского крестового похода, похоже, не ведали об их военной доблести. Группы крестоносцев беспечно бродили по побережью Мраморного моря. Сначала они остановились в покинутом городе Никомедии, а потом проследовали дальше до укрепленного лагеря в Киветоте. Здесь они решили подождать прибытия главных сил крестоносцев из Европы.
    Когда экспедиция обосновалась в Киветоте ждать дальнейшего развития событий, мораль армии еще больше деградировала, а эфемерный авторитет Петра у его людей исчез вовсе. Крестоносцы ссорились друг с другом, разбивались на небольшие клики. Они также совершали набеги – маленькими неорганизованными группами – на окрестные поселения. В середине сентября одна группа, в основном состоящая из французов, совершила набег на окрестности Никеи, столицы турецкого султана Малой Азии Килич-Арслана. Чтобы обеспечить себе защиту, группа германцев в конце сентября 1096 года захватила крепость Ксеригордон, решив сделать ее центром, из которого можно совершать набеги и грабить окрестности.
    Эти набеги имели крайне неудачный результат – они привлекли внимание турецкого султана Килич-Арслана к присутствию крестоносцев. Последствия были катастрофическими для участников Крестьянского крестового похода.

Убийство крестоносцев

    Турецкий правитель и лидер Сулейман[27], услышав о прибытии христиан, их грабежах и разбое, собрал 15 тысяч турок со всей Малой Азии и Хорасана[28]. Его войска были очень искусны в сражениях, воины являлись отличными лучниками, использовавшими луки из рога или кости. Спустя два дня после того, как они собрались, в город Никею издалека дошло сильно преувеличенное известие о победах германцев. Печаль и ярость Килич-Арслана еще более усилились из-за потери крепости, поражения и изгнания гарнизона, а также из-за рассказов о германцах.
    Посему на рассвете третьего дня[29] Килич-Арслан и все его войска вышли из лагеря в Никее к форту, который захватили германцы. Первая группа турецких воинов напала на христиан и разгромила их столь решительно, что германцы, яростно сопротивлявшиеся, не сумели удержать свои оборонительные позиции и под градом стрел были вынуждены покинуть стены. Тогда бедные беззащитные германцы укрылись от турецких стрел в крепости. Увидев, что им удалось вытеснить германцев со стен, турки приготовились перебираться через них. Германцы внутри форта были намерены во что бы то ни стало уцелеть. Некоторые из них стали копьями отражать атаки турок, другие отбивались мечами и боевыми топорами. Столкнувшись с мощным сопротивлением, турки не стали продолжать атаку.
    Поскольку им не удалось устрашить христиан, обрушив на них град стрел, теперь турки собрали все дерево, какое только смогли найти, у ворот форта. Они зажгли его, и оно разгорелось ярким пламенем. Некоторые здания вблизи тоже были подожжены. В конце концов пламя и жар стали настолько сильными, что некоторые германцы погибли, а другие в поисках спасения начали прыгать со стен. Турки убивали их мечами. Они взяли в плен около двух тысяч тех германцев, юные черты и тела которых показались им привлекательными. Все остальные были убиты копьями или мечами.
    Когда Килич-Арслан и его люди после ужасной бойни ушли и увели своих германских пленных, новости о побоище достигли лагеря Петра. Дух людей существенно ослаб из-за поражения их товарищей. Они стали совещаться друг с другом, чтобы решить, выступать ли немедленно и мстить за своих товарищей или подождать Петра, который незадолго до этого отправился к императору в Константинополь, где хотел обеспечить лучшие торговые условия для своих людей.
    В процессе совещаний Вальтер Голяк был против начала похода, призванного отомстить за братьев, пока ситуация не прояснится. И, по его мнению, следовало дождаться Петра и действовать, как он скажет. Петр, однако, не смог добиться разрешения императора вернуться.
    На восьмой день тысяча турецких солдат, люди чрезвычайно искусные в военном деле, вышли из Никеи. Они прошли через города на холмах и деревни, желая выяснить все про награбленное франками добро. Эти турки поставили себе задачу обезглавить как можно больше крестоносцев, которые скитались по окрестностям группами по десять – пятнадцать человек. Когда до лагеря Петра дошло известие, что турки совсем рядом и убивают христиан, люди отказались верить, что турки забрались так далеко от Никеи. Однако некоторые христиане посоветовали начать преследование турок, если они обнаружатся в непосредственной видимости.
    А тем временем, когда правда стала известна, среди людей начались волнения. Пехотинцы призвали Вальтера Голяка и других командиров армии Петра. Они спросили своих командиров, должны ли они мстить за неслыханную дерзость турок, но командиры запретили любые нападения до совещания с Петром после его возвращения. Глава пехотинцев Жоффруа Бюрель выслушал их ответы и затем сказал, что робкие солдаты едва ли ценятся в бою больше, чем храбрые рыцари. Он произнес грубую речь, в которой повторил свои обвинения и упрекнул командиров, которые запрещают войскам преследовать турок и отомстить за своих братьев. С другой стороны, командиры больше не могли выносить обвинения и оскорбления Годфрида и своих товарищей. Подстрекаемые яростью и негодованием, командиры согласились выступить против турок, какую бы цену за это ни пришлось заплатить. Люди не медлили. Всей кавалерии и пехоте в лагере был отдан приказ приготовиться на рассвете четвертого дня[30]. Затем прозвучал сигнал приготовиться к бою. Только недужные и те, у кого не было оружия, остались в лагере, а также женщины. 25 тысяч вооруженных пехотинцев и 5 тысяч рыцарей в броне собрались и двинулись к городу Никея, чтобы отомстить за своих братьев, вызвав Килич-Арслана и его турецких воинов на бой. Армия разделилась на шесть подразделений, и знаменосцы шагали на левом и правом флангах группы. Петр все еще отсутствовал, и его желания были неизвестны.
    Армия едва ли прошла три мили от ворот укрепленного лагеря в Киветоте. Они шли с шумом, громкими криками и похвальбой через гору и лес. Неожиданно Килич-Арслан и его достойная осуждения армия ворвались в лес с другой стороны. Враги двигались со стороны Никеи, чтобы совершить внезапное нападение на лагерь франков и убить христиан, которые не были готовы к нападению. Услышав шум, создаваемый христианской армией, Килич-Арслан захотел узнать, кто это так шумит. Он не ведал о намерениях пришельцев. Узнав, что ему навстречу движется христианская армия, он обратился к своим людям: «Франки, которым мы собирались устроить ловушку, уже здесь. Несомненно, они хотят напасть на нас. Поэтому давайте уйдем из леса и с гор на открытую равнину. Там мы сможем завязать с ними жестокую битву, а им негде будет укрыться».
    Указания Килич-Арслана были исполнены без промедления. Соблюдая полную тишину, турки ушли из леса и с гор.
    Франки, конечно, не знали о приближении Килич-Арслана. Они вышли из леса и с гор с шумом и криками. И впервые в полном изумлении увидели силы Килич-Арслана, стоявшие в боевых формированиях на равнине, избранной для сражения. Увидев их, франки начали подбадривать друг друга именем Бога. Они выслали вперед два отряда по пять тысяч рыцарей. Заметив приближающегося противника, Килич-Арслан сразу же устремился в бой, его люди за ним. Их не слыханные ранее боевые кличи испугали и оглушили католических рыцарей. Потом турки обрушили дождь стрел на два высланных вперед отряда. В результате рассеявшиеся уцелевшие рыцари были отделены от двигавшихся за ними основных сил.
    Задние ряды армии крестоносцев еще даже не успели выйти из леса, когда они услышали лязганье оружия и боевые кличи турок. Крестоносцы собрались одной группой на узкой тропе, по которой следовали, и постарались блокировать и удержать проход через горы. А тем временем два отряда, которые турки отсекли от остальных христиан, обнаружили, что не могут вернуться в горы и в лес, и потому решили прорываться в Никею. Они развернулись и с громкими криками устремились в самую гущу турок. Рыцари и пешие солдаты поддерживали друг друга и за короткое время убили две сотни турок. Турки увидели, что христианская кавалерия и не думает сдаваться, наоборот, она вот-вот победит их людей. И они обрушили на нее град стрел, ранив и убив многих лошадей крестоносцев. Так христианские рыцари превратились в пеших солдат.
    Вальтер Голяк был ранен семью стрелами, пробившими его кольчугу. Другие командиры – Райнальд из Брея и Фульк из Шартра, люди, прославившиеся в своей стране, – тоже были ранены и приняли мученическую смерть, хотя перед этим и сумели убить множество турок. Вальтер из Бретея, сын Валерана, и Жоффруа Бюрель, начальник всех пехотинцев, сумели избежать смерти, скрывшись в зарослях кустарника. Эта группа вышла из боя и спаслась по узкой тропе. Когда стало известно, что они сбежали и бросили остальных, все, кто мог, устремились обратно в Киветот по той же дороге, по которой пришли. Но только теперь они вряд ли были в состоянии защититься от своих врагов.
    Турки же праздновали свою удачу и победу. Они обезглавили жалкую горстку крестоносцев, которых преследовали на протяжении трех миль, убивая их по пути в лагерь Петра. Они ворвались в лагерь и обнаружили там слабых и больных, церковников, престарелых женщин, монахов и детей. Всех они уничтожили мечами, независимо от возраста. В живых оставили только юных девушек и монахинь, чья внешность им приглянулась, а также некоторых безбородых юнцов приятной наружности. Турки увели в Никею лошадей и мулов, унесли деньги, одежду и все ценное, что нашли в лагере, вместе с палатками.
    А на побережье поблизости от упомянутого выше города Киветот был старый заброшенный форт, и в нем укрылось три тысячи христиан. Они надеялись там защитить себя. Поскольку там не было ворот и оборонительных сооружений, они использовали свои щиты вместо ворот и навалили на входе камни, потому что были напуганы и лишены надежды на помощь. Они отчаянно сражались за свою жизнь, защищая себя от противника одними только копьями, деревянными луками и метательными снарядами. Турки, поскольку они смогли воплотить в жизнь только часть своего плана убить обитателей форта, окружили сооружение, в котором не было крыши, и начали пускать стрелы в воздух. Стрелы, падающие с высоты, попадали в защитников форта, убивая несчастных. Остальные, увидев это, были вынуждены подумать о сдаче, потому что очень многие были ранены и убиты. Однако они опасались еще более жестокого обращения от не знающих Бога людей, и потому ни оружие, ни сила не смогли заставить их покинуть форт.
    Солнце отметило полдень, когда три тысячи христиан вошли в форт и были осаждены турками. Они защищались с отчаянием обреченных, при этом не думая о разумности своей стратегии, просто сражались за свою жизнь. Наконец глубокой ночью верный католик, грек по рождению, сумел переплыть море, чтобы найти Петра, который все еще находился в императорском городе. Посланник сообщил об опасности, нависшей над крестоносцами, о разорении и уничтожении остальных. Когда Петр узнал об опасности, грозившей его людям, и о трагедии тех, кто был убит турками, он, плача и стеная, отправился к императору, чтобы именем Господа молить его помочь несчастным крестоносцам, немногим оставшимся в живых из многих тысяч. Он молил императора не дать страдающим братьям во Христе быть уничтоженными безжалостными палачами.
    Император, услышав рассказ Петра о поражении и осаде крестоносцев, был глубоко тронут. Он собрал туркополов[31] и воинов всех наций своего государства и приказал им пересечь пролив для помощи спасшимся бегством осажденным христианам и изгнания окруживших их турок. Когда турки узнали о приказе императора, они ушли из форта, забрав христианских пленных и много добычи. Так окруженные и осажденные христиане были освобождены.

Глава 4
Феодальный Крестовый поход

I

    В августе 1096 года, когда участники Крестьянского крестового похода обосновались в Киветоте в ожидании своей судьбы, первые отряды европейской знати, откликнувшейся на призыв папы Урбана II, как раз отправлялись на Восток. Армия Первого крестового похода, как было решено в Клермоне, должна была двигаться под командованием нескольких лидеров в Константинополь. Там армии предстояло собраться под лидерством папского легата Адемара из Ле-Пюи. Ожидалось, что разные экспедиции, собравшись в Константинополе, выйдут оттуда единой боевой единицей и проложат себе путь через Малую Азию до тех пор, пока не восстановят христианское правление в этом регионе, захватив Святую землю и святой город Иерусалим.
    Крестоносцы шли в Константинополь пятью основными группами. Каждую партию феодальных рыцарей, путешествовавших вместе со слугами, священнослужителями, монахами, паломниками и другими не участвовавшими в боевых действиях лицами, возглавлял один из феодальных баронов или группа таких баронов. Характерно, что каждая группа в основном состояла из вассалов и друзей лидера. Армия крестоносцев с самого начала представляла собой концентрации отдельных феодальных сил.
    Первая группа, начавшая свое путешествие на Восток в рамках феодального Крестового похода, состояла из рыцарей региона Иль-де-Франс. Ее возглавлял Гуго де Вермандуа, заносчивый и пустоголовый брат французского короля Филиппа I. Король Филипп I должен был возглавить армию лично, поскольку она состояла в основном из его подданных, и, безусловно, так бы и сделал, если бы не был отлучен от церкви {6}. Поэтому король поручил группу крестоносцев своему младшему брату Гуго. Гуго и его отряд отбыли в Крестовый поход в конце августа 1096 года, направились в южном направлении через Францию в Италию, а потом по Итальянскому полуострову в Бари, куда они прибыли в начале октября. Гуго и его солдаты пересекли Адриатическое море из Бари в Диррахий[32] на балканском побережье, где их приветствовал Иоанн Комнин, брат императора Алексея. Под строгим контролем византийцев французские рыцари прошли через Балканы до Константинополя, где Гуго был чрезвычайно польщен милостивым приемом, оказанным ему и его рыцарям императором.
    Алексей Комнин был искренне заинтересован в оказании всей возможной помощи европейским рыцарям, участвовавшим в Крестовом походе. В то же время он понимал, что присутствие крупных формирований вооруженных европейских солдат на территории его империи является потенциальной угрозой для его собственных интересов. Алексей также хотел использовать армии крестоносцев, если, конечно, получится, для улучшения своего положения в Малой Азии. Именно это в конечном счете послужило основной причиной его обращения за помощью к папству. Алексей, несомненно желавший видеть Святую землю в руках христиан, еще больше хотел вернуть утраченные византийские территории в Малой Азии, на которых теперь господствовали турки.
    Поэтому Алексей потребовал, чтобы каждый лидер крестоносцев по прибытии в Константинополь давал клятву. В нее были включены следующие обеты: 1) не подвергать опасности византийские интересы; 2) восстановить византийское правление во всех бывших византийских городах, которые крестоносцы будут захватывать; 3) признавать господство византийского императора в любых других городах, которые крестоносцы могут захватить и оставить за собой. Алексею было известно, что европейская знать привыкла закреплять свои обязательства перед западными сюзеренами клятвой. Он не видел причин, почему они не должны дать аналогичную клятву уважать территориальные права Византии.
    На требование дать клятву младший брат французского короля, очарованный милостью Алексея, не выдвинул никаких возражений. После того как он пошел навстречу императорским желаниям, его незамедлительно устроили со всеми удобствами, хотя и под контролем византийцев, в монастыре Константинополя, а его войска разместились лагерем вокруг.

II

    Второе подразделение армии крестоносцев повел на восток Годфруа Буйонский[33], светловолосый и бородатый герцог Нижней Лотарингии. Его сопровождали два брата – граф Евстафий (Эсташ) III Булонский и Балдуин[34] Булонский, бывший священнослужитель. Годфруа повел свою большую, тяжеловооруженную армию в Константинополь по маршруту, которым шестью месяцами раньше двигались экспедиции Крестьянского крестового похода. Армия Годфруа, в отличие от прошедших там крестьянских армий, строго соблюдала дисциплину и подошла к Константинополю в середине декабря 1096 года. Был небольшой мятеж в районе Селимбрии, на побережье Мраморного моря. После недельных боев Годфруа сумел восстановить порядок. Потом армия проследовала в Константинополь. Когда Алексей Комнин потребовал, чтобы Годфруа принес клятву, как это уже сделал Гуго де Вермандуа, снова начались проблемы. Годфруа отказался; император продолжал настаивать; Годфруа снова отказался. Он опасался давать клятву, чтобы она не была истолкована как клятва верности вассала императору Алексею. Это могло подорвать на Западе его репутацию, как правителя Нижней Лотарингии[35]. Годфруа продолжал упорствовать и в марте 1097 года, когда Алексей, желая во что бы то ни стало добиться от Годфруа клятвы, начал урезать снабжение его армий. Действия императора вызвали новые волнения в грозной армии. В Святой четверг, 2 апреля, армия Годфруа напала на Константинополь, а в Страстную пятницу Алексей бросил всю мощь своей армии против крестоносцев, которые были обращены в бегство. После этого унизительного поражения Годфруа был вынужден дать ненавистную клятву. Как только это было сделано, Алексей организовал транспортировку людей Годфруа через Босфор в лагерь в Пелекануме в Малой Азии, где они остались ждать прибытия остальных крестоносцев.

III

    Третья экспедиция, участвовавшая в феодальном Крестовом походе, состояла по большей части из норманнской знати и искателей приключений с юга Италии. Ее вели Боэмунд Тарентский – высокий худощавый блондин – и его племянник Танкред. Армия Боэмунда отплыла из Бари через Адриатику в Диррахий в октябре 1096 года. Из Диррахия рыцари отправились через горы Македонии к Константинополю. Боэмунд, следовавший впереди основных сил своей армии, прибыл в Константинополь 9 апреля 1097 года, через неделю после мятежа войска Годфруа против византийцев. Боэмунд дал клятву, которую от него потребовали, без возражений. Он, несомненно, надеялся получить поддержку от Алексея за свое сотрудничество с императором. Дочь императора Анна Комнина поведала о требовании Боэмунда, чтобы Алексей назначил его великим доместиком. Это положение сделало бы Боэмунда самым могущественным из всех лидеров крестоносцев. Однако Алексей проигнорировал требование, хотя сделал это с присущим ему дипломатическим тактом. Дело в том, что он не доверял Боэмунду, и имел на то основания, учитывая прежнее его участие в норманнском нападении на Византию[36]. После того как Боэмунд дал требуемую клятву, его армия, которая к тому времени уже подошла к Константинополю, была переправлена через пролив и присоединилась к силам Годфруа в Пелекануме.

IV

    Самый крупный из пяти отрядов, принимавших участие в Первом крестовом походе, возглавлял богатый, почтенный и очень набожный тулузский граф Раймунд де Сен-Жилль. Его армия, которую сопровождал также папский легат, епископ Адемар из Ле-Пюи, покинула Южную Францию в октябре 1096 года, перешла Альпы и через Северную Италию вышла к восточному побережью Адриатического моря. Маршрут был выбран неудачно, и путешествие было чревато невзгодами и бедствиями. Капеллан графа Раймунда описал его следующим образом.

Армия Раймунда де Сен-Жилля на Балканах

    Войдя в Склавонию[38], они встретили много трудностей на дороге, главным образом потому, что к этому времени наступила зима. Склавония – покинутый, редко посещаемый горный район, где за три недели мы не увидели ни одного зверя, ни одной птицы. Ее жители настолько просты и грубы, что не желали ни торговать с нами, ни дать нам проводников. Они предпочитали бежать из своих поселений и фортов.
    Однако, когда им выпала возможность, они убили много немощных, больных и бедных людей, которые из-за своей слабости двигались на некотором расстоянии от армии. Их они убили, словно овец. Непросто было нашим одетым в броню рыцарям преследовать нищих бандитов, знающих местность как свои пять пальцев, по крутым горам и через густые леса. Тем не менее рыцари постоянно присматривали за ними, хотя наши не хотели воевать и не имели возможности уклониться от боя. Мы не должны обойти молчанием одно из известных деяний графа[39]. Когда он и его рыцари оказались в окружении славян, он напал на них и взял в плен шестерых. А когда из-за этого славяне стали угрожать ему яростнее, он некоторым из них вырвал глаза. Он также приказал, чтобы одним отрубили ноги, а другим – руки и носы, чтобы тем самым задержать оставшихся славян, которые будут вынуждены помогать пострадавшим товарищам, а граф и его спутники смогут тем временем спастись. Так, милостью Господа, он освободился от угрозы смерти и многих опасностей. Непросто рассказать, сколько мужества и дальновидности продемонстрировал граф в походе.
    Мы провели в Склавонии почти сорок дней, и все это время нас беспокоил туман, такой густой, что мы могли взять и оттолкнуть его кусок в сторону. Все это время граф постоянно сражался с теми, кто нас преследовал. Он всегда защищал своих людей. Он никогда не размещался в лагере первым, но всегда последним. Если одни шли отдыхать в полдень, а другие на закате, граф часто бодрствовал до полуночи, а то и до рассвета. И наконец, милостью Божьей, трудами графа и советами епископа армия прошла Склавонию, причем мы не потеряли ни одного человека {7}, ни от голода, ни в бою.
    Я верю, Господь хотел, чтобы его армия прошла Склавонию так, чтобы дикари, не знавшие Бога, увидев достоинство и терпение рыцарей, или умерили свою дикость, или были без жалости доставлены на суд Божий. Наконец мы пришли с большим трудом к царю славян[40] в Скутари[41]. Граф заключил с ним братское соглашение и дал ему много хороших вещей в качестве дани, чтобы армия могла спокойно вести торговлю и получить все необходимое.
    Однако соглашение было только номинальным, поскольку король заставил нас пожалеть о том, что мы искали с ним мира. По его милости славяне снова начали свирепствовать, что было для них обычным, и убили нескольких человек. Они также отбирали все, что могли, у бедных. Мы искали убежище, а не пытались мстить. Так было в Склавонии.
    Далее мы пришли в Диррахий, где считали себя в безопасности, поскольку верили, что император Алексей и его люди – наши братья и у нас одни цели. Но они, словно львы, жаждали крови и нападали на мирных людей, уделявших меньше внимания оружию, чем другим вещам. Они убивали их тайно в рощах и в деревнях, расположенных далеко от наших лагерей, там, где они могли напасть под покровом ночи. Они дошли до того, что их лидер обещал нам мир, а потом, под предлогом мира они убили Рейнальда из Понса и его брата Петра. Они оба были знатными людьми. Когда нам представился шанс отомстить, было решено продолжать наш путь, а не мстить за раны.
    И мы продолжили наш путь. У нас были письма о мире, братстве и, я могу также сказать, союзничестве, посланные нам императором. Но все это были только слова, потому что перед нами, и за нами, справа и слева от нас за нами пристально следили турки, куманы, венгры, туркополы, печенеги и болгары[42].

    Раймунд прибыл в Константинополь 21 апреля 1097 года. Здесь от него, как и от других западных лидеров крестоносцев, потребовали клятвы, на что он вовсе не желал соглашаться. Но, как и остальные, он в конце концов сделал то, что от него требовали. После этого его армия, как и другие, была переправлена через Босфор, чтобы соединиться с другими армиями в Малой Азии.

V

    Последняя из главных групп крестоносцев была мощной силой, состоявшей в основном из норманнских рыцарей, собранной в Бретани, Фландрии и Нормандии. Ее лидерами были герцог Роберт Нормандский, старший сын Вильгельма Завоевателя, Стефан Блуаский, никчемный муж дочери Вильгельма Завоевателя Адели, и граф Роберт Фландрский, кузен герцога Роберта. Три лидера и их армии встретились в районе Понтарлье в Бургундии в октябре 1096 года. Они вместе перешли через Альпы к Риму и в норманнские герцогства Северной Италии. Там герцог Роберт Нормандский и граф Стефан Блуаский провели большую часть зимы 1096/97 года. Граф Роберт Фландрский, который больше, чем его два компаньона, стремился начать Крестовый поход, переправил свои силы через Адриатику в Диррахий и быстро направился в Константинополь, куда прибыл в начале апреля 1097 года. Он дал требуемую императором Алексеем клятву без особых возражений.
    Остальные норманнские лидеры, проведя спокойную зиму в Калабрии, где часть их сил дезертировала, в апреле 1097 года погрузились на корабли в Бриндизи. Они высадились в Диррахии и пошли в Константинополь, куда прибыли в мае 1097 года и где обнаружили, что остальные крестоносцы уже ушли вперед и к этому времени осадили Никею. Граф Блуаский и герцог Нормандский, дав необходимую клятву Алексею, еще две недели оставались в Константинополе, наслаждаясь красивыми видами. Потом они тоже переправились через пролив и поспешили присоединиться к основным силам армии крестоносцев {8}.

VI

    В конце апреля 1097 года началась подготовка к взятию Никеи, хотя армии Роберта Нормандского и Стефана Блуаского еще не прибыли. Момент был весьма подходящим, поскольку турецкий султан Килич-Арслан в это время находился далеко от Никеи и после столкновений с чернью Петра Пустынника с презрением относился к любым возможным атакам западного войска.
    Около 26 апреля 1097 года Годфруа Буйонский возглавил армию, вышедшую из лагеря крестоносцев в Пелекануме. К ней очень скоро присоединился Петр Пустынник и его уцелевшие спутники. Крестоносцев также сопровождали византийские войска, которые должны были служить проводниками, советниками и оказывать всевозможную инженерную помощь. Крестоносцы прошли Киветот, где завершился Крестьянский крестовый поход, перешли через горный хребет и 6 мая подошли к Никее. Первое впечатление крестоносцев от Никеи было каким угодно, но только не обнадеживающим. Город был прекрасно укреплен. Стены протяженностью четыре мили и 240 башен были заняты сильным гарнизоном. Город имел форму пятиугольника, и его западные стены поднимались прямо из вод озера Асканиус.
    Первые отряды армии крестоносцев заняли позиции на востоке и западе города. С подходом остальных отрядов крестоносцы постепенно окружили город. 14 мая началась осада.

Осада и взятие Никеи

    14 мая 1097 года, в праздник Вознесения, мы начали со всех сторон атаковать город, возводить осадные башни и боевые машины, с помощью которых могли сбить башни на стены. Через два дня кровопролитных боев мы сумели проникнуть через стену. Турки в городе послали гонцов к другим турецким силам[44], чтобы они освободили город, и советовали им подойти к Никее и войти в город через южные ворота, поскольку на этой стороне города им ничто не грозит[45].
    В тот же день граф де Сен-Жилль и епископ Адемар со своими людьми заняли позиции у этих ворот. То есть это произошло в субботу после праздника Вознесения[46]. Граф, хранимый небесами и прославившийся силою оружия, подходил со своей армией с другой стороны, когда наткнулся на передовой отряд приближающихся турецких войск. Защищенный со всех сторон знаком креста[47], граф бросился на врага, разбил его и обратил в бегство. В столкновении было убито много врагов. Тем временем оставшиеся турки, радующиеся своей кажущейся победе, подошли на помощь передовому отряду. Они даже принесли с собой веревки, которыми намеревались связать нас, когда возьмут в плен и поведут в Хорасан. Веселясь, они начали один за другим спускаться с вершины горы.
    Но когда они спускались, наши люди рубили им головы. Наши люди, используя пращу, забрасывали головы убитых турок в город, наводя ужас на солдат турецкого гарнизона.
    Граф де Сен-Жилль и епископ Адемар посоветовались между собой, как разрушить башню, расположенную как раз напротив их лагеря. Были выделены люди, которые должны сделать подкоп. Их охраняли лучники и арбалетчики. Люди докопали до основания стены и подперли ее бревнами и столбами. Вечером они подожгли деревянные подпорки. Ночью башня рухнула, но, поскольку было темно, атаковать турок сразу было невозможно. А тем временим турки начали работы по возведению стены. Они работали так споро, что к рассвету пролом в стене был ликвидирован.
    В это время прибыли Роберт Нормандский, граф Стефан[48] и многие другие, в том числе Роджер Барневильский[49]. Боэмунд был первым, Танкред – за ним.
    Следующим был герцог Годфруа, а затем граф Фландрский, за ним Роберт Норманн. Потом прибыл граф де Сен-Жилль и епископ Ле-Пюи. Теперь вся армия собралась в этом регионе, и он был так плотно осажден, что никто не мог в него войти или его покинуть. Воинство Христово было бесчисленным, и, я думаю, никто раньше не видел и никогда не увидит сразу столько выдающихся рыцарей.
    С одной стороны города располагалось большое озеро[50], через которое ходили турецкие суда, способные попасть в город и выйти из него. Они привозили корм для скота, лес и многие другие грузы. Наши лидеры собрались вместе и договорились послать гонцов в Константинополь, чтобы попросить императора отправить суда в Киветот, где есть гавань. Они также попросили собрать волов, чтобы суда можно было перетащить через горы и леса к озеру. Просьбы были довольно быстро выполнены. Император также приказал своим туркополам сопровождать суда. Когда суда были доставлены к озеру, было решено выждать время, прежде чем спускать их на воду. Когда наступила ночь, корабли с хорошо вооруженными туркополами вошли в озеро и строем направились в город. Турки были изумлены, увидев их, но сначала они не знали, какие солдаты на корабле – турецкие или императорские. Когда турки поняли, что корабли принадлежат императору, они начали стенать и рыдать и были напуганы до смерти. Франки, с другой стороны, ликовали и славили Господа нашего.
    Когда туркам стало ясно, что помощь со стороны других турецких сил больше невозможна, они направили посла к императору. Они предложили ему добровольно сдать город, если он позволит им уйти вместе с женами, детьми и пожитками. Император, исполненный тщеславия и злобных мыслей, приказал позволить туркам уйти из города невредимыми и доставить их в Константинополь. Он усердно заботился о них, чтобы они были готовы воспрепятствовать франкам[51].
    Мы провели семь недель и три дня в этой осаде[52], и в ней многие наши люди стали мучениками. С радостью и ликованием они отдавали свои счастливые души Богу. Многие выходцы из бедных классов умерли с голоду во имя Господа. Их души были с торжеством доставлены в рай, где они получили одежды мучеников «и возопили они громким голосом, говоря: «Доколе, Владыка Святой и Истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу? Аминь»[53].

VII

    Капитуляция Никеи дала крестоносцам шанс сделать передышку и пополнить запасы. В течение недели армия отдыхала вблизи Никеи, прежде чем двинулась дальше. Ее лидеры, посовещавшись, приняли решение для второй стадии экспедиции разделить армию на две группы. Одна пойдет за другой на расстоянии дня пути. Передовая группа состояла из норманнских рыцарей с юга Италии, а также из Нормандии, Бретани и Фландрии. Во вторую группу вошли франкские рыцари из Прованса, Лотарингии и Иль-де-Франса. Разделенная таким образом армия направилась в Дорилей. Первым отрядом командовал Боэмунд, вторым – Раймунд де Сен-Жилль.
    А тем временем Килич-Арслан и его люди узнали о судьбе Никеи и решили отомстить за свои потери. Реорганизовав свои силы и заручившись новыми союзниками, турецкий султан и его армия заняли позиции в долине неподалеку от Дорилея. Там они находились в засаде, ожидая прихода ничего не подозревавших западных рыцарей.
    1 июля 1097 года первый отряд армии, который вел Боэмунд, попал в турецкую ловушку.

Битва при Дорилее

    На третий день[55] турки устроили яростную атаку на Боэмунда и его спутников. Они беспрерывно кричали, издавая какие-то дьявольские звуки, уж не знаю как, на своем языке[56]. Когда мудрый Боэмунд издалека увидел бесчисленное множество турок, издававших воинственные крики, он сразу приказал всем рыцарям спешиться и разбить палатки. Прежде чем это было сделано, он обратился к своим солдатам: «Мужественные солдаты воинства Христова! Нас ждет трудное сражение. Наступайте на врага смело, и пусть пехота ставит палатки быстро и аккуратно!»
    К тому времени, как все это было сделано, турки уже окружили нас со всех сторон. Они напали на нас, рубя и круша, осыпая стрелами. И хотя мы едва ли могли отбить их атаку или даже удержаться под давлением столь сильного неприятеля, тем не менее мы не отступили. Наши женщины стали для нас сущим благословением в тот день. Они приносили питьевую воду воинам, подбадривали бойцов и защитников. Мудрый Боэмунд сразу же приказал другим, а именно графу Сен-Жиллю, герцогу Годфруа, Гуго Французскому, епископу Ле-Пюи и всем остальным солдатам Христа поспешить на поле боя. Он сказал: «Если они хотят драться сегодня, пусть выступают главными силами». Сильный и смелый герцог Годфруа и Гуго Французский пошли вперед со своими силами. Епископ Ле-Пюи последовал за ними со своими войсками, а замыкающим был граф де Сен-Жилль и его армия.
    Нашим людям хотелось знать, откуда появилось такое великое множество турок, арабов, сарацин и других народностей, которых я даже не могу назвать. Не знающие Бога люди наводнили горы, и холмы, и долины со всех сторон, и внутри и снаружи поля боя. Мы тайно посовещались между собой и после должных восхвалений Господа нашего сказали: «Давайте мы все объединимся ради веры Христовой и победы Святого креста, ибо по воле Господа нашего все мы сегодня станем богатыми».
    Наши силы были построены в одну длинную боевую линию. Слева были Боэмунд, Роберт Норманн, благоразумный Танкред, Роберт Ансэ[57], Ричард Принципат[58]. Епископ Ле-Пюи подошел по другой горе, и таким образом не поверившие своим глазам турки оказались окружены со всех сторон {9}. Раймунд де Сен-Жилль также сражался на левой стороне. Справа находились герцог Годфруа, граф Фландрский (самый доблестный рыцарь) и Гуго Французский, а также много других рыцарей, чьих имен я не знаю.
    Как только наши рыцари прибыли, турки, арабы, сарацины, ангуланы[59] и другие варварские племена разбежались по тайным тропинкам гор и равнин. Турки, персы, павликане[60], сарацины, ангуланы и прочие варвары числом достигали 360 000[61], кроме арабов, число которых было известно только Богу. С необычайной скоростью они скрылись в своих палатках, но не смогли оставаться там долго. И снова они бежали, а мы преследовали, убивая их, целый день. Мы взяли много добычи: золото, серебро, лошадей, ослов, верблюдов, овец, рогатый скот и много разных невиданных вещей. Если бы Бог не был с нами в бою и неожиданно не послал нам другую силу, никто из наших людей не смог бы спастись, потому что сражение продолжалось от третьего до девятого часа[62]. Всемогущий Господь милостив и добр. Он не позволил своим войска погибнуть и не отдал в руки противника, наоборот, он послал нам помощь. Два наших прославленных рыцаря были убиты, это Годфруа де Монтескальозо и Вильгельм, сын маркиза и брат Танкреда. Некоторые другие рыцари и пешие воины, чьих имен я не знаю, тоже были убиты.
    Кто сумеет описать расчетливость, мастерство и смелость турок? Они верили, что смогут внушить ужас франкам, угрожая им стрелами, как они уже запугали арабов, сарацин, армян, сирийцев и греков. Но, благодарение Богу, они никогда не станут такими могущественными, как наши рыцари. На самом деле турки говорят, что они родственны франкам и ни один человек не может по природе своей быть рыцарем, кроме франков и них самих. Я говорю правду, которую никто не станет отрицать: если бы они были тверды в своей вере в Христа и в христианстве, если бы они признавали лишь триединого Бога и если бы они честно верили, что сын Божий родился от Девы, что он страдал, восстал из мертвых и вознесся на небеса в присутствии своих учеников, что он правит в небе и на земле, – если бы они верили во все это, было бы невозможно отыскать на всей земле людей более отважных и более искусных в военном деле. Однако, милостью Божьей, мы их победили. Сражение произошло в первый день июля.

VIII

    Христианская армия два дня отдыхала в Дорилее, празднуя победу и радуясь захваченной добыче. 3 июля она снова тронулась в путь, на этот раз в северо-восточном направлении, чтобы обойти по краю великую соляную пустыню вдоль дороги на Гераклею. Здесь они были вынуждены пожинать горькие плоды своей бездеятельности в предыдущий период: им пришлось пересечь эту пустынную засушливую землю в середине лета. Запасы воды были в лучшем случае мизерными, в худшем – их не существовало вовсе. Жара была угнетающе сильной, и одетые в броню рыцари почти сварились в своих металлических панцирях. Лошади и вьючные животные падали замертво от голода и жажды, так что многим рыцарям пришлось идти пешком или ехать на волах.
    В середине августа армия вошла в Иконий[63], покинутый турками. Здесь измученные воины смогли отдохнуть и пополнить запасы, прежде чем продолжить путь на Гераклею, куда они прибыли 10 сентября.
    В Гераклее армия снова разделилась. Отважные князья Танкред и Балдуин Булонский со своими силами отделились от основной армии крестоносцев. Они предпочли двигаться по узким трудным тропам Киликийских ворот[64]. Оставшаяся армия выбрала обходной маршрут через горы Антитавр[65], Мараш[66] и Аманийские ворота[67] на равнину Антиохии, куда она прибыла 20 октября.
    А тем временем Танкред и Балдуин воспользовались шансом, который им предоставило отделение от главных сил, чтобы захватить ряд городов и деревень Киликии. В этой экспедиции они намеревались создать феодальные владения для себя на Востоке. Двигаясь по Киликии, они сделали первые шаги к достижению этой цели.
    Балдуин Булонский, взяв Тарсус[68], двинулся дальше и вышел на еще более плодородное поле для военных действий в долине Тигра и Евфрата. Там зимой 1097/98 года он сумел обеспечить для себя главный город Эдессу и несколько второстепенных армянских городов. При поддержке армянских друзей, которые смотрели на него как на освободителя и защитника, Балдуин сумел создать для себя обширное владение, графство Эдесса, первое латинское государство на Востоке.


    Пока Балдуин создавал латинское графство Эдесса, Танкред, захвативший несколько городов Киликии, присоединился к главным силам армии крестоносцев на севере Сирии, перед стенами древнего города Антиохии. Взятие этого освященного веками города было необходимо до атаки на Иерусалим, который являлся целью крестоносцев. Пока Антиохия находилась в руках противника, христианская армия в Палестине или Сирии не могла чувствовать себя в безопасности.
    Но взятие Антиохии представляло собой серьезную проблему. Главная часть города располагалась на равнине у подножия горы Силпиус. На высоте тысяча футов над городом возвышалась крепость, построенная на вершине горы. Весь город был окружен стенами с встроенными через одинаковые промежутки 360 башнями. Когда в октябре 1097 года крестоносцы подошли к Антиохии, город находился в руках турецкого эмира Яги-Сияна, в распоряжении которого был грозный гарнизон. Хитрый турок уже давно принял соответствующие меры предосторожности на случай продолжительной осады и сосредоточил в городе крупные запасы.
    Огромные размеры Антиохии вначале удержали крестоносцев от массированной атаки на стены, но, с другой стороны, альтернативы этой тактике в тот момент не было, поскольку город оказался слишком велик, чтобы его можно было окружить имевшимися в распоряжении крестоносцев силами. Крестоносцы разбили на равнине свой лагерь перед городом. Антиохия ожидала осады.
    Шли недели, но ни одна из сторон так и не получила преимуществ над другой. Обе стороны предпринимали небольшие вылазки без особых успехов. Пришла зима, и над крестоносцами нависла угроза голода. Они рассылали во все стороны отряды, единственной задачей которых была добыча продовольствия. Осажденных также беспокоили холод, зимние проливные дожди… и дезертирство. Дважды к городу подходили турецкие войска, чтобы снять осаду, но оба раза были отбиты, и осада продолжалась. Весной 1098 года, получив подкрепление и запасы по морю через удобный морской порт Сент-Симеон, расположенный в двенадцати милях от Антиохии, крестоносцы начали строить собственные укрепленные башни. Эти сооружения стали барьером перед городскими воротами и существенно затруднили туркам организацию вылазок для атаки на крестоносцев.
    А тем временем у Боэмунда были собственные планы на Антиохию. По условиям клятвы, которую Боэмунд и другие лидеры крестоносцев дали византийскому императору, Антиохию, являвшуюся бывшим византийским владением, после взятия следовало вернуть императору. Но Константинополь был далеко, и не было похоже, что у Византии в ближайшем будущем появится возможность подкрепить свои требования силой. В июне 1098 года Боэмунд установил контакт с предателем из Антиохии и начал осуществлять свой план, согласно которому он мог получить город в свое владение.

Взятие Антиохии

    Был турецкий эмир по имени Фируз[70], ставший близким другом Боэмунда. В посланиях, которыми они часто обменивались, Боэмунд обещал, что, если Фируз встретит его по-дружески в городе и добровольно примет христианство, Боэмунд, со своей стороны, сделает его богатым и почитаемым. Фируз поддался на эти уговоры и обещания и сказал: «Я отвечаю за три башни. Я обещаю их Боэмунду и, когда он захочет, свободно пущу его в них».

План Антиохии в 1098 году
    Теперь Боэмунду был обеспечен вход в город. Он пришел с радостью, со спокойным умом и невозмутимым лицом ко всем лидерам. Он, ликуя, сказал им: «Храбрые рыцари! Вы знаете, что все мы, великие и нет, живем здесь в нищете и лишениях. Мы не знаем, откуда может прийти улучшение нашей ситуации. Поэтому я предлагаю, если вы считаете это правильным и честным, чтобы один из нас стал добровольцем. Если он сможет, любыми способами и средствами, взять или ослабить город, в одиночку или с помощью других, мы с общего согласия отдадим ему город».
    Лидеры были против и с презрением отвергли такое решение. Они сказали: «Город не будет отдан одному, лучше мы разделим его поровну между собой. Поскольку мы трудились одинаково, то и должны получить равную часть собственности». Услышав эти слова, Боэмунд усмехнулся и быстро ушел.
    Вскоре после этого мы услышали сообщения о вражеской армии, состоящей из турок, павликан, азимитов и других народов[71]. Лидеры сразу собрались на совет[72]. Они сказали: «Если Боэмунд может взять город сам или с помощью других, мы единодушно и добровольно отдадим его ему, но при одном условии. Если император придет нам на помощь и выполнит все свои обязательства перед нами, как он обещал и поклялся сделать, тогда мы отдадим ему город по праву. Если нет, пусть город достанется Боэмунду».
    Вскоре после этого Боэмунд стал надоедать своему другу ежедневными просьбами. Он смиренно обещал все, что угодно. «Близится нужное время, чтобы осуществить все то, что мы хотим. Пусть мой друг Фируз поможет мне сейчас». Фируз был доволен и объявил, что поможет Боэмунду так, как надо. На следующую ночь Фируз тайком послал своего сына заложником к Боэмунду, чтобы Боэмунд ничего не опасался, входя в город. Он также отправил послание, что на следующий день Боэмунд должен собрать все франкские войска и увести их якобы для набега на землю сарацин. Потом он должен сделать обманный маневр и быстро вернуться через гору, что по правую руку[73]. «Я буду внимательно наблюдать за войсками, – сказал он, – и увижу их, и впущу их в башни, которые под моим началом».
    Боэмунд сразу приказал одному из своих сержантов[74], а именно Мейли Куронну, прийти к нему. Боэмунд велел ему как герольду собрать франков, чтобы готовить их к путешествию в землю сарацин. Так и было сделано. Боэмунд поведал о своем плане герцогу Годфруа, графу Фландрскому, графу де Сен-Жиллю и епископу Ле-Пюи. Он сказал: «Милостью Божьей сегодня Антиохия будет нашей».
    Все было организовано так: рыцари держались равнин, пехотинцы – гор. Они шли и ехали всю ночь до рассвета. Потом они приблизились к башням, которые страж[75] охранял ночью. Боэмунд сразу спешился и приказал всем: «Идите спокойно и уверенно. Забирайтесь на стены по лестнице и входите в Антиохию, которая, благодарение Богу, скоро будет нашей».
    Они подошли к лестнице, которая была уже поставлена и прочно привязана к городским укреплениям. Шестьдесят наших человек залезли наверх и рассыпались между башнями, которые охранял Фируз. А Фируз, видя, что людей так мало, задрожал, опасаясь, что он и его люди могут попасть в руки турок. Он вскричал: «Здесь только несколько франков! Где свирепый Боэмунд? Где непобедимый?» Один из ломбардских сержантов сразу же спустился и поспешил к Боэмунду, говоря: «Почему вы стоите здесь, мудрый господин? Зачем мы пришли сюда? Три башни уже наши!» Он бросился к стенам вместе с другими, и они, ликуя, забрались наверх.
    Те, кто уже были в башнях, увидели их и радостно закричали: «Господь с нами!», и мы подхватили эти слова. Люди начали ловко подниматься по лестнице и бежали к другим башням. Они убили тех, кого там нашли, и вместе с ними брата Фируза.
    А тем временем лестница, по которой мы поднимались, сломалась, что встревожило и опечалило нас. Но, хотя лестница сломалась, слева от нас были ворота, о которых не все знали. Была еще ночь, но мы на ощупь нашли их. Мы бросились на них и, когда они были сокрушены, вошли через них.
    Ужасный шум разнесся по городу. Боэмунд не давал своим людям передышки. Он приказал установить свое прославленное знамя на вершине у крепости. В городе все кричали. На рассвете те, кто был за стенами в палатках, услышали громкий шум в городе, вышли и увидели знамя Боэмунда, развевающееся на вершине. Они бросились бежать и вошли в город через ворота. Они убили турок и сарацин, которых там нашли, кроме тех, кто сумел скрыться в крепости[76]. Другие турки выбежали за ворота и, покинув город, сумели спастись.
    Яги-Сиян, их господин, бежал сломя голову вместе со своей свитой. Убегая, он попал на территорию Танкреда, находившегося неподалеку от города. Их лошади устали, и они вошли в деревню, где укрылись в доме. Сирийские и армянские жители узнали Яги-Сияна и схватили его. Они обезглавили его и принесли голову Боэмунду для того, чтобы посредством этого получить свободу. Его пояс и ножны они продали за шестьдесят византинов[77].
    Эти события произошли в четверг 3 июня [1098 года], в день третий до июньских нон[78]. Все площади города были заполнены мертвыми телами, и там невозможно было находиться из-за ужасной вони. Нельзя было пройти по городу, не наткнувшись на тело убитого.

    Взятие Антиохии произошло как раз вовремя. Слухи о приближении вражеской армии основывались на надежных фактах. Через два дня после вступления крестоносцев в Антиохию их в городе осадила армия Кербоги, могущественного атабега Мосула. Положение христианской армии было очень опасным. В городе было мало продовольствия, на улицах лежали горы трупов, и существовала реальная возможность возникновения эпидемии. Местным христианам нельзя было доверять, а сил крестоносцев было недостаточно, чтобы обеспечить войсками многочисленные фортификационные сооружения. Ситуация усложнялась тем, что крепость на горе Силпиус, находившаяся в пределах города, оставалась в руках противника.
    Первая атака армии Кербоги была успешно отбита. А в это время крестоносцы соорудили стену, отрезавшую крепость от города, тем самым уменьшив опасность с той стороны.
    Положение крестоносцев все еще оставалось серьезным, когда 10 июня вся армия была возбуждена рассказами о том, что представлялось прямым проявлением Божьей воли. В тот день крестьянин из Прованса по имени Петр Варфоломей пришел в лагерь Раймунда де Сен-Жилля и папского легата с потрясающим рассказом.

Открытие Святого копья

    Когда город Анотиохия был взят, Господь, властью и милостью своей, избрал бедного, живущего в глуши крестьянина из Прованса, через которого утешил всех нас. Он приказал ему принести следующее послание графу и епископу Ле-Пюи: «Андрей, апостол Господа нашего и повелителя Иисуса Христа, четырежды наставлял и увещевал меня прийти к вам, так чтобы, когда город был взят, я смог доставить вам копье, которое пронзило тело Спасителя. Сегодня, идя со всеми остальными в бой за пределами города, я оказался между двумя всадниками, которые едва не задавили меня. Я опустился, полумертвый, на камень. Пока я сидел на нем, дрожа от испуга, ко мне снизошел святой Андрей в сопровождении спутника. Он пригрозил мне многими карами, если я немедленно не доставлю это копье вам».
    Когда граф и епископ стали расспрашивать его о подробностях откровения святого апостола и его приказе, тот ответил: «Во время первого землетрясения, случившегося в Антиохии[80], когда ее осаждала армия франков, я был так охвачен страхом, что мог сказать только одно: «Боже, помоги мне!» Была ночь, я лежал, и в моей хижине не было никого, кто мог бы меня успокоить. Когда сотрясение земли продолжалось уже довольно долго (и мой трепет постоянно усиливался), я увидел двух человек, стоявших рядом, в сияющих одеждах. Старший имел седеющие рыжеватые волосы, очень выразительные темные глаза и широкую седеющую бороду. Он был среднего роста. Тот, что помоложе, был выше, и красота его лица превосходила доступную для сынов человеческих.
    Старший спросил меня:
    – Что ты делаешь?
    В большом страхе, потому что я знал, что рядом никого нет, я ответил:
    – Кто вы?
    – Вставай и не бойся, – велел старший, – и послушай, что я тебе скажу. Я – апостол Андрей. Собери вместе епископа Ле-Пюи, графа де Сен-Жилля и Пьера Раймунда Отпуля и спроси их, почему епископ пренебрегает молитвами и увещеваниями и не осеняет ежедневно людей крестом, который несет…
    Далее он добавил:
    – Иди, и я покажу тебе копье отца нашего, Иисуса Христа, которое ты дашь графу. Потому что Господь предназначил это копье для него с самого его рождения.
    Я встал и пошел за ним в город, даже не надев на себя одежды, за исключением рубахи. Он провел меня через северные ворота в церковь апостола Петра, которую сарацины превратили в мечеть. Две лампы в церкви давали столько света, что она была освещена, будто в полдень. Святой Андрей сказал:
    – Жди здесь, – приказав мне стоять у колонны возле ступеней, которые вели на алтарь с юга.
    Его спутник стоял в некотором отдалении, перед ступенями к алтарю. Святой Андрей протянул руку под землю и достал копье, которое вложил мне в руку. Он сказал:
    – Это копье пронзило плоть Спасителя.
    Я стоял с копьем в руке и плакал от радости. Я сказал ему:
    – Если можно, я возьму копье и отнесу его графу.
    – Позже, – ответствовал он, – только когда город будет взят. Тогда ты придешь сюда и приведешь с собой двенадцать человек, и вы найдете его здесь, откуда я его взял и куда сейчас положу.
    И он положил копье обратно. Когда все это случилось, он отвел меня обратно через городскую стену в мой дом. Там меня и оставили.
    Потом я подумал о бедности моих одежд и великолепии твоих. Я боялся подойти к тебе. Спустя некоторое время на рассвете первого дня Великого поста, когда я пришел в лагерь около Эдессы за подаянием, святой Андрей пришел ко мне, облаченный в те же одежды и с тем же спутником, что сопровождал его ранее. Яркий свет озарил дом, и святой спросил:
    – Ты бодрствуешь?
    Потрясенный, я ответил:
    – Да, мой господин, я не сплю.
    – Ты уже говорил о том деле, о котором я тебе велел? – спросил он.
    Я ответил:
    – О мой господин, разве я не молил тебя послать к ним кого-нибудь другого? Моя бедность сделала меня боязливым, и я боюсь предстать перед ними.
    Он сказал:
    – Неужели ты не знаешь, почему Господь привел тебя сюда, как он тебя любит и, более того, как он тебя выбрал? Он привел тебя сюда, чтобы отомстить за него. Он так любит тебя, что даже святые, которые теперь отдыхают, пожелали обрести плоть, чтобы трудиться вместе с тобой. Бог избрал тебя среди всех народов, как колосья пшеницы выбираются из овса. По достоинствам и учтивости ты превосходишь всех, кто был до тебя и будет после тебя, как цена золота всегда превосходит цену серебра.
    После этого они ушли. Я был настолько охвачен слабостью, что в глазах моих померк свет. И я сделал завещание, распорядившись своими скудными пожитками. Я начал думать, что получил по заслугам, поскольку не выполнил приказ апостола. Успокоившись, я вернулся к осаде[81]. Размышляя о непреодолимом препятствии – моей бедности, – я начал опасаться, что, если я приду к вам, вы объявите меня рабом, рассказывающим сказки только для того, чтобы получить еду. И я снова промолчал.
    Прошло еще немного времени. Потом в субботу перед Пальмовым воскресеньем[82], когда я был в Сен-Симеоне и вместе с моим господином отдыхал в одной из палаток, появился святой Андрей в том же одеянии и с тем же спутником, что и прежде.
    Он спросил:
    – Почему ты не сказал графу, епископу и остальным то, что я поведал тебе раньше?
    – Мой господин, – ответствовал я, – разве я не молил тебя послать вместо меня кого-то другого, того, кто умнее, того, кого они станут слушать? Кроме того, вдоль дороги рыскают турки, которые убивают всех проходящих.
    Святой Андрей сказал:
    – Не бойся. С тобой не случится ничего дурного. Ты должен также сказать графу, что, когда он придет на реку Иордан, он не должен погружаться в нее. Пусть переплывет ее на лодке. А когда он будет плыть по реке, пусть сбрызнет свои штаны и рубашку водой из реки. Когда одежда высохнет, он должен убрать ее и держать вместе со Святым копьем.
    Мой господин, Вильгельм Петр, все это слышал, хотя и не видел святого апостола. Укрепившись духом, я вернулся в армию. Я хотел рассказать вам все это, но никак не мог с вами связаться. И я отправился в порт Мамистра. Когда я хотел отплыть оттуда на остров Кипр за едой, мне снова явился святой Андрей, который грозил всякими карами, если я немедленно не вернусь и не расскажу вам все. Я подумал о том, как вернусь в лагерь – ведь порт находился в трех днях пути от армии, – и горько заплакал, поскольку не имел средств для возвращения.
    По совету моего господина и моих спутников я сел на корабль, и мы попробовали плыть на Кипр. Используя весла и благоприятный ветер, мы плыли весь день до заката, но потом внезапно налетел шторм, и через час или два мы оказались в том порту, из которого отплыли. Таким же образом путешествие на остров было прервано и второй, и третий раз, и мы вернулись в Сен-Симеон. Там я серьезно заболел.
    Когда город[83] был взят, я пришел к вам. Теперь вы можете проверить мои слова.
    Епископ посчитал этот рассказ вымыслом, но граф поверил ему и поручил рассказчика заботам своего капеллана Раймунда[84].
    На пятый день[85]… когда вся необходимая подготовка была сделана, 12 человек вместе с тем, кто рассказал о копье, начали копать, после того как все остальные были изгнаны из церкви Святого Петра. Среди двенадцати избранных был епископ Оранжский, Раймунд, капеллан графа, который записал эту историю, сам граф, Понтий из Баладуна и Фараль из Турне.
    Мы копали от рассвета до темноты, и на закате некоторые из нас отчаялись найти копье. Граф отбыл, поскольку был смотрителем замка[86].
    Чтобы сменить уставших, мы пригласили других людей, и они тоже стали копать, продолжая работу. Молодой человек, поведавший нам о копье, увидел, что все мы очень устали. Без пояса и босой, он спустился в яму и попросил нас молить Господа послать нам копье для успокоения и победы его людей. В конце концов, тронутый его набожностью, Бог показал нам копье.
    Я, написавший эти строки, поцеловал копье, лишь только его острие показалось над землей. Не могу описать восторг, наполнивший город. Копье было найдено 15 июня 1098 года.

    Хотя епископ Адемар и некоторые другие проявляли определенный скептицизм {10}, история обнаружения Святого копья распространилась по армии со скоростью лесного пожара и много сделала для поддержания слабеющей морали оказавшихся в тяжелом положении крестоносцев. Осадившие город турки заскучали, стали ссориться друг с другом и дезертировать.
    Понятно, что, когда осмелевшие крестоносцы 28 июня устроили массированную атаку на турок, они одержали уверенную победу. Согласованные действия крестоносцев деморализовали мусульманскую армию, ее воины стали разбегаться, и очень скоро турецкая армия превратилась в охваченную паникой толпу. Когда армия Кербоги покинула поле боя, гарнизон крепости тоже сдался. Крестоносцы одержали полную победу.
    Торжества по поводу этого успеха вскоре превратились в споры и стычки из-за трофеев. Большинство лидеров хотели, несмотря на обещания, данные ими Алексею Комнину, уступить Антиохию Боэмунду. Упорно возражал только Раймунд де Сен-Жилль. К этой позиции его подтолкнула частично зависть к Боэмунду, влияние которого среди крестоносцев затмило его собственное, а частично – нежелание нарушать свое слово.
    В июне в Антиохии разразилась эпидемия[87], и большинство лидеров покинули на лето город, оставив вопрос о владении им нерешенным. Епископ Адемар, который остался в городе и был, по сути, единственным общепризнанным и почитаемым лидером в армии, умер 1 августа. Эта потеря стала тяжелым ударом для экспедиции крестоносцев, поскольку без его смягчающего и объединяющего влияния эгоистичные мотивы остальных лидеров только раскалывали армию на части.
    К 1 ноября лидеры отдельных групп крестоносцев снова собрались в Антиохии, чтобы обсудить свои планы. Сначала они все перессорились, особенно Боэмунд и Раймунд де Сен-Жилль, но потом решение острого вопроса о владении Антиохией все же было найдено. Было решено, что, если Боэмунд будет сопровождать армию в походе на Иерусалим, тогда Раймунд согласится с любым решением остальных лидеров относительно обладания городом, которое им покажется справедливым.
    23 ноября 1098 года, проведя больше года в Антиохии, крестоносцы двинулись дальше. Сначала они направились в Мааррат-ан-Нуман, который осаждали в течение двух недель. Город капитулировал перед Боэмундом, гарантировавшим безопасность населения в случае сдачи. Его гарантия не была выполнена, и очень скоро почти все население города было уничтожено. И снова начались стычки между лидерами относительно обладания городом, повлекшие дальнейшие задержки. Боэмунд возвратился в Антиохию, и в конце концов Раймунд де Сен-Жилль 13 января 1099 года вышел босой за ворота Мааррат-ан-Нумана, чтобы возглавить армию в походе на Иерусалим[88]. К его силам вскоре присоединились отряды Роберта Нормандского и Танкреда, а Годфруа Буйонский и Роберт Фландрский не выступали в поход еще месяц. Боэмунд остался в Антиохии.
    Крестоносцы пошли прибрежным маршрутом через Южную Сирию и 19 мая 1099 года подошли к северной границе Палестины. Вечером 7 июня они разбили лагерь в пределах видимости своей конечной цели – Иерусалима.

Х

    Иерусалим под управлением египтян стал почти таким же огромным городом, как Антиохия. Его стены бы ли прочными, защитники – умелыми, и перед крестоносцами замаячила перспектива длительной осады. Однако именно этой роскоши крестоносцы никак не могли себе позволить. Дальновидный египетский комендант Иерусалима Ифтикар ад-Даула заблаговременно предпринял меры предосторожности. До прихода крестоносцев он отравил все источники воды вблизи города. Кроме того, в непосредственной близости от города не было продовольствия. Иерусалим следовало взять быстро.
    После неудачной первоначальной атаки 13 июня лидеры крестоносцев, посовещавшись, решили, прежде чем предпринимать новую атаку, построить лестницы и осадные машины. 17 июня в ближайшем порту Яффа, покинутом мусульманами, бросил якоря генуэзский флот, доставивший продовольствие и все необходимые материалы для строительства осадных приспособлений.
    Во время передышки в сражениях, пока сооружались осадные машины, среди лидеров снова разгорелись споры, грозившие дальнейшими задержками. Однако 6 июля некто Петр Дезидерий сообщил, что ему было видение, в котором епископ Адемар сказал, что, если армия искренне раскается в грехах и продемонстрирует свое раскаяние постом и публичной процессией вокруг стен Иерусалима, тогда город будет взят в течение девяти дней. В соответствии с этим был объявлен трехдневный пост, и 8 июля вокруг Иерусалима проследовала торжественная процессия. Мусульмане в это время свешивались со стен, глумились и плевались. Все это подняло дух армии. Работы ускорились, и к 10 июля были готовы три деревянные осадные башни, которые должны были помочь крестоносцам ворваться в город.
    Решающая атака началась 13 июля. Она продолжалась всю ночь и весь следующий день. Утром 15 июля был совершен решающий прорыв.

Взятие Иерусалима

    Ночью и днем, в среду и четверг[90], мы двинулись со всех сторон на приступ города; но, прежде чем вторгнуться туда, епископы и священники, проповедуя и увещевая всех, повелели устроить Бога ради крестное шествие вокруг укреплений Иерусалима, усердно молиться, творить милостыню и соблюдать пост.
    В пятницу[91] на рассвете мы ринулись на укрепления, но ничем не смогли повредить городу: и мы были все поражены и охвачены великим страхом. Затем, с приближением часа, когда Господь наш Иисус Христос удостоился претерпеть за нас крестную муку[92], наши рыцари, стоявшие на башне, яростно схватились с неприятелем; среди них были герцог Годфруа и граф Евстафий, брат его[93]. В это время один из наших рыцарей по имени Летольд[94] взобрался по лестнице на стену города. Едва только он оказался наверху, как все защитники города побежали прочь от стен. Наши пустились следом за ними, убивали и обезглавливали их вплоть до храма Соломона[95]. Там была такая бойня, что наши стояли по лодыжки в крови…
    Эмир[96], который оборонял башню Давида[97], сдался графу[98] и открыл ему ворота, у которых паломники обычно уплачивали мзду[99]. Войдя в город, наши пилигримы гнали и убивали сарацин до самого храма Соломонова, где скопились турки. Враги дали нам самое жестокое сражение за весь день, так что их кровь текла по всему храму. Наконец мы одолели язычников. Наши люди схватили в храме множество мужчин и женщин. Их убивали сколько хотели, а сколько хотели, оставляли в живых. Много язычников обоего пола пытались укрыться на крыше храма Соломонова. Им Танкред и Гастон Беарнский передали свои знамена[100]. Крестоносцы рассеялись по всему городу, собирая золото и серебро, коней и мулов, а также завладевая домами, полными всякого добра.
    Радуясь и плача от безмерной радости, пришли наши люди поклониться Гробу Спасителя Иисуса и вернуть ему свой долг[101]. На следующее утро[102] наши люди незаметно влезли на крышу храма, бросились на сарацин и, обнажив мечи, стали обезглавливать мужчин и женщин.
    Иные сами кидались с крыши вниз. Видя это, Танкред впал в сильный гнев.
    Наши люди постановили в совете[103], что каждый сотворит молитвы и подаст милостыню, дабы Бог избрал кого пожелает, чтобы он царствовал над другими и правил городом. Они распорядились также убрать вон тела убитых сарацин, которыми был полон почти весь город и которые распространяли сильное зловоние. Оставшиеся в живых сарацины вытащили покойников за городские ворота и сложили их в кучи величиною с дом. Никогда и никто еще не видел такого истребления язычников; и было приказано сложить костры, подобные пирамидам, и никто не ведает их числа, кроме одного Бога.

Глава 5
Латинские государства

I

    Когда Иерусалим был взят, главной заботой крестоносцев стал вопрос, как его сберечь. Солдаты признавали, что лучше всего это сделать, создав правительство, смоделированное по хорошо знакомому им типу, – феодальное королевство. Этот тип государства позволит крестоносцам, желающим обосноваться на Востоке, наслаждаться квазинезависимым положением феодальных лордов в рамках королевства. Одновременно будет существовать более или менее централизованное правительство, способное координировать оборону против вооруженных нападений на новые западные колонии.
    Однако существовало и другое мнение и среди мирян, и среди церковников, сопровождавших армию. Некоторые считали, что единственным подходящим правительством для Святого города будет церковное, в котором чисто мирские представители власти, такие как король, будут четко и постоянно подчиняться духовному правителю.
    Иными словами, крестоносцев тянули в разные направления те же чувства, которые разделяли их современников в Европе. Понимание, что сильный светский правитель необходим для решения гражданских проблем, сохранения мира и порядка в государстве, вступило в противоречие с идеей, что духовенство и церковь, слуги Господа на земле, больше других подходили для осуществления как светской, так и церковной власти. И в Европе, и на Востоке европейцы в XI и XII веках оказались между двух огней.
    Надвигающиеся на новые восточные территории вполне очевидные опасности убедили большинство лидеров крестоносцев в том, что сильная светская власть здесь жизненно необходима. И через неделю после взятия Иерусалима лидеры крестоносцев приступили к выбору монарха.

Годфруа Буйонский становится «защитником Гроба Господня»

    Когда Святой город милостью Божьей был возвращен и положение стало более или менее спокойным, армия провела семь дней, ликуя, исполненная духовной радостью и страхом перед Богом. На восьмой день[105] лидеры собрались, чтобы милостью Святого Духа заняться выбором одного их них, кто станет править территорией и выполнять королевские обязанности в провинции. Собрались и отдельные представители духовенства. Последние были исполнены духовной гордости. Они искали своего, но не пользы Иисуса Христа[106]. Они заявили, что имеют тайное послание, которое должны передать князьям, участвовавшим в конклаве. Представитель духовенства, допущенный в помещение, сказал: «Было объявлено священнослужителям, что вы собрались, дабы избрать одного из вас королем. Ваше предложение представляется нам справедливым и полезным, и его стоит исполнить, если только в деле будет соблюдаться должный порядок. Представляется бесспорным, что духовные вопросы занимают более высокое положение, чем светские дела, поэтому то, что занимает более высокое положение, несомненно, должно доминировать. Поэтому нам кажется, что прежде всего должен быть избран религиозный человек, угодный Богу, который знает, как править церковью Бога. Именно это, а не избрание светской власти должно быть сделано в первую очередь. Если вы последуете этому порядку, мы будем довольны и присоединимся к вам телом и душой. Если же нет, мы будем судить и объявим, что все, вами уготованное, недействительно и не имеет силы среди людей…»
    Князья, однако, сочли упомянутое выше послание несерьезным и не имеющим веса… Говорят, что, дабы перейти к выборам, угодным Богу, с учетом личных достоинств человека, князья призвали домашнюю челядь великих лидеров, заставили их дать торжественную клятву и расспросили о поведении и привычках их господ. Люди говорили правду безо всякой примеси лжи. Это было сделано для того, чтобы выборщики были более полно и достоверно осведомлены о достоинствах кандидатов. Те, кто был допрошен выборщиками под действием данной клятвы, были вынуждены указать пороки их господ, а также перечислить добродетели, так чтобы стало очевидно, какие люди их господа. Когда среди прочих были допрошены люди герцога[107], они сказали, что больше всего раздражает его слуг одно: когда он входит в церковь, даже после окончания литургии его оттуда невозможно увести. Он требует от священнослужителей и лиц, кажущихся сведущими в таких вопросах, подробного рассказа о каждой иконе и статуе. Его друзья, интересующиеся подобными делами, находят такое поведение скучным и неприятным. Кроме того, его пища, которую готовят к определенному часу, стынет и становится несъедобной из-за этих длительных задержек. Выборщики, услышав это, сказали: «Да будет благословен человек, у которого недостатками считаются те черты, которые у другого считались бы достоинствами». Наконец, посоветовавшись друг с другом, после тщательных размышлений они единогласно выбрали герцога. Они привели его к святому Гробу Господню, благочестиво распевая церковные гимны.
    Утверждают, что большинство представителей знати договорились относительно лорда Раймунда, графа Тулузского. Когда же они поняли, однако, что королевство не будет дано Раймунду и он немедленно отправится домой, то, ведомые своим желанием получения собственных родовых земель, они изобрели причины для того, чтобы дерзко объявить его неподходящим, и даже пошли ради этого против голоса собственной совести. Граф Раймунд тем не менее отверг свою родовую землю и не возвратился домой, но вместо этого еще более преданно последовал за Христом. Он продолжил свое паломничество, не имея с собой никакого достояния, и следовал ему в добровольной нищете до конца…
    Так герцог стал главой королевства, и после того, как утихли все споры, его королевство возрастало в мире и добром правлении. Он правил, однако, всего один год[108], ибо по причине грехов человеческих королевство было лишено того, чтобы и далее иметь утешением такого принца. Он обустроил недавно созданное королевство и дал ему защиту против назойливости нападавших. Он был вырван в расцвете сил, чтобы его сердце не было поражено злом, ибо сказано: «Праведник умирает, и никто не принимает этого к сердцу»[109].
    Герцог Годфруа был рожден во Французском королевстве, в провинции Реймс, в городе Булонь, что у Английского моря. Он происходил от прославленных и благочестивых предков. Его отец был старшим лордом Евстафием, знаменитым и прекрасным графом этой местности, чьи многие незабвенные труды по сей день памятны старикам соседних провинций, и воспоминание о нем как о благочестивом и богобоязненном человеке благословенно в набожной памяти людей. Мать герцога Годфруа была знаменита в среде благородных матрон Запада столь же своим образом жизни, сколь и своей благородной щедростью. Ее звали Ида, и она была сестрой великого герцога Годфруа Лотарингского, известного также как Годфруа Горбатый. Этот герцог Годфруа, как не имевший детей, принял своего племянника Годфруа как родного сына и отписал все свои владения в наследство молодому Годфруа. Так что, когда старый герцог Годфруа умер, молодой Годфруа наследовал ему как герцог.
    Юный герцог Годфруа имел трех братьев, которые по причине их достойных жизней и отличительных добродетелей были истинными братьями этому принцу. Это были лорд Балдуин, граф Эдессы, который унаследовал королевство после Годфруа, и лорд Евстафий, граф Булони, который носил то же имя, что и отец, наследник своего отца как граф и преемник отеческого достояния… Третьим был лорд Уильям, знаменитый человек, не менее добродетельный и энергичный, чем его отец и братья. Из этих трех первые два последовали своему господину и брату герцогу Годфруа в его походе, тогда как третий остался дома.
    Годфруа был старшим из них по рождению, а также предводительствовал в своих душевных качествах… Он был верующим человеком, простым в обращении, добродетельным и богобоязненным. Он был справедлив, избегал зла, правдив и верен во всех своих начинаниях. Он презирал тщеславие мира, качество редкое в этом возрасте, и особенно среди мужей воинской профессии. Он был усерден в молитвах и благочестивых трудах, известен своим обхождением, любезно приветливый, общительный и милосердный. Вся его жизнь была похвальна и угодна Богу. Он был высок ростом, и хотя нельзя было сказать, что он был очень высок, однако он был выше, чем люди среднего роста. Он был муж несравнимой силы с крепкими членами, мощной грудью и красивым лицом.
    Его волосы и борода были русыми. По общему мнению, он был самым выдающимся человеком во владении оружием и в военных операциях.

    За избранием Годфруа Буйонского иерусалимским королем, или, как он сам предпочитал себя называть, «хранителем Гроба Господня», последовали выборы латинского иерусалимского патриарха, главного церковного чиновника нового государства. Годфруа и патриарх через несколько дней после избрания возглавили крестоносцев в их последней экспедиции: атаке на египетскую армию, которую поспешно собрал аль-Афдаль, великий визирь Египта, для отпора западным солдатам.
    Крестоносцы атаковали египтян возле Аскалона 12 августа 1099 года и достигли полного успеха. Египтяне были обращены в бегство, и крестоносцы вернулись с богатой добычей. Теперь новое государство было в безопасности в руках латинцев, по крайней мере на данный момент. В конце августа 1099 года крестоносцы начали отбывать домой, за исключением относительно небольшого числа рыцарей, решивших обосноваться на Востоке.

II

    Те, кто остался, чтобы защищать Иерусалим и другие латинские государства, оказались перед серьезной проблемой. Они находились в окружении многочисленного и потенциально враждебного населения, в то время как число западных солдат резко сократилось. К счастью, мусульманские соседи новых латинских государств не стремились немедленно помериться силами с новыми поселенцами. В действительности разногласия в рядах мусульман были ничуть не менее крупными и серьезными, чем между мусульманами и их новыми западными соседями. Точно так же, как отсутствие единства у мусульман помогло крестоносцам достичь своей конечной цели, разобщенность мусульман сделала возможной сравнительно спокойное существование латинских государств.
    Проблема создания устойчивого правительства на завоеванных восточных территориях в XII веке имела в корне другой характер по сравнению с проблемами, возникающими при создании нового государства в наше время. Крестоносцы и другие поселенцы на Востоке в период заселения, в сущности, не занимались установлением четких границ, чтобы отделить себя от соседей, как государства, например Израиль, в наши дни. Напротив, у крестоносцев проблема установления своего господства, по сути, заключалась в возведении и оснащении крепостей и захвате городов, откуда они могли контролировать прилегающую территорию. Окруженные прочными стенами города и замки являлись военными базами, от которых и зависело дальнейшее существование латинских государств. Следовательно, история латинского королевства есть по большей части история постоянных военных действий, сначала чтобы захватить, а потом – чтобы удержать необходимые укрепленные центры.
    Чтобы защитить себя, латинским государствам приходилось полагаться на многочисленные и очень разные источники людской силы. Основой латинской военной мощи был корпус рыцарей, которые решили обосноваться на Востоке в качестве феодальных вассалов иерусалимского короля или другого латинского правителя. В конце Первого крестового похода таких вассалов было всего около трех сотен, в дополнение к двум тысячам латинских пехотинцев. Это были «профессиональные» крестоносцы. Они не просто обосновались на Востоке, но и приспособились к новому окружению и новым соседям, выучили язык, стали носить национальную одежду и следовать основным традициям народов, среди которых поселились. Именно такие, ассимилировавшиеся на Востоке крестоносцы описаны Фульхерием Шартрским.

Адаптация латинских поселенцев на Востоке

    Молю тебя, поразмысли о том, как Бог в наше время превратил Запад в Восток. Ибо мы, раньше бывшие жителями Запада, теперь стали людьми восточными. Человек, бывший римлянином или франком, в этой земле превратился в галилеянина или палестинца. Тот, кто некогда был жителем Реймса или Шартра, теперь стал гражданином Тира или Антиохии. Мы уже позабыли места, где родились; многие из нас или их не знают, или никогда о них не слышали. Некоторые из нас имеют собственные дома и слуг, как будто получили их по наследству или по праву семьи. Другие берут в жены не женщину из своего рода, а сирийку, или армянку, или даже иногда крестившуюся сарацинку… Один человек может владеть виноградниками, другой – земельными угодьями. Люди обращаются друг к другу на разных языках. Здесь обычны несколько языков разных народов, и люди исповедуют одну веру с теми, чьи отцы пришли издалека. Ибо сказано: «Лев, как вол, будет есть солому»[111]. Тот, кто был иноземцем, теперь как свой. Пришелец стал местным жителем. За нами сюда приходят, день ото дня, хотя и не слишком охотно, наши соседи и родители, которые покидают все, чем владели. Тех, кто был в нужде, здесь делает богатыми Бог. Те, у кого было несколько монет, здесь имеют бесчисленное количество византинов. Тот, у кого не было деревни, здесь имеет данный Богом город. Зачем тот, кто нашел Восток таким, будет возвращаться на Запад? Да и Бог не желает обременять бедностью тех, кто поклялся следовать за ним с крестами. Ты видишь, что это великое чудо, удивительное для всего мира? Кто когда-нибудь слышал о таком? Ибо Бог хочет сделать нас всех богатыми и привлечь к себе, как самых дорогих друзей. Поскольку он этого хочет, мы тоже хотим этого. Мы будем делать то, что ему угодно, покорно и с радостью, так что сможем счастливо властвовать всегда.
    Если бы существование латинских государств зависело только от членов этой группы, такие государства, вероятно, не смогли бы продержаться долго. К счастью для латинцев, количество постоянно проживающих там европейцев ежегодно пополнялось пилигримами, непрерывно шедшими с Запада. Ряд паломников оседал на Востоке. И почти все они, даже если не намеревались остаться навсегда, с готовностью помогали армиям латинских государств, пусть и короткое время, являясь непостоянным, но очень важным источником живой силы.
    Некоторую помощь латинцам на Востоке оказывали и коренные жители, желавшие служить в их армии наемниками. Отдельные западные рыцари и пехотинцы также нанимались в армию для защиты латинских государств в качестве наемников.
    После 1118 года начал медленно появляться еще один военный оплот латинского правления на Востоке. Военные ордена храмовников и госпитальеров {11} со временем набрали силу и имели крупные, хорошо оснащенные и тренированные силы. Военные ордена стали причудливой комбинацией монашества и рыцарства. Они состояли в основном из рыцарей, принимавших временные или постоянные обеты целомудрия, повиновения и бедности.
    Они подчинялись общему уставу и жили как монахи. Однако члены военных орденов, в отличие от монахов, посвящали большую часть своего времени не размышлениям и молитвам, а военным упражнениям.

Основание ордена рыцарей Храма

    В том же году (1118) несколько благородных мужей из рыцарского сословия, преданных Богу, благочестивых и богобоязненных, посвятили себя Христу. Они дали владыке патриарху обет жить в целомудрии, повиновении и без всякого имущества. Между ними первое и главное место занимали почтенные мужи Гуго де Пейен и Жоффруа Сент-Омер. Так как у них не было ни церкви, ни определенного помещения, то король (Балдуин I) отвел им на время жилище в той части дворца, которая на юге примыкает к храму Господню. Каноники же храма Господня уступили им на известных условиях площадь, которую они имели перед дворцом. Ее рыцари использовали для тренировок. Кроме того, король со своими первыми вельможами и патриарх с прелатами обеспечили за ними, частью на определенное время, а частью навсегда, необходимые доходы из собственного имущества. Тем самым они обеспечили рыцарей едой и одеждой. Их первая обязанность, возложенная на них патриархом и другими епископами как средство к отпущению грехов, состояла в том, чтобы охранять дороги от нападения разбойников. Это они и делали, особенно для того, чтобы помочь пилигримам.
    Первые девять лет они носили светское платье. Они использовали одежду, какую давал им народ, ради спасения души своей. На их девятом году пребывания там во Франции был созван собор в Труа, на котором присутствовали архиепископы Реймсский и Сансский со своим духовенством, епископ Альбано, легат апостольского престола, также аббаты Сито, Клерво, Понтиньи и многие другие. Этот собор по распоряжению папы Гонория и патриарха Иерусалимского Стефана дал рыцарям устав и белое одеяние.
    Хотя рыцари существовали уже девять лет, их было только девять. Но с того времени число их стало возрастать и владения умножаться. Позднее, при папе Евгении[113], как сами рыцари, так и их покорные слуги, называвшиеся служками, начали носить на своих плащах кресты из красного сукна в знак отличия. Позднее орден усилился, и в настоящее время в него входит почти 300 рыцарей, которые носят белые плащи, причем не считается бесчисленная младшая братия. Их владения по эту и по ту сторону моря, как говорят, столь обширны, что нет страны в христианском мире, которая не вносила бы податей этой братии. Говорят, что богатства их могут называться королевскими. Так как их жилище находилось в королевском дворце рядом с храмом Господним, они носили название храмовников. Долгое время они оставались верными своему призванию и выполняли его с большим умом; но впоследствии они забыли о смирении (как известно, охраняющем всякую доблесть), и отвергли свою зависимость от патриарха, которому были обязаны учреждением ордена и первыми дарами, и отказали в повиновении ему, которое хранили их предшественники. Также они брали десятину и первые плоды с церквей Господних, несправедливо нападали на их собственность и сделались им в тягость.

III


Иерусалим при латинских королях
    В Иерусалиме, самом крупном и значительном из латинских государств, постепенно появилась вполне удовлетворительная, хотя и не образцовая система управления. Власть королей Иерусалима – именно так они стали называть себя после кончины Годфруа – базировалась на контролируемой ими земле, которая возделывалась местными крестьянами при латинских королях так же, как и при других завоевателях. Между тем, поскольку земли в Палестине не были плодородными, торговля с мусульманскими соседями королевства была абсолютной экономической необходимостью. Поэтому поток торговых караванов постоянно двигался из Дамаска и других городов прилегающих территорий в латинские государства и через них. А потом и торговые города запада – в основном это были Генуя и Пиза – начали держать лавки для своих торговцев в прибрежных городах латинских государств Востока. Здесь велся постоянный торговый обмен между Востоком и Западом, который был выгоден и для купцов, и для латинских королей, князей и их феодальных вассалов. Основой политической организации латинских государств был феодализм, но только восточный феодализм был другим. Он основывался не на сельскохозяйственном использовании земельных владений, как на Западе, а скорее на налогообложении и доходах, даваемых торговлей.
    Войны, прерывавшей торговлю и нарушавшей связи с мусульманскими купцами, по мере возможности старались избегать. Однако периодические конфликты были неизбежны, поскольку государства крестоносцев были слабы и находились во враждебном окружении. Пока войны ограничивались местными стычками с одним или двумя мелкими мусульманскими князьками, серьезной опасности не было. Но, когда мусульмане объединяли крупные силы, ситуация становилась гибельной. В таких случаях безопасность королевства Иерусалимского и других княжеств требовала, чтобы они объединились для защиты. Но, как часто случалось и в более поздние времена, понимание необходимости совместных действий против общего врага давалось королям и князьям с большим трудом. И даже когда необходимость совместных действий осознавалась лидерами латинских государств Востока, мелкие дрязги между ними делали взаимодействие совершенно неэффективным. Поэтому, когда крупные силы мусульман нападали на одно из латинских государств, остальные не спешили оказать помощь.
    Именно так и случилось в 1144 году, когда расположенное восточнее других латинское государство Эдесса стало жертвой Зенги. Этот мусульманский правитель пришел к власти в Мосуле в 1127 году и постепенно приобрел большой авторитет в Сирии. Когда его большая и очень мощная армия обратила свое внимание на Эдессу, Зенги обнаружил, что латинцы сильно разобщены между собой. Граф Эдессы Жослен II враждовал с правителем Антиохии. Граф Триполи почти не интересовался событиями, происходившими так далеко на востоке, а иерусалимский король умер, оставив королеву Мелисенду регентшей при тринадцатилетнем сыне Балдуине III.
    Следовательно, нападению Зенги противостояли только слабые силы самой Эдессы.

Падение Эдессы

    В том же самом году[115], между днем смерти государя отца Балдуина и вступлением на престол государя короля Балдуина, некто Зенги, злой человек, был самым могущественным из князей Восточной Турции. Его город, который в древности назывался Ниневией, a ныне зовется Мосулом, считается главным городом страны, известной в древности под именем Ассирия. Зенги, ее господин и губернатор, осадил с большою армией великий и знаменитый город мидян, Эдессу, более известную под именем Роэ. При этом он рассчитывал частью на силу и количество своего народа, a частью на разрыв, происшедший между князем Антиохийским Раймундом и Жосленом, графом Эдессы. Город Эдесса лежит за Евфратом, в одном дне пути от реки. Этот граф, в отличие от своих предшественников, перенес свое постоянное жительство из Эдессы в местечко Турбессель.
    Он поступил так отчасти из-за плодородия этой страны, a отчасти из-за собственной лени. Здесь, вдали от борьбы с врагами, он предался удовольствиям и перестал заботиться о великом городе. Жителями же его были халдеи и армяне, народ невоинственный, ничего не понимавший в военном деле и преданный исключительно торговле. Латинцы заходили в город редко, и только немногие жили в нем. Забота об охранении города возложена была на одних наемников, которые не всегда вовремя получали жалованье и даже большею частью ждали по целому году. Оба Балдуина и Жослен Старший, правив Эдессой, жили в самом городе и наполнили его из окрестных мест съестными припасами, оружием и всем необходимым. Поэтому город не только не боялся чуждого нападения, но и сам справедливо наводил страх на соседние города.
    Как мы уже сказали, граф Жослен и князь Антиохийский вступили во вражду, которая не была более тайною и стала открытой ненавистью. По этой причине каждый из них не тревожился, если другой подвергся нападению или испытывал несчастье, и даже радовался этому.
    Всем этим воспользовался вышеупомянутый великий князь Зенги. Он собрал бесчисленную конницу со всего Востока, он даже призвал людей из соседних с Эдессой городов и подступил к городу. Он осадил Эдессу и окружил ее жителей так, что ни они не могли выйти, ни кто другой проникнуть к ним. В городе испытывали большой недостаток в съестных припасах и в других предметах необходимости, что вызвало страдание населения. Город был окружен крепкою стеною. Верхний город был защищен высокими башнями, а внизу был нижний город, где жители могли найти убежище, даже если город был взят. Но все это служит хорошим средством против неприятеля, если в городе есть люди, которые сражаются за свою свободу и имеют решимость дать мужественный отпор врагу. Если же между осажденными нет никого, кто хотел бы сопротивляться, оборонительные сооружения бесполезны. Стены и башни мало значат для города, когда их никто не защищает. Найдя город лишенным войска, Зенги имел больше надежды овладеть им. Он расположил свое войско вокруг; назначил каждому начальнику его место и начал осаду. Он потрясал стены катапультами и осадными машинами, a жителей устрашал, пуская в них беспрерывно множество стрел, не давая осажденным передышки. Между тем повсюду разнесся слух, что христианский город Эдесса осажден врагами имени и веры Христовых. Сердца верующих, узнавших о том, были потрясены таким известием, и, заботясь о вере, они начали вооружаться для мести.
    Граф, услышав об осаде, пришел в ужас. Он поспешно собрал войска… Он обошел своих вассалов. Он умолял друзей, отправлял послов к своему государю, князю Антиохии, и слезно просил сжалиться над ним в его нужде и помочь освобождению города Эдессы от угрожавшего ему рабского ига. Явились послы и в королевство Иерусалимское, подтверждая доходившие до него слухи об осаде Эдессы и несчастьях, выпавших на долю его граждан. Королева, управлявшая государством, после совещания с вельможами отправила своего родственника Манассе, королевского коннетабля Филиппа Наблусского и Элинанда Тивериадского с сильным войском, чтобы оказать желаемую помощь государю графу и доведенным до крайности жителям.
    Но князь Антиохии, радуясь несчастию Эдессы, не думал об общей пользе. Его не заботило то, что личная ненависть не должна удовлетворяться за счет общественного блага, и он медлил под всякими предлогами подать ту помощь, о которой его просили.
    Между тем Зенги беспрерывно атаковал город. Он употреблял все возможные усилия, что увеличивало несчастья граждан и помогало ему в овладении городом. Он приказал провести под стену подземные ходы, чтобы повредить стены. Когда траншеи прорыли, их подперли деревом, которое было подожжено. Вслед за тем большая часть стены обрушилась. Отверстие шириною в сто локтей дало неприятелю вход в город. Теперь у врага был необходимый им проход. Войско бросилось со всех сторон в город. Солдаты убивали всех встречных горожан, без различия возраста, состояния и пола. О них можно было сказать: «Вдову и пришельца убивают, и сирот умерщвляют и говорят: «Не увидит Господь и не узнает Бог Иаковлев»[116]. Так город был завоеван и предан мечу.
    Самые благоразумные и опытные из граждан бежали в цитадель, которая, как мы сказали, была в городе. Они делали это, чтобы хоть ненадолго спасти свою жизнь, жизни своих жен и детей. Но там при входе произошла такая давка от стечения народа, что многие были задушены и умерли самым жалким образом. В числе погибших при этом находился и достопочтенный владыка архиепископ Гуго. Утверждают, что он испустил так последний вздох вместе с некоторыми из его духовенства. Присутствовавшие при этом уверяли, что такое бедствие постигло епископа по его собственной вине, ибо он собрал множество денег. Употреби он их на уплату войску, это помогло бы городу. Но только он предпочел, как скупец, лежать на своих богатствах, нежели отвратить погибель народа. Потому он пожал плоды своей скупости и нашел смерть вместе со своим народом…
    Таким образом, пока князь Антиохии по глупой ненависти медлил оказать помощь своим братьям и пока граф ожидал посторонней помощи, древнейший город Эдесса, принадлежавший христианству еще со времен апостольских и освобожденный от заблуждения неверных проповедью апостола Фаддея, попал в незаслуженное рабство.
* * *
    К счастью для других латинских государств, армия, которую Зенги использовал для нападения на Эдессу, не могла находиться в походе долго {12}. Поэтому она не была сразу же повернута против других латинских княжеств крестоносцев. Латинцам повезло и в другом: прежде чем Зенги смог собрать другую крупную армию для новой атаки, он был убит одним из своих слуг, и созданная им империя моментально распалась.
    Падение Эдессы стало полезным уроком для латинских правителей. Они приняли меры для получения военной помощи, и одним из ее ожидаемых источников стал легендарный пресвитер Иоанн.

Легенда о пресвитере Иоанне

    Мы также видели там в то время[118] епископа Джабала из Сирии. <…> Он сказал, что не так давно некий Иоанн, король и священнослужитель, живший на Дальнем Востоке за Персией и Арменией, который, как и его люди, был христианином, но несторианцем, пошел войной на так называемых Самиардов[119], братьев-королей мидян и персов. Иоанн также напал на Экбатану, столицу их царства. Когда упомянутые выше короли выступили против него силами персов, мидян и ассирийцев, состоялась трехдневная битва, поскольку оба противника предпочитали умереть, но не сдаться. Наконец пресвитер Иоанн – так его обычно звали – обратил персов в бегство и вышел из ужасной бойни победителем. Епископ сказал, что упомянутый Иоанн двинул свою армию, чтобы помочь церкви Иерусалима, но, когда подошел к Тигру и не смог переправить через него свою армию, повернул на север, где, как ему сказали, река зимой замерзает. Там он несколько лет ждал появления льда, но не дождался из-за умеренной погоды. Его армия потеряла много людей из-за непривычной погоды, и он был вынужден вернуться домой. Говорят, что он потомок древних волхвов, упомянутых в Евангелии[120]. Он правит теми же людьми и, говорят, наслаждается такой славой и изобилием, что использует только скипетр из изумруда. Вдохновленный примером предков, которые пришли поклониться Христу в яслях, он предложил идти в Иерусалим, но был вынужден вернуться по указанным выше причинам.
    Этот полулегендарный правитель, к счастью, был не единственным, от кого латинские государства на Востоке ожидали помощи. Их правители довольно скоро сообщили папе и всему западному миру о падении Эдессы, ожидая, что они тоже направят им военную помощь.

Глава 6
Проповедование Второго крестового похода

    Новость о падении Эдессы достигла Запада в конце лета 1145 года. Поразительная новость с Востока испугала европейцев, а для папства момент был исключительно неблагоприятным. В Риме было сформировано собственное правительство, и в разгар революционной борьбы папа был изгнан из города. Правящий понтифик, Евгений III, цистерцианский монах и последователь великого праведного аббата Бернара из Клерво, хотя и был встревожен ситуацией на Востоке, ничего не мог изменить. Единственное, что он мог сделать, – это обратиться за помощью для латинского Востока к молодому французскому королю Людовику VII и французской знати. 1 декабря 1145 года папа адресовал французскому монарху буллу, объявляющую новый Крестовый поход.

Провозглашение Второго крестового похода

    Епископ Евгений, слуга слуг Божиих, своему дражайшему сыну во Христе Людовику, славному королю франков, и возлюбленным сынам принцам, и всем верным Божиим, в Галлии утвержденным, – приветствие и апостольское благословение.
    Сколь много предшественники наши, римские понтифики, трудились ради освобождения восточной церкви, узнали мы из рассказов древних и нашли в писаном виде в их деяниях. Ибо предшественник наш, блаженной памяти папа Урбан, вострубил будто бы в трубу небесную и позаботился о том, чтобы поднять на избавление ее сынов святой римской церкви с разных концов земли. По гласу его те, что жили за горами, особенно же – храбрейшие и сильнейшие воители Французского королевства, а также и обитатели Италии, были воспламенены жаром любви. Они сошлись вместе и, собравши весьма великое войско, с помощью Божией освободили от мерзости языческой (проливши немало своей крови) тот град, где Спаситель наш пожелал за нас пострадать и где оставил Он Свой славный гроб в память нам о Своих Страстях. <…>
    Но ныне из-за грехов наших и самих тех людей случилось то, о чем не можем мы поведать без великого горя и стенаний: град Эдесса, на языке нашем именуемый Роэ… был взят врагами Христа. Они также захватили и многие из замков христианских, а архиепископ оного города вместе с клиром и многими прочими христианами был убит. Мощи святых были выданы на попрание ногами неверных и уничтожены. Посему ведаем мы сами (и полагаем, что и от вашего знания сие не укрыто), сколь великая опасность грозит церкви Божией и всему христианству…
    Посему мы призываем всех вас, просим, и повелеваем, и ради отпущения грехов предписываем, дабы те, кто на стороне Господа, и прежде всего – величайшие мужи и дворяне, отважно препоясались и атаковали множество неверных… защитили восточную церковь, и вырвали из рук их немалые тысячи плененных ваших братьев…
    Далее, мы… властью, данной нам Богом, даруем и подтверждаем то отпущение грехов (что установил вышеупомянутый предшественник наш, папа Урбан) тем, кто, побуждаемый верностью, решит предпринять столь святой и столь необходимый труд. Мы также повелеваем, дабы их жены и сыновья, а также их собственность и владения оставались под защитою нашей, архиепископов, епископов и прочих прелатов церкви Божией. Апостольской властью мы запрещаем предъявлять иски в делах относительно чего-либо, чем они владели во дни мира, когда приняли крест, до тех пор, пока не будет получено надежное известие об их возвращении или гибели. Более того, поскольку те, кто сражается ради Господа, никоим образом не должны облачать себя в дорогие одежды или оснащаться чем-либо для собственной роскоши, брать гончих или соколов или что-либо еще, предвещающее блуд, мы взываем к благоразумию вашему во Господе, дабы те, кто решили предпринять столь святой труд, не стремились к подобным вещам, но во всей силе явили ревность и усердие в том, что касается оружия, коней и прочего, потребного для сражений с неверными. Те же, кто угнетен долгом и с чистым сердцем начинает столь святое путешествие, не должны уплачивать проценты за прошедшее время. Если они сами или кто-либо еще за них обязан присягой или клятвой в каком-либо деле, связанном с процентами, то мы своей апостольской властью их освобождаем. Им дозволяется также, когда их родственники или сеньоры, к феодам которых они принадлежат, предупреждены, если эти люди не желают или не могут ссудить им денег, свободно и без всяких противоречий отдавать свои земли или иную собственность в заклад церквам, духовным лицам или любым иным верным.
    В согласии с установлением вышеназванного нашего предшественника властью Бога всемогущего и святого Петра, главы апостолов, возложенной на нас Богом, мы даруем прощение и отпущение грехов, дабы тот, кто набожно предпримет столь священное странствие и завершит его или же умрет во время оного, обрел отпущение всех своих грехов, которые исповедует с сердцем смиренным и сокрушенным, и получил плод вечного воздаяния от Того, Кем все исчислены.
    Дано в Ветралле, 1 декабря [1145 года].
* * *
    Ответ французского короля на провозглашение нового Крестового похода был немедленным и восторженным. В Рождество 1145 года Людовик VII проинформировал своих придворных о намерении отправиться на помощь латинцам Востока. Однако король встретился со значительным противодействием своих советников, которые были уверены, что благополучие королевства требует присутствия короля во Франции. Поэтому было решено отложить любые действия в этом направлении до будущей Пасхи. А пока король попросил совета у прославленного и влиятельного Бернара из Клерво, который и дал согласие проповедовать Крестовый поход королевскому двору во время Пасхи в Везле.

Святой Бернар в Везле

    В году 1146 Людовик, славный король франков и герцог Аквитании, сын короля Людовика, прибыл в Везле на Пасху[123], так что он мог быть достоин Иисуса, неся за ним его крест. Людовику было 26 лет.
    Когда тот же благочестивый и набожный король был со своим двором в Бурже, он сначала открыл тайну своего сердца епископам и баронам королевства, которых специально собрал на свою коронацию в большем количестве, чем обычно. Благочестивый епископ Лангра в это время истово молился об убитых и угнетенных христианах и бесчинствах язычников в Роэ, известном также как Эдесса. Он вызвал слезы многих этим скорбным повествованием и убеждал их всех, чтобы они шли воевать вместе со своим королем за короля всех, чтобы помочь христианам. Религиозное рвение горело в короле Людовике. Он презирал роскошь и временную славу и являл собой пример лучший, чем любая проповедь. Но только король пока не мог своим примером собрать урожай того, что епископ посеял словами. Был назначен другой день, а именно Пасха в Везле, когда все должны собраться в Страстное воскресенье. Те, на кого снизошло небесное вдохновение, должны были принять крест на празднике Воскресения.
    Король тем временем продолжал торопить экспедицию и отправил эмиссаров к папе Евгению в Рим. Их приняли с ликованием и отправили обратно с радостью: они привезли письмо слаще, чем медовые соты. Письмо предписывало королю быть покорным и соблюдать умеренность в одежде и оружии. Оно также содержало обещание отпущения грехов для тех, кто примет иго Христа, которое есть благо[124], обещание защиты для их жен и детей, а также инструкции по определенным вопросам, которые показались полезными священной мудрости и благоразумию верховного понтифика. Папа надеялся присутствовать лично и быть первым, кто благословит это святое дело, но не смог, поскольку ему воспрепятствовала тирания римлян. Поэтому он поручил эту задачу Бернару, святому аббату из Клерво.
    Наконец день, которого король так долго ждал, наступил. Аббат, вооруженный апостольской властью и собственной святостью, прибыл вовремя в то место, где собралось множество людей. Тогда король получил знак креста, который послал ему верховный понтифик, и такие знаки получили также многие представители знати. Поскольку не было места в крепости, способного вместить такое число людей, для аббата была построена деревянная платформа в поле за пределами Везле, так что он мог обратиться с возвышения к стоящим вокруг него людям. Бернар поднялся на платформу вместе с королем, который уже носил крест. Когда святой окропил собравшихся росой Божественного Слова, люди со всех сторон стали шуметь и требовать крест для себя. После того как он раздал все приготовленные кресты, ему пришлось разорвать свою одежду на кресты и их тоже раздать. Бернар занимался этим делом все время, пока был в городе. Я не стану писать о чудесах, которые случились там в то время и которые показали, что Господь очень доволен. Если я напишу о нескольких, никто не поверит, что их было больше. Если же я напишу о многих, может показаться, что я забыл о главной цели своего повествования. Наконец было решено, что экспедиция начнется через год, и люди разошлись по домам, ликуя.
    В хрупком теле аббата таился сильный дух. Он успевал везде, повсюду проповедовал Крестовый поход, так что за короткое время число людей, принявших крест, многократно умножилось. Король по-детски радовался, разнося веру, и отправил гонцов к Рожеру, королю Апулии, относительно большой армии, которую он надеялся собрать. Рожер охотно ответил. Он также отправил представителей знати, которые обещали, что его королевство станет источником продовольствия, судов и всего прочего. Они обещали, что в экспедиции примет участие или Рожер, или его сын. Людовик отправил гонца императору в Константинополь – я не знаю его имени, поскольку оно не упомянуто в жизнеописании. Император ответил длинным и многословным свитком, исполненным лести, в котором назвал нашего короля своим святым другом и братом и обещал многое, что впоследствии не исполнил. Людовик также обратился к королям Венгрии и Германии относительно прав на торговлю и проход через их земли и получил ответы от них, дающие все желаемое. Многие князья и графы этих земель были воодушевлены его примером и написали письма с просьбой об участии в экспедиции. Так что все развивалось благоприятным образом. А тем временем новости распространялись. Они достигли Англии и отдаленных уголков других островов. Жители прибрежных стран готовили суда, чтобы сопровождать короля за море.
* * *
    Святой Бернар действительно стал официальным проповедником и вдохновителем Второго крестового похода. В дополнение к проповедям похода перед французским королем и его двором в Везле Бернар также взял на себя весьма амбициозную задачу проповедования перед другими европейскими королями и священнослужителями. Его красноречие вскоре обеспечило участие в Крестовом походе другого монарха – германского короля и императора Конрада III.
    Деятельность аббата по организации нового похода оказалась в высшей степени эффективной, и вскоре он уже мог доложить папе, что города и замки Запада опустели и что семь женщин едва ли могут найти одного мужчину, который составил бы им компанию, поскольку все молодые и здоровые мужчины присоединились к крестоносцам.
    В те районы, куда Бернар не мог добраться лично, чтобы проповедовать Крестовый поход, он рассылал письма с требованием принять в нем участие. Например, в Английское королевство он послал следующее письмо.

Святой Бернар призывает англичан к участию во Втором крестовом походе

    Я обращаюсь к вам, народ Англии, во имя Христа, в котором ваше спасение. Всемогущий Господь дал мне право, и мое стремление действовать в его интересах оправдывает дерзость моего обращения. Я – ничтожный человек, но моя просьба к вам во имя Христа вовсе не ничтожна. Это причина, по которой я пишу, вот почему я осмелился обратиться к вам этим письмом. Я бы предпочел сделать это лично, но, увы, силы не позволяют мне прибыть к вам.
    Сейчас самое подходящее время, сейчас – день всеобщего спасения. Земля содрогается, потому что небесный владыка теряет свою землю, ту землю, где он явился людям, где он более тридцати лет жил среди людей, землю, прославленную его чудесами, освященную его кровью, на которой впервые расцвели цветы воскрешения. А теперь за грехи наши на той земле начал поднимать свою поганую голову враг креста. Он опустошает мечом Святую землю, Землю обетованную. Увы, если никто не выступит против него, он очень скоро вторгнется в сам город Живого Бога и осквернит святые места, обагренные кровью Невинного Агнца. Враги обратили свой жадный взор в первую очередь на святыни нашей христианской религии и особенно стремятся надругаться над ложем, на котором ради нашего спасения наш всемогущий повелитель заснул смертным сном.
    Что делаете вы, бесстрашные воины? Что делаете вы, слуги креста? Неужели вы отдадите наши святыни собакам, станете метать бисер перед свиньями? Сколько грешников со слезами каялись здесь и получили прощение за грехи свои с тех пор, как эти святыни были очищены от языческой мерзости мечами наших отцов! Нечестивец видит это и впадает в ярость, он скрипит зубами и от лютой злобы лишается сил. Сосуды гнева его переполнены[126], так что, если он еще раз наложит руки свои на эти святые места, не останется ни знака, ни следа благочестия. Такая катастрофа будет источником страшного горя на все времена, но она также станет источником стыда, смущения и бесконечного позора для нашего поколения… Не сомневайтесь. Господь великодушен, и, желай он наказать вас, он бы не требовал от вас этой службы… И снова я говорю: подумайте о безмерном великодушии Всевышнего и обратите внимание на его планы милосердия. Он берет на себя обязательство… помочь вам выполнить свои обязательства перед ним… Я благословляю поколение, которое может воспользоваться возможностью такого огромного снисхождения. Этим людям повезло жить в этот год торжества, год выбора Господня. Благословение распространяется на весь мир, и весь мир собирается толпами, чтобы получить этот знак бессмертия.
    Известно, что ваша земля богата молодыми и решительными людьми. Мир восхваляет их, и слова об их храбрости у всех на устах. Поэтому приготовьтесь, как мужчины, с радостью и рвением ради своего христианского имени возьмите в руки оружие, чтобы отомстить язычникам и обуздать их. Сколько еще ваши люди будут проливать христианскую кровь? Сколько еще они будут драться между собой? Люди нападают друг на друга и убивают друг друга. Зачем это? Остановите это, поскольку это не борьба, а глупость. Рисковать телом и душой – не храбрость, а отвратительное деяние. Ведь сейчас, о мужественные солдаты, о рыцари, у вас есть дело, за которое вы можете сражаться, не опасаясь за свою душу, дело, в котором завоевать – значит покрыть себя славой, а умереть – значит победить.
    Тем из вас, кто является купцом, человеком, всегда ищущим выгоду, позвольте указать преимущества этой удивительной возможности. Не упустите свой шанс. Примите крест, и вы получите отпущение всех грехов, в которых покорно раскаетесь. Цена мала, награда велика…
    Остальных не я, но апостол предупреждает: братья, не всякому духу верьте[127]. Я с большой радостью слышал о рвении во славу Господа, которое есть среди вас, но ваше рвение нуждается в своевременном ограничении знания. Евреев не должно преследовать, убивать и даже обращать в бегство. Спросите любого, кто знает Священное Писание, что сказано о них в псалме. «Не умерщвляй их»[128], – сказано там. Евреи для нас – живые слова Писания, поскольку всегда напоминают о том, что претерпел наш Господь. Они рассеяны по всему миру, так что, искупая свои преступления, они могут быть везде живыми свидетелями нашего избавления…При христианских князьях они терпят тяжелые лишения, но «они только ждут часа своего освобождения». <…> Я не стану упоминать о христианских ростовщиках, если, конечно, их можно назвать христианами, которые там, где нет евреев, и я с глубоким прискорбием это признаю, ведут себя хуже, чем любые евреи. Если евреи будут полностью уничтожены, что станет с нашей надеждой на их обещанное спасение? Их окончательное обращение? Если бы язычники были также покорены нами, тогда, по моему мнению, лучше подождать, чем обрушивать на них мечи. Но поскольку они сейчас начинают нападать на нас, им следует дать отпор силой. Это богоугодное дело – и покорять гордых, и щадить угнетенных, особенно тех, для кого мы имеем закон и обещание, в чьей плоти воплотился Христос, да будет вовеки благословенно имя его.

    Пока святой Бернар и епископы проповедовали Второй крестовый поход, не только увеличилось число участников экспедиции, но и расширились ее цели. Вскоре папе Евгению пришлось расширить привилегии, которые он пожаловал крестоносцам в булле 1145 года, на тех христианских рыцарей и солдат, которые взяли на себя борьбу с мусульманами в Испании. Весной 1147 года папа санкционировал открытие другого крестового фронта, объявив поход против язычников-славян Восточной Германии. Святой Бернар из Клерво набирал участников и для этой экспедиции тоже.

Святой Бернар призывает крестоносцев бороться со славянами

    Господам и почтенным отцам, архиепископам, епископам и князьям и всем верящим в Бога, сила духа и спасение от Бернара, аббата из Клерво.
    Без сомнения в вашей земле слышали, поскольку новости распространяются быстро, что Бог взволновал дух королей и князей, решивших отомстить язычникам. <…> Как прекрасна и велика щедрость Господа нашего! Но дьявол видит это и противится этому, он скрежещет зубами и чахнет от ярости, потому что теряет тех, кого привязывал к себе разными преступлениями и гнусностями. Падшие люди теперь обращаются, отворачиваются от зла и готовы к хорошему. Но дьявол еще больше устрашился вреда, которое принесет ему обращение язычников, услышав, что их история будет завершена и весь Израиль обретет спасение. Именно это, по его мнению, угрожает ему сейчас, и он, используя всю свою дьявольскую хитрость, пытается этому помешать. Он вскормил семена зла, злобных сынов язычников[130], которых, если можно так сказать, могущество христианства терпело слишком долго, закрывая глаза на тех, кто со злыми намерениями выжидает, не сокрушая их ядовитые головы под своими каблуками. <…> Поскольку Господь поручил нам проповедовать этот Крестовый поход, мы уведомляем вас, что на совете, в присутствии короля, епископов и князей, который собрался во Франкфурте, мощь христиан была направлена против славян; и для полного уничтожения или обращения этих людей они надели кресты, знак нашего спасения. Мы своей властью обещали им те же духовные привилегии, которые получили крестоносцы, шедшие в Иерусалим. Многие приняли кресты прямо на месте, других мы поощрили так поступить, так что все христиане, которые не принимали участия в походе на Иерусалим, теперь знают, что получат такие же духовные привилегии, если будут участвовать в этой экспедиции, если сделают это по совету епископов и князей. Мы категорически запрещаем по любым причинам заключать мир с этими людьми и ради денег, и ради дани до тех пор, пока с Божьей помощью они не будут полностью уничтожены или обращены. Мы, архиепископы и епископы, обращаемся к вам и требуем, чтобы вы всеми силами противились любому плану заключения перемирия. <…> Форма этой армии – одежда и оружие – будет такой же, как форма прошлой армии, поскольку она обладает теми же привилегиями. Всем, кто собрался во Франкфурте, было приятно слышать, что копия этого письма будет распространена повсеместно, и что епископы и прочие священнослужители должны донести его содержание до верующих и вооружить их святым крестом против врагов Христа, и что они все встретятся в Магдебурге на празднике апостолов Петра и Павла[131].
    К концу весны 1147 года армии были готовы выступить и сражаться с врагами христианства сразу на трех фронтах: с мусульманами на Востоке и в Испании и с язычниками в Восточной Германии. Главные силы сопровождали папские легаты, и Крестовый поход был готов к выполнению своих грандиозных задач.

Глава 7
Ход Второго крестового похода

I

    Первыми во Второй крестовый поход отправились группы англо-норманнских и фламандских моряков, а также войска, отплывшие 19 мая 1147 года из Дартмута в Испанию, чтобы принять участие в испанской части похода. Главной целью этих крестоносцев было завоевание ряда сильных укрепленных пунктов на западном побережье Иберийского полуострова, в том числе Лиссабона, который сегодня принадлежит Португалии. Альфонс I Португальский со своей армией уже был на поле боя, когда в конце июня 1147 года англо-норманнский контингент высадился на побережье.

Иберийский фронт: взятие Лиссабона

    Город Лиссабон во времена нашего прибытия состоял из шестидесяти тысяч семейств, уплачивающих налоги, – эта цифра включает ближайшие окрестности, кроме свободных поселений, которые никому не платят налогов. Круглая стена окружает вершину холма, а слева и справа городские стены спускаются до берегов реки Тахо. Пригороды внизу, за пределами городской стены, врезаются в берег реки таким образом, что каждый имеет превосходно укрепленную цитадель. Это место окружено ловушками. Город был многолюден сверх всякой меры, поскольку, как мы узнали от его алькада, или губернатора, после взятия города, в нем насчитывалось сто пятьдесят четыре тысяч человек, не считая женщин и детей, но включая население Сантарема[133], которое в этом году было изгнано из своей крепости и проживало в Лиссабоне в качестве гостей и эмигрантов. Сюда также входили некоторые граждане Синтры, Альмады и Пальмелы, а также много купцов со всех концов Испании и Африки. Хотя жителей было много, в городе имелось только 15 тысяч копий и щитов, которыми их можно было вооружить. Поэтому они выходили в бой «сменами», обмениваясь друг с другом оружием, как велел их князь.
    Городские постройки были настолько скученны, что в городе вряд ли было возможно, разве что в купеческих кварталах, найти улицу шириной больше восьми футов. Причиной такой густоты населения было то, что здесь не было официальной религии[134]. Каждый человек был законом самому себе. В результате здесь собрался самый низкий сброд со всего мира, как трюмные воды судна. Здесь был истинный рассадник всякого рода похоти и грязи.
    В канун праздника святого Петра[135] мы прибыли туда в час вечерней трапезы. После еды некоторые наши люди высадились на берег рядом с городом. Мавры пытались организовать сопротивление их высадке, но не смогли противостоять нашим силам и были отброшены, не без потерь, к пригородам. Сахера из Аршеля, однако, разозлили происки врага. Он отозвал наших людей из атаки и возблагодарил Бога за то, что, в отличие от тех, кто раньше пытался выполнить эту задачу, мы обладаем другим опытом с самого начала. Он собрал тех, кто были там, и приказал поставить палатки на вершине холма, с которого хорошо виден город, раскинувшийся на расстоянии броска палки. Он сказал, что будет позором отступить после первой стычки с врагом, как бы ни было трудно. Все присутствующие одобрили его позицию. Но к ночи было поставлено только две палатки – Херви из Гленвиля и Сахера из Аршеля, – потому что остальные наши люди вернулись на суда. Нас было мало – всего 39 человек, – мы несли дежурства – хотя и не без страха – всю ночь и отметили праздник святого Петра, не снимая кольчуг. Утром все поставили свои палатки так быстро, как только могли, как будто они раньше не знали о нашем положении. Как было прежде договорено, епископы, которые были с нами, пошли к королю, чтобы он вышел нас встречать. Они вернулись с ним очень скоро, поскольку, как выяснилось, он уже восемь дней ожидал нашего прибытия. Он слышал о нашем приближении от людей, которые отделились от нашей экспедиции и прибыли на пяти судах после пятидневного плавания из Дартмута. Эта группа прибыла на восемь дней раньше нас. Мы все, богатые и бедные, вышли встретить короля, как принято. Король спросил, кто из нас главный, или чей совет имеет для нас наибольший вес, или кому мы доверили отвечать за всю армию. Ему сказали, что лидеров у нас несколько, что их советы и действия имеют наибольший вес, но они еще не решили, кто станет их главой. <…>
    Из наших лидеров были выбраны представители, вместе с людьми из Кельна и Фландрии, так что они могли общаться от нашего имени с королем и достигнуть соглашения между ним и нами. Позднее представители вместе с королем, архиепископом, епископами и клиром и мирянами составили следующий протокол.
    «Пусть условия соглашения, достигнутого между мной и франками, узнают все сыны церкви, и присутствующие, и те, которые придут. Я, Альфонс, португальский король, с полного согласия моих людей, так что это должны помнить будущие поколения, подтверждаю этим протоколом следующее. Франки, которые останутся со мной для осады города Лиссабона, смогут получить в свое безраздельное пользование все вещи и другую собственность врага, и доли моей и моих людей в этой добыче не будет. Франки могут свободно получать выкуп за вражеских пленных, захваченных живыми, которые хотят выкупить свою жизнь. Других пленных они отдадут мне. Если они возьмут город, они получат его и останутся там до тех пор, пока он не будет обыскан и очищен и от пленных, предназначенных для выкупа, и от всей прочей добычи. Затем, когда все их дела будут окончены, они передадут город мне. Впоследствии город и завоеванная территория будут разделены под моим руководством между франками в соответствии с чинами, которые известны мне лучше всего, и там будут установлены обычаи и свободы в лучших традициях франков. Над ними для меня будет сохранена только власть адвоката[136]. Более того, я освобождаю корабли и грузы тех людей, которые будут участвовать со мной в осаде Лиссабона, а также их наследников от всех торговых налогов и сборов, обычно называемых pedatica, отныне и навсегда по всей моей земле. <…>»
    Двадцать надежных заложников, епископов и мирян, были даны под ручательство короля для соблюдения этого соглашения. Более того, король поклялся, что будет соблюдать упомянутое выше соглашение. Он также сказал, что не покинет нас, если только не потерпит поражения или его земли не будут заняты врагом. <…> Мы тоже обязались соблюдать соглашение, дали клятву и отправили двадцать заложников.
    Когда настало утро[137], лидеры нашей стороны снова отправились к королевскому двору примерно в девятом часу, чтобы передать заложников и позаботиться о многих вещах, необходимых для осады. Те из наших парней, которые несли пращи, тем временем спровоцировали врага на выход в поле. В результате противник, раздраженный сыпавшимися на его головы камнями, начал атаку. Пока наши люди постепенно вооружались, противник обосновался в пригороде. Враги бросали камни с крыш домов, которые были окружены парапетами, а значит, нашим людям было сложно туда попасть. Наши люди, постоянно искавшие какую-нибудь лазейку, если таковая вообще была, оттеснили врагов в середину пригорода. Там они стали отчаянно нам сопротивляться. Число наших людей постепенно увеличивалось, и они усиливали натиск. Многие, однако, были поражены стрелами и метательными снарядами баллист и пали, потому что град камней не позволял двигаться дальше. Так прошла большая часть дня. Наконец наши люди сумели пройти по узким тропинкам, едва проходимым даже для человека без доспехов, и после крупного столкновения заняли большую часть холма. <…>
    А мавры тем временем совершали частые вылазки против нас при свете дня. Они располагали для этого тремя воротами. Двое ворот были со стороны города, и одни – со стороны моря. Маврам было нетрудно входить и выходить. А нашим людям, с другой стороны, было сложно организоваться. Вылазки мавров приводили к потерям обеих сторон, но их потери всегда были больше наших. Пока мы несли дежурства под их стенами днем и ночью, они осыпали нас насмешками и оскорблениями. Они считали нас достойными тысячи смертей, думали, что мы отвергаем свои вещи как мерзкие и гоняемся за вещами других, считая их драгоценными. Мы не причиняли вреда, правда, иногда, если у них было что-то лучшего качества, чем у нас, мы могли посчитать их недостойными иметь это, а себя – более достойными. Они дразнили нас, говоря, сколько детей родится у нас дома, пока мы отсутствуем. Они утверждали, что наши жены не станут сожалеть о нашей гибели, поскольку и без нас можно производить маленьких ублюдков. Они обещали, что те из нас, кто выживет, отправятся домой в нищете, они смеялись над нами и скалили зубы. Они также постоянно нападали на Святую Деву, Мать Господа нашего, оскорбляли ее бранными словами, что, естественно, приводило нас в ярость. Они утверждали, что мы благоговеем перед сыном простой бедной женщины, поклоняемся ему, как Богу, потому что считаем его Богом и сыном Бога, в то время как очевидно, что есть только один Бог, который положил начало всему сущему, и нет никого ему равного. <…> Они нападали на нас с этими и подобными клеветническими высказываниями. Они подвергали осмеянию наш крест, плевали на него, вытирали им свои экскременты. Потом они помочились на него как на нечто презренное и бросили нам <…>
    В конце концов после того, как осада продлилась почти семнадцать недель, 23 октября мы решили, когда все вернулись в лагерь, войти в город силою меча. А тем временем люди из Кельна и фламандцы негодовали из-за заложников. Они, вооружившись, выбежали из лагеря, чтобы силой захватить заложников из лагеря короля и отомстить им. Вокруг стоял ужасный шум, бряцало оружие. Мы находились на полпути между их лагерем и лагерем короля и ждали. Мы доложили королю о готовящемся нападении. Лидеры фламандцев, Христиан и граф Аэршот, хотя и были плохо вооружены, узнав о бунте, остановили его. Когда все утихомирилось, они отправились успокоить короля, уверяя, что ничего не знали и не участвовали в беспорядках. После того как он принял их заверения и фламандцы успокоились, король приказал им сложить оружие, заявив, что откладывает осаду на следующий день. Далее было решено, что все сторонники каждого лидера присягнут на верность королю от своего имени и от имени своих людей. Присягу следовало соблюдать столько, сколько они останутся на землях короля.
    Когда эти вопросы были урегулированы обеими сторонами, планы, которые мавры предложили накануне для сдачи города, были приняты. Среди нас было решено, что сто и сорок наших рыцарей, а также сто и шестьдесят человек из кельнского и фламандского контингента войдут в город раньше, чем все остальные, и мирно займут фортификационные сооружения верхней крепости, чтобы враг принес туда все свое имущество и деньги и предоставил гарантию, принеся клятву перед нашими людьми. После того как все было собрано, город должны были обыскать наши люди. Если обнаруживалось какое-нибудь имущество, человек, в доме которого его находили, должен был поплатиться головой. Когда все имущество у жителей будет изъято, их выпустят за стены города и позволят уйти. Ворота были открыты, и тем, кто был избран, позволили войти. Но люди из Кельна и фламандцы захотели пойти на хитрость, чтобы обмануть нас. Они попросили наших людей, чтобы те позволили им войти первыми – из соображений чести. Получив разрешение и войдя внутрь, они впустили еще более двух сотен человек в дополнение к тем, кто был избран. Это число дополнилось теми, кто уже проник в город сквозь проломы в стенах. В то же время никто из наших людей, кроме тех, кто был избран, не вошли.
    Архиепископ и епископы шли перед нами, неся Божий крест, и потом наши лидеры вошли вместе с королем и теми, кто был избран. Как все ликовали! Какое было торжество для всех! Какая великая радость и какое изобилие благочестивых слез, когда во славу Всевышнего и Пресвятой Девы Марии на вершине самой высокой башни был установлен крест, который был виден всем, как символ покорения города. А епископ и архиепископ, вместе с клиром и всеми, с ликованием распевали Te Deum Laudamus (Тебя, Бога, хвалим) и Asperges Me (Помилуй меня), а также читали самые горячие молитвы.
    А король тем временем обошел вокруг крепких стен города пешком. Люди из Кельна и фламандцы, увидев в городе так много добра и воспылав алчностью, не выполнили клятвы и нарушили свой религиозный долг. Они рыскали повсюду. Они грабили. Они вламывались в двери. Они выгоняли жителей и творили с ними несправедливости. Они уничтожали одежду и кухонную утварь. Они постыдно обращались с девственницами. Они вели себя так, словно правильно или неправильно – все едино. Они тайно унесли все, что могло быть общей собственностью. Они даже перерезали горло престарелому городскому епископу, убили его, вопреки справедливости. <…> Однако норманны и англичане, для которых вера и религия были намного важнее, недоумевая, как можно творить такие бесчинства, спокойно оставались в предписанных им местах, стараясь держаться вдали от грабежей и не нарушать своих обязательств. Такое поведение покрыло графа Аэршота, Христиана и других лидеров несмываемым позором. Ведь пока их люди попирали свои клятвы, наши оставались в стороне, что делало жадность прочих еще более очевидной. В конце концов они взяли себя в руки и стали молить наших людей занять оставшиеся части города вместе с ними, так чтобы после раздела добычи весь ущерб и кражи обсуждались мирно, и они были готовы искупить злодеяния, которые, по общему мнению, совершили. Враг, пока они бесчинствовали в городе, покидал его через трое ворот непрерывно начиная с субботнего утра до следующей среды[138]. Там было столько народу, что казалось, вся Испания находится в этой толпе.
    Потом разнеслась весть о чуде, достойном всяческого восхищения: за 15 дней перед взятием города запасы продовольствия у противника стали несъедобными из-за нестерпимой вони. Впоследствии мы испробовали их и нашли вполне приемлемыми и для себя, и для противника. Когда вся добыча в городе была собрана, в погребах обнаружилось около 8 тысяч симов[139] пшеницы и ячменя и около 12 тысяч пинт масла. <…> В храме, который стоит на семи рядах колонн с арками вверху, было найдено две тысячи трупов, а также восемь сотен живых, но больных людей, лежавших там в своих нечистотах.

II

    Когда англо-норманнские силы начали атаки на Лиссабон, немецкие силы, которые должны были принять участие в экспедиции против славян, все еще пытались, довольно-таки активно, собраться и организоваться. Крестовый поход против славян был следствием почти двухсотлетних военных действий, в которых немецкие солдаты и колонисты постепенно прокладывали себе путь на восток, в центральную и северо-восточную части Германии. Покорение и колонизация этой территории шли рука об руку в течение поколений. Крестовый поход против славян в 1147 году был осложнен тем фактом, что некоторые из его лидеров были заинтересованы более в сохранении славянской территории в пригодном для сельскохозяйственной обработки земли состоянии, чем в уничтожении и обращении самих славян. Ситуация осложнялась и тем, что в окрестностях Бремена славяне знали о планируемой против них кампании и воспользовались этим знанием для нанесения ударов по крестоносцам раньше, чем крестоносные армии были готовы выступить.
    Саксонские и датские силы, участвовавшие в этой экспедиции, медлили с подготовкой, разделились в соответствии со своими точными целями и были слабы в ведении кампании. Результат оказался, как и следовало ожидать при сложившихся обстоятельствах, невпечатляющим. Осада вендской крепости Добин велась урывками и без всякого энтузиазма, пока наконец не было заключено мирное соглашение, требовавшее от славян отказа от языческой религии, возврата захваченных ими в плен крестоносцев и признания союза с графом Гольштейнским. Первые два условия так никогда и не были выполнены.
    Осада Деммина, крепости лютичей, также окончилась провалом, и ее результатом стало только разграбление окрестностей города. Другая группа крестоносцев атаковала христианский город Штеттин (Щецин) по причинам, не имевшим прямой связи с очевидными целями Крестовых походов. Эта группа тоже вернулась домой, так и не достигнув никаких результатов.
    Иными словами, этот этап Крестовых походов должен быть признан полностью неудачным; его результатом стало усиление и без того существовавшего напряжения между германцами и славянами. И еще был подброшен хворост в костер взаимного недоверия между христианами и язычниками в Германии.

III

    Тем временем армии, призванные разрядить ситуацию вокруг латинских государств на Востоке, собрались и вышли в поход. В этом этапе похода принимали участие две главные армии крестоносцев: германская, возглавляемая германским императором и королем Конрадом III, и французская, которую вел Людовик VII. Обе группы двигались на восток примерно одним маршрутом, тем, по которому шел Петр Пустынник и Крестьянский крестовый поход пятьюдесятью годами ранее. Немецкая армия собралась в Нюрнберге в мае 1147 года, без серьезных инцидентов прошла через Венгрию и вышла к византийской границе в районе Браница 20 июля. Там германцев встретили уже знакомым требованием клятвы, гарантирующей, что крестоносцы не нанесут ущерба византийской территории и ее интересам. Клятва была дана, и крестоносцы мирно прошествовали в болгарскую провинцию Византии. Некоторые трения появились между германскими войсками и византийцами, когда германцы направились в Константинополь. Утверждают, что в какой-то момент Конрад пригрозил напасть на Константинополь. Однако угроза так и осталась на словах, и в середине сентября германские силы пересекли пролив в Малую Азию. Из Халкидона, где крестоносцы высадились, они решили двигаться в глубь Анатолии, не ожидая подхода французов. Неосмотрительность такого решения стала очевидна в конце октября, потому что, когда германцы подошли к Дорилею, они подверглись нападению из засады сельджукской армии. Германская армия была почти полностью уничтожена, и сам император едва избежал кровавой бойни. Конрад и уцелевшие остатки его войска поспешно вернулись в Никею, где остались ждать французов.
    Пока германцы беззаботно шли навстречу поражению, французская армия, которую вел Людовик VII, двигалась следом с отставанием примерно в месяц. История их путешествия рассказана Одоном Дейльским.

Французская армия в Центральной Европе

    Богатые города Мец, Вормс, Вюрцбург, Ратисбон и Пассау тогда находились на расстоянии трех дней пути один от другого. От названного последним города пять дней пути до Винер-Нойштадта, а уже оттуда один день пути до венгерской границы. Местность между этими городами заросла густым лесом, и продовольствие приходится везти из городов, потому что в сельской местности его недостаточно для армии. Там много рек, ручьев и лугов. Когда я ехал через эту территорию, горы показались мне труднопроходимыми. Однако теперь, сравнивая ту местность с Романией[140], я мог бы назвать ее равниной. Эта часть Венгрии ограничена мутными водами. По другую сторону она отделена от Болгарии чистым потоком. Река Драва протекает в центральной части Венгрии. Один берег реки крутой, другой имеет пологий спуск. В результате, когда идут даже небольшие дожди и в расположенных вблизи болотах поднимается уровень воды, затопляются даже весьма удаленные места. Мы слышали, что многие германцы, нам предшествовавшие, были внезапно застигнуты там наводнением. Когда мы подошли к месту, где был их лагерь, его пришлось переходить вброд. У нас было только несколько небольших лодок, поэтому пришлось заставить лошадей плыть. Им было легко войти в воду, но трудно выбраться из нее, но, приложив немало усилий, с Божьей помощью мы переправились без потерь.
    Остальная территория этой страны покрыта озерами, болотами и ключами. Дунай течет по довольно прямому руслу, и по нему перевозятся богатства самых разных районов в величественный город Гран. Эта страна производит много продовольствия, и, говорят, отсюда его вывозил даже Юлий Цезарь. Возможности для торговли и обмена были достаточные, чтобы мы удовлетворили все свои нужды. Мы пересекли Венгрию за пятнадцать дней.
    Далее, на входе в Болгарию, расположилась крепость Болгарский Белград. Она так названа, чтобы отличаться от венгерского города с тем же названием. В дне пути от Белграда находится бедный городок Браничево, между ними протекает река. За этими городами страна представляет собой, если можно так выразиться, поросший лесом луг, или плодородный лес. Она изобилует растительностью, которая произрастает сама по себе, и была бы хороша для посевов, будь здесь земледельцы. Она не плоская, но и не гористая. Она хорошо орошается небольшими речушками и ручьями, которые текут между холмами, дикими виноградниками и годными к применению полями. Здесь нет крупных рек, и отсюда до самого Константинополя мы не использовали лодки. В пяти днях пути от этого места расположен Ниш, который, хоть и мал, является первым городом этой части Греции. Города Ниш, София, Филиппополь и Адрианополь находятся в четырех днях пути друг от друга. Местность между ними равнинная. Там много деревень и фортов и изобилие всяких хороших вещей. Справа и слева поднимаются горы, причем достаточно близко, чтобы их можно было видеть. Они тянутся вокруг обширной, богатой и приятной долины. <…>
    Пока мы еще не сталкивались с серьезными трудностями, нам не причинила никакого вреда людская злоба, не боялись мы и опасностей из-за хитрых заговоров. Однако время от времени, когда мы вошли в Болгарию и землю греков, сила и мораль нашей армии подвергались испытанию. В обнищавшем городе Браничево, собираясь войти в незаселенный район, мы нагрузились запасами, большинство из которых прибыло по Дунаю из Венгрии. Там было столько лодок, доставленных германцами, что простому народу были гарантированы надолго дрова и лес для строительства. Наши люди переправили лодки меньших размеров через реку и купили все необходимое в расположенной неподалеку венгерской крепости. Здесь мы впервые увидели стамину – медную монету. Мы отдали – или, точнее сказать, потеряли – пять динариев за одну из них и марку[141] за двенадцать солиди. Так мы были обмануты греками еще при входе в их страну. Вы, должно быть, помните, как уже было сказано, что их представители поклялись от имени императора обеспечить нам должные условия торговли и обмена. Мы пересекли остальную безлюдную территорию и вошли в самый красивый и богатый район, который простирается без перерыва до самого Константинополя. Здесь мы впервые начали замечать мошенничество. В других районах нас принимали мирно и продавали нам все, что нужно. Греки, однако, закрывали свои города и крепости и передавали нам свои товары на веревках, которые спускали со стен. Но только запасов, переданных таким образом, было недостаточно для нас. Поэтому пилигримы стали восполнять все недостающее грабежами, ведь они не желали испытывать нужду среди изобилия.
    Некоторые считали, что виной тому прошедшие впереди нас германцы, которые грабили все, что могли, и сожгли несколько поселений, расположенных за пределами городских стен. Следует рассказывать все как было, хотя и без охоты. За городскими стенами Филиппополя был почтенный город, где жили латинские люди, продававшие разные товары путешественникам ради дохода. Когда германцы устроились там в таверне, появился фокусник. Он не знал их языка, но подсел к ним и знаком показал принести вино. Некоторое время он пил, потом извлек из кармана находящуюся под воздействием заклинания змею и положил ее в свою кружку, которую поставил на пол, и стал показывать другие фокусы среди людей, обычаев которых он не знал и не понимал. Германцы вскочили в ужасе, словно увидели монстра. Они схватили фокусника и растерзали его на части. Они обвинили всех в преступлении одного человека и заявили, что греки пытались их убить с помощью яда. В городе начались беспорядки, и герцог со своими людьми вышел из города, чтобы их урегулировать. Германцы, глаза которых были затуманены вином и яростью, бросились на людей, пришедших с миром, веря, что мстят за убийство. Они схватили свои луки – таково было их оружие – и решили обратить в бегство тех, от кого бежали. Они убивали и ранили греков, и, только когда все были изгнаны из пригорода, германцы остановились. Многие из них пострадали, особенно те, кто отправился на постоялые дворы, потому что, дабы получить их деньги, греки бросали их в пещеры. Потом германцы собрались с духом, снова взялись за оружие и вернулись, чтобы восстановить попранную честь и отомстить за убитых товарищей. Они сожгли почти все, что было за пределами городских стен.
    Германцы были невыносимы и для нас. Как-то раз некоторые из наших людей захотели отдохнуть от толпы, всегда окружавшей короля. Они отправились вперед и остались рядом с германцами. И они, и германцы пошли на рынок, но только те не позволяли франкам делать покупки, пока сами не приобрели все необходимое. Из-за этого началась драка, точнее, ссора, потому что, если один человек грозит другому, которого он не понимает, громким голосом, это называется ссора. Франки нанесли несколько ударов, германцы не остались в долгу. Франки вернулись с рынка с припасами. Германцы, превосходящие их числом, с презрением отнеслись к гордости некоторых франков и обратили против них оружие. Они напали на франков, которые, тоже вооруженные, оказали яростное сопротивление. Конец этому непотребству положил Господь, поскольку наступила ночь. <…>
    Когда германцы двинулись вперед, они крушили все на своем пути, по этой причине греки разбегались и от нашего мирного короля, который шел следом. Тем не менее конгрегация церквей и все священнослужители выходили из городов нам навстречу с иконами и другими греческими атрибутами, и они всегда принимали нашего короля с должным почтением и страхом. <…>

    Французы прибыли в Константинополь 4 октября 1147 года. Они были поражены и великолепием города, и подозрительным поведением греков.

Французская армия в Константинополе

    Константинополь – гордость греков. Известный своей славой и своими богатствами город построен треугольником, наподобие паруса корабля. В его переднем углу расположена Святая София и дворец Константина[143] с капеллой, где хранятся святейшие реликвии. С двух сторон город омывается морем. Когда мы прибыли в город, справа от нас был рукав Святого Георгия[144], а слева – какой-то впадающий в него поток[145], который разливается почти на четыре мили. Там стоит дворец, называемый Влахернским, и хотя возведен он в низине, но, построенный с роскошью и изяществом, поднимается довольно высоко благодаря умелому планированию. С трех сторон от дворца располагаются море, поля и города – и его обитатели имеют тройное удовольствие взирать на все это попеременно. Его внешняя красота почти несравненна, но красота внутренняя превосходит все, что я только мог бы сказать о ней. Со всех сторон он расписан золотом и разноцветными красками, двор выстлан мрамором с изысканным мастерством. Я не знаю, что придает дворцу большую ценность и красоту – совершенство ли искусства или богатство материала. Третья сторона треугольника примыкает к полям. Она защищена двойной стеной с башнями протяженностью от моря до дворца около двух миль. Стена эта недостаточно надежная, и ее башни не очень высоки, но население города полагается, как мне кажется, на свою многочисленность и на мир, которым оно наслаждается с давних времен. Внизу под стенами лежат свободные земли, которые возделываются плугом и мотыгой. Здесь разбиты огороды, снабжающие горожан всякого рода овощами. Извне прорыты сюда подземные каналы, доставляющие горожанам в изобилии пресную воду. Сам же город грязен и зловонен, и многие его места осуждены на вечный мрак. Богачи затемняют своими постройками улицы и оставляют эти грязные и мрачные места беднякам и чужеземцам. Здесь совершаются убийства и грабежи и другие преступления, которые любят темноту. Люди живут в городе без закона, в нем столько же хозяев, сколько богатых людей, и почти столько же воров, сколько людей бедных. Здесь ни один преступник не знает ни страха, ни совести, ибо преступление не карается законом и никогда не совершается средь бела дня. Константинополь во всем превышает меру – ведь он превосходит другие города как богатством, так и пороком. Много в нем также церквей, несравнимых со Святой Софией по величине, но равных ей по красоте. Церкви замечательны красотой и многочисленными священными реликвиями. Все, кто может, приходят в церкви: одни из любопытства, другие по набожности.
    Король также в сопровождении императора посетил святые места. По возвращении король отобедал с ним, уступив его настойчивым просьбам. Это пиршество, на котором присутствовали знатные гости, удивляло своей пышностью; и по изысканности яств и по приятным развлечениям оно услаждало одновременно слух, уста и глаза. Многие из свиты короля опасались за него, но он, вверивший себя Богу, ничего не страшился. Он не был склонен причинять вред и не подозревал, что кто-то станет вредить ему. И хотя греки не выказали никакого признака вероломства, я думаю все же, что, имей они добрые намерения, не проявляли бы они столь усердной услужливости. Они просто скрывали свою обиду, за которую собирались отомстить после нашей переправы через рукав Святого Георгия. Тем не менее нельзя ставить в вину грекам то, что они заперли городские ворота перед многочисленными толпами после того, как были сожжены многие их дома и оливковые рощи то ли из-за нехватки дров, то ли по дерзости и пьяному безумию. Король обычно приказывал обрубать таким уши, ноги и руки, но даже и этим не мог обуздать их неистовство.

    Французы пересекли пролив в Малую Азию 16 октября 1147 года и сразу направились в глубь Анатолии, или, как ее назвал Одон Дейльский, Малой Азии.

Французская армия в Малой Азии

    Романия, кроме всего прочего, обширная страна с труднопроходимыми горами. Она тянется южнее Антиохии и на востоке граничит с Турцией. Вся она прежде управлялась греками, но теперь большой ее частью владеют турки, которые изгнали половину греков и уничтожили другую. В тех местах, где у греков все еще есть крепости, они не платят дань. Таковы рабские условия, в которых греки живут на земле, освобожденной французской силой, когда франки завоевали Иерусалим[147]. Этот бездеятельный народ вообще лишился бы ее, если бы не привел солдат других наций, чтобы защищать себя. Они всегда проигрывают, но поскольку много имеют, то не теряют все сразу. Силы других народов, однако, недостаточно для народа, у которого своей силы нет вообще. Никомедия дала нам это понять первой: ее окруженные зарослями колючего кустарника руины наглядно демонстрируют ее былое величие и бессилие теперешних хозяев. И никому теперь не нужен канал, который отведен от рукава и доходит до Никомедии, чтобы, кроме прочего, снабжать ее водой.
    Из Никомедии в Антиохию ведут три дороги разной длины и качества. Дорога, поворачивающая налево, самая короткая, и, если не попасть ни в какие приключения, ее можно пройти за три недели. Однако после двенадцати дней пути она доходит до Коньи, столицы султана, очень знатного города. По прошествии пяти дней пути за турецкой территорией эта дорога достигает страны франков. Сильная армия, поддерживаемая верой и числом своим, легко преодолеет эту дорогу, если только не испугается заснеженных гор зимой. Дорога, поворачивающая направо, более мирная и лучше снабжается, чем другие, но извилистое морское побережье, вдоль которого она идет, делает путешествие в три раза дольше, а реки и ливни зимой такие же пугающие, как снег и турки на другой дороге. На центральной дороге удобства и трудности других маршрутов уравновешены. Она длиннее и безопаснее, чем короткая дорога, короче и безопаснее, чем длинная дорога, правда беднее. Поэтому германцы, которые шли перед нами, не пришли к согласию относительно дальнейшего пути. Многие из них отправились вместе с императором по левой дороге через Конью, причем при дурных предзнаменованиях. Остальные повернули направо вместе с братом императора, выбрав маршрут, оказавшийся неудачным во всех отношениях. Средняя дорога выпала нам, и неприятности двух других оказались несколько смягчены.
* * *
    Хотя французам повезло больше, чем другим силам, которые двигались впереди них в Анатолию, их путешествие было медленным, трудным и чреватым потерями. Труднопроходимая местность, постоянная агрессия со стороны турок, сложности со снабжением и связью – все это обескураживало лидеров и не лучшим образом сказалось на силе армии. Зимой 1147/48 года французы медленно продвигались вперед, но их отчаяние усугублялось. Турецкие набеги становились все чаще и яростнее, да и погода препятствовала движению, внося свою лепту в ослабление морального духа войск. К моменту, когда крестоносцы достигли Адалии[148], король Людовик и его советники уже были сильно утомлены. Испытывая отчаяние от мысли, что те же трудности придется преодолевать на всем пути до Иерусалима, король принял решение дальше следовать морем. К сожалению, наличного византийского тоннажа было недостаточно, чтобы перевезти всю армию, и крестоносцы не могли бесконечно ждать в Адалии прибытия других судов. В результате король Людовик, его свита и небольшая группа рыцарей из его армии погрузились на корабли и отплыли в Сен-Симеон, порт города Антиохия, предоставив остальной армии продолжать путешествие любым угодным ей способом. Многие солдаты, оставленные в Адалии, были убиты турками в сражении вблизи города, когда они попробовали продолжать путешествие по суше. Те, кто сумел прорваться через турецкий кордон вокруг города, были истреблены другими турецкими и арабскими атаками, и лишь горстка осталась в живых и продолжила свой путь в Иерусалим.

Глава 8
Бесславный конец Второго крестового похода

    Король Людовик и его свита прибыли в Сен-Симеон 19 марта 1148 года. Их приветствовал правитель Антиохии Раймунд. Король Людовик искренне наслаждался теплым приемом, оказанным ему друзьями, которые видели в нем и его армии потенциальных спасителей княжества Антиохия и всех латинских государств. Да и присутствие кавалерии Людовика сильно упрочило позиции латинских государств на Востоке. Хотя король франков потерял подавляющее большинство своей армии и пилигримов, которые первоначально отправились с ним, или был отделен от них, крестоносная армия, в конце концов добравшаяся до Антиохии, была далеко не маленькой.
    Почти сразу же король Людовик был завален настоятельными требованиями латинских князей и знати направить свою армию для действий под командованием отдельных лидеров. Но все представленные ему планы Людовик отклонил. Будучи крестоносцем, он, принимая крест, поклялся посетить святыни Иерусалима. Он быстро дал понять всем, что выполнение этой клятвы будет его первой заботой на Востоке. Несомненно, на решение короля Людовика повлияли также сомнительные отношения, возникшие между его супругой Элеонорой Аквитанской и князем Антиохии Раймундом, ее кузеном. Поэтому очень скоро король Людовик и его армия оказались на марше. Они остановились на короткое время в Триполи, после чего продолжили свой путь на Иерусалим. По прибытии туда они обнаружили ожидавшего их императора Конрада с уцелевшими остатками армии германцев.
    Исполнив свою клятву и поклонившись святыням Иерусалима, король Людовик был готов к рассмотрению предложений относительно использования его армии для защиты латинских государств. 24 июня 1148 года в Акре состоялся совет правителей и военных лидеров, пришедших на Святую землю. После бурного обсуждения разных планов действий было решено сконцентрировать все имеющиеся в наличии силы для захвата древнего, освященного веками и очень богатого города Дамаска, жизненно важного центра торговли и связи. Для этого были собраны силы всех сюзеренов. Король Иерусалима Балдуин III, тамплиеры и госпитальеры, знатные лорды других латинских государств, французский и германский короли со своими армиями – все объединились ради одной цели.

Фиаско в Дамаске

    Дамаск – самой большой город малой Сирии. Он является ее столицей, ибо сказано: «Глава Сирии – Дамаск»[150]. Город также известен как Ливанская Финикия и назван в честь некоего слуги Авраама, который, как утверждают, его основал. Название означает «кровавый» или «истекающий кровью». Город расположен на равнине бесплодной и сухой, за исключением тех мест, которые орошаются с помощью древних каналов. Поток сбегает с близлежащих гор, и от него ведут каналы в другие части долины, чтобы орошать иссушенные поля. Излишки воды используются для полива фруктовых садов, расположенных на берегах потока. Он протекает вдоль восточной стены города.
    Когда короли подошли к оговоренному месту под названием Дария, что неподалеку от Дамаска, они тщательно подготовились к сражению и построили свои войска в боевом порядке, чтобы ссоры не помешали выполнению общей задачи.
    По общему решению князей король Иерусалима и его люди должны были выступить первыми, в основном потому, что они, как предполагалось, были знакомы с рельефом местности. Они покажут дорогу остальным войскам, которые пойдут следом. Французскому королю и его людям выпала вторая очередь, так чтобы при необходимости они могли помочь идущим впереди. Императору досталась третья, последняя очередь, и ему предстояло быть готовым отразить возможную вражескую атаку с тыла. Таким образом, он и его люди охраняли идущих впереди от внезапного нападения с тыла. Когда три армии были построены в требуемом порядке, они выступили по направлению к городу.
    На западной стороне Дамаска, откуда подходили наши войска, а также на северной стороне город окружали обширные фруктовые сады, больше напоминавшие густой лес, простиравшиеся на пять миль или даже больше к Ливану. Эти сады были окружены земляными стенами, – камней в этом районе не слишком много – так, чтобы право собственности на них не подвергалось сомнению и чтобы отпугнуть нарушителей. Поэтому сады были окружены защитными стенами таким образом, чтобы четко определялись владения каждого хозяина. Тропинки и общественные дороги через них хотя и узки, но все же открыты, так что садоводы и охранники садов могли выйти в город с животными, навьюченными свежими фруктами. Эти сады – лучшая защита города. Из-за их густоты, количества деревьев и узости дорог очень сложно, а может быть, и вообще невозможно подойти к городу с этой стороны. Однако с самого начала наши князья решили пройти именно через эту территорию. Для этого было две причины: с одной стороны, после того, как самый охраняемый район, во что жители Дамаска непоколебимо верили, будет занят, ворваться в остальные будет проще. Кроме того, если идти к городу с этой стороны, армия не будет лишена воды и пищи.
    Король Иерусалима отправил свои боевые формирования первыми по узким тропинкам через фруктовые сады. Армия продвигалась вперед с большим трудом. Мешала узость дорог и таящиеся в густых зарослях засады. Также армии приходилось время от времени вступать в бой с противником, который появлялся и захватывал кружные пути.
    Все жители Дамаска вышли и спустились в упомянутые выше сады, чтобы блокировать движение армии и хитростями, и открытыми атаками. Посреди садов встречались также стены и большие высокие дома. Их защищали солдаты, чья собственность находилась рядом. Они защищали стены, пуская стрелы и швыряя разные метательные снаряды, не позволяя никому к ним приблизиться, а стрелы, пускаемые с высоты по дорогам, чрезвычайно опасны для тех, кто желает по этим дорогам пройти. Со всех сторон наших людей подстерегали страшные опасности. Более того, в стенах прятались люди с копьями. Когда они видели проходящих мимо наших людей, они ударяли их копьями сквозь маленькие отверстия в стенах, предусмотренных специально для этих целей, так что тех, кто прятался внутри, не было видно. Говорят, тогда от ударов невидимого противника бесславно погибло много наших воинов. Тех, кто шел по узким тропам через сады, подстерегали и другие опасности.
    Когда нашим людям стало все это известно, они начали действовать энергичнее. Сокрушив баррикады в садах, они их заняли. Тех, кого обнаружили в стенах или в домах, пронзили мечами или заковали в кандалы. Когда об этом услышали горожане, вышедшие защищать сады, они испугались, что их постигнет гибель, как и других. Они толпами покидали сады и возвращались в город. Так что, когда одних защитников убили, а других обратили в бегство, дорога нашим людям была открыта.
    Кавалерийские силы горожан и тех, кто пришел им на помощь, поняли, что наша армия идет через сады, чтобы осадить город, и они, соответственно, подошли к реке, которая протекала вблизи города. Они несли луки и баллисты, намереваясь остановить латинскую армию, утомленную переходом. Кроме того, они стремились не подпустить утомленных жаждой людей к воде, которая была им необходима. Наши люди торопились к реке, которая, как они слышали, была поблизости, чтобы утолить измучившую их жажду, ставшую еще сильнее из-за плотных облаков пыли, поднимавшейся из-под ног людей и копыт лошадей. У реки они увидели так много врагов, что даже ненадолго остановились. Потом они собрались и снова двинулись вперед. Жажда придавала им силу и упорство. Снова и снова люди рвались к воде, но, увы, тщетно. Пока король Иерусалима безуспешно сражался, император, командовавший тыловыми частями, пожелал узнать, почему армия не двигается вперед. Ему сказали, что противник захватил реку и не пускает наших людей дальше. Услышав это, император разгневался и вместе со своими приближенными поскакал вперед через войско французского короля, туда, где шло сражение за реку. Они спешились и стали пехотинцами – германцы нередко так поступают в разгар битвы. Держа в руках щиты, они крушили врага мечами. Противник, который раньше сопротивлялся доблестно, не смог противостоять атаке. Он отступил с берега реки и скрылся в городе.
    Утверждают, что в этом бою господин император совершил подвиг, о котором будут помнить веками. Говорят, что в этом бою один из врагов сопротивлялся особенно мужественно. Император одним ударом отсек ему голову и шею, вместе с плечом, рукой и частью бока, причем несмотря на то, что враг носил кирасу. При этом горожане, и те, кто был свидетелем этому, и те, кто услышал об этом от других, исполнились такого страха, что оставили мысли о сопротивлении.
    Когда река стала нашей, крестоносцы расположились лагерем вокруг города и могли свободно использовать фруктовые сады, за которые так упорно сражались, а также реку. Горожане были изумлены и численностью наших войск, и их храбростью. Они стали беспокоиться о своих людях, равно как и том, смогут ли они противостоять нам. Они опасались неожиданного нападения и не считали себя в безопасности, учитывая то, какими храбрецами наши люди показали себя в предыдущих сражениях. Они посовещались и, с изобретательностью, характерной для тех, кто живет в нужде и лишениях, решили прибегнуть к отчаянным мерам. Во всех частях города, выходящих на наш лагерь, они возвели высокие массивные барьеры, надеясь, что, пока наши люди будут сносить преграду, они сумеют скрыться в противоположном направлении вместе с женами и детьми. Наши люди понимали, что, если Божья милость пребудет с нами, очень скоро город окажется в руках христиан. Но иначе решил Тот, кто «страшен в делах над сынами человеческими»[151]. Город, как мы уже сказали, пребывал в отчаянии, и горожане не имели надежд ни на сопротивление, ни на спасение. Они собирали вещи и готовились к бегству. Тогда, за грехи наши, они начали играть на человеческой жадности. Используя деньги, они решили покорить сердца тех, с чьими телами не могли справиться. Они очень ловко уговорили некоторых наших князей, пообещали и доставили им внушительную сумму денег за то, чтобы те сняли осаду. Они предложили этим князьям роль Иуды. Ослепленные подарками и обещаниями, ведомые жадностью, корнем всех зол, эти князья решились на преступление. Нечестивыми предложениями они убедили королей и лидеров пилигримов, исполненных веры и стараний, уйти из садов и отвести армию на другую сторону города. Чтобы замаскировать свой заговор, они сказали, что с другой стороны Дамаска, выходящей на юг и запад, нет ни садов, ни рвов с водой, ни рек, которые помешали бы подходу к городским стенам. Стена там – так они сказали – низкая и сделана из обожженного на солнце кирпича. Она не сможет выдержать атаку. Там – так они утверждали – не нужно будет ни больших сил, ни военных машин. В первой же атаке стена будет снесена голыми руками, и станет вовсе не трудно ворваться в город. <…>
    Короли и другие лидеры поверили предателями, покинули места, которые недавно захватили, пролив много пота и крови и потеряв многих товарищей. Они перевели свои войска на противоположную сторону города.
    Там они оказались вдали от воды, лишенными изобилия свежих фруктов и почти без припасов. Тогда они поняли, но слишком поздно, что были коварно обмануты.
    Запасы продовольствия в лагере быстро подошли к концу. Когда люди отправлялись в поход, их убедили, что город будет взят быстро, поэтому они принесли с собой продовольствия только на несколько дней. В первую очередь это касалось пилигримов, но их нельзя за это винить, потому что они не знали страну. Их тоже убедили, что город будет скоро взят, вероятнее всего, в первой же атаке, а пока гигантская армия прокормится фруктами, которые можно взять просто так, даже если другого питания не будет.
    Полные сомнений, люди стали думать, что делать дальше. Вернуться в то место, откуда они ушли, было очень трудно, даже невозможно. Ведь, когда наши люди ушли, враги увидели, что случилось именно то, чего они хотели. Они пришли в те места, где были наши лагеря, и забаррикадировали дороги, по которым наши люди раньше пришли. Они навалили там огромные валуны и поваленные деревья и выслали к завалам своих лучших лучников, сделав подступы неприступными. В то же время атака города с того места, где теперь располагался лагерь, могла затянуться, чего нельзя было допустить из-за отсутствия еды.
    Лидеры пилигримов стали держать совет. Видя страдания доверенных им людей и понимая, что продвижение вперед невозможно, они решили вернуться, откровенно презирая предателей.
    Таким образом, собравшаяся команда королей и князей, о какой мы никогда раньше не слыхивали, за грехи наши была вынуждена вернуться, покрыв себя позором, поскольку миссия не была выполнена. Они вернулись в королевство тем же маршрутом, которым пришли. С этого времени, пока они оставались на Востоке, они относились к нашим князьям с подозрением. Имея для этого все основания, они отвергали все их коварные планы, и с тех пор лидеры крестоносцев разочаровались в своей службе королевству. Даже вернувшись на свои земли, они постоянно помнили неудачи, которые потерпели, и считали наших князей низкими людьми. Более того, их неудачи также побудили других, кто не был там, больше не рассчитывать на защиту королевства, и с того самого времени отправляющихся в паломничество стало меньше и они уже не отличались особам рвением. Даже сегодня пилигримы опасаются попасть в ловушку и стараются как можно скорее вернуться домой.

    Фиаско в Дамаске вызвало большую озлобленность, как отметил Вильгельм Тирский, и крестоносцев, которые подозревали предательство, и жителей Запада. После ухода из Дамаска великий союз угрожающе зашатался. Император Конрад немедленно отправился домой через Константинополь, король Людовик еще некоторое время оставался в Палестине, но и он летом 1149 года покинул Святую землю, больше не предприняв никаких военных действий.
    Отношение Запада ко Второму крестовому походу и к тем, кто сыграл в нем видную роль, было враждебным и подозрительным. Анонимный хронист из Вюрцбурга описал отношение западных современников следующим образом.

Враждебный взгляд на Второй крестовый поход

    Господь попустил западной церкви за грехи ее быть повергнутой в уныние. Появились некие псевдопророки, сыны Велиала и свидетели антихриста, которые совратили христиан пустыми словами. Они заставили самых разных людей тщеславными проповедями выступить против сарацин, чтобы освободить Иерусалим. Проповеди этих людей оказались настолько убедительными, что обитатели почти каждого города и селения единодушно согласились отправиться навстречу смерти. Не только простые люди, но также короли, герцоги, маркизы и прочие влиятельные в этом мире люди верили, что тем самым они демонстрируют свою преданность Богу. Епископы, архиепископы, аббаты и другие священники и прелаты церкви объединились в этой ошибке и сломя голову бросились навстречу гибели тел и душ. <…> Намерения разных людей были различными. Одни стремились к переменам, хотели узнать нечто новое об иных землях. Других гнала вперед нищета. Эти люди шли для борьбы не только с врагами Святого креста, но даже с его друзьями, если появится такая возможность, чтобы облегчить свое положение. Были и такие, кто бежал от долгов или со службы своим господам, и даже ожидавшие наказания за совершенные постыдные дела. Такие люди делали вид, что крайне набожны, и принимали крест, чтобы избавиться от других несчастий. Лишь немногие не преклоняли своих колен перед Ваалом и были ведомы святой и благородной целью. Такие люди, воодушевленные любовью Всемогущего, стремились честно сражаться и даже пролить кровь за Святейшего.

    Одним из немногочисленных лидеров крестоносцев в Западной Европе, не впавших в уныние из-за неудачи Второго крестового похода, был святой Бернар из Клерво, против которого было направлено столько обвинений в неудачах. Вскоре после того, как о неудаче похода стало известно на Западе, святой Бернар написал дерзкую апологию, защищая роль, которую он сыграл в организации экспедиции.

Апология Святого Бернара Второму крестовому походу

    Я помню, святейший отец Евгений, мои обещания[153], данные вам уже давно, и наконец оправдываюсь. Задержка, знай я, что она происходит из-за нерадивости или неуважения, заставила бы меня устыдиться. Однако это не так. Как вы знаете, наступили лихие времена, которые могут положить конец не только моим исследованиям, но и всей моей жизни, потому что Господь, рассерженный нашими грехами, решил судить мир прежде времени[154] по правде, совершит суд над народами по правоте[155], забыв о милосердии. Он не пощадил ни своего народа, ни своего имени. Для чего язычникам говорить: «Где же Бог их?»[156] И я не удивляюсь, ибо сыны церкви, те, кто зовется «христианином», были унижены в пустыне и погибли или от меча, или от голода.
    Мы говорили: «Мир, мир», – а мира нет[157]. Мы обещали хорошие вещи, и вот ужасы[158]. Действительно, может показаться, что мы поступали опрометчиво в этом деле[159] или легкомысленно[160]. Но «я бегу не так, как на неверное, бьюсь не так, чтобы только бить воздух»[161]. Ибо я действовал по вашему приказу, вернее, по приказу Господа нашего, переданному через вас. <…> Суды Господни – истина[162]. Кто этого не знает? Суд, однако, «есть бездна»[163], и более того, мне не представляется неуместным называть святым того, кто этим не возмущен[164].
    Как тогда человеческая поспешность отваживается упрекать то, что едва ли в силах понять? Давайте запишем несколько суждений свыше, которые «от века»[165], ибо в них, возможно, будет найдено утешение. <…> Я говорю о деле, которое известно всем, но которое сейчас, похоже, никто не осознает. Таково сердце человеческое: что мы знаем, когда это не нужно, оказывается забытым, когда требуется.
    Когда Моисей собирался вести народ из земли Египетской, он обещал им лучшую землю. Иначе пошел бы за ним этот народ, знавший только земные вещи? Он вывел их из Египта, но не привел на обещанную землю. Грустный и неожиданный исход не может быть вменен в вину лидеру, поскольку тот делал все по велению Бога, «при Господнем содействии и подкреплении слова последующими знамениями»[166]. Но вы можете сказать, что они были народом жестоковыйным[167], вечно сопротивлявшимся Господу и Моисею, его слуге. Очень хорошо, они были бунтарями и неверующими, но как насчет других, наших людей?[168] Спросите их. Почему это должно быть моей задачей – говорить о том, что они сделали? Одно я скажу: как они могли достичь успеха, если всегда на ходу оглядывались назад? Было ли время на всем протяжении их путешествия, когда они в своих сердцах не возвращались в Египет? Но если евреи «исчезли, погибли от ужасов»[169], стоит ли удивляться, что сделавшие то же самое разделили их судьбу? Кто-нибудь станет утверждать, что судьба первых была вопреки Божьему промыслу? То же самое можно отнести и к судьбе вторых. <…>
    Все это я сказал в апологии, чтобы вы могли получить от меня нечто, посредством чего можете оправдать и себя, и меня если не в глазах тех, кто судит только по результатам, то, по крайней мере, в своих собственных глазах. Истинная и окончательная апология для любого человека есть свидетельство его собственной совести. Что касается меня, для меня очень мало значит, как судят обо мне[170] те, которые зло называют добром и добро злом, тьму почитают светом и свет тьмою[171].
    Если одно или другое должно быть сделано, я предпочту, чтобы люди роптали против нас, но не против Бога. Мне будет хорошо, если он соблаговолит использовать меня в качестве своего щита. <…> Я не откажусь от бесчестья, если слава Господа нашего не пострадает.

    Несмотря на смелое заявление святого Бернара, результаты Крестового похода были воистину угрожающими. Второй крестовый поход восстановил большое число жителей Западной Европы против всего крестоносного движения, иначе говоря, серьезную неудачу потерпело и папство, и Запад в целом. Второму крестовому походу было суждено стать последним походом, в котором армию сопровождали большие группы пилигримов и других лиц, не участвовавших в военных действиях. С тех пор Крестовые походы стали военными экспедициями, цели которых были чисто военными.
    Еще более важным стало ухудшение отношений между Византией и крестоносцами, а также между западной знатью и правителями латинских государств Востока. Но самым важным можно считать влияние Второго крестового похода на мусульман. Неспособность крестоносцев добиться победы хотя бы где-нибудь на Востоке вдохновила мусульманских военных лидеров, уничтожила миф о необычайном мастерстве западных рыцарей в обращении с оружием и, по крайней мере частично, стала причиной сплочения мусульманских государств для будущих атак на латинские государства.
    Первый крестовый поход достиг своих целей, и возможность основать латинские государства на Востоке появилась исключительно благодаря разобщенности мусульман, их полной неспособности объединиться и эффективно вести совместные действия против западных врагов. Конец Второго крестового похода пришелся на период, когда мусульмане впервые готовились объединиться против латинских захватчиков, в то время как христиане, наоборот, оказались раздробленными.
    В 1148 году будущее латинского Востока было, мягко говоря, неопределенным, и никто не мог предвидеть, как развернутся события.

Глава 9
Мусульманское единство и христианская раздробленность

    Второй крестовый поход не сделал ничего, чтобы остановить наступление ислама на латинские государства Востока, и в годы, последовавшие за фиаско в Дамаске, распространение мусульманской религии продолжилось. Графство Эдесса больше не было прочно в руках христиан. Графиня Беатрис в 1158 году признала тщетность своих усилий удержать графство и приняла предложение византийского императора Мануила Комнина купить ее права. Антиохийское княжество тоже переживало не лучшие времена. Его князь Раймунд был убит из засады, и король Иерусалима Балдуин III стал регентом Антиохии при вдове Раймунда Констанции. Границы княжества существенно сузились благодаря военным успехам Нур Ад-Дина.
    Еще один удар по латинским государствам был нанесен в 1152 году убийством триполийского графа Раймунда II. Соответственно, король Иерусалима стал регентом и этого графства.
    Подавив попытку своей матери, вдовствующей королевы Мелисенды, разделить латинское королевство, Балдуин начал наступление против мусульманских противников, организовав широкомасштабную атаку на Аскалон.

Взятие Аскалона (22 августа 1153 года)

    Аскалон – один из пяти городов филистимлян. Он расположен на морском побережье и имеет форму полукруга, хорда, или диаметр, которого вытянута вдоль побережья, а окружность, или дуга, лежит на земле, обращенной к востоку.
    Весь город расположен в своеобразной чаше, имеющей спуск к морю. Его опоясывают искусственные насыпи, на которых стоят стены с башнями. Они достаточно прочные, поскольку камни скреплены между собой цементом. Стены довольно толстые и высокие. Даже внешние фортификационные сооружения, окружающие город, построены с той же основательностью и тщательно укреплены. В кольце стен нет водных потоков, нет их и в непосредственной близости, только колодцы в городе и за его пределами являются источниками вкусной питьевой воды. На всякий случай горожане построили в городе несколько резервуаров для сбора дождевой воды.
    В стенах имеется четверо ворот. Они старательно укреплены высокими, прочными башнями. Первые ворота, выходящие на восток, называются великими, или Иерусалимскими, потому что они ведут к священному городу. По обе стороны этих ворот стоят самые высокие башни в городе. Они – его сила и защита. Перед этими воротами имеется еще трое или четверо ворот меньшего размера в барбакане, через которые можно пройти к великим воротам, следуя по извилистым проходам.
    Вторые ворота выходят на запад и называются Морскими, поскольку через них горожане могут выйти к морю. Третьи ворота выходят на юг к городу Газа… и от него названы. Четвертые ворота выходят на север и носят имя Яффа – так называется соседний город на том же берегу.
    Аскалон не пользуется преимуществами от своего местонахождения на морском побережье, потому что в нем нет ни порта, ни безопасной гавани для судов. Там есть только обычный песчаный пляж, и сильные ветра делают море у города чрезмерно бурным, так что, если море неспокойно, находиться там небезопасно. Местность вокруг города покрыта песком и непригодна для возделывания, хотя на ней может расти виноград, а также фруктовые деревья. Есть несколько небольших долин к северу от города, которые, если их удобрить и оросить водой из колодцев, дают горожанам овощи и фрукты.
    В городе много жителей, и обычно говорят, что даже самые молодые его обитатели, включая детей, получают плату из сокровищницы египетского калифа. Упомянутый правитель и его приближенные очень хорошо заботятся об Аскалоне. Они считают, что, если город будет потерян и перейдет под наше управление, не останется ничего, что могло бы помешать нашим правителям свободно вторгнуться в Египет и захватить его. Пятьдесят лет и даже больше после того, как Всевышний отдал другие районы обетованной Земли христианам, Аскалон все еще сопротивлялся всем нашим попыткам захватить его. Наконец была предпринята попытка его осады. Дело было очень трудным, если не сказать невозможным, потому что в дополнение к стенам и барбаканам, башням и валам город имел очень много продовольствия и оружия. А его население умело обращаться с оружием. В городе было так много жителей, что с начала осады до самого ее конца число осажденных вдвое превосходило число осаждавших.
    Король и владыка патриарх, наш предшественник Петр, архиепископ Тирский и другие влиятельные лица королевства, и князья, и духовные особы вместе с жителями каждого из городов поставили свои палатки отдельно и осадили Аскалон с суши. Лорд Жерар Сидонский, один из самых влиятельных баронов королевства, командовал флотом из пятнадцати остроносых кораблей, готовых к отплытию. Они могли блокировать город с моря, останавливая и тех, кто захочет в него попасть, и тех, кто захочет его покинуть.
    Наши люди – сначала рыцари, потом пехота – атаковали город почти каждый день. Горожане встречали их отважно и яростно сопротивлялись, сражаясь за своих жен и детей, а главное, за свою свободу. Иногда они одерживали верх в столкновениях, порой мы, но наши люди чаще оказывались победителями.
    Говорят, что в лагерях было настолько безопасно, в них царило такое изобилие запасов любого рода, что люди жили в своих палатках и шатрах так же, как привыкли жить в своих домах в окруженных стенами городах.
    Горожане особенно заботились о городе ночью и по очереди несли дежурства. Даже знатные люди участвовали в этих дежурствах и обходили стены города бессонными ночами. Вдоль стен и башен располагались стеклянные лампы в бойницах. Стекло защищало пламя, которое питалось маслом. Те, кто обходил стены, использовали эти лампы, чтобы обеспечить себе свет, яркий как днем.
    Наши люди в лагерях тоже несли дежурство. Мы уделяли большое внимание страже, потому что боялись ночных атак горожан на лагеря и неожиданного нападения египтян, которые уже спешили на помощь Аскалону. Этот страх несколько уменьшало присутствие разведчиков вокруг Газы, которые могли быстро предупредить нас о приближении противника.
    Таким образом осада продолжалась около двух месяцев. Во время Пасхи прибыла очередная группа паломников. Был созван совет, и из армии были направлены люди, чтобы королевской властью запретить морякам и паломникам возвращаться. Им пообещали плату и пригласили принять участие в осаде и в работе, столь угодной Богу. Они также привели корабли, большие и малые.
    Так случилось, что очень быстро, в течение нескольких дней, благодаря попутному ветру все корабли, которые вышли в море, подошли к городу и огромная толпа паломников, рыцарей и пехотинцев, присоединилась к нашей экспедиции. Армия день ото дня увеличивалась в размерах. В лагерях царило ликование, люди надеялись на скорую победу. Зато в стане врагов воцарились уныние и тревога. Противники лишились уверенности и стали нападать на нас все реже, хотя сами постоянно подвергались нашим атакам. Они часто посылали гонцов к египетскому калифу и просили его направить им подкрепление, поскольку сами уже были готовы сдаться. С помощью своих князей калиф быстро подготовил флот и собрал армию. Большие суда были загружены оружием, продовольствием и машинами. Калиф назначил командиров и выделил деньги, сам контролировал скорость и карал за задержки.
    А тем временем наши люди за большую цену купили корабли. Когда убрали мачты, со всей округи собрали рабочих, чтобы возвести со всей возможной поспешностью очень высокую деревянную башню. Башня была тщательно защищена от огня изнутри и снаружи плетнями из ивняка и шкурами, так что люди, которым предстояло атаковать город в этой башне, были в безопасности. Из оставшегося от кораблей дерева они построили переносные навесы, которые установили для пролома стен. Из этого материала они соорудили «свинью»[173], чтобы сровнять с землей укрепления.
    Когда все это было сделано и было решено, какую часть стены легче всего атаковать с помощью деревянной башни, валы выбранного района были срыты с помощью упомянутых выше приспособлений и башня доставлена прямо к стене с шумом и криками. С верхушки башни можно было видеть весь город. Началось рукопашное сражение с людьми в соседних башнях.
    Горожане яростно сопротивлялись и теснили нас, стреляя из луков и баллист со стен и с валов. Но их усилия были напрасны, потому что они не могли повредить людям, укрывшимся в осадной башне, и тем, кто управлял машиной. Группа горожан собралась на стене как раз напротив башни. Самые храбрые из них получили приказ испытать нашу силу, ведя затяжное сражение с людьми в башне. Кроме того, были небольшие стычки и серьезные бои в других местах вдоль стены, так что и дня не проходило без потерь, не говоря уже о раненых, коих было великое множество у обеих сторон. <…>
    После того как наши люди продолжали осаду пять месяцев, стало очевидно, что силы врага уменьшаются, а наши шансы взять город увеличиваются. Неожиданно на сцене появился египетский флот, подгоняемый попутным ветром. Когда его увидели горожане Аскалона, они воздели руки к небесам и начали кричать, что теперь нам придется отступить, иначе мы будем уничтожены. <…>
    Вражеский флот дерзко подошел к городу, неся его жителям утешение, на которое они так надеялись. Говорят, там было семьдесят галер, а также другие корабли, полностью загруженные людьми, оружием и продовольствием. Флот был огромен и весь был послан упомянутым выше египетским калифом для освобождения города Аскалона. Горожане ожили и, убедившись, что помощь пришла, снова начали ввязываться в сражения с нашими силами. Хотя жители города были осторожны, учитывая свой предыдущий опыт столкновений с нами, вновь прибывшие безрассудно рвались в бой, мечтая о славе, желая продемонстрировать свою силу и отвагу. Не проявляя осторожности, они вначале несли большие потери, пока не почувствовали нашу твердость и не научились атаковать более умеренно и серьезнее относиться к атакам наших людей. <…>
    А тем временем люди из нашей экспедиции продолжали начатую ими кампанию и вели непрерывные атаки на осажденный город и на так называемые Великие ворота. Они возобновили свои нападения, которые несли серьезную угрозу для горожан. Сыпавшиеся градом метательные снаряды ослабляли башни и стены, а внутри города большие камни разрушали жилые дома и убивали людей. Люди, которые были в башне, и те, кто защищали ее, угрожали луками и стрелами не только горожанам, которые организовывали сопротивление на стенах и в башнях, но и тем, кто просто передвигался по городу по своим делам. Жители быстро поняли, что, как бы ни было тяжело в других частях города, все это вполне терпимо по сравнению с атаками. Они посоветовались, и самые опытные предложили следующее: как бы это ни было опасно и каков бы ни был риск, между башней и стеной необходимо подложить сухое дерево и подходящий хворост, который увеличит жар, так что, когда дерево украдкой подожгут, башня сгорит дотла. Иначе у них не было надежды на спасение, да и веры, что они смогут продолжать сопротивление еще долго. Смелые люди, прославившиеся своей силой и отвагой, были воодушевлены этими советами. Эти люди хотели спасти город, пусть даже ценой своей жизни, и изъявили готовность подвергнуться опасности. Они собрали дерево в той части стены, которая была ближе всего к осадной башне, и сбросили его в пространство между башней и стеной. Когда они навалили большой штабель, казавшийся достаточным, чтобы поджечь башню, они вылили сверху смолу, масло и другие жидкости, которые будут поддерживать пламя и повышать жар. Затем они подожгли костер. Было очевидно, что Божественное милосердие нас не оставило, потому что, как только огонь начал разгораться, подули сильные ветра с востока и их яростные порывы обрушили всю мощь огня на стены. Сила ветра направляла жар и пламя на стены в течение всей ночи, и они были выжжены дотла. Утром, когда только занимался день, стена между двумя башнями рухнула с шумом, разбудившим всю армию. Воины, встревоженные шумом рухнувшей стены, схватили оружие и побежали на место, где проявилась Божья воля.
    Они уже были готовы войти в город, но Бернар де Тремблей, магистр ордена рыцарей храма, и его братья поспели раньше многих других и завладели проломом в стене. Они не позволили войти никому, кроме своих людей. Говорили, что он никого не пропускал в город, чтобы его люди, войдя первыми, смогли завладеть большей добычей. Ведь до сего времени[174] существует обычай – имеющий силу закона, – что, когда город берут штурмом, все, что человек сумеет захватить, будет принадлежать ему и его наследникам. Все до одного могли бы войти и взять город, и всем победителям хватило бы трофеев, но, когда зло берет свое начало от дурных корней и порочных намерений, оно редко дает хорошие плоды, и собственность, нажитая нечестным путем, не приносит хорошего результата. Одолеваемые жадностью, тамплиеры не желали ни с кем делиться, и поэтому только они подверглись смертельной опасности. Больше сорока рыцарей вошли в город, но другие, следовавшие за ними, войти не смогли. Горожане хотели сохранить собственные жизни и были готовы на все ради этого. И, увидев тамплиеров, они обнажили мечи и убили их.
    После этого горожане перестроили оборону и, как заново родившиеся люди, снова взяли в руки оружие, которое раньше бросили, считая себя обреченными. Теперь все они устремились к пролому в стене. Они завалили его гигантскими бревнами и лесом, которого у них было много от кораблей. Они забаррикадировали вход в город и быстро сделали стену неприступной. Укрепив башни, стоявшие по обе стороны выгоревшей части стены, которую они покинули, когда стало невозможно выносить жар, горожане возобновили сражение. Они еще раз собрали людей и, как будто не было никаких неудач, вызвали наших людей на бой. Однако наши люди в осадной башне поняли, что ее конструкция ослаблена и нижняя часть каркаса повреждена, поэтому они сражались с меньшим рвением, не имея возможности полагаться на защиту башни. Враги стыдили нас, вывешивая тела наших погибших на веревках из бойниц. Они торжествовали, глумясь над нами словами и жестами. <…> Наши люди пришли в смятение. Они погрузились в печаль и отчаяние, лишились веры в победу.
    Король тем временем собрал князей… [но обнаружил, что] существуют немалые разногласия среди них и все они по-разному оценивали ситуацию. <…> [Наконец после долгих споров соглашение было достигнуто], и все наши люди взяли оружие. Протрубили в рог. Звуки труб и голоса герольдов подняли армию на бой. Люди стремились отомстить за убитых и исправить положение. Они собрались перед городскими стенами и вызвали врага на бой. Наши отряды выглядели так, словно не понесли никаких потерь. Они храбро бросились на врага и атаковали с такой великой яростью, что противник был ошеломлен. Возросшую силу наших людей одолеть было невозможно. Их упорство нельзя было превзойти. Враг пробовал сопротивляться и отбить атаку, но не смог одолеть нашу армию. Силы в сражении участвовали неравные, но наша кавалерия и наша пехота с триумфом одержали победу. Много врагов было убито, и наши прежние потери были с лихвой отмщены. Не было ни одной семьи в городе, которая не потеряла бы отца или брата либо не испытывала тревоги об их судьбе. Город погрузился в скорбь, и прежние опасности казались несерьезными в сравнении с опасностями настоящими. <…>
    Случилось так, что по требованию жителей города их видные представители были посланы посредниками к королю с просьбой о перемирии, чтобы мы могли обменяться телами павших и каждая сторона совершила подобающие погребальные обряды. Предложенные условия понравились нашим людям, и когда они получили тела павших, то похоронили их с соблюдением всех обычаев.
    После того как люди Аскалона стали свидетелями убийства своих сограждан и почувствовали карающую руку Господа нашего, их печаль усилилась, а дух был сломлен. Словно для того, чтобы усугубить их горе, в тот же день случилось так, что, когда сорок горожан несли огромную балку, чтобы положить ее в нужное место, большой камень, выпущенный из нашей катапульты, упал прямо на балку. Люди, несущие балку, упали на землю под ней и были раздавлены.
    Отцы города, которые все еще были живы, согнулись под тяжестью обрушившихся на город несчастий. Они собрали стенающих и причитающих людей. Все были там, включая матерей, кормящих грудью младенцев, и находящихся при последнем издыхании стариков. С общего позволения разумные и красноречивые люди обратились к собравшимся со следующими словами: «Люди Аскалона, живущие за этими воротами, вы знаете, какие беды на нас обрушились по вине жестоких и упрямых христиан за последние четыре года. <…> Поэтому отцы города приняли решение, что, если вы согласитесь, мы попытаемся избежать страданий. Мы отправим послов от имени всего народа к могущественному королю, который осаждает нас, и попробуем согласовать условия мира. Пусть нам позволят свободно уйти – вместе с нашими женами и детьми, слугами и пожитками. В обмен на это мы сдадим наш город, чтобы положить конец лишениям».
    Речь нашла отклик в сердцах всех, и народ издал великий крик, свидетельствующий о том, что все должно быть сделано именно так. Честные и благородные люди почтенного возраста были избраны всем народом, чтобы доставить предложения королю и князьям. Послы прошли через ворота после того, как договорились о перемирии и гарантии безопасности, и прибыли к королю.
    После того как собрались все князья, о чем и просили послы, последние изложили свои предложения и разъяснили все детали. Король велел послам выйти на некоторое время и стал держать совет с князьями. Он старательно выяснял мнение каждого. Князья прослезились от радости. Они воздели глаза и руки к небу, возблагодарив Создателя за то, что он соблаговолил даровать такие большие богатства недостойным людям. Они призвали послов и дали общий ответ: условия будут приняты, если весь город будет освобожден за три дня. Послы согласились, но потребовали клятву, чтобы соглашение было надежнее. Клятва была дана. <…>
    После того как послы сначала дали заложников, которых назвал король, они с радостью вернулись к своему народу. Они ехали обратно с нашими рыцарями, которые в знак победы водрузили королевское знамя на самой высокой городской башне. Наша армия ожидала этого с большим нетерпением. Когда королевское знамя появилось на самой высокой городской башне, повсюду раздались крики ликования. <…>
    Хотя жители Аскалона согласно условиям договора имели три полных дня на отъезд, они были так напуганы присутствием наших людей, что упаковали все свои пожитки и покинули город вместе с женами и детьми, слугами и служанками и всеми своими пожитками за два дня. Король дал им проводников согласно условиям договора до Эль-Ариша – древнего города в пустыне. Оттуда проводников отпустили с миром.
    Король, и владыка патриарх, и другие влиятельные лица королевства, и князья, и духовные особы вместе с жителями городов, путь которым указывал Святой крест, вошли в Аскалон под звуки гимнов и духовных песнопений. <…> Произошло это в году 1154-м[175].
    Овладение Аскалоном обеспечило иерусалимским монархам более прямой, чем раньше, контакт с Египтом. Следующее десятилетие, на которое пришлись последние годы жизни Балдуина III, были слишком беспокойными для королевства, чтобы думать о дальнейшей экспансии. Балдуин III был занят в основном династическими распрями между членами королевской семьи и претензиями византийского императора Мануила на власть сюзерена над Антиохией.
    Смерть Балдуина, последовавшая в начале 1162 года, и восшествие на престол его брата Амальрика способствовали возрождению интереса франков к Египту и состязанию за власть в нем между латинским королем и его мусульманским соперником Нур ад-Дином. Богатый и процветающий Египет был целью, за которую стоило бороться. Архиепископ Вильгельм Тирский, близкий друг короля Амальрика, описал Египет следующим образом.

Египет в XII веке

    Вся территория Египта, от самых дальних пределов, которые, как утверждают, граничат с Эфиопией, лежит между двумя песчаными пустынями, обреченными на вечное бесплодие. В Египте никогда не были бы выращены никакие плоды, если бы его почва не удобрялась во время разливов Нила. Река сделала прилегающие территории пригодными для посевов при условии подходящего рельефа. Ведь если река находит рядом со своим руслом плоскую поверхность, она разливается более свободно и, значит, делает плодородным более широкий участок земли.
    От Каира вниз до самого моря река течет по гладкой равнине, где имеет простор для разлива. Поэтому здесь плодородные участки встречаются чаще и весьма обширны. Это одновременно и обогащает царство, и увеличивает его. От крепости, называемой Факус и граничащей с Сирией, до Александрии, последнего города царства, за которым простираются ливийские пески, блага возделывания земли и получения богатого урожая распространились на сотни миль и даже больше. От Каира до города Хус, самого отдаленного из городов Египта, который, как утверждают, стоит на границе с Эфиопским царством, страна зажата между песчаными дюнами, так что река редко когда разливается больше чем на семь-восемь миль, а чаще на четыре-пять миль, иногда по обе стороны своего русла, но бывает, что только в одну сторону. Таким образом, река расширяет или сжимает границы царства, поскольку районы, ею не орошаемые, обречены, как мы уже сказали, на бесплодие под палящим солнцем. Эта верхняя территория называется на их языке Сеит. Мы пока не смогли расшифровать значение этого слова. Правда, говорят, что в глубокой древности в Верхнем Египте был город под названием Саис. Платон упоминает о нем в «Тимее» устами своего ученика Крития, когда тот представляет Солона, человека, обладавшего огромным авторитетом. Мы решили привести его слова, чтобы придать больший вес свидетельству. «Есть, – сказал он, – район Египта, называемый дельтой. В этом районе Нил разделяется. Недалеко от этого места находится большой город под названием Саис, в котором действовал древний закон, именуемый Сатирианским законом. Царь Амасис был из этого города. <…>»[177]
    Существует и другой регион, принадлежащий Египту. Он находится в одном дне пути по необитаемой местности от Каира. Через него также проходят рукава Нила, поэтому он имеет очень хорошую плодородную почву и весьма богат полями и виноградниками. На своем языке египтяне называют этот район Фиум[178]. Так сложилось в древности, что этот район не использовался: он никогда не знал плуга и от начала времен не возделывался и был заброшен, как и другие части пустыни, в которой он располагался. Иосиф, самый дальновидный прокуратор, известный многими хорошими деяниями, увидел, что эта земля лежит ниже, чем окружающая его пустыня, и, если пробиться через насыпи, лежащие между обитаемой землей и этой пустыней, можно будет воспользоваться всеми преимуществами, даваемыми протекающей здесь рекой. Он возвел несколько дамб, сровнял промежуточные насыпи и затем направил воды Нила в заранее подготовленные каналы. Так земля получила плодородие, неведомое веками.
    Хотя мы точно не знаем ее древнего названия, но думаем, что именно ее в древности называли Фиваидой. Фиванский легион, претерпевший мученичество при императорах Диоклетиане и Максимиане, лидером которого был Маврикий, был именно оттуда {13}. Еще одна деталь: лучший опиум происходит именно оттуда и называется фиванским.
    Земля Гесем, которую, как мы читали, Иосиф отдал своим братьям, находится в части Египта, граничащей с Сирией, что трудолюбивый читатель легко может обнаружить, изучая книгу Бытие. Фиваида же располагается на противоположном конце Египта, за речными берегами, в районе, который выходит к Ливии. Это крупный район: утверждают, что в него входит 366 городов и деревень.

    Амальрик Иерусалимский[179] обратил свой взор на Египет и в сентябре 1163 года повел туда экспедицию. Время для кампании было выбрано неудачно, поскольку разлился Нил, и египтяне смогли направить речные воды по каналам так, чтобы заставить христиан отказаться от осады Пелусия, которую они как раз начали.
    Нур ад-Дин тоже хорошо понимал преимущества, которые получат латинские государства, обретя контроль над Египтом. Мусульманский лидер принял решение захватить Египет раньше, чем сможет как следует развернуться любая латинская военная кампания. Поэтому весной 1164 года он отправил в Египет своего преданного генерала Ширкуха, которого сопровождал его двадцатилетний племянник Саладин (Салах ад-Дин). Вторжение было успешным, и к концу мая 1164 года Ширкух закрепился в Египте.
    Египетский визирь Шавар желал сохранить независимость от Нур ад-Дина, как, собственно говоря, и от любых других пришельцев. Он сначала пригласил короля Амальрика прийти ему на помощь против Ширкуха. Амальрик согласился, объединил свои сила с армией Шавара, и они совместно осадили армию Нур ад-Дина в Бильбейсе. После трехмесячной осады была достигнута договоренность, согласно которой всем прибывшим лидерам предстояло удалиться, а Шавар должен был компенсировать Амальрику все затраты. Латинский король поспешно удалился из Египта, поскольку как раз в это время его собственное королевство подверглось нападению Нур ад-Дина.
    Но Египту было не так просто избавиться от врагов. В начале 1167 года Нур ад-Дин снова отправил Ширкуха и его силы в Египет, а Амальрик пришел на помощь Шавару. После кровопролитных боев и сокрушительного поражения латинской армии в районе Миньи все повторилось. Но на этот раз визирь обещал платить латинскому королю ежегодную дань в размере 100 тысяч золотых слитков.
    Обещать заплатить дань королю Амальрику и собрать обещанную сумму – вовсе не одно и то же. И в 1168 году Амальрик вновь вторгся в Египет, на этот раз чтобы получить причитающиеся ему деньги. Теперь визирь обратился к Ширкуху за помощью против христиан. На эту просьбу Ширкух откликнулся с готовностью. Его вмешательство привело в начале 1169 года к желанному выводу латинских войск. Зато Ширкух теперь не имел никакого желания выводить свои войска. И в январе 1169 года произошла дворцовая революция.

Революция в Египте: Саладин приходит к власти

    Ширкух видел, что теперь подходящее время, чтобы выполнить свои клятвы, поскольку без короля некому будет препятствовать его желаниям. И он приказал, чтобы запланированное им раньше было исполнено.
    Он расположил свой лагерь перед Каиром и, как будто планировал мирный вход в город, терпеливо оставался там в течение нескольких дней. Как человек предусмотрительный, он никак не демонстрировал своей ненависти. Он тщательно маскировал свои намерения с проницательностью, в которой был мастером. Султан Шавар ежедневно приходил к нему в лагерь в сопровождении обширной свиты и с большой пышностью. После завершения визита и вручения подарков султан, дружелюбно распрощавшись, возвращался в город.
    Безопасность этих неоднократно повторявшихся посещений, казалось, обещала благоприятное развитие событий, а тот факт, что султана неизменно принимали с большими почестями, укрепил его уверенность. Он чувствовал себя в полной безопасности и полностью доверял Ширкуху, который замыслил его убить. Ширкух отдал тайный приказ своим людям на следующий день, когда он на рассвете покинет лагерь, якобы чтобы погулять у воды, разделаться с султаном, явившимся с ежедневным визитом. Шавар на следующий день, как обычно, пожаловал в лагерь. На него набросились убийцы и казнили, как и было приказано. Они бросили его на землю, зарубили мечами и отсекли голову. Когда сыновья Шавара увидели, что произошло, они вскочили на коней и ускакали в Каир. Насмерть перепуганные, они пали на колени перед калифом, моля его спасти их жизни. Говорят, калиф ответил, что они могут надеяться сохранить жизнь, если не заключали никаких тайных соглашений с турками. Они тотчас нарушили эту договоренность, отправив гонцов к Ширкуху с предложением мира. Когда калиф об этом узнал, он приказал казнить обоих мечами.
    Таким образом Шавар был устранен со сцены и Ширкух выполнил свои намерения. Он оккупировал царство и отправился к калифу, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Он был принят с большими почестями и получил должность султана. Так он завоевал власть силой меча и захватил весь Египет. <…> Но эйфория от головокружительного успеха продлилась недолго. Ширкух не пробыл у власти и года, когда простился с земной жизнью[181].
    Ему на смену пришел Саладин, сын его брата Нажм ад-Дина. Саладин был очень умным человеком. Он был отличным воином, необычайно благородным и великодушным. Но рассказывают, что однажды, когда он прибыл к своему господину, калифу, чтобы воздать ему обычные почести, войдя в помещение, он сбил калифа палкой наземь и убил его[182]. Затем он предал мечу всех детей калифа, чтобы ему не пришлось никому подчиняться, и смог править как калиф и султан одновременно. Он боялся, что, поскольку люди ненавидят турок, однажды калиф прикажет перерезать ему горло. Поэтому он опередил калифа и предал его смерти, которую, как считали, калиф наметил для него.
    Когда калиф умер, Саладин завладел королевским богатством, сокровищами и всем имуществом его дома. Будучи человеком слишком благородным, он отдал все солдатам, так что через несколько дней все кладовые опустели и он был вынужден одалживать деньги и оказался в долгу перед своим окружением.

    Союз Египта при Саладине с империей Нур ад-Дина представлял очевидную и непосредственную угрозу для латинских государств Востока. Попытки убедить магнатов Западной Европы в актуальности этой угрозы оказались безуспешными, и, хотя была сделана попытка теснее связать их с Византией, исход этих переговоров нам неизвестен. Правление Саладина в Египте привнесло напряжение и в империю Нур ад-Дина. Отношения между Саладином и его номинальным господином постоянно ухудшались в течение первых пяти лет после прихода Саладина к власти в Египте. Создавалось впечатление, что Саладин и Нур ад-Дин вот-вот вцепятся друг другу в глотки, тем самым ликвидировав угрозу нападения для латинских государств Востока. Но, прежде чем произошел окончательный разрыв между двумя мусульманскими лидерами, Нур ад-Дин в 1174 году умер.
    Это событие изменило общую ситуацию. Более того, создалось впечатление, что империя, созданная Нур ад-Дином, в ближайшем будущем распадется на ряд конфликтующих между собой государств. Но король Амальрик не успел воспользоваться ситуацией и умер, оставив латинское королевство своему сыну Балдуину.

Балдуин IV становится королем Иерусалима

    Шестым[184] королем Иерусалима был государь Балдуин IV, сын блаженной памяти государя короля Амальрика и графини Агнессы, дочери графа Эдесского Жослена Младшего. <…> Когда Балдуин был еще ребенком, девяти лет от роду, а я служил еще архидиаконом города Тира, король Амальрик поручил его мне, настойчиво обращаясь ко мне и обещая милости; он убедил меня приобщить его к наукам[185]. Когда он пребывал у меня, я употребил все заботы на наставление его в науках, а равно и на образование нравов, как то приличествует королевскому сыну.
    Однажды благородные дети, окружавшие его, играли друг с другом и, как водится между шалунами, царапали в шутку ногтями по рукам. Другие криком выражали свою боль, он один переносил все терпеливо, как будто не испытывал боли, хотя они его не щадили. Когда это повторилось несколько раз, дело было доведено до меня. Сначала я подумал, что это происходит не от его нечувствительности, а от терпеливости. Потом я призвал его к себе и стал расспрашивать. И я открыл, что вся его правая рука действительно потеряла чувствительность, так что он нисколько не замечал, если ее щипали или кусали. Размышляя об этом, я припомнил слова мудреца, что член, потерявший чувство, далек от излечения и тот болен опаснее всего, кто не чувствует себя больным.
    Я дал знать отцу. Тот обратился за советом к врачам, которые назначили перевязки, втирания и даже ядовитые лекарства, чтобы улучшить его состояние, но они нисколько не помогли. Позднее мы поняли, что это было началом неизлечимой болезни. Я не могу говорить об этом без слез. Когда он достиг юношеских лет, то мы увидели, что он страдает ужасной проказой[186]. Болезнь распространялась с каждым днем. Она поражала его конечности и лицо до того, что приближенные не могли смотреть на него без глубокого сострадания.
    Балдуин был знатоком литературы. С каждым днем он обнаруживал прекрасные способности, подавая большие надежды. Для своего возраста он был привлекателен, искусен, по примеру предков, в верховой езде и управлении лошадьми. Он имел цепкую память, любил поучаться в беседе. Он был бережлив и нелегко забывал как добро, так и зло. Он походил на своего отца не только лицом, но и всей фигурой. Он также был похож на отца походкой и тембром голоса. Он имел быстрый ум, но речь была неторопливой. Как и отец, он жадно изучал историю и всегда был готов последовать доброму совету.
    Когда умер его отец, Балдуину едва исполнилось 13 лет. У него была старшая сестра по имени Сибилла от одной матери. Она воспитывалась в монастыре Св. Лазаря в Вифании у аббатисы Иветты, тетки его отца.
    После смерти его отца князья королевства, как светские, так и духовные, собрались вместе. По их единодушному желанию Балдуин был с приличной торжественностью помазан в короли и коронован в храме Св. Гроба пятнадцатого июля, на четвертый день после смерти отца, владыкой Амальриком, блаженной памяти патриархом Иерусалимским, в присутствии архиепископов, епископов и других прелатов церкви.

    Восшествие юного прокаженного короля на иерусалимский трон пришлось на то время, когда Саладин не без успеха пытался захватить земли, раньше управляемые Нур ад-Дином. Пока Саладин усиливал свое влияние на обширную и очень мощную мусульманскую империю, в латинских государствах появились первые признаки серьезного внутреннего раскола.
    Различия между двумя типами западных рыцарей и поселенцев на Востоке часто отмечались современными хронистами. «Всякий, кто недавно приехал с франкских земель, – писал проницательный сирийский автор, – грубее по характеру, чем те, кто уже приспособился к новой среде». Эта разница между пришельцами с Запада, которые уже давно обосновались на Востоке, и их недавно прибывшими соотечественниками оказывала влияние на внутреннюю политику, внешнюю политику и всю атмосферу латинских государств. Эти две различные группы, названные для удобства «свои» и «пришлые», по целому ряду важных вопросов конфликтовали друг с другом. «Пришлые» хотели получить землю, титулы и положение в королевстве для себя лично. Но для этого необходимо было ущемить законные интересы «своих», чьи предки прибыли на Восток с армиями первых крестоносцев или чуть позже и которые уже заняли самые значительные посты, да и лучшие земли тоже, в латинских государствах. «Пришлые» нередко высказывали тревогу относительно степени ассимиляции «своих» в жизнь Востока – ведь европейцы носили местную одежду, ели местную пищу, переняли обычаи и даже говорили на местных языках. И это не говоря уже о скандальных (так казалось «пришлым») связях между баронами Святой земли со своими соседями – неверными мусульманами.
    Разногласия между «своими» и «пришлыми» усилились во время правления Балдуина IV. Поскольку юный король был, во-первых, очень молод, а во-вторых, болен проказой, ему необходим был регент. Более того, власть регента должна была только усиливаться по мере развития болезни короля. Балдуин слабел и нередко бывал не способен выполнять свои обязанности. В этом «пришлые» видели свой шанс. Если один из них станет регентом, власть местных баронов будет существенно подорвана.
    Однако в первые годы правления Балдуина IV о своих правах на регентство заявил граф Раймунд Триполийский, ближайший родственник Балдуина мужского пола. Его кандидатура была совершенно неприемлемой для «пришлых». Чтобы добиться своего, они должны были найти средство его сместить.
    В 1177 году Балдуин стал достаточно взрослым, и, соответственно, влияние Раймунда и партии, которую он представлял, значительно ослабло, поскольку Балдуин IV собирался править самостоятельно. В 1180 году овдовевшая сестра Балдуина Сибилла по настоянию матери вышла замуж за Гвидо де Лузиньяна, младшего отпрыска знатной франкской семьи. Гвидо был новичком на Востоке и быстро стал выразителем интересов группы «пришлых» в политике Святой земли. Ко двору стали съезжаться представители самых знатных семейств «пришлых», которые наконец убедили короля открыто порвать с графом Триполи.

Отчужденность между Раймундом Триполийским и Балдуином IV

    Даже в то время, когда королевство наслаждается миром, о котором договорились Саладин и король, нашлись сыны дьявола, которые никак не могут успокоиться. Эти люди устраивают беспорядки в королевстве и чинят внутренние раздоры.
    Граф Раймунд в течение двух лет подряд удерживался в Триполи разными делами и из-за этого не мог посещать королевство. Однако так случилось, что из-за беспокойства о городе Тверия (Тиверия, Тивериада), унаследованном его женой, он запланировал возвращение в королевство. Когда он организовал все для путешествия и уже добрался до города Джубайля, упомянутые выше нарушители спокойствия воспользовались простотой короля для злого деяния: они убедили его, что граф прибывает в королевство с дурными намерениями – чтобы втайне организовать свержение короля.
    Легковерный король прислушался к их убедительным речам и выслал навстречу графу гонца, запретив ему появляться в королевстве.
    Тогда граф, не сделавший ничего, чтобы заслужить такое порицание, удивился и вознегодовал. Он отказался от своих планов и неохотно вернулся в Триполи, понеся много бесполезных расходов.
    Упомянутые нарушители спокойствия намеревались в отсутствие графа, бывшего бдительным и осторожным во всех отношениях, оказывать влияние на королевские дела. Они надеялись обернуть нерешительность короля себе на пользу. Среди них была и мать короля – женщина, ненавистная Богу, алчная и порочная, – а также ее брат – сенешаль короля – и ряд их сторонников: эти безбожники бесстыдно заставили короля совершить такое деяние.
    Когда то, что случилось, позже стало известно князьям, самые разумные из них опечалились и в их сердцах поселилась тревога. Они опасались, что королевству будет не хватать опеки такого князя, и кроме того, «всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит»[188]. Они особенно тревожились из-за того, что король, болезнь которого день ото дня прогрессировала, слабел и становился негодным для руководства королевством. Он едва вставал на ноги и в любой момент мог упасть.
    Крупные деятели королевства видели опасность, которая непременно должна была последовать после такого инцидента. Они приложили все усилия к тому, чтобы вызвать графа и умиротворить его законное негодование. Наконец, после многочисленных встреч и самых разных предложений, король неохотно разрешил им привезти графа в королевство. Этот замечательный человек благоразумно возвысился над нанесенными ему оскорблениями, и между ним и королем был восстановлен мир.
* * *
    Внутренние раздоры в латинских государствах Востока заставляли их жителей любой ценой поддерживать мир с мусульманскими соседями. В то же время анархия внутренней политики латинских государств и отсутствие эффективной организации для проведения четкой политической линии делали сомнительной возможность сохранить мир надолго. Группа «пришлых» по большей части одобряла войну с мусульманами. Война с неверными была необходима для достижения их целей.
    Условия соглашения, заключенного в 1180 году между Саладином и латинскими государствами, гарантировали свободные торговые связи между территориями мусульман и христиан. Проход караванов мусульманских купцов по латинской территории всегда являлся соблазном для безответственных, не почитающих закон людей, которых правительствам латинских государств было нелегко контролировать. Богатые караваны неверных постоянно шли перед глазами таких людей, которые отлично понимали, что король и бароны королевства вряд ли пожелают жестоко наказать человека, поддавшегося искушению и ограбившего караван. Хотя такое действие могло привести к войне, это их не страшило. Война открывает массу возможностей для умных людей.
    Летом 1181 года Рено де Шатийон, красивый и бесстрашный представитель «пришлых», не устоял перед соблазном быстрого обогащения и напал на караван, направлявшийся из Дамаска в Мекку. Саладин пожаловался латинским властям на нарушение договора. Больной король ничего не мог сделать, чтобы исправить положение. Захватив пятнадцать сотен пилигримов в Дамьетте в качестве заложников, Саладин начал войну. Он и его египетские войска избежали столкновения с армией латинского королевства, пройдя через Синайскую пустыню в Дамаск. Оттуда мусульмане в июле 1182 года начали вторжение на латинские территории. Однако кампания не была завершена. Обе стороны заявили о своей победе и удалились для подготовки к дальнейшим военным действиям.
    В 1182 году здоровье Балдуина IV настолько ухудшилось, что самостоятельно вести дела он уже не мог. Регентство стало настоятельной необходимостью.

Гвидо де Лузиньян становится регентом при Балдуине IV

    Пока армия пребывала в ожидании у Саффурийских источников, король находился в Назарете, мучаясь от лихорадки. Проказа, которой он страдал с юношества, стала хуже, чем обычно. Он потерял зрение, а его конечности были покрыты язвами, так что он не владел ни руками, ни ногами. Хотя многие предлагали ему отречься от престола и вести тихую, спокойную жизнь, тем не менее он по-прежнему не желал отказываться от королевской власти. Пусть его тело было бессильным, но ум оставался живым и деятельным. Чтобы скрыть болезнь и выполнять королевские обязанности, ему приходилось постоянно напрягать силы.
    Лихорадка сломила его, и король стал опасаться за свою жизнь. Он собрал князей и в присутствии своей матери и владыки патриарха назначил Гвидо де Лузиньяна, графа Яффы и Аскалона, который был мужем его сестры… регентом королевства. Он оставил себе королевский титул, город Иерусалим и годовой доход в 10 тысяч золотых слитков. Гвидо он передал свободное управление остальной частью королевства и приказал своим князьям и всем преданным ему людям стать вассалами Гвидо и присягнуть ему в верности. Это было сделано. Говорят, что по приказу короля Гвидо сначала поклялся, что, пока король жив, он не передаст никому ни одного из замков, которыми в настоящее время владеет король, и не возьмет ничего из сокровищницы. Судя по всему, ему тщательно внушили, что он должен дать клятву соблюдать эти условия в присутствии всех князей. Это было сделано, потому что Гвидо обещал почти всем великим князьям немалую часть королевства, чтобы заручиться их поддержкой и занять наконец положение, к которому давно стремился. Говорят, что он и князьям поклялся, что выполнит свои обещания. Точно утверждать я не берусь, ввиду отсутствия достоверных свидетельств. Слухи на этот счет ходили самые разные.
    Некоторые жители королевства были недовольны такими переменами. Одни им противились по личным или по тайным причинам. Другие – из-за общественной политики и беспокойства о судьбе королевства. Последние открыто заявляли, что названный выше граф не годится для такого высокого поста и не имеет знаний и опыта, необходимых для управления королевством. Нашлись и такие, кто надеялся на улучшение собственного благополучия после его восшествия на престол. Такие утверждали, что все в порядке. Слухов было великое множество. Ведь не зря говорится: сколько людей, столько и мнений.
    Граф, однако, недолго наслаждался высоким постом, к которому так стремился. Хотя вначале, конечно, радость его была велика.
    Я уже сказал, что граф взвалил эту ношу на свои плечи весьма поспешно. Он не соизмерил свои силы с обязанностями, которые ему предстояло выполнить. Его силы и благоразумие не шли ни в какое сравнение с нестерпимой ношей, которую он на себя взвалил. Вероятно, он не был достаточно хорошо знаком с изречением из Евангелия, в котором сказано, что, если человек хочет построить башню, ему прежде всего необходимо сесть и произвести подсчеты, чтобы понять, хватит ли ему сил для совершения этого деяния, чтобы «все видящие не стали смеяться над ним, говоря: «Этот человек начал строить и не мог окончить?»[190]
    Во времена регентства Гвидо внутренняя структура латинских королевств продолжала разрушаться. Это разрушение усугублялось возобновившимися в 1183 году атаками на королевство Саладина. Ввиду совершенно очевидной некомпетентности Гвидо де Лузиньяна король и регент поссорились. Правительство снова оказалось на краю пропасти, и был призван Раймунд III, чтобы сменить Гвидо на месте регента.

Раймунд III Триполийский сменяет Гвидо де Лузиньяна в роли регента

    Тем временем вражда между королем и графом Иоппии (Яффы)[192] по неизвестным причинам возрастала с каждым днем. Враждебность, до сих пор[193] подавлявшаяся, выплеснулась наружу, и король стал открыто искать повод, на основании которого можно было бы расторгнуть брак графа с его сестрой. Он обратился к патриарху и потребовал от него назначить день, в который он мог бы подать жалобу на этот брак и объявить развод в его присутствии.
    Граф был извещен обо всем том, когда возвратился из похода. Он оставил войско и прибыл кратчайшею дорогою в Аскалон. Тем временем он дал знать своей жене, находившейся в Иерусалиме, чтобы она поспешила оставить город до прибытия короля и отправилась в Аскалон. Он опасался, что король, имея ее в своей власти, ни в коем случае не согласится отпустить ее к мужу.
    Тогда король отправил вестника, приглашая графа к себе и возвещая ему о цели приглашения. Но граф, не желая являться, сослался на болезнь, которая ему препятствовала отправиться в дорогу. Так как он не являлся и на предыдущие приглашения, то король решился поехать сам и лично пригласить графа на суд. Прибыв туда в сопровождении нескольких своих князей, король нашел городские ворота запертыми. Он постучал рукою троекратно и приказал, чтобы ворота открыли. Никто не повиновался его приказанию, и потому, исполненный справедливого негодования, он возвратился назад. Все городское население, которое, узнав о прибытии короля, собралось на стенах и башнях, чтобы посмотреть, чем кончится дело, было тому свидетелем.
    Король направился из Аскалона прямо в Яффу. Много знатных граждан обоих сословий[194] вышли встретить его еще до прибытия на место. Они открыли ему ворота, и король въехал в город без малейшего затруднения. Там он поставил наместника, которому поручил заботы о городе, и отправился в Акко (Акру). Там был назначен всеобщий совет. Когда князья королевства собрались там в назначенный день, патриарх, который имел на своей стороне магистров ордена тамплиеров и госпитальеров, пал пред королем, ходатайствуя за графа. Он просил короля усмирить свой гнев и примириться с графом. Но так как он не был услышан, то покинул в досаде не только совет, но и город.
    В присутствии князей было предложено отправить послов к королям и князьям за Альпы с просьбою помочь христианству и королевству. Это дело должно было рассматриваться прежде всего, но, как мы уже сказали, патриарх прервал его своею просьбою о графе. Вслед за тем он в гневе удалился из Акко.
    Когда граф Иоппии узнал, что король не склонен к примирению с ним, то наделал еще больших зол. Он отправился вместе со своим войском к крепости Дарум. Там он напал на лагерь арабов, которые разбили палатки в той местности, чтобы пасти свои стада. Арабы сделали это с позволения короля, уверенные в его слове. Напав на них внезапно, граф отнял y них стада и рабов и с богатою добычею возвратился в Аскалон.
    Когда король узнал об этом нападении, он снова собрал князей и поручил все управление государством графу Триполи, на храбрость и благоразумие которого он возлагал большие надежды. Этим распоряжением, по-видимому, он удовлетворил желание всего народа и большей части князей. Все были убеждены, что единственным путем к спасению было одно: поручить заботу о государстве графу Триполи.

    Балдуин IV быстро слабел, и в марте 1185 года двадцатичетырехлетний монарх умер. Согласно желанию молодого прокаженного короля бароны королевства передали корону его племяннику Балдуину V, в то время бывшему восьмилетним ребенком. Раймунд Триполийский остался у власти в качестве регента и стал искать пути заключения мира с Саладином. Последний, погрязший во всевозможных распрях в Египте, принял предложение.
    Было достигнуто временное равновесие, которое, впрочем, оказалось быстро нарушенным дальнейшими событиями в латинских государствах. В августе 1186 года в Акре умер Балдуин V. В отсутствие регента Раймунда королевой была провозглашена сестра Балдуина IV и жена Гвидо де Лузиньяна Сибилла, очень скоро короновавшая своего мужа. Это поставило партию «пришлых» во главу государства и раскололо ряды христиан на Востоке.
    Раймунд Триполийский отказался признать новых монархов. К нему присоединились Боэмунд III, князь Антиохии, и некоторые другие представители латинской знати. Именно этот крайне неподходящий момент выбрал Рено де Шатийон, чтобы еще раз нарушить договоренность между латинскими государствами и Саладином. Как и пятью годами ранее, он напал на мусульманский караван, шедший в Каир. Саладин потребовал компенсации, Рено отказался. Король Гвидо не смог или не пожелал ничего предпринимать, и Саладин стал готовиться к новому нападению.

Глава 10
Нападение и ответный удар

    Ослабленные взаимной ненавистью и недоверием в собственных рядах, латинские бароны оказались перед лицом нового нападения мусульман. Раймунд III и его друзья оставались в оппозиции иерусалимскому королю и его приближенным. Раймунд даже заключил союз с Саладином, чтобы защитить графство Триполи от мусульманского нашествия. Однако это проявление экстремизма не нашло широкого одобрения, и под давлением других латинских князей Раймунд и его люди уступили. Они приготовились присоединиться к христианской армии для защиты Святой земли. Это весьма запоздалое воссоединение не ликвидировало недоверие и взаимную неприязнь, вызванные недавними событиями в латинских государствах.
    В конце июня 1187 года армии латинского короля собрались, чтобы отразить нападение Саладина.

Битва при Хаттине

    В году 1187-м сирийский царь[196] собрал армию, многочисленную, словно песчинки на дне морском, и приказал вести войну на земле Иуды. Он пришел в Голан[197] за рекой[198] и там разбил лагерь.
    Король Иерусалима[199] также собрал армию со всей Иудеи и Самарии. Она разбила лагерь у Саффурийских источников. Тамплиеры и госпитальеры также собрали множество людей из всех своих замков и пришли в лагерь. Граф Триполи[200] тоже поднял своих людей, которых сумел собрать в Триполи и Галилее, и привел их в лагерь. Князь Рено[201] тоже прибыл со своими людьми, как и Балиан Неапольский[202] со своими, Рено Сидонский[203] со своими и правитель Кесарии в Палестине[204] со своими. Ни одного человека, способного держать в руках оружие, не осталось в городах, деревнях и замках. Все отбыли на войну по приказу короля. И все же это войско не было достаточным. Была открыта сокровищница короля Англии {14}, и плата давалась каждому, кто мог держать лук или копье и идти в бой. Армия получилась довольно большой: 1200 рыцарей, без счета туркополов и 18 тысяч или даже более пехотинцев. Рыцари гордились своей многочисленностью, богатством доспехов и вооружения, роскошью конской сбруи. Но эти люди не верили в Бога и не надеялись на спасение того, кто есть защитник и спаситель Израиля. Их занимали совсем другие мысли.
    Послали в Иерусалим просить патриарха принести в лагерь Святой крест… чтобы они могли стать носителями и хранителями креста Господня. <…>
    А сирийцы тем временем переправились через Иордан. Они захватили и разорили земли вокруг Крессона, от Тверии до Бетании… и до Назарета, а также вокруг горы Фавор. Поскольку здесь людей не было, они поджигали на своем пути все, что могло гореть. Не удовлетворившись и этим, они поднялись на священную гору на то место, где Спаситель явил своим ученикам Петру, Иакову и Иоанну, после явления Моисея и Илии, великолепие будущего воскрешения своим преображением[205]. Сарацины осквернили это место. <…>
    Потом Саладин и вся его армия переправились через реку. Саладин приказал войску идти к Тверии и осадить ее. В четверг 2 июля город был окружен лучниками, и бой начался. Графиня[206] и галилеяне, поскольку город не был укреплен, послали гонцов к графу и королю с сообщением: «Турки окружили город. Они пробили стены и входят в город. Немедленно пошлите помощь, иначе нас захватят и возьмут в плен».
    Сирийцы сражались смело и победили. Когда галилеяне увидели, что не смогут продержаться, они сдали город. Они бежали от язычников в замок, а город был захвачен и сожжен. Но поскольку царь Египта[207] услышал, что христианская армия уже на подходе, он не смог осадить замок. Он сказал: «Да будет так. Они мои пленники».
    К вечеру четверга 2 июля король Иерусалима, получив письмо галилеян, собрал всех своих военных советников, чтобы решить, как быть дальше. Все посоветовали выступить на рассвете с крестом Господним и быть готовыми сразиться с врагом. Люди должны вооружиться и построиться в боевые формирования. Они сумеют освободить город Тверию. Граф Триполийский, услышав об этом, сказал: «Тверия – мой город, и там моя супруга. Никто из вас не испытывает ни к чему, за исключением, конечно, христианства, такой сильной привязанности, как я к этому городу. Никто из вас не хочет помочь Тверии так сильно, как этого хочу я. Однако и мы, и король не должны уходить от запасов воды, продовольствия и других предметов первой необходимости и вести людей на смерть от лишений, голода, жажды и испепеляющего зноя. Все вы отлично знаете, что, поскольку жара воистину уничтожающая, а число людей очень велико, они не смогут прожить и дня, если не будет изобилия воды. Более того, они даже не смогут добраться до врага, не испытывая острой нехватки воды, не теряя людей и животных. Поэтому оставайтесь на месте, здесь, близко к воде и продовольствию, поскольку сарацины определенно настолько возгордились, что, взяв город, не повернут направо или налево, а пойдут прямо через безлюдную пустыню сюда, чтобы вызвать нас на бой. Тогда наши люди, отдохнувшие, не испытывающие недостатка в хлебе и воде, легко дадут им отпор. Мы с нашими лошадьми будем свежими, нам поможет и нас защитит крест Господень. Поэтому мы станем решительно сражаться с неверными, изнуренными голодом и жаждой, которым негде будет отдохнуть и освежиться. Если милосердие Иисуса Христа останется с нами, враги Святого креста, прежде чем они выйдут к морю или вернутся к реке, будут или взяты в плен, или убиты мечами, копьями либо жаждой. Но если, чего Господь не допустит, все пойдет не так, у нас есть бастион, где мы сможем укрыться».
    Однако, как говорится, «горе тебе, земля, когда царь твой отрок и когда князья твои едят рано»[208]. Наш молодой король последовал совету, в то время как горожане, в ярости и ненависти, съели мясо своих соседей. Они отступились от совета, который мог спасти их и всех остальных. По своей мелочности и глупости они лишились земли, людей и самих себя.
    В пятницу 3 июля они вышли в поход, оставив позади все, необходимое для жизни. Граф Триполийский был в первых рядах, как того требовало его достоинство. Остальные шли справа и слева согласно обычаям королевства. За ними следовали королевский батальон и батальон Святого креста. Последними шли тамплиеры – они были армейским арьергардом.
    Они пошли к Саффурийским источникам и собирались оттуда идти к Тверии. В трех милях от города они подошли к деревне, называемой Марескаллия. Они были уже так измучены нападениями врага и жаждой, что не хотели идти дальше.
    Им предстояло пройти узкую каменистую территорию, чтобы добраться до Галилейского моря[209], до которого оставалась еще миля пути. И граф отправил весточку королю: «Мы должны спешить и как можно быстрее миновать этот участок, чтобы мы и наши люди оказались в безопасности возле воды. Иначе нам придется разбивать лагерь на безводном пространстве». Король ответил: «Мы отправимся сейчас же».
    А турки тем временем атаковали арьергард, так что тамплиеры и те, кто был с ними, не могли двигаться дальше. Неожиданно король (наказание за грехи) велел ставить палатки. Так мы были преданы смерти. Граф, оглянувшись назад и увидев палатки, воскликнул: «Увы, Господи, сражение закончено. Мы преданы смерти. С королевством все кончено».
    Итак, в тоске и печали они поставили палатки на сухом, безводном участке, где в течение ночи было пролито больше крови, чем воды. <…>
    Сыны Исава[210] окружили людей Господа[211] и подожгли пустыню [кустарник] вокруг них. Всю ночь голодные и измученные жаждой люди испытывали невыносимые страдания от вражеских стрел и жара. <…> В ту ночь Господь дал им отведать хлеба из слез и испить вина сожалений.
    Наконец… когда тучи смерти рассеялись, свет снизошел на день печали и бедствий, горя и разрушения. Когда рассвело, царь Сирии покинул город Тверию и со всем своим войском вышел, чтобы дать бой христианам. Он готовился напасть на наших людей.
    Наши люди построились и поспешили покинуть этот район, надеясь, что когда они выйдут к воде и освежатся, то смогут энергичнее противостоять врагу. Граф хотел занять место, к которому уже подходили турки.
    Когда наши люди сгруппировались в боевые формирования, пехоте было приказано занять позиции, в сторону которых летели стрелы противника, так чтобы пехота была защищена от вражеских атак копьями рыцарей. Когда каждый защищает другого, все оказываются в безопасности.
    К этому времени сарацины уже подошли. Пехота, построенная клином, на полной скорости забралась на самую вершину высокой горы, предоставив армию своей судьбе. Король, епископ и другие послали им просьбу вернуться, чтобы защитить Святой крест, наследие Распятого, воинство Господне и себя. Они ответили: «Мы не придем, потому что умираем от жажды и не будем сражаться». Снова был отдан приказ, и снова они упорствовали в своем отказе.
    Тем временем тамплиеры, госпитальеры и туркополы вели тяжелые арьергардные бои. Они не могли одержать победу, потому что врагов было слишком много. Враги появлялись со всех сторон, стреляли и ранили христиан стрелами. Продвинувшись немного вперед, рыцари призвали короля и попросили помощи. Король и другие сказали, что пехота не вернется и что они сами едва противостоят турецким стрелам. Соответственно, милостью Святого креста они приказали поставить палатки, чтобы блокировать стрелы сарацин и чтобы им было легче устоять. Боевые формирования распались. Отряды собрались вокруг Святого креста, где они в сумятице метались туда-сюда. Люди, бывшие с графом Триполийским в первой группе, увидели, что госпитальеры, тамплиеры, король и многие другие сгрудились и перемешались с турками. Они также видели, что между ними и королем много варваров, так что пробиться обратно к кресту невозможно. Они крикнули: «Те, кто может пробиться, может идти, ибо сражение развивается не в нашу пользу. Теперь у нас даже нет шанса отступить». А тем временем тысячи и тысячи лучников атаковали христиан, выпуская стрелы и убивая наших людей.
    В это время епископ Акры, несший Святой крест, был смертельно ранен. Он передал крест епископу Лидды[212]. Большая группа язычников напала на пехоту и сбросила ее с вершины горы, где те скрывались. Других они или уничтожили, или взяли в плен.
    Увидев это, граф и его люди, продолжавшие двигаться вперед вместе с Балианом Неапольским, Рено Сидонским и другими полукровками[213], повернули назад. Их лошади в давке топтали христиан, создавая своего рода мост, по которому и скакали всадники. Так они вырвались из узкого пространства, ступая по своим же людям и по туркам. Им удалось спасти свои жизни.
    Сарацины собрались вокруг деревянного креста, короля и остальных и уничтожили церковь. Что еще можно сказать? Сарацины победили христиан и могли делать с ними все, что пожелают. <…> Что тут можно сказать? Можно лишь стенать и рыдать, а не говорить. Увы! Должен ли я описывать нечистыми губами, как драгоценное дерево креста нашего Спасителя было схвачено грязными руками проклятых? Горе мне, если в дни своей жалкой жизни мне доведется увидеть что-нибудь подобное…
    На следующий день князь Рено[214] был убит. Тамплиеры и госпитальеры были выкуплены у других турок и тоже убиты. Саладин приказал, чтобы графиня и ее люди, которые оставались в крепости Тверии, покинули форт и отправлялись на все четыре стороны. Им была гарантирована жизнь. Так и было сделано. Город был оставлен. Саладин въехал в него. После того как цитадель была укреплена, он направился к Саффурийским источникам. На площадке, где перед этим стояла христианская армия, он приказал разбить лагерь. <…> Он оставался там несколько дней, празднуя победу. Он разделил добычу не между наследниками, а между проклятыми эмирами и командирами, дав каждому должную долю.

    Сражение при Хаттине изрядно уменьшило численность войска латинских государств. Его остатки нашли убежище в укрепленных прибрежных городах, в первую очередь в Тире. В июле и августе Саладин последовательно занял оставшиеся города и замки Святой земли. Однако его первая атака на Тир оказалась неудачной, и он обошел этот город. В конце сентября армия Саладина разбила лагерь у святого города.

Саладин захватывает Иерусалим

    Святой город Иерусалим был осажден 20 сентября. Он был со всех стороны окружен неверующими, которые выпускали по нему стрелы. Стрельба сопровождалась бряцанием ужасного оружия, пронзительными звуками труб и отвратительными выкриками. Город был поднят создаваемым варварами шумом. Жители стали кричать: «Истинный Святой крест! Гроб Господа нашего! Спасите город Иерусалим и его обитателей!»
    Потом началось сражение. Обе стороны бились храбро. Мы не станем перечислять все турецкие атаки, которые не прекращались в течение двух недель и совершенно измотали христиан. <…> Все это время казалось, что Господь заботится о городе. Кто может сказать, почему один человек, который был ранен, умирает, а другой спасается? Стрелы сыпались дождем, так что невозможно было высунуть из-за укрытия даже палец. Раненых было столько, что все лекари города занимались только извлечением разных метательных снарядов из тел пострадавших. Сам я был ранен в лицо стрелой, которая ударила меня в переносицу. Деревянную часть вынули, а металлический наконечник остался в моем теле до сих пор. Жители Иерусалима храбро сражались неделю, а враг в это время расположился напротив башни Давида[216].
    Саладин видел, что не может добиться успеха и покорить город. Поэтому он и его помощники принялись кружить вокруг города и выискивать слабые места. Они хотели найти такое место, где можно будет установить осадные машины, не опасаясь отпора христиан, и откуда ему будет легче нападать на город. <…> На рассвете определенного дня[217] египетский царь (то есть Саладин) приказал без шума перенести лагерь. Он велел ставить палатки в Иосафатской долине, на Масличной горе (горе Олив) и на горе Радости[218], а также на других возвышенностях региона. Когда утром жители Иерусалима открыли глаза и рассеялась тьма, они увидели, что сарацины собирают палатки, словно готовятся уйти. Горожане возликовали и сказали: «Король Сирии бежит, потому что не может уничтожить город, как того хотел». Когда же стало известно истинное положение дел, радость сменилась плачем и причитаниями.
    Тиран[219] сразу приказал строить машины и баллисты. Он также велел собирать ветки оливковых и других деревьев и складывать их в кучи между машинами и городом. В тот вечер он приказал армии взяться за оружие, а инженерам[220] следовать со своими железными инструментами, так чтобы раньше, чем христиане успеют опомниться, они уже все оказались под стенами города. Жесточайший из тиранов также собрал до десяти тысяч конных рыцарей с луками и копьями, чтобы блокировать горожан, если они попытаются напасть. Он поместил еще десять тысяч или даже больше людей, до зубов вооруженных луками и стрелами, под прикрытием щитов. Остальные остались с ним у машин.
    Когда все было сделано, на рассвете они начали ломать угол башни и атаковать соседние стены. Лучники пускали стрелы, а те, кто был у машин, целеустремленно забрасывали город камнями.
    Горожане ничего подобного не ожидали и оставили городские стены без стражи. Утомленные и измученные, они спали до самого утра, ибо, «если Господь не охранит города, напрасно бодрствует стража»[221]. Когда поднялось солнце, те, кто спал в башнях, были разбужены шумом, создаваемым варварами. Когда они увидели, что происходит, то были охвачены ужасом и страхом. Словно безумные, они стали кричать в городе: «Спешите, жители Иерусалима! Торопитесь! Помогите! Стены уже проломлены! Чужаки входят в город!» Они делали все, что могли, но им не удавалось прогнать сирийцев со стен ни копьями, стрелами и камнями, ни расплавленным свинцом и бронзой.
    Турки непрерывно швыряли камни. Между стенами и внешними укреплениями они бросали камни и так называемый греческий огонь, который поджигал дерево, камни и все, чего касался. Повсеместно лучники выпускали стрелы без меры и без конца, а другие смело ломали стены.
    А жители Иерусалима держали совет. Они решили, что все, у кого есть лошади и соответствующее оружие, должны выйти из города через ворота, ведущие на Иосафатскую долину. Тем самым с Божьей помощью они смогут оттеснить врага подальше от стен. Но этим планам помешали турецкие всадники, которые нанесли жителям Иерусалима решающее поражение. <…>
    Халдеи[222] яростно сражались в течение нескольких дней и одержали победу. К этому времени было убито столько христиан, что стены защищали не более двадцати или тридцати человек. Во всем городе невозможно было найти человека, который осмелился бы остаться на страже ночью даже за плату в сто безантов[223]. Собственными ушами я слышал голос глашатая между стеной и внешними укреплениями, который обещал от имени владыки патриарха и городской знати, что, если найдется пятьдесят храбрых мужчин, которые добровольно вооружатся и останутся ночью охранять угол башни, который уже был сломан, они получат пять тысяч безантов. Желающих не нашлось. <…>
    Тем временем к сирийскому королю были посланы легаты. Его просили смирить свой гнев и принять их в качестве послов, как он поступал с другими. Он отказался и, как утверждают, дал следующий ответ: «Я часто слышал от наших мудрецов, факихов[224], что Иерусалим может быть очищен только кровью христиан, и хочу посоветоваться с ними об этом». Так что послы вернулись ни с чем. Тогда послали других, Балиана и Ренье Неапольских[225] и Томаса Патрика, с предложением ста тысяч безантов. Саладин не принял их, и они тоже вернулись ни с чем. Их послали обратно, требуя, чтобы Саладин сказал, какого соглашения он хочет добиться. Если это возможно, жители Иерусалима согласятся, если нет – будут стоять насмерть.
    Саладин держал совет, после которого изложил следующие условия для жителей Иерусалима: каждый мужчина старше десяти лет должен заплатить ему выкуп десять безантов, женщины – пять безантов, мальчики моложе семи лет – один. Тот, кто пожелает, будет освобожден после уплаты выкупа и сможет уйти и унести свои пожитки. Горожане, которые не примут этих условий, или те, у кого нет данной суммы, становились военной добычей и подлежали умерщвлению мечами. Это соглашение удовлетворило владыку патриарха и всех, у кого были деньги. <…>
    В пятницу 2 октября оно было зачитано на улицах Иерусалима, так что каждый в течение сорока дней должен был позаботиться о себе и заплатить Саладину выкуп за свою свободу. Когда люди услышали эти условия, толпы людей в городе подняли крик и плач: «Горе нам, бедным людям! У нас нет золота! Что нам делать? Кто бы мог подумать, что такое зло могло быть совершено христианами?» <…>
    Но, увы, руками преступных христиан Иерусалим был отдан нечестивым. Ворота были закрыты, возле них поставлена стража. Факихи и кадисы[226], исполнители греховного заблуждения, которых сарацины считали епископами и священниками[227], пришли для молитв и религиозных обрядов сначала в храм Господа нашего, который они назвали Бейтхалла[228] и в котором они совершают богослужения. Они верили, что очищают его, и нечистыми и ужасными воплями осквернили его. Они кричали грязными губами мусульманскую заповедь: «Аллах акбар!»[229]
    Наши люди удерживали город Иерусалим восемьдесят девять лет. <…> Саладин очень быстро завоевал почти все Иерусалимское королевство. Он возвеличил закон Магомета и показал, что на этот раз он превзошел христианскую религию.
* * *
    Захватив Иерусалим, Саладин и его войско ушли с поля боя, оставив уцелевших защитников Святой земли в Тире, единственном значительном латинском городе на Востоке[230]. Удерживать и дальше войско было невозможно, и кроме того, представлялось весьма маловероятным, что Тир со своим гарнизоном может явиться большой проблемой для нового хозяина Святой земли. Саладин мог позволить себе отложить нападение на Тир до более удобного времени.
    Новость о трагедии в Святой земле быстро достигла Запада. Крах намерений западного христианства удержать в своих руках святыни Земли обетованной был очевиден, и спасти ситуацию могли только героические подвиги. 29 октября 1187 года папа Григорий VIII призвал к организации нового Крестового похода, причем это случилось даже раньше, чем он узнал о захвате Иерусалима Саладином. Папа также предписал всем верующим отказаться от мяса по пятницам на пять лет во искупление грехов, которые принесли катастрофу на Востоке.
    Раньше, чем весь масштаб катастрофы стал очевиден на Западе, были сделаны попытки подключить трех великих европейских монархов к организации большой крестоносной экспедиции в Палестину. Речь шла о германском императоре Фридрихе Барбароссе, французском короле Филиппе-Августе и английском короле Генрихе II. Препятствия к совместной экспедиции этих монархов были колоссальными. Барбаросса был немолод и провел большую часть своей жизни в конфликте с папством. Филипп-Август не был энтузиастом экспедиции, и, более того, он почти постоянно находился в состоянии войны с Генрихом II. Ожидать, что французский король или его английский коллега отправятся на Восток, оставив своего соперника в Европе, вряд ли стоило. Или оба должны были отправиться на Восток, или оба остаться.
    Хотя организация взаимодействия между ними в случае отъезда обоих тоже представлялась смутно.
    В январе 1188 года французский и английский короли встретились в Жизоре, чтобы обсудить ситуацию. После долгих обсуждений была достигнута договоренность, которая обязывала монархов, каждого со своей армией, следовать на Святую землю вместе. Однако заключить мир между королевствами оказалось не так просто. Еще до конца года война между ними вспыхнула снова, потом, в июле 1189 года, когда война еще продолжалась, Генрих II умер. Восшествие на трон его сына Ричарда улучшило перспективы экспедиции. Последовала еще одна встреча монархов, и было достигнуто новое соглашение о Крестовом походе.
    Тем временем Барбаросса организовал свою часть экспедиции, и в мае 1189 года германская армия выступила в Крестовый поход. Силы Барбароссы были велики, хорошо оснащены и отлично управляемы. Германская армия следовала наземным маршрутом через Балканы и Малую Азию на Святую землю. Если не считать нескольких незначительных инцидентов в районе Константинополя, германская армия прошла весь путь практически без трудностей. В Малой Азии германцев время от времени подгоняли турецкие солдаты, но имело место лишь одно существенное сражение – в районе Коньи 17 мая 1190 года. Люди Барбароссы одержали победу, и его армия прошла из Коньи через горы Тавр на равнины Селевкии.

Смерть Фридриха Барбароссы

    10 июня [1190] передовой отряд армии разбил лагерь на равнинах Селевкии. До этого момента вся армия Святого креста – богатые и бедные, больные и те, кто казались здоровыми, – все продвигались под палящим солнцем трудной дорогой, которая вела их через каменистые горы на высоте, доступной только птицам и горным козлам. Император[232], разделявший с воинами все опасности, хотел избежать и ужасной жары, и необходимости забираться на вершину горы. Поэтому он попытался переплыть очень быструю реку Каликадм (ныне Гёксу). Но, как сказал один мудрец, не стоит плыть против течения реки. И хотя император был мудр в других вопросах, он сделал глупость, решив помериться силами с рекой. Его все пытались остановить, однако он вошел в воду и попал в водоворот. Так глупо погиб тот, кто часто избегал величайших опасностей. Давайте выскажем свое мнение: это тайное суждение Бога, которому никто не может сказать: «Зачем ты так делаешь?»[233] – когда он ведет того или иного человека к смерти. Император действительно был рыцарем креста и членом его армии. Он отправился в похвальную миссию – освободить Святую землю и крест Господень, поэтому, даже несмотря на то, что он умер неожиданно, мы верим, что он обрел спасение. Знать, находившаяся рядом с императором, поспешила помочь ему, но было слишком поздно. Его вытащили на берег реки бездыханным.
    Все были охвачены горем, причем до такой степени, что некоторые даже хотели свести счеты с жизнью. Другие отчаялись. Им казалось, что Господь отвернулся от них, и они отреклись от христианской веры, чтобы стать язычниками.
    Горечь и бесконечная скорбь – из-за смерти великого человека – охватили сердца всех. Люди горевали, говоря вместе с пророком: «Упал венец с головы нашей: горе нам, что мы согрешили! От сего-то изнывает сердце наше, от сего померкли глаза наши»[234]. Герцог Швабии[235], прославленный принц и достойный наследник своего отца, был избран и провозглашен лидером воинства Христова. Герцог взял тело отца и перенес его в город Тарсус, что в Киликии, где его тело забальзамировали.
    Там армия разделилась. Одни направились в Триполи, где были христиане. Другие вместе с герцогом Швабии двинулись к Антиохии. 17 июня они подошли к порту Сен-Симеон и 19 июня прибыли в Антиохию, где встретили великого императора. Посланцы ничего не знали о его гибели, а узнав, были потрясены больше других. В Антиохии императору устроили королевское погребение, как и подобает. Под горестные рыдания его тело было похоронено в кафедральной церкви Петра, князя апостолов.

    Гибель императора пагубно сказалась на всем Крестовом походе. Из всей армии, которую возглавлял Барбаросса, только очень небольшая часть сумела сослужить хорошую службу делу христиан на Востоке. Многие вернулись в Европу сразу после гибели императора, а из оставшихся немало людей погибло еще по пути к Святой земле.
    А французский и английский монархи все еще готовились к экспедиции. Они завершили приготовления только в июле 1190 года, когда встретились в Везле, чтобы вместе отправиться в путь. Основные силы армий отправились на восток морем, но только после многих и весьма продолжительных задержек. Короли заранее решили, что соединятся со своими армиями в Мессине на Сицилии и вместе двинутся дальше. На Сицилии крестоносцы оказались вовлечены в ряд серьезных столкновений с Танкредом ди Лечче {15}, претендентом на сицилийский престол. Мир между Танкредом и королями-крестоносцами был заключен только в ноябре 1190 года, и короли со своими армиями решили провести зиму на Сицилии. Они отплыли с Сицилии весной 1191 года: Филипп-Август – в марте, Ричард – в апреле.
    Филипп-Август и его флот направились прямо в Тир, куда и прибыли без происшествий. Путешествие английского флота оказалось более трудным. Он остановился сначала на Крите, потом на Родосе и во время последнего участка перехода к Палестине был застигнут штормом у Кипра.

Ричард Львиное Сердце покоряет Кипр

    Незадолго до захода солнца в канун праздника святого евангелиста Марка[237] небо затянула темная туча. Сразу начался шторм, и сильный ветер поднимал высокие волны, заставившие моряков искать укрытие. Еще до начала шторма неспокойное море разбросало корабли короля Ричарда, которые шли на Кипр. Корабли подбрасывало на волнах, относило ветром, гнало на скалы. Хотя моряки всячески старались этого избежать, но три королевских корабля были разрушены ветром и волнами, и много моряков утонуло. <…> Среди утонувших был Роджер, хранитель королевской печати. Печать тоже была потеряна. Позже тело Роджера выбросило на берег. Один из простолюдинов нашел печать и принес ее англичанам, чтобы продать. Так печать была вновь обретена и возвращена королю.
    Местные жители делали вид, что их намерения мирные. Они радушно принимали тех, кто сумел после кораблекрушения добраться до земли. Они утешали потерпевших кораблекрушение и вели в соседний замок, чтобы отдохнуть и освежиться. Но, когда люди туда попадали, у них отбирали оружие и лишали свободы. Говорили, что иначе эти люди могли стать шпионами или ввязаться в бой. Греки-киприоты утверждали, что не могут поступить иначе, пока не узнают намерения императора[238]. Наши лидеры сокрушались о судьбе брошенных в тюрьму людей, посылали им одежду и другие необходимые вещи. Стефан Турнхам, королевский маршал и казначей, отправил им много нужных вещей, но, как выяснилось, все они были конфискованы киприотами.
    Услышав жалобы паломников на то, что у них украли деньги и нанесли ущерб, император обещал в качестве компенсации вернуть потерпевшим кораблекрушение их деньги. Он даже отпустил четырех заложников как знак доброй воли. Затем пилигримы получили право свободного входа и выхода из города Лимассол. Тем временем император приказал собраться всем воинам королевства. Получилась очень сильная армия. В день после своего прибытия[239] император (маскируя свои планы мирными словами) призвал королев[240] сойти на берег, обещая им полную безопасность.
    Он заявил, что на него можно положиться, что они будут пользоваться абсолютной свободой, что он не будет досаждать их людям и вообще бояться нечего. Они отказались приехать, но на следующий день император отправил им дары в знак своего доброжелательного отношения: хлеб, козье мясо и вино с лучших кипрских виноградников, которое, как утверждают, неповторимо. На третий день, в воскресенье[241] он попытался заманить королев льстивыми речами и хитрыми обещаниями. Они теперь оказались в трудной ситуации и не знали, как поступить. Они беспокоились, что если поддадутся на уговоры императора, то могут стать пленницами, а если будут продолжать отказываться, он может пойти на насилие.
    Пока королевы печально совещались друг с другом в то воскресенье, наблюдатели заметили два корабля, направляющиеся к острову. Они выглядели как острые шипы, выступающие из пенистого моря. Пока королевы и их приближенные обсуждали эти неподтвержденные новости, они увидели и другие корабли, идущие следом. За военными силами шло еще много кораблей, и все они направлялись прямо в порт. Королевы возликовали так же сильно, как лишь недавно печалились. Наконец после многих неудач с Божьей помощью король Ричард прибыл на остров Кипр. В праздник св. Иоанна перед Латинскими воротами[242] король Ричард и его армия прибыли в порт Лимассол. Правда, король остался на борту корабля.
    Узнав о злоключениях потерпевших кораблекрушение людей, о том, как их обокрали, он глубоко опечалился. На следующий день, в понедельник[243], он отправил двух рыцарей к императору и миролюбиво предложил ему добровольно возместить ущерб и вернуть все, украденное у потерпевших кораблекрушение людей.
    Император вознегодовал, словно ему было нанесено величайшее оскорбление. Он наговорил посланцам много нехороших, бранных слов. Он заявил, что английский король ничего для него не значит, видимо считая, что после захвата императорской власти он имеет право на все что угодно.
    Когда посланники доложили его ответ королю, Ричард был возмущен надменностью императора и его грубым ответом, так же как и обращением со своими людьми. Король сразу приказал своим людям вооружаться и приступить к высадке. Те повиновались беспрекословно.
    Король вместе со своими людьми отправился на одном из скифов[244] на берег.
    Император, собравший крупные силы, всячески препятствовал высадке. Все преграды и помехи, любые препятствия, которые только можно было найти в городе, использовались, чтобы помешать англичанам. Киприоты собирали даже двери и окна, которые выламывали из домов, столбы, стулья и табуретки, ступеньки лестниц, кухонную утварь и мебель, щиты, старые галеры и брошенные лодки. В общем, все, что можно было найти в Лимассоле и отнести к морю, собирали и складывали на берегу, чтобы не дать противнику высадиться.
    Исаак Дука Комнин сам вооружился и вместе с другими киприотами патрулировал побережье. Выглядели они великолепно! Они были хорошо вооружены и облачены в дорогие многоцветные одежды. У них были боевые кони и очень красивые мулы. Они выходили на берег, размахивая бесчисленными флагами. Киприоты были готовы сражаться, чтобы отбросить наших людей или как можно дольше задержать их. Они хотели испугать наших людей, которые рвались в сражение с громкими боевыми криками, похожими на собачий лай. Крики возбуждали нас, как и собак, и враг решил сделать невозможное. На берегу было несколько баллист и лучники, а также пять галер, достаточно хорошо вооруженных и полных молодых людей, имевших опыт в морских сражениях. Многим нашим людям бой показался неравным, потому что они гребли на нескольких хрупких скифах, чтобы занять порт, где было множество народу. Более того, наших людей было мало, потому что большинство из них остались на кораблях, одолеваемые морской болезнью. А местные жители были на своей земле и могли делать все, что им заблагорассудиться.
    У обеих сторон были баллисты. Во время атаки стороны некоторое время забрасывали друг друга камнями, и много киприотов было убито. Остальные отступили, поскольку не выдержали мощи атаки. Стрелы летели тучами, и несколько человек погибли в волнах, стремясь там спастись от стрел. Киприоты начали отступать. Они бежали, расталкивая друг друга.
    Когда наши люди взяли их галеры и лодки, баллистарии и лучники, ободренные первым успехом, обрушили град дротиков и стрел на тех, кто бежал с берега. В общем, киприоты, сражавшиеся на берегу, со всей поспешностью отступили. А наши и вражеские баллистарии продолжали осыпать друг друга дротиками и стрелами. Даже небо, казалось, от них потемнело, и день померк. В городе бурлила людская толпа, а множество баллистариев продолжали работать. В сражении установилось некое равновесие. Казалось, победа висит в воздухе, не зная, на какую чашу весов ей опуститься. Все наши люди отвечали врагу ударом на удар, но пока не могли добиться решающего успеха, а король размышлял о посылке наших отважных воинов из скифов на берег.
    Потом он первым выскочил из лодки в море и храбро устремился на киприотов. Наши люди бросились за ним. Далее они сопровождали короля и пускали стрелы во всех, кто пытался сопротивляться. Как только новые силы наших людей вступили в бой, ряды киприотов дрогнули. Можно было видеть летящие стрелы и копья, убегающих греков, слышать стоны раненых, крики отступавших.
    Когда греки бежали с берега, наши люди сначала оттеснили их в город, а потом – из города в лагерь, расположенный на близлежащей равнине. Преследуя императора, король обзавелся лошадью. Вскочив в седло, он поскакал к императору и сказал: «Господин император, я вызываю вас на бой один на один». Император сделал вид, что согласился, но сразу сбежал. А король занял город Лимассол. Королев он поселил в красивой вилле. Там после многих приключений и неудобств, связанных с морским путешествием, они наконец смогли отдохнуть.
    Король провел ночь[245] в палатках, пока его лошадей доставляли с транспортных судов. Однако император догадывался, что лошадей у короля нет. И на ночлег он расположился всего лишь в двух лигах[246] от короля. На следующий день в девятом часу король последовал дальше, уже на своей лошади. Неподалеку он обнаружил нескольких греков, стоявших в оливковой роще со своими красивыми знаменами. Король бросился вдогонку за беглецами. Наши лошади больше месяца провели в море и были далеко не в лучшей форме. Поэтому наши люди щадили лошадей и вели преследование сдержанно. Наконец они увидели императорскую армию, которая остановилась на ночь в соседней долине. Когда же греки их заметили, наши люди прекратили преследование и остановились. Греки начали шуметь. Среди всеобщего гама и суматохи они выкрикивали ужасные оскорбления в адрес наших людей. Шум разбудил императора. Тот сел на коня и в сопровождении своих людей стал медленно приближаться к нам, чтобы разведать обстановку. <…> С королем в тот момент было только пятьдесят рыцарей, которые, в отличие от противника, не испытывали страха. Вдохновленный этим страхом, король пришпорил коня и поскакал прямо на врага. Он легко прорвал оборону и, атакуя то одну группу, то другую, быстро разогнал врага.
    Император видел храбрость наших людей и бегство своих. Углубившись в свои мысли, он сразу и не заметил, что вокруг него уже никого нет. Обнаружив, что остался один, император пришпорил коня и поскакал в горы. Король сбил знамя, которое нес император, и приказал, чтобы это замечательное знамя было сохранено для него. Наши люди преследовали греков на протяжении двух миль. Потом они вернулись. Люди занялись добычей, которая оказалась очень богатой: оружие, ценные шелковые одежды и даже императорские палатки вместе со всем содержимым – золотыми и серебряными сосудами, императорской кроватью и прочей мебелью, его личными шлемами, нагрудными пластинами и мечами. Они также взяли хорошую добычу в виде стад быков и коров, коз и овец, благородных кобыл и жеребят, свиней и кур. Были найдены хорошие вина и продовольствие. Кроме того, было взято много пленных. Пленных оказалось так много, что это даже вызвало недовольство наших людей.
    Что еще можно сказать? Благодаря большой добыче все были удовлетворены, и людей больше не заботили подарки, пусть даже и очень ценные.
    Когда все было сделано, король громким голосом объявил указ. Он провозгласил, что все бедные и мирные люди могут спокойно приходить и уходить и его люди не должны чинить им препятствий и что они могут радоваться своей свободе. Любой же, кто считает короля врагом, должен остерегаться и не попадаться в руки его самого или его людей. Он заявил, что будет врагом тех, кто является его врагом, и что будет относиться к каждому из них так, как те относятся к нему.
    После этого много людей прибилось к королю и его армии, а император укрылся в сильной крепости, называемой Никосия, где пребывал в смятении и грусти, поскольку не имел возможности делать то, что хотел.
    [Когда весь флот Ричарда прибыл на Кипр, император и Ричард встретились и согласовали условия мира. Однако] на следующую ночь император сбежал, воспользовавшись ночной тьмой и своим самым быстроногим конем. К этому его подтолкнул один из его самых лживых рыцарей по имени Пайен из Хайфы, который заявил, что Ричард намерен ночью схватить императора и заковать его в цепи. Испугавшись, император бросил все свое имущество и сбежал в город Фамагусту.
    Король, услышав об этом, объявил императора лжецом, поскольку тот нарушил свое слово, и начал преследование на галерах. Он поручил Гвидо привести армию в Фамагусту по суше. Сам он прибыл туда на третий день и обнаружил город покинутым людьми.
    Император был уверен, что не должен допустить осады, поскольку если он будет окружен, то не сможет спастись. Поэтому он укрывался в находящихся в стороне от дорог лесистых местах, откуда мог нападать на наших людей, когда они следовали мимо. Король Ричард, придя в Фамагусту, приказал, чтобы за морским портом велось пристальное наблюдение, так чтобы захватить императора, если он надумает сбежать с острова.
    Они ждали три дня. В это время к королю Ричарду явились посланцы – епископ Бовэ и Дрого из Мерло (известный и очень почтенный человек во владениях короля Франции). Они потребовали, чтобы король немедленно отплыл в Акру, потому что французский король не намерен нападать на город до прибытия английского короля. <…>
    Король не обратил внимания на посланцев и направил свою армию в Никосию. Каждый человек нес продовольствие для себя, потому что район был покинут людьми. Наши люди шли развернутыми боевыми формированиями, поскольку узнали, что император собирается на них напасть. Король шел с последним формированием, готовым отбить любую внезапную атаку.
    Неожиданно император и с ним семьдесят греков показались из засады. Их баллистарии метали копья в наших людей, идущих в задних рядах, но не смогли разбить боевые формирования – воины их дисциплинированно сохраняли. Император появился из укрытия медленно, как лазутчик. Он двигался неравномерно и не по прямой, чтобы наши боевые формирования, заметив его, распадались, или чтобы он мог пустить стрелу в короля, когда найдет его. Увидев короля в последнем формировании, он выпустил в него две отравленных стрелы. Король пришел в ярость. Он пришпорил коня и поскакал к императору, чтобы нанести ему удар копьем. Император сразу же бросился прочь. Он скакал со всей возможной скоростью к крепости под названием Кантара. Там он впал в смятение и тоску, потому что не сумел сделать то, что хотел. <…>
    Император, поразмыслив, решил, что богини судьбы против него. Его единственная дочь была в плену – это не давало ему покоя, – а его замки захвачены или сдались. Его еще поддерживали некоторые союзники, но скорее по необходимости, чем из любви. Видя, что выхода нет, император неохотно решил искать мира. Он отправил гонцов к королю Ричарду, и сердце английского монарха исполнилось сострадания.
    Император явился из Кантары со скорбным видом, удрученный и подавленный. Он пришел к королю и пал к его ногам. Преклонив колени, он сказал, что подчинится милосердию короля во всем, что не оставит для себя ни замков, ни земель и король станет его господином, пока не закует его в железные цепи.
    Король сжалился над несчастным. Он заставил императора подняться и сесть рядом с ним. Когда же король велел привести дочь императора, чтобы повидаться с отцом, тот был вне себя от радости. Он обнял дочь и целовал ее, а слезы текли по его лицу.
    Это было в пятницу после праздника св. Августина и накануне Троицы[247].
    Ричард заковал императора в цепи, но не в железные, а в серебряные.

    Захват Кипра стал неожиданным «побочным продуктом» Крестового похода Ричарда, и остров позднее оказался чрезвычайно важным для латинских государств Востока. Однако в тот момент существовала настоятельная необходимость присутствия Ричарда, его армии и флота на Святой земле.
    Начиная с 1189 года город Акру осаждали рыцари и солдаты, оставшиеся в Латинском королевстве. Все надеялись, что захват Акры станет первым шагом к возврату христианам Святой земли. Но только осада велась не столь успешно, как хотелось бы, и после полутора лет сражений город все еще держался. Столь длительное сопротивление, по крайней мере частично, объяснялось географическим положением города. Он располагался на побережье чуть ниже Тира, имел отличную гавань и очень сильные укрепления, являясь, по сути, неприступным, пока его жители контролировали море, по которому в город доставлялись продовольствие, материалы и подкрепления. Более того, Саладин вскоре после начала осады перевел свое войско в непосредственную близость от города, так что осаждающим приходилось иметь дело и с гарнизоном города, и с полевой армией, которая постоянно угрожала христианским рыцарям, мешала доставлять продовольствие и подкрепление. Прибытие в апреле 1191 года французской армии и флота несколько разрядило обстановку. Теперь был необходим быстрый подход англичан.
    Завершив свои дела на Кипре, Ричард поспешил в Акру.

Осада и захват Акры

    На рассвете якоря были подняты и флот короля Ричарда вышел в море. Вскоре… показался Сканделион[249]. Затем, после того как флот прошел Казаль-Имберт[250], вдали стали видны самые высокие башни города Акры. Постепенно можно стало разглядеть и другие городские оборонительные сооружения.
    Акра была окружена со всех сторон. Ее осаждало множество людей, представителей всех христианских народов, какие только живут под небесами, людей, избранных из всех христиан, пригодных для войны и неустанного труда. Город был осажден уже давно, и христианам пришлось пережить немало бед. Они изнемогали от непосильного труда, нехватки продовольствия и разных неприятностей.
    К тому же недалеко от них появилась бесчисленная армия турок, заполонившая горы и долины, холмы и равнины. Они везде ставили свои палатки, окрашенные в яркие цвета.
    Наши люди также видели шатры Саладина и палатки его брата Сайф Ад-Дина, а также Таки Ад-Дина, шейха ислама. Последний надзирал над морем и фортом и часто устраивал мелкие и крупные нападения на христиан.
    Король Ричард старался оценить размеры армий. Когда он вошел в порт, король Франции, его свита, командиры и лучшие воины вышли к нему. Они приняли короля с нескрываемой радостью, потому что очень ждали его прибытия.
    Король Франции, не склонный более откладывать атаку, сообщил Ричарду, что сейчас самое подходящее время для нападения и что армии следует немедленно объявить о подготовке к атаке. Однако король Ричард возразил, что не собирается сейчас же начинать действовать, во-первых, потому, что совсем расхворался, а во-вторых, из-за отсутствия некоторых его людей, прибытия которых он ожидает на следующих кораблях. Также на этих кораблях должны привезти материалы для постройки осадных машин.
    Однако король Франции не желал отказываться от своих планов. Он приказал глашатаям объявить армии о предстоящей атаке. В понедельник после дня памяти св. Иоанна Крестителя[251] осадные машины короля Франции были готовы, и он приказал людям вооружаться. Там можно было видеть непостижимое множество народа с оружием. Было столько блестящих кольчуг и сверкающих шлемов, так много благородных коней, избранных рыцарей и смелых оруженосцев, так много самых разных знамен, что столько никогда никто и не видывал. Пока люди строили баррикады и организовывали свою защиту против нападения турецкой армии, вооруженные рыцари приблизились к городским стенам и начали стремительную атаку, забрасывая защитников города камнями и другими метательными снарядами. Когда турки поняли, что окружены, они подняли такой шум – люди кричали, ревели трубы, – что их вопли, должно быть, достигли звезд. Воздух был наполнен грохотом, таким, какой следует после вспышки молнии. Одних офицеры назначили бить в котлы и горшки, других – бить в барабаны и производить шум любыми другими способами и разжигать дымные костры. Так они уведомили Саладина, что его армия, как и было условлено, должна прийти на помощь.
    Увидев и услышав все это, передовая армия начала атаковать наших людей группами. Турки собирали любой подручный материал, которым могли накрыть баррикады, чтобы через них было легче перебраться и напасть на христиан. Только это у них не получилось. Жоффруа де Лузиньян, очень достойный рыцарь, дал им отпор и быстро отбросил их с баррикад, которые они заняли. Размахивая обоюдоострым мечом, он сбил больше десяти врагов, и никто из тех, кого он ударил мечом, не остался в живых. Многих он взял в плен. Он был ловким и решительным, и все говорили, что никто со времен рыцарей Оливера и Роланда[252] не был столь достоин высших похвал. Он отвоевал одну из баррикад, хотя и с большим трудом, поскольку там было очень много турок, которые ему упрямо сопротивлялись. Они сражались долго. Потом к обеим сторонам присоединились другие участники, и схватка стала всеобщей. Звенело оружие, лилась кровь. Те, кто сражался против города, после баррикад яростно атаковали городские стены, но были вынуждены отступить и вскоре отказались от атаки. Они не могли одновременно атаковать город и удерживать оборону перед лицом турецкой атаки за городскими стенами. Многие франки были убиты мечами, камнями, метательными снарядами баллист и греческим огнем. Была великая скорбь среди людей со слезами и причитаниями. <…> После того как франки опустили оружие, турки стали отвратительно насмехаться над нашими людьми, говоря, что франки не способны довести до конца дело, которое начали. Они продолжали метать греческий огонь, и мало-помалу уничтожили осадные машины, так же как и другие военные сооружения, которые французский король изготовил с такой тщательностью.
    Из-за этого французский король исполнился такой ярости и возмущения, что впал в меланхолию и, в смятении и безысходном отчаянии, даже не садился на коня. <…>
    А король Ричард еще не оправился от болезни. Он очень хотел участвовать в событиях и смог помочь захвату города. Он позаботился, чтобы его люди атаковали город так, чтобы по возможности, милостью Божьей, дело было сделано в соответствии с его клятвой. Под его руководством соорудили решетчатый навес (обычно называемый «серклея»). Он был прочным, со множеством соединений, и, когда его со всем старанием собрали, Ричард велел отнести его ко рву за городом. Когда его самые искусные баллистарии заняли позиции, он велел вынести себя на шелковых носилках для того, чтобы сарацины трепетали от его присутствия. Его баллиста, с которой он обращался с большим искусством, начала действовать, и многие были убиты копьями и метательными снарядами, которые он выпустил. Его люди также сделали подкопы к башне, по которой вели огонь осадные машины. Они отыскали фундамент башни и разбили часть его. Потом они заполнили образовавшуюся полость лесом и подожгли его. После этого бесконечные удары камней, летящих из осадных машин, разрушили башню.
    Король поразмыслил о больших трудностях осады и агрессивности противников. Он решил, что, поскольку в деловом мире любая работа спорится, если велико мастерство людей, ее выполняющих, ему лучше воздействовать на людей наградами, чем приказами командиров. Действительно, кого не привлекает запах денег?
    Король велел глашатаям объявить армии, что любой, кто вынет камень из стены рядом с упомянутой выше башней, получит две золотые монеты. Потом он обещал три монеты, а затем и четыре. Так что, сколько бы камней тот или иной солдат ни вынул из стены, он получал по четыре золотые монеты за каждый. И можно было видеть, как молодые солдаты бегут к стене, а за ними храбро следуют другие. Они хотели заслужить и похвалу, и награду. Даже под градом вражеских стрел они продолжали разбирать стену. Однако многие были ранены и выведены из строя. Другие, опасаясь смерти, держались подальше от опасности. Но были и такие, кто храбро теснил турок со стены, и некоторые из этих людей не были защищены ни щитами, ни кольчугами. Стена была очень высокой и широкой. Однако смелые люди преодолевали страх и разбирали массивную стену…
    Саладин решил, что дальнейшая задержка может стать опасной. Поэтому он согласился на требование осажденных [позволить им сдаться]. К этому его склонили эмиры, сатрапы и могущественные друзья, среди которых были родители, родственники и друзья осажденных. <…> Он также подумал о женах осажденных и горе их семей, которых они не видели три года, пока длилась осада. Он сказал, что скорее потеряет город, чем преданных людей.
    Князья Саладина убедили его в этом, и, чтобы его последнее государство не было хуже первого[253], он согласился на заключение мира на лучших условиях, каких только можно будет добиться. Поэтому было объявлено, что они согласятся на заключение мира на лучших условиях. Когда посланники [из гарнизона города] объявили решение Саладина и его советников, осажденные возликовали. Их представители вышли из города к нашему королю. Через переводчика они предложили сдать город Акру, свободно и добровольно, отказаться от Святого креста и двухсот христиан, которых они взяли в плен, и еще отдать пятьдесят человек.
    Когда наши люди нашли эти условия неприемлемыми, мусульмане предложили две тысячи благородных христиан и пять сотен менее значительных пленных, которых Саладин разыщет в своих владениях. Турки должны покинуть город, не взяв с собой ничего, кроме своей одежды. Они должны оставить оружие, продовольствие и все остальное. Более того, в качестве выкупа за своих пленных они должны отдать две сотни тысяч сарацинских талантов королю. Чтобы обеспечить выполнение этих требований, они отдадут в заложники самых благородных и важных турок, каких только найдут в городе.
    Наши короли посовещались со своими советниками и друг с другом относительно того, следует ли принять условия. Общее решение было таково, что условия должны быть приняты. Были даны клятвы, и соглашение изложено в письменной форме. Затем, когда заложники были переданы, турки покинули город с пустыми руками.
    В пятницу после праздника св. Бенедикта[254] заложники, в число которых входили самые богатые и важные эмиры, были доставлены и приняты. Было условлено, что Святой крест будет доставлен в конце месяца, так же как и пленные, которых пока собирали. Когда слухи об этих договоренностях, касающихся сдачи города, стали известны, невежественная толпа пришла в ярость. Но умные люди исполнились радости, поскольку быстро и без опасностей достигли цели, которой перед этим не могли достичь так долго.
    Тогда глашатаи объявили, что всем запрещается словом или делом оскорблять турок или наносить вред побежденным людям. Также нельзя было метать снаряды в разрушенные стены или в турок, которые могут быть замечены на фортификационных сооружениях. В тот решающий день честность турок была безукоризненной, так же как велика была их храбрость, поскольку они бы ли очень искусны в военном деле. Теперь же, когда они покидали город, их провожали любопытные взгляды христиан, которые восхищались их военной доблестью. Их походка, когда они появились на выходе из города практически с пустыми руками, была полна достоинства. Они были побеждены, но не покорены своими противниками. Хотя крайняя нужда довела их почти до нищенства, они не были сломлены терзающим их беспокойством, не были угнетены и утратой своего имущества. Их сила духа не исчезла, даже наоборот, они выглядели победителями. Однако их лживый суеверный культ развратил этих людей. Их непростительная ошибка превратила их в идолопоклонников.
    Когда все турки покинули город, христиане по приказу двух королей открыли ворота и свободно вошли. Они ликовали, пели и танцевали. Они славили Всевышнего и возносили ему благодарственные молитвы, поскольку возвеличил Господь милость свою[255] на спасение своим людям. На стенах и башнях были подняты королевские флаги. Город был поровну разделен между двумя королями. Пропорционально распределялось оружие и продовольствие. Пленные высокого ранга были разделены по жребию. <…> Король Франции в числе прочего приобрел величественный дворец тамплиеров со всем, что в нем было. Король Ричард получил королевский дворец, куда отправил королев с детьми и слугами. Таким образом, каждый из королей мирно обеспечил свое положение. Армия разместилась по всему городу. После длительной осады наши люди наконец смогли отдохнуть и насладиться миром. В ночь после того, как мы вошли в город, Саладин, опасаясь наших людей, снялся с места, где раньше был его лагерь, и расположился на горе, находящейся в отдалении.

    Филипп-Август считал захват Акры своим личным освобождением от дальнейшего участия в Крестовом походе. Он никогда не был таким же пламенным крестоносцем, как Ричард, и к тому же после прибытия в Палестину постоянно испытывал проблемы со здоровьем. Когда Акра снова оказалась в руках христиан, французский король решил, что его миссия выполнена, и немедленно начал готовиться к возвращению на Запад.

Филипп-Август возвращается во Францию

    После взятия города все практические вопросы были решены, и к концу месяца июля [в течение которого турки обещали вернуть Святой крест] в армии прошел слух, что король Франции, на которого люди возлагали столько надежд, хочет возвратиться домой и готовиться к путешествию. Стыд и позор! Он хотел вернуться, когда дело еще не сделано! Стыдно должно быть тому, чей долг – править множеством людей, поднимать христиан на такое богоугодное дело, заботиться о решении труднейшей задачи. <…>
    Но что можно было с этим поделать? Французский король признался, что болезнь явилась причиной его паломничества и что он уже выполнил свою клятву, конечно, насколько это было в его силах. Но, поскольку он был вполне здоров, когда принял крест вместе с королем Генрихом[257] между Триром и Жизором, это его заявление как-то не вязалось с очевидным.
    Нельзя сказать, что он оставлял дело недоделанным. Король Франции совершил многое на Святой земле, проведя осаду города. Он сделал много полезного и оказал большую помощь. На людей благотворно действовало уже одно только присутствие этого самого могущественного христианского короля. <…>
    Когда стало известно, что желание французского короля вернуться на Запад непоколебимо и он не поддастся ни на уговоры, ни на слезные мольбы, французы по возможности отказывались подчиняться ему и отвергли своего господина. Они призывали на голову человека, собиравшегося уезжать, все беды, какие только могли произойти с человеком в этой жизни. Тем не менее король собрался в путь со всей возможной поспешностью. Вместо себя на Святой земле он оставил герцога Бургундского. Он попросил короля Ричарда предоставить в его распоряжение несколько галер, и Ричард великодушно приказал, чтобы ему отдали две самые лучшие. Неблагодарность Филиппа позднее стала очевидной.
    Король Ричард предложил французскому королю соглашение о взаимном доверии и безопасности. Этим королям не нравилась вражда, и, хотя они стремились к взаимной любви, этого было недостаточно, чтобы исключить страх. Король Ричард очень хотел заключить пакт, поскольку его нередко беспокоил страх. Он потребовал, чтобы французский король поклялся хранить доверие, и пообещал, что, сознательно или злонамеренно, не посягнет на земли короля Ричарда или земли его соратников, пока Ричард будет в Крестовом походе. Но если окажется, что король Ричард виновен в чем-то недостойном, он будет призван французским королем в течение сорока дней после своего возвращения домой, чтобы исправить содеянное, что бы это ни было. И он будет предупрежден французским королем, прежде чем монарх помыслит о мести. Французский король поклялся в этом и обещал королю Ричарду, что будет неукоснительно соблюдать все условия. Он оставил в качестве заложников герцога Бургундского и графа Генриха[258] и еще пятерых человек или даже больше, чьи имена неизвестны. Насколько верным клятве был французский король, хорошо известно каждому. Едва возвратившись домой, он возбудил недовольство в стране, а в Нормандии начались беспорядки. Что еще можно сказать? В общем, король Франции уехал из армии в Акре. Его не благословляли, а только проклинали и желали самого худшего.
    В день праздника поклонения честным веригам св. Петра[259] король Франции поднялся на борт корабля и отплыл в Тир. Большая часть его армии осталась с королем Ричардом.

    После отъезда французского короля со Святой земли Ричард принял командование всеми оставшимися крестоносцами. Теперь главным было выполнение условий перемирия в Акре, и Ричард торопил Саладина с освобождением пленных, о котором была достигнута договоренность. Однако действия мусульман показались нетерпеливому английскому королю слишком медленными.

Убийство мусульманских заложников в Акре

    Король Ричард ждал истечения срока, о котором была достигнута договоренность между ним и турками, как уже упоминалось ранее. А пока осадные машины и баллисты складывались для перевозки. Даже после того, как установленный сарацинами срок возвращения Святого креста и освобождения пленных истек, он ждал еще три месяца, чтобы убедиться, останется ли Саладин верным договоренности или нарушит ее. Король Ричар