Скачать fb2
Таис Афинская

Таис Афинская

Аннотация

    Автор рассказывает о войнах Александра Македонского, уделяя много внимания учениям греческих философов, ставит сложные нравственные проблемы. Главная героиня романа Таис Афинская, участница походов Александра Македонского, — подлинная историческая личность.
    Данное издание романа отличается от предыдущих тем, что впервые даётся в полной авторской редакции.


Иван Антонович Ефремов Таис Афинская


От автора

    Роман «Таис Афинская» основан на известном по античным источникам историческом эпизоде: сожжении Персеполиса знаменитой афинской гетерой, участвовавшей в походе Александра Македонского. Эпизод одно время отрицался буржуазными историками, в том числе и столь крупным знатоком эпохи Александра, как В. Тарн. Современные исследователи — среди них и такой авторитет, как М. Уилер, — восстанавливают достоверность эпизода. Удобрив своей недавно опубликованной книге «Пламя над Персеполисом» даёт не лишенное юмора объяснение замалчиванию роли Таис Тарном и ему подобными. Викторианские взгляды Тарна с ханжеской, буржуазной «моралью» не позволили ему придать столь большое значение «жрице любви», как в те времена рассматривали гетер. Следует отметить, что ранее, в конце XVIII века, в той же Англии взгляды были свободнее и исторически правильнее. О том свидетельствует, например, картина Дж. Рейнольдса 1781 года, изображающая артистку с факелом в роли Таис, поджигающей Персеполис. В превосходной художественно-исторической биографии Александра Македонского, написанной Г. Лэмбом, в монографии А. Боннара Таис отводится надлежащее ей место. Нет оснований сомневаться в правдивости Плутарха, Арриана, Диодора и других древних авторов. Почти нет сведений о судьбе Таис после смерти Александра и её возвращении в Египет с Птолемеем. А. Боннар, Г. Лэмб и другие утверждают, что Таис «играла роль императрицы в Мемфисе», немало авторов полностью игнорируют её существование. Выбор эпохи для настоящего романа сделан не случайно, однако и не совсем под влиянием удивительной личности Александра Македонского. Меня интересовало его время как переломный момент истории, переход от свирепого национализма V–IV веков до нашей эры к более широким взглядам на мир и людей, первым проявлениям общечеловеческой морали, появившимся в III веке со стоиками и Зеноном. В то время человек по месту своего рождения или постоянного жительства получал как бы второе имя: афинянин, аргивянин, беотиец, спартанец. Поэтому в романе читатель будет часто сталкиваться с подобными полуименами. Большие религиозные кризисы также произошли в эту эпоху. Произошедшая повсеместно замена древних женских божеств на мужские, нарастающее обветшание культа олимпийцев, влияние индийской религиозно-философской мысли повели к развитию тайных вероучений. Уход в «подполье» верований, в которых живая человеческая мысль пыталась найти выход расширяющимся представлениям о Вселенной и человеке, скованным требованиями официальных религий, очень мало исследован в исторических работах, тонувших в датах, сменах царств, войнах и оставлявших за бортом самое драгоценное — духовное развитие человечества. Мне представилось интересным показать древнейшие религиозные культы — остатки матриархата, связанные с великой женской богиней, которые исчезают, точнее, теряют заметное влияние в эпоху эллинизма. Поэтому главное действующее лицо необходимо должно было быть женщиной, допущенной к тайным обрядам женских божеств, и, разумеется, достаточно образованной, чтобы, не страдая узким религиозным фанатизмом, понимать происходящее. В эпоху Александра такой женщиной могла быть только гетера высшего класса. Таис, как реальная историческая личность, как нельзя лучше подходит для этой цели. Гетеры, особенно афинские, были женщинами выдающегося образования и способностей, достойными подругами величайших умов и деятелей искусства того времени. Самое слово «гетера» означает «подруга», «товарищ». По новейшим правилам следует писать «гетайра», но мне пришлось оставить прежнее название, а гетайрами именовать близких товарищей Александра, чтобы избежать путаницы. Подобно современным гейшам Японии, гетеры, владея знанием искусства, развлекали, утешали и образовывали мужчин, необязательно торгуя телом. Плохую услугу гетерам оказал Лукиан Самосатский, предавший пошлому осмеянию многие древние обычаи и выставивший гетер как вульгарных блудниц, а Афродиту — богиней разврата. К сожалению, эта традиция подчинила себе многих последовавших авторов. Первые главы романа могут произвести впечатление некоторой перегруженности бытовыми деталями и древнегреческими словами, особенно на человека, плохо знакомого с античной историей. Такую же перегрузку впечатлений испытывает каждый, кто впервые попал в чужую страну с неизвестными обычаями, языком, архитектурой. Если он достаточно любознателен, то быстро преодолеет трудности первого знакомства, и тогда завеса незнания отодвинется, раскрывая ему разные стороны жизни новой страны. Именно для того, чтобы скорее отдернуть эту завесу в моих произведениях, я всегда нагружаю первые две-три главы специфическими деталями. После их преодоления читатель чувствует себя бывалым путником новой страны во всех последующих главах. Современному читателю может показаться чрезмерным изобилие храмов, статуй, преувеличенным значение художников и поэтов. Следует знать, что вся духовная жизнь того времени вращалась вокруг искусства и поэзии, в меньшей степени философии. Эллин не мог представить себе жизни без любования подолгу и многократно предметами искусства, созерцания прекрасных построек, для психической разрядки и отдыха. Нечто похожее мы видим в современной Японии: созерцание камней, цветов, самоуглубленное слияние с природой в чайных домиках над лотосовыми прудами, под шум журчащей воды и звучание дощечек бамбука. Ещё большее значение имело для эллина созерцание человеческой красоты, прежде всего в живых людях, а не только в статуях, картинах и фресках. Очень много времени они посвящали своим атлетам, гетерам, танцовщицам. Значение художников как воплотителей красоты и их живых моделей было огромно и не имело аналогий в последующих временах и странах, за исключением Индии, в первом тысячелетии нашей эры. Количество скульптур в храмах, галереях, на площадях и садах, не говоря уже о частных домах, трудно вообразить. В каждой декаде века выделялись десятки художников, создававших многие сотни произведений (например, Лисипп, с его полутора тысячами скульптур, Пракситель — с шестьюстами, Фидий — восемьюстами). Общее накопление художественных произведений, преимущественно скульптуры, за несколько веков процветания эллинского искусства колоссально. Ничтожная часть этого гигантского художественного наследия дошла до нас лишь в римских мраморных копиях. Эти копии, несомненно, были намного хуже оригиналов. Единственный случай, когда имеется возможность прямого сравнения копии и подлинника, наглядно подтверждает упрощение и ухудшение греческих изваяний в римских мраморных копиях. Бронзовый оригинал статуи атлета из Эфеса в Венском музее истории искусств и его мраморная копия в галерее Уффици, Флоренция, отличаются как живой от мертвого, хотя бронза была разбита вдребезги и склеена из двухсот тридцати четырех кусков, а мраморное изваяние сохранилось безупречно и исполнено с большим тщанием. Это омертвление великого эллинского мастерства в деградировавшем искусстве Рима следует иметь в виду каждому, кто смотрит на Апоксиомена, Дорифора, любую из Афродит, кроме Милосской, амазонок. Металлические скульптуры в позднейшие времена были переплавлены дикими завоеваниями в пушки и ядра. Например, от столь плодовитого скульптора, каким был Лисипп, до нас не дошло ни одной оригинальной статуи, потому что он работал преимущественно в бронзе. Эти особенности истории эллинского искусства следует иметь в виду при чтении моего романа. Знаменитые храмы являлись центрами культов того или иного божества и одновременно как бы школами религиозных верований с особыми мистериями для воспитания смены жрецов или жриц. Читатели, хорошо знакомые с географией, не должны удивляться отличиям от современности в географических описаниях романа. IV и III века до нашей эры были периодом значительного увлажнения климата. Вся Азия вообще была менее сухой, чем в настоящее время. Этим объясняется, в частности, что огромные битвы и походы множества людей происходили там, где сейчас не хватило бы воды и корма на один полк. В Ливийской пустыне была богатая охота, а могучие древние леса Эллады, Кипра, Финикии и малоазиатского побережья ещё не были нацело сведены вырубкой и — позднее — чрезмерными выпасами коз. Я убежден, что торговые и культурные связи древности гораздо шире, чем мы представляем по неполной исторической документации. В основном наша беда — в плохом знании исторической географии Востока, которая ещё только начинает открываться европейцам. Каждое крупное археологическое открытие приносит неожиданное «углубление» культур и усложнение связей, обмена между отдаленными и труднодоступными областями обитаемой суши — ойкумены. Особенными неожиданностями изобилует антропологическое изучение скелетного материала в погребениях. Безвременно умерший наш антрополог и скульптор М. М. Герасимов положил начало портретным реконструкциям типов древних людей, и это сразу же принесло очень интересные открытия. Из одного древнейшего парного погребения неолита, содержавшего останки мужчины и женщины, М. М. Герасимов восстановил два различных портрета: женщины с тонкими, монголовидными чертами, скорее всего китаянки, и европеоида южного типа — арменоида. Китаянка и арменоид, вместе похороненные в Воронежской области, прекрасный пример того, как далеко могло заходить смешение народов в самой незапамятной древности. Писателям остается угадать, были ли это два невольника или знатная чета, с привезенной издалека женой, и написать интересную историческую новеллу. Реконструкции М. М. Герасимова из погребения южных зон СССР показали наличие дравидийских и даже малайских обликов людей эпохи верхнего неолита, бронзы и конца первого тысячелетия до нашей эры. Я принимаю гораздо более широкое распространение дравидийских народов, чем это обычно делается, и причисляю к ним многие народности: Крита, Центральной Анатолии, южной границы нашей Средней Азии, протоиндийскую цивилизацию. Несомненно, и восточная Азия в доисторические времена была гораздо более открыта взаимовлиянию, например Китая и западных окраин, чем позднее, когда произошла самоизоляция Китая. Как жаль, что смерть М. М. Герасимова не позволила ему сделать хотя бы несколько реконструкций черепов из Мохенджо-Даро, Крита, «городов» Центральной Анатолии (Хачилар, Чатал-Хююк). Около двадцати лет назад я предпринимал усилия, чтобы ученые Англии, Индии, Греции прислали бы М. М. Герасимову хоть немного дублетного материала по черепам из этих погребений во временное пользование для изготовления портретных реконструкций. К сожалению, соответствующие музеи отнеслись к моей попытке более чем инертно, проявив непонимание всей важности указанной работы. Вообще в классической археологии продолжает господствовать старый взгляд на погребения, как на источник лишь предметов материальной культуры. Так, например, современные исследователи археологии Крита — как греческие, так и американские — продолжают линию полного пренебрежения скелетным материалом, начатую ещё первооткрывателем критской культуры Эвансом, чего нельзя сказать про раскопки неолита Центральной Анатолии. Исследователи Мохенджо-Даро занимают среднюю позицию в отношении сохранения костяков, но также далеки от статистических, антропологических и медицинских исследований костного материала. При другом отношении к работам М. М. Герасимова мы имели бы сейчас восстановленными жизненные облики критян, протоиндийцев и неолитических обитателей Центральной Турции. Отражение этих взглядов имеется в романе, с указанием на отсталость астрономических, географических и этнических сведений древних греков. Считая себя превыше других Народов, эллины игнорировали изучение их языков, особенно древних восточных народов, их истории и географии, почему оказались не в состоянии освоить гигантское культурное наследие Востока и Египта. Аналогичное явление мы наблюдали в недавнем прошлом, когда англичане, распространив свою империю колоний на страны древних культур, игнорировали языки и познания подвластных им народов, оставив втуне до самого недавнего времени величайшие создания человеческого ума и искусства. Эллины расплатились за это пренебрежение беспомощностью в исследовании Земли, в расчете походов, непониманием резервов иноземного окружения. Это кончилось не только неудачей проникновения Александра в Индию и далее на Восток, в Китай и Индокитай, но и развалом его империи. Имеющаяся в настоящее время историческая документация сохранена в романе полностью. Я домыслил лишь неизвестную судьбу исторических лиц, ввел некоторые новые персонажи, например начальника тессалийских конников Леонтиска, делосского философа, Эрис, Менедема, Эоситея. Единственное нарушение хронологии в романе — отнесение статуи Афродиты Милосской (Мелосской) к концу IV века до нашей эры. Трагедия датирует её II или III веком, однако точная датировка не установлена по сие время. Статуя имеет некоторые архаические черты (может быть, нарочито приданные ей художником). Например, характерное для женских скульптур V века равенство расстояния между центрами грудей и между этой линией и пупочной ямкой. В позднейших изваяниях это равенство нарушается и торс становится более коротким. Попутно замечу, что Афродиту Уранию, «что в Садах» я считаю творением Алкамена (присоединяясь к прежним авторам), а не Каллимаха, согласно последним взглядам. Сила и резкость выражения форм тела гораздо более похожи на изваяния Алкамена (хотя бы Нике, «завязывающая сандалию» в пьедестале храма Нике Аптерос), чем на легких и юных танцовщиц Каллимаха. Некоторые удивительные находки, известные прежним историкам, я считаю лишь первыми свидетельствами очень больших умозрительных открытий прежних цивилизаций. Счетная машина для планетных орбит существует на самом деле, хрустальные линзы тщательной шлифовки найдены в Междуречье и даже Трое, счет времени у индийцев, достижения врачевания, астрономии и психофизиологии известны в исторических свидетельствах и древних философских книгах. Описание самого древнего святилища Великой Матери и сопутствующих объектов — обсидиановых зеркал, статуэток, фресок — я заимствовал из новейших открытий неолитических городов Центральной Анатолии: Чатал-Хююк, Хачилар, Алишар-Хююк седьмого — десятого тысячелетия до нашей эры, несомненно возникших в ещё более древние времена. Храм в Гиераполе неоднократно упоминается древними авторами. Народы, упоминаемые в диалогах и размышлениях героев романа, берутся мною в понимании того времени, а не современном, как, например, скифы, включающие монголоидные племена Тянь-Шаня, Алтая и Джунгарии. Некоторые события романа могут показаться читателю невероятными, например обряд поцелуя Змея. Однако он описан мною документально. Имеется фильм обряда, снятый в тридцатых годах нашего века в Северной Бирме известным кинопутешественником Армандом Денисом. Выносливость и здоровье эллинских и македонских воинов, по нашим современным меркам, также неимоверны. Стоит поглядеть на статуи Дорифора, Апоксиомена, Дискобола, так называемого «Диадоха» (иначе «эллинистического принца»), или припомнить расстояния, пройденные в непрерывных походах македонской пехотой. Нередко приходится слышать, что марафонский вестник-спартанец царя Леонида, пробежав марафонскую дистанцию, упал мертвым, а наши спортсмены бегают побольше и живы. Знатоки спорта всё же забывают, что юноша бежал свою «дистанцию», не снимая вооружения, после целого дня свирепого рукопашного боя, выдержать который — уже подвиг. Есть свидетельства, что этот же юноша за день до сражения совершил пробег на ещё большее расстояние, будучи послан за помощью (которая не пришла). Короче говоря, накопленное суровым отбором многих поколений и жизнью, в которой физическое развитие считалось первейшим делом, создало, может быть, и не чересчур сильных, но чрезвычайно выносливых людей. Сам Александр и его приближенные остались в веках поразительными образцами такой выносливости к ранам и лишениям, жизненной крепости в боях и походах, не говоря уже о мужестве, не уступавшем легендарной храбрости спартанцев. Согласно новейшему словарю древнегреческого языка Соболевского (1967) я пишу дифтонги (кроме омикронипсилон-У) двузвучно, без латинизации: Поэтому разночтение с некоторыми общеизвестными словами пусть не удивляет читателя. Везде, где это возможно, я отказываюсь от передачи теты звуком «ф», «эты» — «и» и беты — «в», как это было принято в старой России, согласно чтению этих букв по церковно-славянской традиции, возникшей па основе южнославянских языков. До сих пор мы пишем «Вифлеем», а не «Бетлеем», «алфавит», а не «альфабет», «Фивы», а не «Тебай». Не так давно даже писали вместо библиотеки — «вивлиофика». Позволю себе напомнить известный языковедческий анекдот с беотийскими баранами, выступившими в роли филологов. После яростных дискуссий, как читать «бету» и «эту», было найдено стихотворение Гесиода о стаде баранов, спускающихся с гор. Блеянье баранов, переданное буквами «бета» и «эта», положило конец спорам, потому что даже во времена Гесиода бараны не могли кричать «ви». Наиболее укоренившиеся слова оставлены в прежнем правописании. Я избегал формы женских имен, принятой в целях сохранения поэтического романа в старых переводах, с окончанием «ида», — Ланда, Эрида. Окончания «ида», «ид» аналогичны нашему отчеству, означают принадлежность к роду: Одиссей Лаэртид (сын Лаэрта), Тесей Эрехтеид (из рода Эрехтея), Елена Тиндарида (дочь Тиндара). Окончание географических названий на «эту» со времен, когда она читалась как «и», заставило придавать названиям множественное число. Гавгамелы, Сузы. На самом деле следует писать русифицированные окончания, аналогично всем женским именам, оканчивающимся на «эту»: Елена, Афина, Гера, то есть «Гавгамела», «Суза». Исключение составят названия, оканчивающиеся на дифтонг «ай»: Афины, Фивы. Они ближе всего к русским наименованиям принадлежности: «Афинское», «Фивское» (Тебайское). Однако, подобно другим укоренившимся словам, исправление их — дело будущих специальных работ. Я постарался изложить здесь некоторые особенности своих взглядов на описываемую эпоху вовсе не для того, чтобы обосновать роман как научное изыскание. Это — литературное произведение со своими возможностями использования материала. Для чтения слов и понимания терминов, не получивших прямого объяснения в тексте, служит нижеследующая

Справка для читателя

    I. Все древнегреческие слова и имена, за малым исключением, следует произносить с ударением на предпоследнем слоге. В двухсложных словах и именах ударение ставится собственно на первом слоге: Таис, Эрис.
    Исключения большей частью кажущиеся — в русифицированных или латинизированных словах: гоплит (гоплитос), Александр (Александрос), Менедем (Менедемос), Неарх (Неархос), где сняты греческие окончания.
    II. Эллинский Новый год — в первое новолуние после летнего солпцестояния, то есть в первую декаду июля.
    Календарь по олимпиадам начинается с первой олимпиады в 776 году до нашей эры, по четыре года па каждую олимпиаду. Годы называются по олимпиадам от первого до четвертого: первый год 75-й олимпиады — 480 год до нашей эры. Чтобы перевести счет по олимпиадам на наш, надо помнить, что каждый греческий год соответствует второй половине совпадающего нашего года и первой половине следующего за ним. Надо умножить число прошедших олимпиад на 4, прибавить уменьшенное на единицу число лет текущей олимпиады и полученную сумму вычесть из 776, если событие совершилось осенью или зимой, и из 775, если весной и летом. Перечень аттических месяцев года:

    Лето

    1. Гекатомбейон (середина июля — середина августа)
    2. Метагейтнион (август — сентябрь — первая половина)
    3. Боэдромион (сентябрь — первая половина октября)

    Осень

    4. Пюанепсион (октябрь — первая половина ноября)
    5. Маймактерион (ноябрь — первая половина декабря)
    6. Посидеон (декабрь — первая половина января)

    Зима

    7. Гамелион (январь — первая половина февраля)
    8. Антестерион (февраль — первая половина марта)
    9. Элафеболион (март — первая половина апреля)

    Весна

    10. Мунихион (апрель — первая половина мая)
    11. Таргелион (май — первая половина июня)
    12. Скирофорион (июнь — первая половина июля)
    III. Некоторые меры и денежные единицы:
    Стадия длинная 178 м; олимпийская — 185 м; египетский схон = персидскому парасангу — 30 стадий, около 5 км; плетр — 31 м; оргия — 185 см; пекис (локоть) — 0,46 м; подес (ступня) — 0,3 м; палайста (ладонь) — около 7 см; эпидама = 3, палайсты = 23; копдилос — 2 дактила (пальца) — около 4 см.
    Талант — вес в 26 кг, мина — 437 г, денежные единицы: талант — 100 мир, мина = 60 драхм.
    Распространенные аттические монеты: серебряная дидрахма (2 драхмы) = золотому дарику = статеру. Тетрадрахма (4 драхмы) с изображением совы Афины — главная аттическая расчетная единица (в серебре; золото вошло в обращение в эпоху Александра, когда ценность таланта и драхмы сильно упала).
    Мера жидкости — хоэс (кувшин) — около трёх с небольшим литров, котиле (котелок) — около 0,3 литра.
    IV. Греческое приветствие «Хайре!» («Радуйся!») соответствует нашему «Здравствуй!». На прощание говорили или «Хайре!», или, при ожидаемой длительной разлуке, «Гелиайне!» — «Будь здоров!» (в нашем просторечии: «Ну бывай здоров!»).

    Т. И. Е. — Теперь и всегда

Глава I. ЗЕМЛЯ И ЗВЁЗДЫ

    Западный ветер крепчал. Тяжёлые, маслянистые под вечереющим небом волны грохотали, разбиваясь о берег. Неарх с Александром уплыли далеко вперёд, а Птолемей, плававший хуже и более тяжёлый, начал выбиваться из сил, особенно когда Колиадский мыс перестал прикрывать его от ветра. Не смея отдалиться от берега и опасаясь приблизиться к белым взмётам брызг у почерневших камней, он злился на покинувших его друзей. Критянин Неарх, молчаливый и уклончивый, непобедимый пловец, совершенно не боялся бури и мог просто не сообразить, что переплыть Фалеронский залив, от мыса к мысу, опасно для не столь дружных с морем македонцев.
    Но Александр и его верный Гефестион-афинянин, оба неистово упрямые, стремясь за Неархом, забыли о затерявшемся в волнах товарище.
    «Посейдонов бык» — громадный вал, поднял Птолемея на свои «рога». С его высоты македонец заметил крохотную бухточку, загражденную изгрызенными морем глыбами. Птолемей перестал бороться и, опустив отяжелевшие плечи, прикрыл руками голову. Он скользнул под волну, моля Зевса-охранителя направить его в проход между скал и не дать ему разбиться.
    Вал рассыпался с оглушающим грохотом, и Птолемей распростерся на песке, ослепший, изо всех сил сопротивляясь откату воды. Бык Посейдона выбросил его на песок дальше обычной волны. Птолемей, извиваясь, прополз несколько локтей, осторожно привстал на колени и наконец поднялся, шатаясь и потирая гудевшую голову. Волны, казалось, продолжали колотить его и на земле. Рёбра утесов, спускавшихся к бухте, шатались в его прозревающих глазах.
    Сквозь шум прибоя послышался короткий смешок. Птолемей повернулся так резко, что не устоял и снова очутился на коленях. Смех зазвенел совсем близко.
    Перед прояснившимся взглядом Птолемея стояла небольшого роста девушка, очевидно только что вышедшая из воды. Вода ещё стекала по её гладкому, смуглому от загара телу, струилась с массы мокрых иссиня-чёрных волос, заставляя купальщицу склонять голову набок, отжимая рукой вьющиеся пряди.
    Птолемей поднялся во весь свой огромный рост, утвердившись на земле, качанье перед глазами исчезло. Он посмотрел в лицо девушке, встретив веселый и смелый взгляд серых, казавшихся синими от моря и неба глаз. Некрашеные, ибо всё искусственное было бы Смыто бурными волнами Эгейского моря, чёрные ресницы не опустились и не затрепетали перед горячим, властным взором сына Лага, в свои двадцать четыре года уже известного покорителя женщин Пеллы, столицы Македонии.
    Птолемей не мог оторвать взгляда от незнакомки, обладавшей доселе невиданной им привлекательностью. Она, как богиня, возникла из пены и шума моря. Медное лицо, серые глаза и иссиня-чёрные волосы — совсем необыкновенный для афинянки облик поразил Птолемея. Позднее он понял, что медноцветный загар девушки позволил ей не бояться солнца, так пугавшего афинских модниц. Афинянки загорали густо, становясь лилово-бронзовыми этиопками, т. е. опаленными, и потому избегали быть на воздухе неприкрытыми. А эта меднотелая, будто Церцея или одна из легендарных дочерей Миноса с солнечной кровью, стоит перед ним с достоинством жрицы. Нет, не богиня, конечно, и не жрица эта невысокая, совсем юная девушка. В Аттике, как и во всей Элладе, жрицы выбираются из самых рослых светловолосых красавиц. Но её спокойная уверенность и отточенность движений, словно она в храме, а не на пустом берегу, нагая перед ним, будто тоже оставившая всю свою одежду на дальнем мысу Фоонта? Хариты, наделявшие женскую красоту магической привлекательностью, воплощались в девушках небольшого роста… но они составляли вечно неразлучное трио, а здесь была одна.
    Не успел Птолемей подумать, как из скалы появилась рабыня в красном хитоне, ловко окутавшая девушку грубой тканью, осушая её тело и волосы.
    Птолемей зябко вздрогнул. Разогретый борьбой с волнами, он начал остывать, и ветер был резок для закаленного суровым воспитанием македонца.
    Девушка откинула с лица волосы, внезапно свистнув сквозь зубы. Свист показался Птолемею мальчишески презрительным и наглым, совсем не подходящим к девической её красоте.
    Прибежал мальчик, опасливо уставившийся на Птолемея. Македонец, наблюдательный от природы и развивший эту способность в ученичестве у Аристотеля, заметил, как детские пальцы вцепились в рукоять короткого кинжала, торчавшего из складок одежды. Девушка негромко сказала что-то, заглушенное плеском волн, и мальчик убежал. Он вернулся в мгновение ока и, уже доверчиво подойдя к Птолемею, протянул ему короткий плащ. Птолемей окутался им и по жесту девушки отвернулся к морю. Прощальное «хайре» раздалось за его спиной. Птолемей поспешил к незнакомке, затягивавшей пояс не под грудью, а по-критски — на талии, такой же немыслимо тонкой, как у древних жительниц сказочного острова.
    Воспоминание заставило его крикнуть:
    — Кто ты?
    Веселые серые глаза сощурились от сдерживаемого смеха.
    — Я сразу узнала тебя, хотя ты и выглядел как мокрая… птица. Ты — слуга сына македонского царя. Где же ты потерял его и спутников?
    — Я не слуга его, а друг, — гордо сказал Птолемей, — и… — македонец сдержался, не выдав опасную тайну, — но как ты могла видеть всех нас?
    — Вы все четверо стояли перед стеной, читая предложения о свиданиях — на Керамике. А ты меня даже не заметил. Я — Таис.
    — Таис? Ты? — Птолемей не нашелся что сказать.
    — Что удивило тебя?
    — Я прочитал, что Таис предлагает талант — стоимость целой триремы, некий Филопатр и она не подписала час свидания. Я стал искать эту богиню…
    — Высокую, золотоволосую, с голубыми глазами Тритониды, отнимающую сердце?
    — Да, да, как ты угадала?
    — Не первый ты, далеко не первый. Но прощай ещё раз, мои лошади застоялись.
    — Постой! — вскричал Птолемей, чувствуя, что не может расстаться с девушкой. — Где ты живешь? Можно прийти к тебе? С друзьями?
    Таис испытующе и серьёзно посмотрела на македонца. Её глаза, утратив веселый блеск, потемнели.
    — Приходи, — ответила она после некоторого раздумья, — ты сказал, что знаешь Керамик и Царскую Стою? Между Керамиком и холмом Нимф к востоку от Гамаксита — большие сады. На окраине их найдешь мой дом… две оливы и два кипариса! — И, внезапно оборвав речь, Таис скрылась в скалах. Наверх вилась утоптанная тропка.
    Птолемей нагнулся, вытряс песок из просохших волос и выбрался на дорогу, оказавшись совсем недалеко от Длинных Стен Мунихиона. К лесистым склонам гор, уже покрывшимся предвечерней синей мглой, тянулся хвост пыли за колесницей Таис. У юной гетеры были великолепные лошади — так быстро неслась её пароконная повозка. Грубый окрик сзади заставил Птолемея отскочить. Мимо него пронеслась другая колесница, управляемая огромным беотийцем. Стоявший с ним рядом щегольски одетый юноша с развевающимися прядями завитых кудрей, недобро усмехаясь, хлестнул Птолемея бичом на длинной рукоятке. Бич пребольно ожег едва прикрытое тело македонца. Оскорбитель не знал, что имеет дело с закаленным воином. В мгновение ока Птолемей схватил камень, каких валялось множество по обеим сторонам дороги, и послал его вдогонку, попав афинянину в шею, ниже затылка. Быстрота удалявшейся колесницы смягчила удар. Всё же обидчик упал и вывалился бы, если бы возница не схватил его, осаживая лошадей. Он осыпал Птолемея проклятиями, крича, что тот убил богатого гражданина Филопатра и подлежит казни. Разъяренный македонец отбросил плащ и, подняв над головой камень в талант весом, двинулся к колеснице. Возница, оценив могучие мышцы и свирепые глаза македонца, потерял охоту к схватке. Поддерживая своего господина, уже приходившего в себя, он умчался, изощряясь в угрозах и проклятиях во всю мощь своего гулкого голоса.
    Птолемей, остыв, отбросил камень, подобрал плащ и быстро пошел по прибрежной тропинке, наискось спускавшейся с уступа и спрямлявшей широкую петлю колесной дороги. Что-то вертелось в его памяти, заставляя припомнить. «Филопатр», кричал возница, — уж не тот ли, что написал на стене Керамика предложение Таис? Птолемей довольно усмехнулся и подумал, что он относится к своему оскорбителю уже как к сопернику. Правда, обещать гетере за короткую связь талант серебра, подобно Филопатру, македонец не мог. Разве несколько мин… но слишком много он слышал о Таис, несмотря на свои семнадцать лет считавшейся знаменитостью Афин. Её искусство в танцах, образование и особенная привлекательность заслужили ей прозвище «четвертой Хариты».
    Гордый македонец не стал бы брать денег от родичей. Александр, будучи сыном отвергнутой жены царя Филиппа, тоже не смог бы помочь другу. Военная добыча после Херонеи была невелика. Филипп, очень заботившийся о своих воинах, поделил её так, что друзьям царевича досталось не больше, чем последнему пехотинцу. И ещё отправил Птолемея с Неархом в изгнание, удалив от сына. Они встретились лишь здесь, в Афинах, по зову Александра, когда отец послал его с Гефестионом посмотреть Афины и показать себя. И хотя афинские остряки говорили, что «от волка может произойти только волчонок», настоящая эллинская красота и выдающийся ум Александра произвели впечатление на видавших виды граждан «Глаза Эллады», «Матери искусств и красноречья».
    Птолемей считал себя сводным братом Александра. Его мать, известная гетера Арсиноя, была одно время близка с Филиппом и им отдана замуж за племенного вождя Лага (Зайца) — человека, ничем не прославившегося, хотя и знатного рода. Птолемей навсегда остался в роду Лагидов и вначале очень завидовал Александру, соперпичая с ним в детских играх и военном учении. Став взрослым, он не мог не понять выдающихся способностей царевича и ещё более гордился тайным родством, поведанным ему матерью под ужасной клятвой молчания.
    А Таис? Что же, Александр навсегда уступил ему первенство в делах Эроса. Как это ни льстило Птолемею, он не мог не признать, что Александр, если бы хотел, мог первенствовать и в неисчислимых рядах поклонников Афродиты. Но он совсем не увлекался женщинами, и это тревожило его мать Олимпиаду, божественно прекрасную жрицу Деметры, считавшуюся колдуньей, обольстительницей и мудрой владычицей священных змей. Филипп, несмотря на свою храбрость, дерзость, постоянное бражничанье с первыми попавшимися женщинами, побаивался своей великолепной жены и шутя говорил, что опасается в постели найти между собой и женой страшного змея. В народе упорно ходили слухи, без сомнения поддерживаемые самой Олимпиадой, что Александр — вовсе не сын одноглазого Филиппа, а высшего божества, которому она отдалась ночью в храме.
    Филипп почувствовал себя крепче после победы при Херонее. Накануне своего избрания военным вождем союза эллинских государств в Коринфе он развелся с Олимпиадой, взяв в жены юную Клеопатру, племянницу крупного племенного вождя Македонии. Олимпиада, проницательная и хитрая, всё же сделала один промах и теперь пожинала его плоды.
    Первой любовью Александра в шестнадцать лет, когда в нем проснулся мужчина, была никому не ведомая рабыня с берегов Эвксинского Понта. Мечтательный юноша, грезивший гомеровскими приключениями, подвигами аргонавтов и Тесея, решил, что встретился с одной из легендарных амазонок. Гордо носила свои корзины эта едва прикрытая короткой эксомидой светловолосая девушка. Будто и не рабыня, а принцесса-воительница шла по обширным садам царского дворца в Пелле.
    Встречи Александра не стали тайной — за ним по велению Олимпиады следили соглядатаи, доносившие о каждом шаге юноши. Властная и мечтавшая о ещё большем могуществе мать не могла допустить, чтобы её единственный сын сам выбрал возлюбленную, да ещё из непокорных, не знавших языка варварских понтийских народов. Нет! Она должна дать ему такую девушку, которая была бы послушной исполнительницей её воли, чтобы и через любовь Олимпиада могла влиять на сына, держа его в руках. Она приказала схватить девушку, остричь её длинные, не как у рабыни, косы и отвезти для продажи на рынок рабов, в дальний город Мелибою в Тессалии.
    Мать недостаточно знала своего сына. Этот тяжкий удар разрушил у мечтательного юноши храм его первой любви, куда более серьёзной, чем обычная первая связь знатного мальчика с покорной рабыней. Александр без лишних расспросов понял все, и мать навсегда потеряла ту самую возможность, для которой погубила любовь и девушку. Сын не сказал ей ни слова, но с тех пор никто — ни красивые рабыни, ни гетеры, ни знатные девушки не привлекали царевича. Олимпиаде не было известно ни одного увлечения сына.
    Птолемей, не опасаясь соперничества Александра, решил, что он придет к Таис вместе с друзьями, в том числе с повесой Гефестионом, знакомым со всеми гетерами Афин, для которого денежная игра и добрая выпивка первенствовали над забавами Эроса, уже потерявшими для него былую остроту чувств.
    Но не для Птолемея. Каждая встреча с незнакомой красивой женщиной всегда порождала у него жажду близости, обещала неведомые дотоле оттенки страсти, тайн красоты тела — целый мир ярких и новых ощущений. Ожидания обычно не оправдывались, но неутомимый Эрос снова и снова влек его в объятия веселых подруг.
    Не талант серебра, обещанный Филопатром, а он, Птолемей, окажется победителем в борьбе за сердце знаменитой гетеры. И пусть Филопатр назначает хоть десять талантов!.. — слабый трус!
    Македонец погладил рубец от удара, вздувшийся поперек плеча, и оглянулся.
    Слева от берега, в тревожное гривастое море, отходил короткий, окаймленный отмелью, мыс — место, куда плыла вся четверка македонцев. Нет — тройка: он выбыл из состязания, а пришел раньше. По суше хороший ходок всегда быстрее, чем пловец в море, особенно если волны и ветер угнетают находящегося в его власти.
    Рабы поджидали пловцов с одеждой и удивились при виде Птолемея, сбегавшего с обрыва. Он смыл с себя песок и пыль, оделся и тщательно свернул женский плащ, данный ему мальчиком — слугой Таис.
    Две очень старые оливы серебрились под пригорком, осеняя небольшой дом со слепящими белизной стенами. Он казался совсем низким под кипарисами гигантской высоты. Македонцы поднялись по короткой лестнице в миниатюрный сад, где цвели только розы, и увидели на голубом наддверии входа обычные три буквы, тщательно написанные пурпурной краской: омега, кси, эпсилон и ниже — слово «кохлион» (спиральная раковина). Но в отличие от домов других гетер, имени Таис не было над входом, как не было и обычного ароматного сумрака в передней комнате. Широко распахнутые ставни открывали вид на массу белых домов Керамика, а вдали из-за Акрополя высилась подобная женской груди гора Ликабетт, покрытая темным густым лесом — недавним обиталищем волков. Как желтый поток в темном ущелье кипарисов, сбегала вниз к афинской гавани, огибая холм, Пирейская дорога.
    Таис приветливо встретила дружную четверку. Неарх — очень стройный, среднего для эллина и критянина роста, казался небольшим и хрупким перед двумя македонцами и гигантским Гефестионом.
    Гости осторожно уселись на хрупкие кресла с ножками, воспроизводившими длинные рога критских быков. Огромный Гефестион предпочел массивный табурет, а молчаливый Неарх — скамью с изголовником.
    Таис сидела рядом с подругой — тонкой, смуглой, как египтянка, Наннион. Тончайший ионийский хитон Наннион прикрыла синим, вышитым золотом химатионом с обычным бордюром из крючковидных стилизованных волн по нижнему краю. По восточной моде химатион гетеры был наброшен на её правое плечо и через спину подхвачен пряжкой на левом боку.
    Таис была одета розовой, прозрачной, доставленной из Персии или Индии тканью хитона, собранного в мягкие складки и зашпиленного на плечах пятью серебряными булавками. Серый химатион с каймой из синих нарциссов окутывал её от пояса до щиколоток маленьких ног, обутых в сандалии с узкими посеребренными ремешками. В отличие от Наннион ни рот, ни глаза Таис не были накрашены. Лицо, не боявшееся загара, не носило и следов пудры.
    Она с интересом слушала Александра, время от времени возражая или соглашаясь. Птолемей, слегка ревнуя, впервые видел своего друга-царевича столь увлеченным.
    Гефестион ловко овладел тонкими руками Наннион, обучая её халкидикской игре пальцев — три и пять. Птолемеи, глядя на Таис, не мог сосредоточиться на разговоре. Он раза два нетерпеливо передернул плечами. Заметившая это Таис улыбнулась, устремляя на него сузившиеся смешливые глаза.
    — Она сейчас придет, не томись, морской человек.
    — Кто? — буркнул Птолемей.
    — Богиня, светловолосая и светлоокая, такая, о которой ты мечтал на берегу у Халипедона.
    Птолемей собрался возразить, но тут в комнату ворвалась высокая девушка в красно-золотом химатионе, принеся с собой запах солнечного ветра и магнолии. Она двигалась с особой стремительностью, которую утонченные любители могли назвать чересчур сильной в сравнении со змеиными движениями египетских и азиатских артисток. Мужчины дружно приветствовали ее. К общему удивлению, невозмутимый Неарх покинул свою скамью в теневом углу комнаты.
    — Эгесихора, спартанка, моя лучшая подруга, — коротко объявила Таис, метнув косой взгляд на Птолемея.
    — Эгесихора, песня в пути, — задумчиво сказал Александр, — вот случай, когда лаконское произношение красивее аттического.
    — А мы не считаем аттический говор очень красивым, — сказала спартанка, — они придыхают в начале слова, как азиаты, мы же говорим открыто.
    — И сами открытые и прекрасные, — воскликнул Неарх.
    Александр, Птолемей и Гефестион переглянулись.
    — Я понимаю имя подруги как «ведущая танец», — сказала Таис, — оно лучше соответствует лакедемонянке.
    — Я больше люблю песню, чем танец! — сказал Александр.
    — Тогда ты не будешь счастлив с нами, женщинами, — ответила Таис, и македонский царевич нахмурился.
    — Странная дружба спартанки и афинянки, — сказал он. — Спартанцы считают афинянок безмозглыми куклами, полурабынями, запертыми в домах, как на Востоке, без всякого понимания дел мужа. Афинянки же называют лакедемонянок похотливыми женами легкого поведения, плодящими тупых воинов.
    — И оба мнения совершенно ошибочны, — засмеялась Таис.
    Эгесихора молча улыбалась, в самом деле похожая на богиню. Широкая грудь, разворот прямых плеч и очень прямая посадка крепкой головы придавали ей осанку коры Эрехтейона, когда она становилась серьёзной. Но брызжущее веселостью и молодым задором лицо её быстро менялось.
    К удивлению Таис, не Птолемей, а Неарх был сражен лаконской красавицей.
    Необыкновенно простую еду подала рабыня. Чаши для вина и воды, изукрашенные извилинами чёрных и белых полос, напоминали ценившуюся дороже золота древнюю посуду Крита.
    — Разве афиняне едят как тессалийцы? — спросил Неарх, слегка плеснув из своей чаши богам и поднося её Эгесихоре.
    — Я афинянка только наполовину, — ответила Таис, — моя мать была этео — критянкой древнего рода, бежавшей от пиратов на остров Теру под покровительство Спарты. Там в Эмборионе она встретилась с отцом и родилась я, но…
    — Эпигамии не было между родителями и брак был недействительным, — докончил Неарх, — вот почему у тебя столь древнее имя.
    — И я не стала «быков приносящей» невестой, а попала в школу гетер храма Афродиты Коринфской.
    — И сделалась славой Афин! — вскричал Птолемей, выпивая свою чашу.
    — А Эгесихора? — спросил Неарх.
    — Я старше Таис. История моей жизни прошла следом змеи — не для каждого любопытного, — презрительно сказала спартанка.
    — Теперь я знаю, почему ты какая-то особенная, — сказал Птолемей, — по образу настоящая дочь Крита!
    Неарх коротко и недобро засмеялся.
    — Что ты знаешь о Крите, македонец. Крит — гнездовье пиратов, пришельцев со всех концов Эллады, Ионии, Сицилии и Финикии. Сброд разрушил и вытоптал страну, уничтожил древнюю славу детей Миноса.
    — Говоря о Крите, я имел в сердце именно великолепный народ — морских владык, давно ушедший в царство теней.
    — И ты прав, Неарх, сказав, что перед нами тессалийская еда, — вмешался Александр, — если верно то, что критяне — родичи тессалийцев, а те — пеласгов, как писал Геродот.
    — Но критяне — повелители моря, а тессалийцы — конный народ, — возразил Неарх.
    — Но не кочевой, они — кормящие коней земледельцы, — вдруг сказала Таис, — поэты издавна воспевали «холмную Фтию Эллады, славную жён красотою»…
    — И гремящими от конского бега равнинами, — добавил Александр.
    — Потомки повелителей моря, по-моему, — спартанцы. — Неарх бросил взгляд на Эгесихору.
    — Только по законам, Неарх. Взгляни на золотые волосы Эгесихоры — где тут Крит?
    — Что касается моря, то я видел критянку, купавшуюся в бурю, когда ни одна другая женщина не посмела бы, — сказал Птолемей.
    — А кто видел Таис верхом на лошади, тот видел амазонку, — сказала Эгесихора.
    — Поэт Алкман, спартанец, сравнивал лаконских девушек с энтийскими лошадьми, — рассмеялся Гефестион, уже вливший в себя немало вкусного чёрно-синего вина.
    — Тот, кто воспевает их красоту, когда они идут с танцами и пением приносить жертву богине, нагие, с распущенными волосами, подобными густым гривам золотисто-рыжих пафлагонских кобыл, — ответила Эгесихора.
    — Вы обе много знаете! — воскликнул Александр.
    — Их профессия — они продают не только Эрос, но и знания, воспитанность, искусство и красоту чувств, — сказал с видом знатока Гефестион. — Знаете ли вы, — поддразнил он, — что такое гетера высшего круга в самом высоком городе искусств и поэзии во всей ойкумене? Образованнейшая из образованных, искуснейшая танцовщица, чтица, вдохновительница художников и поэтов, с неотразимым обаянием женственной прелести… вот что такое Эгесихора!
    — А Таис? — прервал Птолемей.
    — В семнадцать лет она — знаменитость. В Афинах это выше многих великих титулов полководцев, владык и философов окрестных стран. И нельзя стать ею, если не одарят боги вещим сердцем, кому с детства открыты чувства и сущность людей, тонкие ощущения и знание истинной красоты гораздо более глубокое, чем у большинства людей…
    — Ты говоришь о ней как о богине, — сказал Неарх, недовольный тем, что Гефестион расценил спартанку ниже Таис, — смотри, она сама себя не чувствует такой…
    — Это и есть верный признак душевной высоты, — вдруг сказал Александр и задумался: «Длинные гривы…» — Слова спартанки пробудили тоску о чёрном белолобом Букефале. — Здесь афиняне режут гривы своим лошадям, чтобы она торчала щеткой, как на шлеме.
    — Для того, чтобы лошади не соперничали с афинянками, среди которых мало густоволосых, — пошутила Эгесихора.
    — Тебе хорошо говорить, — вдруг вмешалась молчавшая до сих пор Наннион, — когда волосы спартанок вошли в поговорку, также как их свобода.
    — Если сорок поколений твоих предков ходили бы голобёдрыми в полотняных пеплосах и хитонах круглый год, тогда и у тебя были бы волосы не хуже.
    — Почему вас зовут файномерис — показывающими бёдра? — удивился Птолемей.
    — Покажи им, как должна быть одета спартанка по законам своей страны, — сказала Таис, — твой старый пеплос висит у меня в опистоцелле с той поры, когда мы разыгрывали сцену из Кадмийских преданий.
    Эгесихора молча удалилась внутрь дома.
    Неарх следил за ней, пока она не скрылась за занавесью, и отстранился от тяжёлой руки Птолемея, легшей ему на плечи.
    — «Много странных даров посылает судьба», — пропел насмешник Гефестион, подмигивая Птолемею. Он обнял застенчивую Наннион, шепча ей что-то. Гетера зарделась, послушно подставив губы для поцелуя. Птолемей сделал попытку обнять Таис, подсев к ней, едва Александр отошел от неё к столу.
    — Подожди, увидишь свою богиню, — отстранила его она. Птолемей повиновался, удивляясь, как эта юная девушка умеет одновременно очаровывать и повелевать.
    Эгесихора не заставила себя ждать, явившись в белом длинном пеплосе, полностью раскрытом на боках и удерживавшемся только узкой плетеной завязкой на талии. Сильные мышцы играли под гладкой кожей, толстыми квадратиками окаймляли срединную борозду живота, углубляя ее. Распущенные волосы лакедемонянки струились золотом по всей спине, закручиваясь в пышные кольца ниже колен, и заставляли ещё выше и горделивее поднимать голову, открывая крепкие челюсти и мощную шею. Она танцевала «танец волос» — Кометике — под аккомпанемент собственного пения, высоко поднимаясь на кончиках пальцев, и напомнила великолепные изваяния Каллимаха — спартанских танцовщиц, колеблющихся как пламя и, кажется, вот-вот взлетящих в экстатическом порыве оторваться от почвы, которой они едва касались.


    Вздох общего восхищения приветствовал Эгесихору, медленно кружившуюся в сознании своей красоты.
    — Поэт был прав! — Гефестион оторвался от Наннион, получив ревнивый укоряющий взгляд. — Как много общего с красотой породистой лошади и её силой!
    — Андраподисты — похитители свободных — хотели однажды захватить Эгесихору. Их было двое — зрелые мужчины… но спартанок учат сражаться, а они думали, что имеют дело с нежной дочерью Аттики, предназначенной жить на женской половине дома, — рассказывала Таис.
    Эгесихора, даже не раскрасневшись от танца, села к Таис, обняв подругу и нисколько не стесняясь жадно глядящего на её ноги Неарха.
    Александр нехотя поднялся.
    — Хайре, критянка. Я хотел бы любить тебя, говорить с тобой, ты необычно умна, но я должен идти в Киносарг — святилище Геракла. Мой отец приказал прибыть в Коринф, где будет великое собрание. Его должны выбирать главным военачальником Эллады, нового союза полисов, конечно, без упрямой Спарты.
    — Опять они отделяются! — воскликнула Таис.
    — Что ты разумеешь под словом «опять»? Это было много раз…
    — Я думала о Херонее. Если бы спартанцы объединились с Афинами, то твой отец…
    — Проиграл бы сражение и ушел в Македонские горы. И я не встретился бы с тобой, — засмеялся Александр.
    — Что же принесла тебе встреча? — спросила Таис.
    — Память о красоте!
    — Везти сову в Афины! Разве мало женщин в Пелле?
    — Ты не поняла. Я говорю о той, какая должна быть! Той, что несет примирение с жизнью, утешение и ясность. Вы, эллины, называете её астрофаэс — звёздносветной.
    Таис мгновенно скользнула с кресла и опустилась па подушку около ног Александра.
    — Ты совсем ещё юн, а сказал мне то, что запомнится на всю жизнь, — И, подняв большую руку царевича, она прижала её к своей щеке.
    Александр запрокинул её чёрную голову и сказал с оттенком грусти:
    — Я позвал бы тебя в Пеллу, но зачем тебе? Здесь ты известна всей Аттике, хоть и не состоишь в эоях — Списке Женщин, а я — всего лишь сын разведенной царской жены.
    — Ты будешь героем, я чувствую!
    — Что ж, тогда ты будешь моей гостьей всегда, когда захочешь…
    — Благодарю и не забуду. Не забудь и ты: Эргос и Логос (действие и слово) едины, как говорят мудрецы.
    Гефестион с сожалением оторвался от Наннион, успев всё же договориться о вечернем свидании. Неарх и Эгесихора скрылись. Птолемей не мог и не хотел отложить посещение Киносарги. Он поднял за руку Таис с подушки, привлекая к себе.
    — Ты и только ты завладела мной. Свободна ли ты и хочешь, чтобы я пришел к тебе снова?
    — Об этом не сговариваются на пороге. Приходи еще, тогда увидим. Или ты уедешь в Коринф тоже?
    — Мне нечего делать там! Едут Александр с Гефестионом.
    — А тысячи гетер храма Афродиты Коринфской? Они служат богине и не берут платы.
    — Я сказал и могу повторить — только ты!
    Таис лукаво прищурилась, показав кончик языка между губами удивительно четкого, и в то же время детского, очерка.
    Трое македонцев вышли, на сухой ветер и слепящие белизной улицы.
    Таис и Наннион, оставшись вдвоем, вздохнули, каждая о чем-то своем.
    — Какие люди, — сказала Наннион, — молодые и уже столь зрелые. Могучему Гефестиону всего двадцать один, а царевичу — девятнадцать. Но сколько людей они оба уже убили!
    — Александр красив. Учен и умен, как афинянин, закален, как спартанец, только… — Таис задумалась.
    — Он не как все, совсем другой, я не умею сказать… — подхватила Наннион.
    — Смотришь на него — и чувствуешь силу и ещё что он — далеко от нас, думает о том, что нам не придет в голову. От этого оп одинок, даже среди своих верных друзей, хотя они тоже не маленькие и не обычные люди.
    — И Птолемей? Я заметила, он нравится тебе.
    — Да. Он старше царевича, а ближе, понятен насквозь.
    За поворотом тропинки, огибающей холм Баратрон, показались гигантские кипарисы. Не испытанная прежде радость вошла в сердце Птолемея. Вот и дом, теперь, после десятидневного пребывания в Афинах, показавшийся бедным и простым на вид. Порыв ветра словно подхватил македонца — так быстро он взлетел на противоположный склон. У сложенной из грубых кусков камня ограды он остановился, чтобы обрести спокойствие, приличествующее воину. Серебристо-зеленая листва олив шепталась над головой. В этот час окраина города с разбросанными среди садов домами казалась безлюдной. Все от мала до велика ушли на праздник, на высоты Агоры и Акрополя и к храму Деметры — богине плодородия, отождествленной с Геей Пандорой — Землей Всеприносящей.
    Как всегда, Тесмофории должны были состояться в первую ночь полнолуния, когда наступало время осеннего посева. Сегодня праздновалось окончание трудов вспашки — один из самых древнейших праздников земледельческих предков афинян, ныне в большинстве своем отошедших от самого почетного труда — возделывания лика Геи.
    Утром через Эгесихору и Неарха Таис передала Птолемею, что он должен прийти к ней на закате солнца. Поняв, что означало приглашение, Птолемей взволновался так, что удивил Неарха, давно признавшего превосходство друга в делах любви. Неарх и сам изменился после встречи со спартанской красавицей. Угрюмость, свойственная ему с детства, исчезла, а под личиной уверенного спокойствия, которую он, бывший заложник, с малых лет очутившийся на чужбине, привык носить, стало проступать лукавое озорство, свойственное его народу. Критяне слыли обманщиками и лжецами потому, что, поклоняясь Великой Богине, были уверены в смертной судьбе мужских богов. Показывая эллинам могилу Зевса, они совершали тем самым ужасное святотатство. Судя по Неарху, эллины оболгали критян сами — не было во всей Пелле человека более верного и надежного, чем Неарх. И переданный им призыв Таис, несомненно, не был шуткой.
    Солнце садилось медленно. Птолемею казалось нелепо стоять у ворот сада Таис, но он хотел точно выполнить её желание. Он медленно опустился на ещё теплую землю, опершись спиной о камни стены, и стал ждать с неистощимым терпением воина. Последние огни зари погасли на вершине Эгалейона. Темные стволы олив расплывались в сумерках. Он взглянул через плечо на закрытую дверь, едва обрисовывающуюся под выступом портика, и решил, что время настало. Предчувствие небывалых переживаний для него, побежденного Эросом как никогда прежде, заставило его задрожать как мальчика, крадущегося на первое свидание с приглянувшейся податливой рабыней. Птолемей взлетел по лестнице, стукнул в дверь и, не получая ответа, открыл ее, незапертую.
    В проеме прохода, под висевшим на бронзовой цепи двухпламенным лампионом, стояла Таис в темной эскомиде, короткой, как у амазонки. Даже в слабом свете масляной лампы Птолемей заметил, как пылали щеки юной женщины, а складки ткани на высокой груди поднимались от частого дыхания. Глаза, почти чёрные на затемненном лице, смотрели прямо на Птолемея. Заглянув в них, македонец замер. Но тень длинных, загнутых ресниц легла на синеватые западинки нижних век, прикрыв покоряющую, почти безумно напряженную силу взора Таис. Лента в цвет хитона стягивала крутые завитки волос на темени. «Как у Афины Лемнии», — подумал Птолемей и тут же решил, что Таис, серьёзная и сосредоточенная, как воин перед боем, с пристальным взглядом и почти угрожающим наклоном гордой головы, в самом деле похожа на грозную Лемниянку.
    — Жду тебя, милый, — просто сказала она, впервые так назвав македонца и вложив в это слово столько нежного значения, что Птолемей нетерпеливо вздохнул и приблизился, протянув руки.
    Таис, отступив на полшага, сняла откуда-то из-за выступа двери широкий химатион и взмахом его загасила светильник. Птолемей озадаченно остановился во тьме, а молодая женщина скользнула к выходу. Её рука нашла руку македонца, крепко сжала её и потянула за собой.
    — Пойдем, — властный тон её заставил Птолемея повиноваться. Они вышли через боковую калитку в кустах и направились по тропинке вниз к речке Илиссу, протекавшей через Сады от Ликея и святилища Геракла до слияния с Кефисом. Низкий полумесяц освещал дорогу.
    Таис шла быстро, почти бегом, не оглядываясь, и Птолемею передалась её серьёзность. Он следовал за ней в молчании, любуясь её походкой, прямой, со свободно развернутыми плечами, придававшей величавость её небольшой фигурке. Стройная шея гордо держала голову с тяжёлым узлом волос на высоком затылке. Она плотно завернулась в темный химатион, при каждом шаге западавший глубоко то с одной, то с другой стороны её талии, подчеркивая гибкость тела. Маленькие ноги ступали легко и уверенно, и перисцелиды — ножные браслеты — серебристо звенели на её щиколотках. Тени гигантских платанов перекрыли путь. За этой стеной темноты вспыхнула холодным светом беломраморная площадка — полукруг гладких плит. На высоком пьедестале стояло бронзовое изображение богини. Внизу едва слышно журчал Илисс.
    Чуть склонив голову, богиня откидывала с плеч тонкое покрывало, и взгляд её глаз из зеленых светящихся камней приковывал внимание. Особенное, редкое для изображений божества выражение сочувствия и откровенности поразительно сочеталось с таинственной глубиной всезнающего взора. Казалось, богиня склоняется к смертным, чтобы в тиши и безлюдье звёздной ночи открыть им тайну — каждому свою. Левой рукой богиня, — это была знаменитая на весь эллинский мир «Афродита Урания, что в Садах» — протягивала пышную розу — символ женской сущности, цветок Афродиты и любви. Сильное тело, облитое складками пеплоса, замерло в спокойном энтазисе. Одеяние, необычно раскрытое на плече по древнему азиатскому или критскому канону, обнажало груди, высокие, сближенные и широкие, как винные кратеры, резко противоречившие своей чувственной силой вдохновенной тайне лица и строгой позе Небесной Афродиты.
    Из всех художников Эллады Алкамену впервые удалось сочетать древнюю силу чувственной красоты с духовным взлетом, создав религиозный образ неодолимой привлекательности и наполнив его обещанием пламенного счастья. Богиня-Мать и Урания вместе.
    Таис благоговейно подошла к богине и, шепча что-то, обняла ноги творения Алкамена. Она замерла у подножия статуи и вдруг отпрянула назад к недвижно стоявшему Птолемею. Опершись на его мощную руку, юная гетера молча и пытливо заглянула македонцу в лицо, пытаясь найти нужный отклик. Птолемей почувствовал, что Таис ищет в нем что-то, но продолжал молча стоять, недоуменно улыбаясь поведению спутницы. А она, столь же внезапно, одним прыжком, оказалась в середине мраморной площадки. Трижды хлопнув в ладоши, Таис запела гимн Афродите с подчеркнутым ритмом, как поют в храмах богини перед выходом священных танцовщиц.
    «…Не сходит улыбка с милого лика ее. И прелестен цветок у богини», — в мерном движении танца она приблизилась опять к Птолемею. «Песню, богиня, прими и зажги Таис страстью горячей!» — вдруг загремел Птолемей и схватил девушку. На этот раз она не отстранилась. Обвив руками его шею, крепко прижалась к нему. Химатион упал наземь, и сквозь тонкую ткань хитона горячее крепкое тело Таис стало совсем близким.
    — Ты, воин, знаешь Афродитины гимны?! Но не нужно просить богиню об огне, смотри сам не сгори в нем, — шепнула девушка.
    — Тогда… — Птолемей нашел губы Таис, и оба замерли. Неожиданно юная гетера изо всех сил уперлась в широкую грудь Птолемея и вырвалась.
    — Пойдем… дальше, — задыхаясь сказала она, — я нарочно ждала этого дня. Сегодня увели быков в горы…
    — И что же? — не понял Птолемей.
    Таис, поднявшись на цыпочки, приникла к его уху.
    — Я хочу быть твоей. По древнему обычаю афинских земледельцев, на только что вспаханном поле.
    — На поле? Зачем?
    — Ночью, на трижды вспаханном поле. Обнаженными, как сама Гея… принять в себя её плодоносную силу, пробудить ее…
    Птолемей сжал плечи девушки, безмолвно соглашаясь, и Таис устремилась вниз по течению речки, затем повернула на север к святой Элевзинской дороге.
    В долине Иллиса легла глубокая тьма, луна скрылась за гребнем горы, звёзды блестели вся ярче.
    — Как ты видишь дорогу? — спросил Птолемей. — Она знакома тебе?
    — Знакома. Мы идем на поле Скирона. Там, в ночь полнолуния, справляется женщинами праздник Деметры Закононосительницы.
    — Разве гетерам позволено участвовать в Тесмофориях? И что же делается на поле Скирона? Я постараюсь попасть туда, если пробуду в Афинах до полнолуния.
    — Не попадешь! Только женщинам, только молодым разрешен доступ туда в ночь Тесмофорий после бега с факелами. Но не гетерам!
    — Как же ты узнала дорогу?
    — Еще не став гетерой. После бега с факелами жрицы Деметры выбрали меня в числе двенадцати. И когда празднество закончилось для непосвященных, мы, нагие, бежали глубокой ночью те тридцать стадий, что отделяют поле от храма.
    — И дальше?
    — Это нельзя рассказывать. Женская тайна, и все мы связаны ужасной клятвой. Но запоминается на всю жизнь. И бег на поле тоже нельзя забыть. Бежишь под яркой высокой луной, в молчании ночи, рядом с быстрыми и красивыми подругами. Мы мчимся, едва касаясь земли, всё тело — как струна, ждущая прикосновения богини. Ветки мимолетно коснутся тебя, лёгкий ветер обвевает разгоряченное тело. И когда минуешь грозные перепутья со стражами Гекаты… — Таис умолкла.
    — Говори дальше, ты так хорошо рассказываешь, — нетерпеливо сказал Птолемей.
    — Приходит чувство освобождения от всего. Остановишься, а сердце так бьется… раскинешь руки и вздохнешь глубоко, и кажется — ещё миг, и унесешься вдаль, в запах травы, леса, далекого моря. Исчезнешь в лунном свете, как соль, брошенная в воду, как дымок очага в небе. Нет ничего между тобой и матерью-Землей. Ты — Она и Она — ты!
    Таис ускорила замедленные было шаги и повернула налево. Зачернела впереди полоса рощи деревьев, ограничивавших поле с севера.
    Все молчало кругом, только едва шелестел ветер, разносивший запах тимьяна. Звёздный свет, свет уединения, тонул в черноте жирной земли как в пучине молчания.
    Птолемей ясно различал Таис, но ничего не видел в отдалении. Они постояли, прислушиваясь к ночи, обнявшей их чёрным покрывалом, потом сошли с тропинки в поле. Много раз паханная земля была пушистой, сандалии глубоко погружались в нее. Наконец Таис остановилась, вздохнула и сбросила химатион, знаком дав понять Птолемею, чтобы он сделал то же. Таис выпрямилась и, подняв руки к голове, сняла ленту и распустила волосы. Птолемей бросился на колени, обнимая юную гетеру, на миг прижался к её животу, откинулся назад и, не опуская рук, с восторгом взглянул в лицо Таис, как богине. Она молчала. Пальцы её рук сжимались и разжимались, лаская волосы Птолемея, скользя по его затылку и шее.
    От влажной, теплой, недавно перепаханной земли шел сильный свежий запах. Казалось, сама Гея, вечно юная, полная плодоносных соков жизни, раскинулась в могучей истоме.
    Птолемей ощутил в себе силу титана. Каждый мускул его мощного тела приобрел твердость бронзы. Схватив Таис на руки, он поднял её к сверкающим звёздам, бросая её красотой вызов равнодушной вечности. Горячие руки обняли его шею, громадные, ставшие чёрными глаза взглянули в самую глубь души, губы слились с его губами, и звёздное небо исчезло. Земля приняла обоих на своё просторное мягкое ложе. Таис и Птолемей забыли обо всем, кроме своей страсти, неистощимой как море и чистой как огонь.
    Прошло немало времени, когда они снова вернулись в окружающий мир, на поле Скирона. Таис лежала, заложив руки под голову и молча глядя в небо. Склоняясь над лицом возлюбленной, Птолемей зашептал строчку из любимого стихотворения. Он сожалел сейчас, что знал их мало в сравнении с Александром.
    — «Асперос эйсаугазо астер эймос!» (Ты смотришь на звёзды, звезда моя!)
    Таис медленно повернула голову, всматриваясь в Птолемея.
    — Ты хорошо образован, милый. Глупы мои соотечественники, считающие македонцев дикими горцами. Но я поняла — ты далек от Урании, тебе лучше быть с Геей. Держи меня крепче… — И Таис обвилась вокруг Птолемея с такой силой, что у македонца перехватило дыхание и он в самом деле будто погрузился в чёрную и тесную глубь земли… Когда Птолемей опомнился и снова притянул к себе голову Таис, он увидел её ресницы, пряди волос на лбу и темные круги вокруг глаз. Он оглянулся. Края поля, во тьме казавшегося необъятным, были совсем близки. Долгая предосенняя ночь кончилась. Таис приподнялась и удивленно смотрела на поднимавшуюся из-за Гиметта зарю. Внизу, в просвете рощи, послышалось блеяние овец. Таис медленно встала и выпрямилась навстречу первым лучам солнца, ещё резче подчеркнувшим оттенок красной меди, свойственный её загорелому телу. Руки поднялись к волосам извечным жестом женщины — хранительницы и носительницы красоты, томительной и зовущей, исчезающей и возрождающейся вновь, пока существует род человеческий. Одевшись, Таис покрылась химатионом, будто озябла, и медленно пошла рядом с гордым Птолемеем, задумчивая, со склоненной головой.
    Выйдя на Элевзинскую дорогу, юная гетера пошла к храму Афродиты Урании, прямиком через Керамик.
    — Ты снова к своей небесной царице любви, — засмеялся македонец, — будто ты и не афинянка вовсе. Аристотель говорил, что поклоняться Урании под именем Анахиты начали древние народы — ассирийцы, что ли.
    — А на Крите ещё раньше, потом на Китере, где Урания стоит вооруженной, а потом отец Тесея, Эгей, учредил её храм в Афинах, — нехотя промолвила Таис, — но ты не должен идти со мной. Пойди к своим друзьям… нет, подожди, стань слева от меня! — И Таис, не стесняясь прохожих, прижалась к Птолемею, а правой рукой сделала отвращающий знак Гекаты.
    Македонец посмотрел в том направлении и увидел лишь старый жертвенник, находившийся в забросе, хотя некогда был построен богато, с мрачной отделкой из массивного темного камня.
    — Что это, могущее напугать храбрую Таис, не боящуюся ночи, звёздного неба и грозных перекрестков, где владычествует Геката?
    — Жертвенник Антэросу — богу антилюбви, страшной и жестокой её противоположности. Если сама Афродита страшится могучего Эроса, то тем более мы, её служительницы, боимся Антэроса. Но молчи, идем скорее отсюда.
    — Расскажи мне об Антэросе, — попросил Птолемей, когда они поднялись в мраморное сияние площадей и храмов выше Керамика и Стой.
    — Потом! Гелиайне! — Таис подняла руку прощальным шестом, взбегая по белой лестнице храма Урании.
    Птолемей подал Таис простой кедровый ящичек, прикоснувшись к её колену. Гетера сидела в саду, любуясь поздними бледными розами, и куталась в химатион от пронизывающего ветра. Шуршали сухие листья, будто призраки крались осторожными шагами к своим неведомым целям.
    Таис вопросительно посмотрела на македонца.
    — Мой анакалиптерион, — серьёзно сказал тот, и звонкий смех был ему ответом.
    — Не напрасно ли ты смеешься? — сурово сказал Птолемей.
    — Почему же? Ты принес мне подарок, который супруг делает после заключения брака, снимая покров невесты. Но свой анакалиптерион ты даришь в день прощания и после того, как много раз снял с меня все покровы. Не поздно ли?
    — Пойми, афинянка или уж критянка — так и не знаю, кто ты на самом деле…
    — Не всё ли равно? Или ты мечтаешь о девушке, чьи предки из Эоев — Списка Женщин?
    — Как я понимаю, любая истинная критянка более древнего рода, чем все афинские прародительницы, — возразил Птолемей, — мне это вовсе не важно. Другое: я не дарил тебе ничего, и это зазорно. Но что я имею в сравнении с грудами серебра твоих поклонников? А здесь… — Птолемей опустился на пол и раскрыл ящичек на коленях у Таис. Статуэтка из слоновой кости и золота была несомненно очень древней — тысячелетие, не меньше, прошло с той поры, как неповторимое искусство ваятеля Крита создало этот образ участницы Тавромахии — священной и смертельно опасной игры с особой породой гигантских быков, выведенных на Крите, ныне исчезнувшей.
    Таис осторожно взяла ее, погладила пальцами, восхищенно вздохнула и внезапно рассмеялась, столь заразительно, что на этот раз Птолемей тоже улыбнулся.
    — Милый, эта вещь стоит ту самую груду серебра, о которой ты мечтаешь. Где добыл ты ее?…
    — На войне, — коротко ответил Птолемей.
    — Что же не отдал ты её своему другу Неарху — единственному среди вас настоящему сыну Крита?
    — Я хотел. Но Неарх сказал, что это — женская вещь и мужчине приносит несчастье! Он подвержен древним суевериям своей страны. Некогда там считали, что женская богиня-мать главнее всех небожителей.
    Таис задумчиво взглянула на македонца сузившимися глазами.
    — И здесь немало людей верят и верили в это.
    — Может быть, и ты?
    Не отвечая, Таис закрыла ларец, встала и повела Птолемея во внутреннюю комнату, в тепло и запах псестионов. Эти ячменные пирожки с медом, зажаренные в масле, были очень вкусны у Таис, которая иногда стряпала сама.
    Усадив гостя, Таис принялась хлопотать у стола, приготовляя вино и острую подливку для мяса. Она уже знала, что македонцы не привержены к любимой афинянами рыбе.
    Птолемей следил за её бесшумными движениями. В прозрачном серебрящемся хитоне эолийского покроя из тончайшей ткани, которую ввозили из Персии, среди комнаты, затененной зелеными занавесями, Таис казалась облитой лунным светом, подобно самой Артемиде. Она распустила волосы, как пирейская девчонка, подхватив их у затылка простым шнурком, и была воплощение веселой юности, дерзкой и неутомимой. Это удивительно сочеталось с уверенной мудростью женщины, сознающей свою красоту, умеющей бороться с ловушками судьбы, — то, что было в ней от знаменитой гетеры самого великолепного города Эллады. Контраст губительно неотразимый, и
    Птолемей, вонзив ногти в ладони, едва не застонал. Разлука не могла быть короткой. Скорее всего он терял Таис навсегда, ибо как могла Афродита не дать новой женской службы такой дивной её помощнице? Покоряясь неодолимой силе Эроса, он улучил мгновение и, поймав Таис, притянул её к себе.
    — Я не могу не уехать. У царевича плохие дела — новая ссора с отцом. Он вместе с матерью бежал в Эпир. Боюсь, жизнь его под угрозой. Александр не покинет мать, которая рвется к власти, — опасная вещь для бывшей жены…
    — Разве я упрекаю тебя?
    — Нет, но это и плохо, — Птолемей улыбнулся, неуверенно и печально. Таис стало жать этого молодого и закаленного воина. Она подсела к нему, лаская, по обыкновению, его жесткие вьющиеся волосы, по-военному коротко остриженные. Птолемей вытянул шею, чтобы поцеловать Таис в узкую ложбинку между грудей, и заметил новое ожерелье. Тонкая цепочка из темного золота причудливой вязи соединялась в центре двумя сверкающими звёздами из ярко-желтого электрона.
    — Это новое? Подарок Филопатра? — ревниво спросил македонец. Короткий негромкий смешок, отличавший Таис, был ему самым искренним ответом.
    — Филопатр и любой должен заслужить право подарить мне ещё одну звёздочку.
    — Не уразумел. Какое право? Каждый дарит что хочет или что может.
    — Не в этом случае. Посмотри внимательнее. — Таис сняла цепочку и подала Птолемею.
    Каждая звезда в один дактил поперечником имела по 10 узких ребристых лучей, а в середине букву каппа, тоже означавшую цифру «10» Птолемей вернул ожерелье, пожав плечами в знак непонимания.
    — Прости, я забыла, что ты из Македонии и можешь не знать обычаев гетер, хотя твоя мать Арсиноя…
    — Погоди, припоминаю! Это вроде как отличие?
    — В любви. И дарит его тот, кто достиг этого с нею, но только тогда, когда заставил и её достигнуть наравне. Успех зависит от обоих…
    — И каппа?
    — Не только цифра, также имя богини Котитто. Та, что почитается во Фракии и Коринфе и на южных берегах Эвксинекого Понта.
    — Значит, двое с тобой достигли… мне кажется, я…
    — Ты можешь прибавить сюда третью звезду.
    — Афродита Мигонитида! Я не знал — и не успею подарить её тебе.
    — Я сделаю это сама.
    — Нет. Я пришлю из Пеллы, если боги будут милостивы к Александру и ко мне — наши с ним судьбы сплелись. Выйдем ли мы на простор ойкумены или сойдем под землю, но вместе.
    — Я поверила в Александра. Цель его неизвестна, но у него есть сила, не даваемая обычным людям.
    — А у меня нет?
    — Такой нет, и я довольна этим. Ты мой сильный, умный, смелый воин и можешь быть даже царем, а я — твоей царицей.
    — Клянусь Белой Собакой Геракла, ты будешь ею, когда…
    — Когда-нибудь. Я готова. — Таис приникла к Птолемею, и оба перестали заглядывать вперёд в неизвестную судьбу. Из безмерной дали будущего время текло на них медлительным потоком, неизбежно и неумолимо уходя в невозвратимое прошлое. Прошла и их встреча. И вот уже Таис стояла на пороге, а Птолемей, не в силах оторваться от подруги, топтался, подгоняемый необходимостью спешить в Гидафиней, к Неарху, куда должны были привести лошадей. Он не знал, что точный, исполнительный критянин сам ещё только пробирался с опущенной головой по переулкам Керамика после прощания с Эгесихорой.
    — Ты не сказал мне, что будет, если Александр останется жив и сделается царем после отца? — спросила Таис.
    — Будет долгий путь, война и снова путь, помоги нам Афина Келевтия, богиня дорог. Он мечтает дойти до пределов мира, обиталища богов там, где восходит солнце. И Стагирит Аристотель всячески разжигает в нем стремление к этому подвигу.
    — И ты пойдешь с ним?
    — До конца. А ты пошла бы со мной? Не как с воином, а с военачальником.
    — Я всегда мечтала о далеких странах, но пути недоступны нам, женщинам, иначе как в колесницах победителей. Будь победителем, и если я останусь мила тебе… — Таис умолкла, крепко, рывком поцеловала Птолемея, шепнув ему «гелиайне» — пожелание здоровья при прощании.
    Она долго смотрела вслед, когда Птолемей уже давно скрылся за дальним домом, пока её не вывело из задумчивости прикосновение рабыни, приготовившей воду для купания.
    А Птолемей, одолевая в себе власть любви, шел скорым шагом и не позволял себе бросить прощальный взгляд на Таис — оглядываться уходя было плохой приметой — или даже на её мраморное воплощение — одну из девушек на балюстраде храма Нике Бескрылой. Там одна из «Ник» — в тонком древнем пеплосе, с откинутой назад головой, как бы собирающаяся взлететь или броситься вперёд в безудержном порыве, — живо напоминала ему его возлюбленную. Македонец, дивясь сам себе, всегда подходил к храму, чтобы бросить взгляд на барельеф.

Глава II. ПОДВИГ ЭГЕСИХОРЫ

    Метагитнион — месяц всегда жаркий в Аттике — в последний год стодесятой олимпиады выдался особенно знойным. Небо, столь чистое и глубокое, что его воспевали даже чужеземцы, подернулось свинцовым оттенком. Кристальный воздух, всегда придававший всем статуям и сооружениям волшебную четкость, заструился и заколыхался, будто набросив на Афины покрывало неверной и зыбкой изменчивости, обмана и искажения, столь характерных для пустынных стран на далеких южных берегах.
    Таис перестала ездить на купанье — слишком пропылилась дорога — и лишь иногда на рассвете выезжала верхом, чтобы ненадолго ощутить быструю скачку и веяние ветра на разгоряченном теле.
    Послеполуденный зной тяжко придавил город. Всё живое попряталось в тень, прохладу храмов и колоннад, темноту закрытых ставнями жилищ. Лишь изредка стучали колеса лениво влекомой повозки или копыта потной лошади со спешившим в укрытие всадником.
    Даже небывалая жара не ослабила энергии Эгесихоры. Лакедемонянка вошла по обыкновению быстро и остановилась, ослепленная переходом к полумраку спальной комнаты. Не теряя минуты, она сбросила лёгкий хитон и села в ногах распростертой на ложе столь же нагой подруги. По раздувающимся ноздрям и часто вздымавшейся груди Таис поняла, что спартанка злится.
    — Что с тобой? — лениво спросила она.
    — Не знаю. Злюсь на все. Мне надоели ваши афиняне — крикливые, болтливые, охотники до сплетен. Неужели это те самые великие строители и художники, мудрецы и воины, о которых так гордо писали во времена Перикла? Или после нашествия персов всё изменилось?
    — Не понимаю, что на тебя нашло? Отравили чем-нибудь на позавчерашнем симпосионе? Вино мне показалось кислым…
    — Тебе — вино, а мне показалась кислой моя жизнь! В Афинах становится всё больше народа. Люди озлобляются от тесноты, шума, крика, вечной нехватки — то воды, то пищи. В эту жару все глядят на встречных свирепо, как на врагов. И гинекономы ярятся без причин — скоро красивой женщине нельзя будет появиться на агоре ил Акрополе по вечерам.
    — В этом согласна с тобой. Тесно в Афинах, да и во всей Аттике, говорят, собралось пятьсот тысяч человек.
    Святая мать Деметра! Во всей Спарте не больше полутораста тысяч. В таком множестве люди мешают друг другу и озлобляются. Видят роскошь, красоту и завидуют, насыщая воздух испарениями чёрной желчи.
    — Не одна теснота, Эгесихора! Последствия прежних войн, и особенно прошлогодней. Наш красавец царевич он теперь царь македонский и по существу владыка Эллады — показал волчьи зубы, да славится Аполлон Ликейский. До сего дня на рынке рабов продают фиванцев, мужчин всего по сотне драхм, а женщин по полторы. Сам город стерт с лица Геи. Ужаснулась вся Эллада!
    — Кроме Спарты!
    — Разве Спарта одна устоит? Дело вашего царя Агиса плохо — он хотел быть один, когда совместный бой привел бы греков к победе, и остался один — против могучего врага.
    Эгесихора задумалась и вздохнула.
    — Всего три года прошло, как македонские мальчишки явились к нам…
    — Только ли македонские? А как насчет Крита?
    Лакедемонянка вспыхнула, продолжая:
    — Убит Филипп, воцарился Александр, стал вместо него главным военачальником Эллады, сокрушил Фивы, и теперь…
    — Отправляется в Азию на персов, продолжая дело отца.
    — Ты получила вести от Птолемея? Давно?
    — В один из тяжёлых дней гекатомбейона. И с тех пор — ничего. Правда, он посылает мне одно письмо в год. Сначала писал по пять…
    — Когда он прислал тебе эту… — спартанка дотронулась до третьей звезды ожерелья, сверкавшего на медном теле подруги.
    Таис опустила ресницы и, помолчав, сказала:
    — Птолемей пишет, что Александр поистине показал божественный дар. Подобно Фемистоклу он всегда умеет мгновенно изобрести новый ход, принять другое решение, если прежнее не годится. Но Фемистокл стремился на запад, а Александр идет на восток.
    — Кто же более прав?
    — Как я могу знать? На востоке баснословные богатства, неисчислимые народы, необъятные просторы. На западе людей меньше, и Фемистокл даже мечтал переселить афинян в Энторию за Ионическое море, но умер в изгнании в горах Тессалии. Теперь его могила на западном мысу Пирейского холма, где он любил сидеть, глядя на море. Я была там. Уединенное место покоя и печали.
    — Почему печали?
    — Не знаю. Разве ты можешь сказать, почему тяжёлая тоска, даже страх охватывает людей в руинах Микен? Недоброе, запретное, отвергнутое богами место. На Крите показывают гробницу Пасифаи — и то же подобное страху чувство приходит к путникам, будто тень царицы со сверкающим именем и ужасной славой стоит около них.
    — Ты Пантодаей можешь прозываться, милая, — Эгесихора с восхищением поцеловала подругу, — поедем на могилу Фемистокла, погрустим вместе! Какая-то ярость накипает во мне против этой жизни, я нуждаюсь в утешении и не нахожу его.
    — Ты сама тельктера — волшебница, утешающая, как говорят поэты, — возразила Таис, — просто мы становимся старше, и в жизни видится другое, и ожидания делаются больше.
    — Чего же ждешь ты?
    — Не знаю. Перемены, путешествия, может быть…
    — А любовь? А Птолемей?
    — Птолемей — он не мой. Он — теликрат, покоритель женщин, но я не буду у него в затворе, подобно афинской или македонской супруге, и чтобы меня наказывали рафанидой в случае измены. Меня?! А пошла бы с ним далеко, далеко! Поедем на холм Пирея хоть сегодня. Пошлю Клонарию с запиской к Олору и Ксенофилу. Они будут сопровождать нас. Поплывем вечером, после спада жары, и проведем там лунную ночь до рассвета.
    — С двумя мужчинами?
    Эти двое настолько любят друг друга, что мы нужны им только как друзья. Это хорошие молодые люди, отважные и сильные. Ксенофил выступал на прошлой олимпиаде борцом среди юношей.
    Таис возвратилась домой ещё до того, как солнце стало свирепствовать на белых улицах Афин. Странная задумчивость пришла к ней на склоне холма выше Фемистон лейона, где они сидели вдвоем с Эгесихорой, тесно обнявшись, в то время как двое спутников лежали внизу около лодки и обсуждали поездку в Парнею для охоты на диких свиней. Эгесихора поверила подруге тайну. Эоситей младший двоюродный брат Агиса, царя Спарты, уплывает в Египет с большим отрядом воинов, которых нанял египетский фараон Хабабаш для своей охраны. Наверное, он замышляет выгнать персидского сатрапа — шесть кораблей отплывают сразу. И начальник лакедемонян зовет её поехать с собой, пророча славу дивной дочери Спарты в стране поэтов и древнего искусства, преданной прекрасному.
    Эгесихора крепко прижала к себе Таис и стала уговаривать поехать с нею в сказочный Египет. Она может побывать на Крите — с такой надежной охраной можно не опасаться никаких пиратов или разбойников.
    Таис напомнила подруге, что Неарх рассказывал им обеим о гибели древней красоты Крита, исчезновении прежнего населения, нищете, воцарившейся на острове, разоренном неуемными нападениями и войнами разных племен.
    Под грудами камней, в пожарах и землетрясениях исчезли дворцы Кносса и Фиэста, никто не может более читать надписи неизвестными знаками на забытом языке. Только кое-где на холмах высятся гигантские каменные рога, будто из-под земли поднимаются быки Держателя Земли Посейдона, да широкие лестницы спускаются к площадкам для священных игр. Иногда среди зарослей вдруг наткнешься на обломки тяжёлых амфор в два человеческих роста с извивами змей на их толстых боках, а рядом в чистых сверкающих бассейнах плещется вода, ещё бегущая по трубам водопроводов…
    Таис достала ларец с критской статуэткой — подарком Птолемея, вынула драгоценную скульптуру и растянулась на ложе, рассматривая её так, как будто увидела впервые. Новые глаза дали ей время и грустные думы последних дней. Больше тысячи лет — огромная даль времени, когда не было великолепных Афин, а герой Тесей ещё не ездил в Кносс убивать Минотавра и сокрушать могущество великой морской державы. Из этой неизмеримой глубины отдаления, исчезновения — Таис не могла назвать этого чувства — явилось то живое, тонко изваянное напряженное лицо с огромными пристальными глазами и скорбно сложенным маленьким ртом. Согнутые в локтях руки были подняты ладонями вперёд — сигналом не то остановки, не то внимания. Длинные ноги, слегка расставленные, девически тонкие, вытянутые и поставленные на пальцы, выражали мгновение толчка от земли для взлета. Одежда листового золота состояла из короткого узорного передника с широким поясом, стянувшим невероятно тонкую талию. Облегающий корсаж поддерживался двумя наплечниками и оставлял грудь открытой. На ключицах, у основания крепкой шеи, лежало широкое ожерелье. Именно лежало — от сильной выпуклости грудной клетки. Повязка, обегавшая подбородок девушки, стягивала высокую коническую прическу. Очень молода была тавропола — 14 лет, самое большее — пятнадцать.
    Таис вдруг поняла, что назвала безвестную критскую девочку охотницей на быков — эпитетом Артемиды. Боги завистливы и ревнивы к своим правам, но не может богиня ничего сделать той, которая ушла в недоступное самому Зевсу прошлое и скрылась тенью в подземельях Аида. Правда, Артемида может прогневаться на живую Таис… Что общего у девственной охотницы с ней, гетерой, служанкой Афродиты?
    И Таис спокойно вернулась к созерцанию статуэтки. Ничего детского не осталось в её лице и фигуре бдительного человека опасной профессии. Особенно трогал Таис её скорбный рот и бесстрашный взгляд. Эта девочка знала, что ей предстоит. Очень недолгой была её жизнь, отданная смертельной игре — танцу с длиннорогими пятнистыми быками, олицетворяющими сокрушительного колебателя земли Посейдона. Девушки — таврополы представляли главных действующих лиц в этом священном ритуале, древний, позднее утраченный, смысл которого заключался в победе женского начала над мужским, богини-матери над временным своим супругом. Мощь грозного животного растрачивалась в танце-борьбе с невероятно быстрыми прыгунами — девушками и юношами, специально подготовленными для балета смерти знатоками сложного ритуала. Критяне верили, что этим отводится, растрачиваясь и умилостивляясь, гнев бога, медленно и неумолимо зреющий в недрах земли и моря.
    Обитатели древнего Крита будто предчувствовали, что их высокая культура погибнет от ужасающих землетрясений и приливов. Откуда они взялись, эти её отдаленные предки? Откуда пришли, куда исчезли? Из того, что знала она сама в мифах, что рассказывал Неарх своим двум зачарованным слушательницам, прекрасные, утонченные люди, художники, мореходы, дальние путешественники жили на Крите ещё тогда, когда вокруг бродили полудикие предки эллинов. Будто покрытая пряно пахнущими цветами магнолия внезапно выросла среди распластанных ветром сосен и ядовитых зарослей олеандра. Необъяснимо тонкая, поэтическая красота критской культуры среди грубых, воинственных кочевников берегов Внутреннего моря и может быть сравнена только с Египтом…
    Вошла Клонария — юная рабыня, встряхивая коротко стриженными жесткими волосами.
    — Там пришел этот… — Голос девушки дрогнул от глубоко укоренившейся ненависти к торговцу человеческим товаром.
    Таис вернулась к жизни.
    — Возьми шкатулку с деньгами, отсчитай на три мины сов и дай ему.
    Рабыня засмеялась. Таис улыбнулась и жестом приказала ей подойти ближе.
    — Посчитаем вместе. Три мины — сто восемьдесят драхм. Каждая сова — четыре драхмы, всего сорок пять сов. Поняла?
    — Да, кирия. Это за фиванку? Недорого! — девушка позволила себе презрительную усмешку.
    — Ты мне стоила дороже, — согласилась Таис, — но не суди по цене о качестве. Могут быть разные случаи, и если тебя купили дорого, то могут продать и подешевле…
    Не успела Таис закончить фразы, как Клонария прижалась лицом к её коленям.
    — Кирия, не продавай меня, если уедешь. Возьми с собой!
    — Что ты говоришь? Куда я уеду? — удивилась Таис, отбрасывая со лба рабыни её спустившиеся волосы.
    — Может быть, ты уедешь куда-то. Так думали мы, твои слуги. Ты не знаешь, как будет ужасно оказаться у кого-то другого после тебя, доброй, прекрасной.
    — Разве мало на свете хороших людей?
    — Мало таких, как ты, госпожа. Не продавай меня!
    — Хорошо, обещаю тебе. Возьму с собой, хотя я никуда не собираюсь ехать. Как фиванка?
    — После того как её накормили, мылась так, что извела всю воду на кухне. Теперь спит, будто не спала месяц.
    — Беги, торговец ждет. И не тревожь меня больше, я усну.
    Клонария быстро отсчитала серебро и весело вприпрыжку побежала из спальни.
    Таис перевернулась на спину и закрыла глаза, но сон не приходил после ночного путешествия и взволнованных разговоров с подругой.
    Они причалили к кольцам Пирейской гавани, когда порт уже кипел деятельностью. Оставив лодку на попечении двух друзей, Таис с Эгесихорой, пользуясь относительной прохладой левконота — «белого» южного ветра, расчистившего небо, пошли вдоль большой стой, где торговля была уже в полном разгаре. У перекрестка дорог Фалеронской и Средостенной Пирейской находился малый рынок рабов. Вытоптанная пыльная площадка, с одной стороны застроенная длинными низкими сараями из неотесанных камней, сдававшимися внаем работорговцам. Грубые плиты, истертые бесчисленными ногами доски помостов вместо обширного возвышения из светлого мрамора под сенью крытой колоннады и огороженных портиков, какие украшали большой рабский рынок в пятнадцати стадиях выше в самих Афинах.
    Обе гетеры равнодушно направились в обход по боковой тропинке. Внимание Таис привлекла группа тощих людей, выставленных на окраине рынка, на отдельном деревянном помосте. Вне сомнения, это были эллины и, следовательно, фиванцы. Большинство жителей разрушенных Фив было отправлено в дальние гавани и давно продано. Эту группу из четырех мужчин и двух женщин, наверное, отправил на портовый рынок какой-нибудь большой землевладелец, чтобы избавиться от них. Таис возмутила эта продажа свободных людей знаменитого города.
    У могил Херонеи великолепный сидящий мраморный лев поднял свою лапу, как памятник фиванским воинам, павшим в несчастной битве. А сейчас — две женщины стоят на помосте, кое-как обмотанные вокруг бедер грязными тряпками.
    Перед помостом остановился высокий человек, с напудренным лицом, окаймленным густейшей бородой в крупных завитках, видимо сириец. Небрежным движением пальца он велел торговцу вытолкнуть вперёд младшую из женщин, остриженные волосы которой густым пучком лежали па затылке, перехваченные вокруг головы узкой синей лентой. По пышности и густоте пучка на затылке Таис определила, каких великолепных кос лишилась фиванка, красивая и гордая девушка лет восемнадцати, обычного для эллинок небольшого роста. Увлекаемая за руку торговцем, другой поддерживая спадавшее тряпье, она нехотя переступила пыльными босыми ногами с породистыми щиколотками и высоким подъемом.
    — Цена? — важно бросил сириец.
    — Пять мин, и это даром, клянусь Афиной Алеей!
    — Ты обезумел! Она — музыкантша или танцовщица?
    — Нет… но девственна и очень красива.
    — Сомнительно. Военная добыча… взгляни на очертания бедер, груди. Плачу мину, ладно, две — последняя цена.
    Возмущенный или хорошо притворяющийся торговец подскочил к девушке, ударил пальцами по поднятым вверх девичьим соскам её грудей, заставив их упруго затрепетать. Девушка яростно оттолкнула торговца, отворачиваясь от жадных глаз, и продолжала цепляться за одежду.
    — Что-то неладно, чувствую! — воскликнул опытный сириец. — Такую рабыню не будут продавать в Пирее, а поставят в Афинах. Ну-ка обнажи ее!
    Торговец не шелохнулся, и покупатель сам сдернул последний покров рабыни. Она не отпускала ветхую ткань, другой рукой прикрывая лоно, и повернулась боком. Сириец ахнул. Прохожие и зеваки громко захохотали. На круглом заду девушки красовались вздувшиеся полосы от бича, свежие и красные, вперемешку с уже поджившими рубцами.
    — Ах ты плут! — крикнул сириец, видимо хорошо говоривший на аттическом наречии. Схватив девушку за руку, он нащупал на ней следы ремней, стягивавших тонкие запястья. Тогда он приподнял дешевые бусы, нацепленные на шею девушки, чтобы скрыть следы от привязи.
    Опомнившийся торговец встал между сирийцем и рабыней.
    — Пять мин за строптивую девчонку, которую надо держать на привязи! — негодовал сириец. — Меня не проведешь. Годится только в наложницы, да ещё возить воду. После разгрома стовратных Фив девушки здесь подешевели, даже красивые, — ими полны дома во всех портах Внутреннего моря.
    — Пусть будет три мины — совсем даром, — сказал присмиревший торговец.
    — Нет, пусть платит тот, кто захотел избавиться от неудачной покупки этого сброда, — сириец показал на фиванцев. Призадумался и сказал: — Дам тебе половину, подумай — девяносто драхм. Беру для своих матросов на обратный путь. Я сказал последнюю цену! — И сириец решительно шагнул к другой кучке рабов, сидевших на каменном помосте в нескольких шагах от фиванцев. Торговец заколебался, а девушка побледнела, вернее посерела сквозь пыль и загар, покрывавшие её измученное гордое лицо.
    Таис подошла к помосту, откинув со своих иссиня-чёрных волос лёгкий газ покрывала, которым спасались от пыли богатые афинянки. Рядом стала золотоволосая Эгесихора, и даже угрюмые глаза продаваемых рабов приковались к двум прекрасным женщинам.
    Темные упрямые глаза фиванской рабыни расширились, огонь тревожной ненависти в них погас, и Таис вдруг увидела лицо человека, обученного читать, воспринимать искусство и осмысливать жизнь. Теоноя — божественное разумение — оставила свой свет на этом лице. Одновременно фиванка увидела то же самое в лице Таис, и ресницы её задрожали. Будто невидимая нить протянулась от одной женщины к другой, и почти безумная надежда загорелась в пристальном взгляде фиванки.
    Торговец оглянулся, ища колесницу красавиц, ехидная усмешка наползла было на его губы, но тут же сменилась почтением. Он заметил двух спутников Таис, догонявших приятельниц. Хорошо одетые, бритые по последней моде, они важно прошли через расступившуюся толпу.
    — Даю две мины, — сказала Таис.
    — Нет, я раньше пришел, — вскричал сириец, вернувшийся поглядеть на афинянок и, как свойственно всем людям, уже пожалевший, что покупка достанется другому.
    — Ты давал только полторы мины, — возразил торговец.
    — Даю две. Тебе зачем эта девчонка — всё равно с ней не справишься!
    — Перестанем спорить — я плачу три, как ты хотел. Пришли за деньгами или придешь сам в дом Таис, между холмом Нимф и Керамиком.
    — Таис! — почтительно воскликнул стоявший поодаль человек, и ещё несколько голосов подхватили: — Таис, Таис!
    Афинянка протянула руку фиванской рабыне, чтобы свести её с помоста в знак своего владения ею. Девушка вцепилась в нее, как утопающая в брошенную ей веревку, и, боясь отпустить руку, спрыгнула наземь.
    — Как зовут тебя? — спросила Таис.
    — Гесиона. — Фиванка сказала так, что не было сомнения в правде её ответа.
    — Благородное имя, — сказала Таис, — «Маленькая Исида».
    — Я дочь Астиоха — философа древнего рода, — с гордостью ответила рабыня…
    Таис незаметно уснула и очнулась, когда ставни с южной стороны дома распахнуты Ноту — южному ветру с моря, в это время года сдувавшему тяжёлую жару с афинских улиц. Свежая и бодрая, Таис пообедала в одиночестве. Знойные дни ослабили пыл поклонников Афродиты, ни одного симпосиона не предстояло в ближайшие дни. Во всяком случае, два-три вечера были совсем свободны. Таис не ходила читать предложения на стене Керамика уже много дней.
    Стукнув два раза по столешнице, она велела позвать к себе Гесиону. Девушка, пахнувшая здоровой чистотой, вошла, стесняясь своего грязного химатия, и опустилась на колени у ног гетеры с неловким смешением робости и грации. Привыкнув к грубости и ударам, она явно не знала, как вести себя с простой, ласковой Таис.
    Заставив сбросить плащ, Таис оглядела безупречное тело своей покупки и выбрала скромный полотняный хитон из своего платья. Темно-синий химатион для ночных похождений завершил наряд Гесионы.
    — Мастодетона — грудной повязки — тебе не надо, я не ношу её тоже. Я дала тебе это старье…
    — Чтобы не выделить меня из других, — тихо досказала фиванка. — Но это вовсе не старье, госпожа. — Рабыня поспешно оделась, умело расположив складки хитона и расправив завязки на плечах. Она сразу же превратилась в полную достоинства девушку из образованных верхов общества. Глядя на нее, Таис поняла неизбежную ненависть, которую вызывала Гесиона у своих хозяек, лишенных всего того, чем обладала рабыня. И прежде всего знаний, какими не владели теперешние аттические домохозяйки, вынужденные вести замкнутую жизнь, всегда завидуя образованным гетерам.
    Таис невольно усмехнулась. Завидовали от незнания всех сторон её жизни, не понимая, как беззащитна и легко ранима нежная юная женщина наедине с мужчиной в долгие ночи осени или зимы. Когда предавшись ему, она попадает во власть того, кто иногда оборачивался скотом. Гесиона по-своему поняла усмешку Таис. Вся вспыхнув, она торопливо провела руками по одежде, ища непорядок и не смея подойти к зеркалу.
    — Все хорошо, — сказала ей гетера, — я думала о своем. Но я забыла… — С этими словами она взяла красивый серебряный пояс и надела его рабыне. Гесиона снова залилась краской, на этот раз удовольствия.
    — Как мне благодарить тебя, госпожа? Чем смогу я отдать тебе за твою доброту?
    Таис поморщилась смешливо и лукаво, и фиванка снова насторожилась. «Пройдет немало времени, — подумала Таис, — пока это молодое существо вновь приобретет человеческое достоинство и спокойствие, присущее свободным эллинам. Свободным эллинам… не в том ли главное различие варваров, обреченных на рабство, что они находятся в полной власти свободных. И чем хуже обращаются с ними, тем хуже делаются рабы, а в ответ на это звереют их владельцы». Странные эти мысли пришли на ум юной гетере, прежде спокойно принимавшей мир каков он есть. А если бы её или её мать похитили пираты, о жестокости и коварстве которых она столько наслышалась? И она стояла бы сейчас, исхлестанная бичом, на помосте, и её ощупывал бы какой-нибудь жирный торговец…
    Таис вскочила и посмотрелась в зеркало из твердой бронзы светло-желтого цвета, которые привозили финикийцы из страны, державшейся ими в секрете. Слегка сдвинув упрямые брови, она постаралась придать себе выражение гордой и грозной лемниянки, не вязавшееся с веселым блеском глаз. Беспечно отмахнувшись от путаных мыслей о том, чего не было, она хотела отослать Гесиону. Но одна мысль, оформившись в вопрос, не могла остаться без объяснения. И Таис принялась расспрашивать новую рабыню о страшных днях осады Фив и плена, стараясь скрыть недоумение, почему эта гордая и воспитанная девушка не убила себя, а предпочла жалкую участь рабыни.
    Гесиона скоро поняла, что именно интересовало Таис.
    — Да, я осталась жить, госпожа. Сначала от неожиданности, внезапного падения великого города, когда в наш дом, беззащитный и открытый, ворвались озверелые враги, топча, грабя и убивая. Когда безоружных людей, только что всеми уважаемых граждан, выросших в почете и славе, сгоняют в толпу, как стадо, нещадно колотя отставших или упрямых, оглушая тупыми концами копий, и заталкивают щитами в ограду, подобно овцам, странное оцепенение охватывает всех от такого внезапного поворота судьбы.
    Ограда в самом деле оказалась скотным рынком города. На глазах Гесионы её мать, ещё молодая и красивая женщина, кое-как обмотавшая себя обрывками одежды, была увлечена двумя щитоносцами и, несмотря на отчаянное сопротивление, навсегда исчезла. Затем кто-то увел младшую сестру, а Гесиона, укрывшаяся под кормушкой, на свою беду, решила пробраться к стенам, чтобы поискать там отца и брата. Она не отошла и двух плетров от ограды, как её схватил какой-то спрыгнувший с коня воин. Он пожелал овладеть ею тут же, у входа в какой-то опустелый дом. Гнев и отчаяние придали Гесионе такие силы, что македонец сначала не смог с ней справиться. Но он, видимо, не раз буйствовал в захваченных городах и вскоре связал и даже взнуздал Гесиону так, что она не смогла кусаться, после чего македонец и один его соратник попеременно насиловали девушку до глубокой ночи. На рассвете, опозоренная, измученная Гесиона была отведена к перекупщикам, которые, как коршуны, следовали за македонской армией. Перекупщик продал её гиппотрофу Бравронского дома, и тот после безуспешных попыток привести её к покорности и боясь, что от истязаний девушка потеряет цену, отправил её на Пирейский рынок. Лихорадочная дрожь пробежала по телу Гесионы во время рассказа, она всхлипнула несколько раз, но огромным усилием воли сдержала себя.
    — Я была посвящена богине Бирис и не смела знать мужчину раньше 22 лет.
    — Не знаю этой богини, — сказала Таис, — она владычествует в Беотии?
    — Везде. Здесь, в Афинах, есть её храм, но мне нет больше доступа туда. Это богиня мира минийцев, наших предков, берегового народа до нашествия дорийцев. Служение ей — против войны, а я уже была женой двух воинов и ни одного не убила. Я убила бы себя ещё раньше, если бы не должна была узнать, что сталось с отцом и братом. Если они живы и в рабстве, я стану портовой блудницей и буду грабить негодяев, пока не наберу денег, чтобы выкупить отца — мудрейшего и добрейшего человека во всей Элладе. Только для этого я и осталась жить…
    — Сколько тебе лет, Гесиона?
    — Восемнадцать, скоро девятнадцать, госпожа.
    — Не зови меня госпожой, — сказала, вставая, Таис, охваченная внезапным порывом, — Ты не будешь моей рабыней, я отпускаю тебя на волю!
    — Госпожа! — девушка крикнула, и горло её перехватили рыдания. — Ты, наверное, ведешь свой род от богов. Кто мог бы ещё в Элладе так поступить?! Но позволь мне остаться в твоем доме и служить тебе. Я много ела и спала, но я не всегда такая. Это после голодных дней и долгих стояний на помосте у торговца рабами…
    Таис задумалась, не слушая девушку, чья страстная мольба оставила её холодной, как богиню. И снова Гесиона внутренне сжалась — и опять распустилась, словно бутон, поймав внимательный и веселый взгляд гетеры.
    — Ты сказала, твой отец — знаменитый философ? Достаточно ли он знаменит, чтобы быть известным Элладе, не только в Стовратных Фивах?
    — Бывших некогда Фивах, — горько сказала Гесиона, — но Астиоха-философа знает Эллада. Как поэта — может быть, и нет, ты не слыхала о нем, госпожа?
    — Не слыхала. Но я не знаток, оставим это. Вот что придумала я… — И Таис рассказала Гесионе свой план, заставив фиванку задрожать от нетерпения.
    После убийства Филиппа Македонского приглашенный им Аристотель покинул Пеллу и перебрался в Афины. Александр снабдил его деньгами, и философ из Стагиры обосновал в Ликии — в священной роще Аполлона Волчьего — свою школу, собрание редкостей и обиталище для учеников, исследовавших под его руководством законы природы. По имени рощи учреждение Аристотеля стало называться Ликеем.
    Пользуясь знакомством с Птолемеем и Александром, Таис могла обратиться к Стагириту. Если отец Гесионы был жив, то где бы он ни оказался, молва о столь известном пленнике должна была достигнуть философов и ученых Ликея.
    От жилья Таис до Ликея пятнадцать олимпийских стадий — полчаса пешего хода, но Таис решила ехать на колеснице, чтобы произвести нужное впечатление. Она велела Гесионе надеть на левую руку обруч рабыни и нести за ней ящичек с редким камнем — зеленым с желтыми огнями — хризолитом, привезенным с далекого острова на Эритрейском море. Подарили его Таис купцы из Египта. От Птолемея она знала о жадности Стагирита к редкостям из дальних стран и думала этим ключом отомкнуть его сердце.
    Эгесихора почему-то не появилась к обеду. Таис хотела поесть с Гесионой, но девушка упросила не делать этого, иначе её роль служанки, которую она хотела честно исполнять в доме Таис, стала бы фальшивой и лишила бы её доброго отношения слуг и рабынь гетеры.
    Священные сосны безмолвно и недвижно уносились вершинами в горячее небо, когда Таис и Гесиона медленно шли к галерее, окруженной высокими старыми колоннами, где занимался с учениками старый мудрец. Стагирит был не в духе и встретил гетеру на широких ступенях из покосившихся плит. Постройка новых зданий ещё только начиналась.
    — Что привело сюда гордость продажных афинских женщин? — отрывисто спросил Аристотель.
    Таис сделала знак, Гесиона подала раскрытую шкатулку, и хризолит — символ Короны Крита — засверкал на чёрной ткани, устилавшей дно. Брюзгливый рот философа сложился в беглой усмешке. Он взял камень двумя пальцами и, поворачивая его в разные стороны, стал разглядывать на просвет.
    — Так ты — подруга Птолемея? Не талантливым он был учеником, слишком занят его ум войной и женщинами. И тебе надо, конечно, что-то узнать от меня? — он бросил на Таис острый, пронизывающий взгляд. Гетера спокойно встретила его, смиренно склонила голову и спросила, известно ли ему что-нибудь об участи фиванского философа. Аристотель думал недолго.
    — Слышал, что он не то умер от ран, не то попал в рабство. Но почему он тебя интересует, гетера?
    — А почему не интересует тебя, великий философ? Разве участь собрата, славного в Элладе, тебе безразлична? — вспыхнула Таис.
    — Девчонка, твоя речь становится дерзкой!
    — Помилосердствуй, великий Стагирит! Меня по невежеству удивило твоё безразличие к судьбе большого философа и поэта. Разве не драгоценна жизнь такого человека? Может быть, ты мог бы его спасти…
    — Зачем? Кто смеет пересекать путь судьбы, веление богов? Побежденный беотиец упал до уровня варвара, раба. Можешь считать, что философа Астиоха больше не существует, и забыть о нем. Мне всё равно, брошен ли он в серебряные рудники или мелет зерно у карийских хлебопеков. Каждый человек из свободных выбирает свою участь. Беотиец сделал свой выбор, и даже боги не будут вмешиваться.
    Знаменитый учитель повернулся к обеим девушкам и, продолжая рассматривать камень на свет, показал, что разговор окончен.
    — Далеко же тебе до Анаксагора и Антифонта, Стагирит! — вне себя крикнула Гесиона. — Ты просто завистлив к славе Астиоха, певца мира и красоты! Мир и красота — вот что чуждо тебе, философ, и ты знаешь это!
    Аристотель гневно обернулся. Один из стоявших рядом и прислушивавшихся к разговору учеников с размаху ударил Гесиону по щеке. Та вскрикнула и хотела броситься на кряжистого бородатого оскорбителя, но Таис ухватила её за руку.
    — Дрянь, рабыня, как смеешь ты… — вскричал ученик, — пошли отсюда, порнодионки!
    — Философы заговорили без притворства, — озорно сказала Таис, — бежим скорее из обители мудрости!
    С этими словами Таис ловко выхватила хризолит у растерявшегося Аристотеля, подобрала химатион и пустилась бежать по широкой тропе между сосен к дороге. Гесиона, не теряя мгновения, последовала за ней, а вслед девушкам кинулось несколько мужчин — не то усердных учеников, не то слуг. Таис и Гесиона успели вскочить на колесницу, поджидавшую их, но мальчик-возница не успел тронуть лошадей, как их схватили под уздцы, а трое здоровенных пожилых мужчин кинулись к открытому сзади входу на колесницу, чтобы стащить с неё обеих женщин. Один схватил Таис за подол и рванул к себе, но гибкая и сильная гетера устояла, вцепившись в борт повозки. Дело принимало серьёзный оборот. Никого из спутников не было на дороге, и злобные философы могли легко справиться с беззащитными девушками. Мальчик-возница, которого Таис взяла вместо пожилого конюха, лишь озирался вокруг, не зная, что делать с загородившими путь людьми.
    — Не уйдете, блудницы! Попались, развратницы! — заорал человек с широкой неподстриженной бородой, протягивая вторую руку к упиравшейся Таис. В этот миг Гесиона, вырвав бич у возницы, изо всей силы ткнула его в раззявленный кричащий рот. Нападавший подавился, закашлялся, отступил и грохнулся наземь. Освобожденная Таис раскрыла сумку, подвешенную к стенке колесницы, и, выхватив коробку с пудрой, засыпала ей глаза второго мужчины. Короткая отсрочка ни к чему не привела. Колесница не могла сдвинуться с места, а выход из неё был закрыт, но Афродита была милостива к Таис. С востока, на поднимавшейся туда каменистой дороге, послышался гром колес и копыт. Из-за поворота вылетела четверка бешеных коней в ристалищной колеснице. Управляла ими женщина! Золотистые волосы плащом развевались по ветру — Эгесихора.
    — Таис, малакион (дружочек), держись!
    Зная, что спартанка сделает что-то необычайное, Таис схватилась за борт колесницы, крикнув Гесионе держаться изо всех сил. Эгесихора резко повернула, не сбавляя хода, объехала колесницу Таис слева и вдруг бросила лошадей направо, зацепившись выступающей осью за её ось. Толчок опрокинул бородатых, державших лошадей, и те с воплями покатились в пыли, стараясь избежать копыт и колес. Лошади Таис понесли, а Эгесихора, сдержав четверку с неженской силой, расцепила неповрежденные колесницы.
    — Гони, не медли! — крикнула Таис, давая мальчишке крепкий подзатыльник. Возница опомнился, и гнедая пара помчалась во весь опор, преследуемая по пятам четверкой Эгесихоры.
    Позади из клубов пыли неслись вопли, проклятия, угрозы. Гесиона не выдержала и принялась истерически хохотать, пока Таис не прикрикнула на девушку, чувства которой были ещё не в порядке после перенесенных испытаний.
    Не успели они опомниться, как пролетели перекресток Ахарнской дороги. Сдерживая разбежавшихся коней, они повернули назад и направо, спустились к Илиссу и поехали вдоль речки к Садам. Только въехав под сень огромных кипарисов, Эгесихора остановилась и спрыгнула с колесницы. Таис, подбежав к ней, крепко поцеловала подругу.
    — Хорошо вышла аматрохия? В ристалище очень опасно такое сцепление колес.
    — Ты действительно наследница Киниски, Эгесихора. Но как случилось тебе оказаться на дороге? Слава богам!
    — Я заезжала за тобой кататься, а ты поехала в Ликей. Не стоило труда понять, что ищешь отца Гесионы, и это встревожило меня. Мы не умеем говорить с мудрецами, а они недолюбливают гетер, если те и красивы и умны. По их мнению, сочетание этих свойств в женщине противоестественно и опасно… — спартанка звонко рассмеялась.
    — И как ты сообразила явиться вовремя?
    — Я проехала от Ликейской рощи к горам, осталась там ждать с лошадьми и послала конюха стоять на повороте и следить, когда ты поедешь. Он прибежал с известием, что вас бьют философы, но, видимо, промедлил. Я едва успела, бросив его на дороге.
    — Что будем делать? Надо скрыться, чтобы избежать наказания — ты покалечила моих врагов.
    — Я проеду к Семи Бронзам, где живет Диорей, отдам ему колесницу, а потом поедем купаться на излюбленное тобой место. Пусть твой эфеб едет за мной до поворота, а там ждите!
    И отважная спартанка понеслась на своей бешеной четверке. Она вскоре вернулась пешком, и все три девушки, включая Гесиону, резвились, плавали и ныряли до вечера в уединенной бухточке, той самой, куда два года назад выплыл Птолемей.
    Утомившись, Таис и Эгесихора растянулись рядом на песке, гудевшем под ударами волн, как бронзовый лист в полу храма. С визгом и скрежетом катилась галька с уходившего под воду откоса, и благодатный ветер нежно касался усталых от зноя тел. Гесиона сидела у самых заплесков. Обхватив колени и положив на них подбородок, она напевала что-то неслышное в шуме волн.
    — Разгневанный Стагирит подаст на тебя жалобу гинекономам, — сказала Таис, — он не простит нам.
    — Меня он не знает, — поддразнила спартанка, — а ты назвалась ему. Скорее всего он пришлет десяток своих учеников разгромить твой дом и изнасиловать тебя!
    — Придется просить друзей ночевать у меня в саду. Может быть, нанять двух-трех вооруженных сторожей — это будет проще, только подобрать людей похрабрее, — задумчиво сказала Таис, — они мне надоели, мои афинские друзья.
    — Я не боюсь Стагирита, даже если дознаются, кто наехал на философов, — твердо молвила Эгесихора. — Ведь я уже решила плыть со спартанцами в Египет. Об этом я и хотела сказать тебе на прогулке.
    — Так что же ты молчала? — Таис поднялась и уселась на коленях, сообразила нелепость своего упрека, рассмеялась и снова озабоченно нахмурилась. — И ты бросаешь меня одну, без тебя, в Афинах?
    — Нет, зачем же, — невозмутимо парировала Эгесихора, — ты едешь со мной.
    — Я не обещала этого ни тебе, ни себе самой!
    — Так решили боги. Я была у прорицателя, того, чье имя не произносят, как и богини, которой он служит.
    Таис вздрогнула и побледнела, зябко согнув гибкие пальцы на ногах.
    — Зачем, зачем ты сделала это?
    — Мне трудно расстаться с тобой, а я должна была дать ответ Эоситею Эврипонтиду.
    — Он из древнего рода лаконских царей? И что ты сказала ему?
    — Да!
    — А что сказал тот, кто видит вдаль?
    — Что тебе будет дорога кольцом на много лет. И мне, но мой путь — короток, хотя буду вместе с тобой до его конца…
    Таис молча смотрела перед собой в каменистую осыпь склона на трепещущие под ветром былинки. Эгесихора следила за ней, и странная печаль углубила уголки полного, чувственного рта спартанки.
    — Когда они плывут? — вдруг спросила Таис.
    — В двадцатый день боэдромиона из Гития.
    — А туда?
    — За неделю до того надо плыть из Пирея. Его собственный корабль возьмет нас со всем имуществом.
    — Осталось не много времени, — молвила Таис, поднимаясь и отряхивая песок с живота, бедер и локтей. Встала и Эгесихора, разделяя ладонью вьющиеся пряди тяжёлых волос. Гесиона подбежала к Таис с куском ткани, служившим для стирания соли, обтерла и лакедемонянку. Почти не разговаривая, подруги доехали до дома Таис. Эгесихора, скрыв лицо под покрывалом, в сопровождении сильного конюха пошла домой уже в сумерках.
    На следующий день вся агора возбужденно обсуждала приключение у Ликейской рощи. Афиняне — большие любители судачить и сплетничать, изощрялись в описании ужасной катастрофы. Число покалеченных неуклонно возрастало, к полудню достигнув пятнадцати. Имя Таис повторялось то с восхищением, то с негодованием в зависимости от возраста и пола говоривших. Но все почтенные женщины сходились на том, что надобно проучить «та метротеп Кресса» (критянку по матери), в своей наглости не постеснявшуюся нарушить покой обители великого мудреца. Гинекономы уже послали своего представителя к Таис, чтобы вызвать её в суд для дачи показаний. И хотя сама Таис не обвинялась в серьёзном преступлении и, кроме денежной пени, ей ничего не грозило даже при несправедливом обороте дела, её подруга могла понести суровое наказание. Свидетели видели женщину, несущуюся на колеснице, а весь город знал, что тетриппой — четверкой лошадей — могла управлять только гетера Эгесихора. Её покровители задержали дело, но вскоре выяснилось, что один из сыновей влиятельного и знатного Аристодема изувечен копытами и колесами. Ещё три ученика Стагирита требовали удовлетворения за поломанные рёбра, руку и ногу. И в «тяжёлые дни» Метагитниона — три последние дня каждого месяца, посвященные умершим и подземным богам, — Эгесихора ночью внезапно явилась к подруге в сопровождении своих рабов и целого отряда молодых людей, нагруженных узлами с наиболее ценным имуществом.
    — Все кончено, — объявила спартанка, — я продала остальное!
    — А лошади?! — испуганно воскликнула Таис.
    Хмурое лицо подруги вдруг просияло.
    — Они уже на корабле, в Мунихионе. И я сама буду там ещё до рассвета. Что же, прорицатель оказался неправ, и воля богов разлучает нас.
    — Нет! — пылко сказала Таис. — Я решила тоже…
    — Когда решила?
    — Сейчас.
    Лакедемонянка сжала подругу в сильных объятиях и вытерла слезы радости о её волосы.
    — Но мне нужно время, чтобы собраться. Я не буду продавать дом, а оставлю его верному Акесию. И садовник
    с женой тоже останутся. Других — Клонарию, Гесиону и конюха — я возьму с собой. Нужно дня три…
    — Пусть будет так: мы плывем в Эгину, а через три дня вернемся за тобой.
    — Нет, лучше не возвращайся, а жди меня в Гераклее. Я найду моряков, которые охотно и не привлекая ничьего внимания перевезут меня. Поспешим, мы всё решили.
    — Таис, милая! — Эгесихора ещё раз обняла ее. — Ты сняла камень с моей печени!
    И спартанка, напевая, стала спускаться на Пирейскую дорогу во главе своего импровизированного отряда.
    «Я сняла, а ты положила», — подумала Таис, глядя вслед бодрой лакедемонянке. Она перевела взгляд вверх на свои любимые высокие созвездия над чёрными остриями кипарисов, столько раз выслушивавших её немые мольбы к Афродите Урании. Гетера почувствовала небывалую тоску, будто она прощалась навсегда с великим городом, наполненным могущественной красотой, сотворенной множеством эллинских художников в десятках поколений.
    Она послала Клонарию, взбудораженную таинственным ночным посещением, за Талмидом — могучим атлетом, жившим по соседству. Вооруженный кинжалом и медной дубинкой, он не раз сопровождал гетеру, любившую иногда побродить ночью. Таис хорошо платила, и Талмид неслышно крался позади, не мешая девушке чувствовать себя наедине с ночью, звёздами, статуями богов и героев.
    В эту ночь Таис медленно пошла к Пеласгикону — стене из громадных камней, воздвигнутой далекими предками у основания Акрополиса. Может быть, то был могущественный народ, чья кровь текла в жилах полукритянки? Эти камни всегда привлекали Таис. И сейчас она коснулась рукой глыбы и вдруг прижалась всем телом к камню, ощущая сквозь тонкий хитон его неиссякаемую теплоту и твердость.
    Темнота безлунной яркозвёздной ночи была подобна просвечивающей чёрной ткани. Только в прозрачном и светоносном воздухе Эллады можно было испытать такое ощущение. Ночь одевала всё вокруг, как тончайшее покрывало на статуе нагой Анахиты, в Коринфе, скрывая и одновременно открывая неведомые глубины тайных чувств.
    Таис тихо взошла по истертым ступеням к храму Победы. Из-за плеча Пникса блеснул далекий огонек — лампада над Баратроном — страшной расселиной, напоминавшей афинянам про гнев Земледержца — Посейдона. Туда низвергали жертвы грозным подземным богам и эриниям. Юной гетере ещё не думалось об Аиде, и она не совершила ничего, чтобы опасаться богинь мести. Правда, боги завистливы… Яркая красота, веселье, успех и поклонение — все, чем была избалована Таис с пятнадцати лет, могут навлечь их гнев, и тогда последуют несчастья. Мудрые люди даже нарочно хотят, чтобы удачи перемежались с неудачами, счастье — с несчастьями, считая, что этим они предохраняют себя от более сокрушительных ударов судьбы. Таис это казалось нелепым. Разве можно купить себе счастье, склоняясь перед богами и моля о ниспослании несчастья? Коварные женщины-богини сумеют нанести удар настолько болезненный, что после него любое счастье покажется горьким. Нет, лучше подобно Нике подниматься на вершину утеса и если уж падать с него, то навсегда…
    Таис оторвалась от созерцания огонька над Баратроном и подумала, что завтра надо испечь магис — жертвенный пирог Гекате — богине перекрестков, далеко разящей и не пропускающей запоздалых путников. И ещё жертву Афине Калевтии — богине дорог. А там не забыть Афродиту Эвплою — благоприятного плавания, об этом позаботится Эгесихора.
    Легкие быстрые шаги Таис четко отдавались под колоннадой её любимого храма Нике Антерос, на ступенях которого она посидела, глядя на крохотные огоньки, кое-где разбросанные ветром как светлячки, мерцавшие на улицах милого города; на маяк в Пирее и два низких фонаря Мунихии. Там, наверное, корабль с Эгесихорой уже вышел в Саровский залив, держит путь на юг, в недалекую Эгину.
    Когда Таис спустилась к Агоре, прошла мимо старого запустелого храма Ночи — Никтоона, сразу два «ночных ворона» (ушастые совы) пролетели с правой стороны — двойное счастливое предзнаменование. Хотя и вокруг Афин и в самом городе водилось множество этих священных птиц Афины, такое совпадение случилось с Таис впервые. Облегченно вздохнув, она ускорила шаги к угрюмым и массивным стенам древнего святилища Матери Богов. С упадком древней минийской религии святилище стало государственным архивом Афин, но те, кто продолжали верить во всемогущество Реи и женского начала в мире, приходили сюда ночью, чтобы, приложив лоб к угловому камню, получить предупреждение о грозящей опасности. Таис долго прижималась то лбом, то висками к отполированному веками камню, но не услышала ни легкого гула, ни чуть ощутимого дрожания стены. Рея-Кибела не знала ничего, и следовательно, в ближайшее время гетере ничего не угрожало. Таис почти побежала на запад, к Керамику и своему дому так быстро, что Талмид недовольно заворчал позади. Гетера подождала атлета, обняла его за шею и наградила поцелуем.
    Слегка ошеломленный, богатырь вскинул её на руки и, несмотря на смешливый протест, понес домой, как лучшую для каждого эллина драгоценность.
    В день отплытия, назначенный Таис, погода изменилась. Серые облака громоздились в горах, принизили высокое небо над городом, припудрили пеплом золотистый мрамор статуй, стен и колонн.
    Эвриклидион — сильный северо-восточный ветер, оправдал своё название «вздымающего широкие волны» и быстро гнал маленький корабль к острову Эгине.
    Таис, стоя на корме, повернулась спиной к уходящему назад берегу Аттики и отдалась успокаивающей качке на крупной зыби. Из памяти не выходила вчерашняя встреча с незнакомым ей человеком, воином, со следами ран на обнаженной руке и полускрытым бородой шрамом на лице. Незнакомец остановил её на улице Треножников, у статуи Сатира Перибоэтона («всемирно известного»), изваянного Праксителем.
    В упор на неё смотрели проницательные глаукопидные глаза, и гетера почувствовала, что этому человеку нельзя сказать неправду.
    — Ты — Таис, — сказал он тяжёлым низким голосом, — и ты покидаешь наши Афины следом за Хризокомой — спартанкой.
    Таис, дивясь, утвердительно склонила голову.
    — Плохо идут дела в афинском государстве, если его покидает красота. Красота женщин, искусства, ремесел. Прежде сюда стекалось прекрасное, теперь оно бежит от нас.
    — Мне кажется, о незнакомец, что мои сограждане- куда больше заняты старанием перехитрить соперников в войне и торговле, чем любуются тем, что создали их предки и их земля.
    — Ты права, юная. Запомни — я друг Лисиппа, скульптора, и сам скульптор. Скоро мы отправимся в Азию, к Александру. Тебе не миновать той же цели — раньше или позже мы встретимся там.
    — Не знаю. Навряд ли. Судьба влечет меня в другую сторону.
    — Нет, так будет. Тогда явится Лисипп — он давно хочет повидаться с тобой, и я — тоже. Но у него свои желания, у меня — другие…
    — Поздно, — сказала гетера, искренне сожалея. Внимание одного из величайших художников Эллады льстило ей. Красивые легенды ходили о любви Праксителя к Фрине, Фидия — к Аспазии.
    — Я и не говорю — сейчас! Ты слишком юна. Для наших целей нужна зрелость тела, а не слава. Но время придет, и тогда — не отказывай. Гелиайне!
    Незнакомец, так и не назвав себя, удалился широким, полным достоинства шагом, а гетера поспешила домой…

Глава III. БЕГСТВО НА ЮГ

    Стоя на палубе легкого судна, Таис думала о незнакомце. Неужели когда сила жизни слабеет в народе и стране, тогда красота оскудевает в ней и ищущие её уходят в иные земли? Так случилось с Критом, с Египтом, неужели пришла очередь Эллады? Сердце сжимается при одном воспоминании о дивном городе Девы. Что перед ним Коринф, Аргос, ныне сокрушенные Фивы?…
    Неловкая на качке, к Таис подошла Клонария.
    — Ты хочешь есть, госпожа?
    — Нет еще.
    — Кормчий сказал, что скоро Гераклея. Смотри, Эгина уже вся встала из моря.
    — Где Гесиона?
    — Рожденная змеей спит как её прародительница.
    Таис рассмеялась и погладила девушку по щеке.
    — Не ревнуй, я ведь не заключила с тобой лесбосского союза.
    — А с ней, госпожа?
    — Ты знаешь, я не хочу быть возлюбленной женщины, даже столь прекрасной и отважной, как Эгесихора. Но довольно об этих пустяках, буди «рожденную змеей».
    Гесиона, наскоро плеснув в лицо морской воды, пробралась к своей хозяйке. Таис спросила фиванку о её дальнейших намерениях. Хоть Гесиона умоляла взять её с собой, гетере казалось, что она совершает ошибку, покидая Аттику, где больше возможностей отыскать её отца. Самый большой в Элладе рынок рабов был в Афинах. Ежедневно на его помостах продавали по нескольку сотен людей. Через торговцев, связанных со всеми городами Эллады и окружающих Внутреннее море стран, была надежда узнать что-нибудь о философе Астиохе. Гесиона призналась, что после ночного появления Эгесихоры она пошла к прорицателю. Он потребовал какую-либо вещь, принадлежащую её отцу. Фиванка не без страха вручила ему маленькую гемму на тонкой цепочке, которую она прятала в узле своих волос. На зеленоватом «морском камне» — берилле — искусный камнерез воспроизвел портрет её отца, и тот подарил его дочери в её нимфейный (невестин) день — всего три года тому назад. Прорицатель недолго подержал гемму в своих странных пальцах с квадратными концами, вздохнул и с непоколебимой уверенностью заявил, что философ — мертв, и вероятно, та же участь постигла брата Гесионы ещё на стенах их города.
    — Теперь у меня только ты, госпожа, — сказала Гесиона, упорно называя так Таис, несмотря на запрещение, — как же мне не следовать за тобой и не делить судьбу? Не отвергай меня, хорошо? — Девушка прижалась к коленям гетеры.
    — Видно, судьба! — согласилась Таис. — Но я не жена и не дочь аристократа, не царского рода, всего лишь гетера, игрушка судьбы, всецело зависящая от случая.
    — Я никогда не покину тебя, госпожа, что бы ни случилось!
    Таис посмотрела на фиванку лукаво и знающе, слегка высунув кончик языка, и девушка вспыхнула.
    — Да, да! Власти Эроса страшится сама Афродита, что же делать нам, смертным?
    — Я не люблю ни одного мужчины, — с отвращением воскликнула Гесиона, — а если полюблю… убью его и себя!
    — Ты гораздо больше девочка, чем я думала, глядя на твоё тело, — медленно сказала гетера, прищуривая глаза, чтобы разглядеть открывшуюся Гераклейскую гавань.
    Их поджидали, верно рассчитав сроки плавания. Таис увидела Эгесихору, окруженную группой воинов, могучая стать которых была заметна издалека. В тот же день корабль, увезший Эгесихору из Афин и стоявший в Гераклее в ожидании Таис, вышел в трехдневное плавание к Гитию,
    недалеко от устья реки Эврота в самой глубине Лаконского залива, где снаряжались спартанские суда. Если бы эврик- лидион продолжал дуть, то плавание сократилось бы до двух дней, но в это время года северо-восточные ветры не были устойчивыми.
    Друг Эгесихоры находился в Гитии, собирая свой большой отряд. Кораблем командовал его гекатонтарх — сотник, не понравившийся Таис слишком жадными взглядами, которыми он старался пронизать её химатион. Но Эгесихора помыкала сердитым воином как хотела, не стесняясь откровенного обожания со стороны меньших начальников, простых копьеносцев, исполнявших роль гребцов, и старого кривого кормчего, чей единственный, круглый, как у циклопа, глаз успевал замечать всё творившееся вокруг. Малейшая неточность в ударе весла, несвоевременная отдача рулей, чуть-чуть замедлившая ход корабля, — всё вызывало резкий окрик, за которым следовала ядовитая шутка. Воины прозвали старого кормчего финикийцем, но относились к нему с почтением.
    Воды Лаконского залива, гладкие, как голубое зеркало дочери Лебедя, подаренное ей самой Афродитой, казалось, замедляют ход судна подобно густому напитку. На полпути, против мыса Кипарисов, море стало травянисто-зеленым. Сюда доходили воды Эврота — большой реки, в верховьях которой стояла столица Лакедемонии — Спарта, в расстоянии 240 стадий от гавани. Слева высился крутой, скалистый и суровый кряж Тайгета — знаменитое на всю Элладу место, куда относили новорожденных, у которых знатоки из старейшин находили недостатки сложения или здоровья. Приблизилось устье Сменоса с пристанью Лас, заполненной множеством маленьких судов. Корабль прошел мимо, огибая широкий мыс, за которым находилась главная гавань Лакедемонии — Гитий.
    Корабль причалил к южной бухте, там, где крутой склон мыса загибался на север, запирая внутреннюю часть гавани. Глубокая вода стояла темным зеркалом, хотя несущий дождевые облака нот — южный ветер — с силой срывался с прибрежной гряды, ударяя в противоположный край залива. Палуба корабля оказалась локтя на четыре ниже пристани и обтертые бревна её закраины — на уровне голов Таис и Эгесихоры, стоявших на корме. Обеих гетер, одетых в яркие хитоны — Таис в золотисто-желтый, а спартанка — в чёрный как ночь, удивительно оттенявший золотую рыжину её волос, заметили сразу. С криком «элелеу, элелеу» к ним подбежали несколько воинов — и впереди всех бородатый гигант, протянувший обе руки Эгесихоре. Та отклонила помощь Эоситея и показала ему на переднюю часть корабля, где под навесом из тростника топотали копытами четыре коня. Спартанцы застыли в не меньшем восхищении, чем перед женщинами, когда воины и два конюха начали осторожно выводить косящихся, прядающих ушами жеребцов. Пара дышловых была той редкостной масти, что афиняне зовут левкофаэс — ослепительно белой, а пристяжная пара — левкопирры, или золотисто-рыжие, под цвет своей хозяйки. Сочетание белого с золотым считалось особенно счастливым с тех пор, как от древнего Крита пришло искусство делать хрисоэлефантинные статуи богов.
    С пристани спустили мостки. Один из дышловых жеребцов, шедший первым, вдруг отказался ступать на гнущееся дерево и прыгнул прямо на пристань. Судно накренилось от мощного толчка, и второй белый конь, последовавший за собратом, не смог выскочить из корабля, а, зацепившись передними копытами за край пристани, остался стоять на дыбах. Корабль начал отходить от причала. Щель между стенкой и бортом стала расширяться. Эгесихора увидела, как напряглись все мышцы коня в усилии удержаться, вздулась большая жила на боку живота. Спартанка бросилась к коню, но её опередил спрыгнувший с причала воин. Судно качнулось ещё немного, копыта лошади начали соскальзывать с бревна, но воин с удивительной отвагой и силой толкнув жеребца под круп, буквально выбросив его на пристань. Он не сумел избежать удара задних ног и упал на шаткую палубу, однако тотчас же поднялся невредимый.
    — Хвала Менедему! — крикнул предводитель спартанцев, а Эгесихора наградила силача горячим поцелуем.
    — Ха, ха! Смотри, Эоситей, как бы не упустить свою хризокому!
    — Нет, не бывать!
    Вождь лакедемонян спрыгнул на судно, схватил Эгесихору и в мгновение ока оказался на пристани. По сходням повели золотистых жеребцов, а Таис осталась на корме, смеясь над усилиями подруги освободиться от мощных объятий. Герой Менедем стоял на палубе, замерев от восхищения перед черноволосой афинянкой, чей медный загар и серые глаза подчеркивались желтым хитоном. Спартанец был одет только в эпоксиду — короткий хитон, закрепленный на одном плече. Единственным признаком воина на нем был широкий пояс. В борьбе с лошадью хитон упал с плеча, обнажив спартанца до талии. Таис с любопытством разглядывала его, вдруг вспомнив Поликлетова Копьеносца, моделью которому служил тоже лаконский юноша. Менедем обладал столь же могучим торсом, шеей и ногами, как знаменитая статуя. На выпуклой широченной груди могучими плитами лежали грудные мускулы, нижнем краем немного не достигая правильной арки слегка выступающего рёберного края. Ниже брюшные мышцы были столь толсты, что вместо сужения в талии нависали выступами над бёдрами. Такая броня брюшных мускулов могла выдержать удар задних ног бешеного коня без всякого вреда. Самое узкое место тела приходилось на верхнюю часть бедер, хотя их мускулы, и особенно голени, вздувались широко выше и ниже колен.
    Таис взглянула смущенному атлету в лицо. Он покраснел так, что маленькие уши и детски округлые щеки слились в сплошное пунцовое пятно с шеей, могучим стволом посаженной на плавные линии прямых плеч, закруглявщихся двумя могучими буграми.
    — Что же, Менедем, — поддразнила Эгесихора, — пожалуй, тебе не поднять Таис. Она — пентасхилиобойон (стоимостью в пять тысяч быков). — Спартанка намекала на цену, назначенную Филопатром на стене Керамика. Старинные серебряные монеты Афин, выпущенные ещё Тесеем, с изображением быка, когда-то равнялись стоимостью быку и так назывались — быками. Выкуп за невесту в древних земледельческих Афинах вносился всегда быками, почему девушка в семье называлась «быков приносящей». Самые большие выкупы равнялись ста быкам — гекатонбойон — примерно стоимости двух мин, и чудовищная цена «выкупа» Таис рокотом удивления прошла по группе воинов.
    Менедем даже отступил на шаг, а Таис, звонко рассмеявшись, крикнула: «лови же!» Инстинктивно воин поднял руки, и девушка прыгнула с кормы. Ловко подхваченная Менедемом, она удобно уселась на широком плече, но тут Гесиона с воплем «не оставляй меня, госпожа, с воинами» уцепилась за ногу афинянки.
    — Возьми и ее, Менедем, — сказала под общий смех Таис, и атлет легко понес обеих девушек на пристань.
    Весь следующий день, несмотря на налетавший временами дождь с ветром, Эгесихора и Эоситей проезжали, разминая вычищенных и выкупанных коней. Едва погода прояснилась и солнце высушило скользкую грязь, как спартанка предложила Таис ехать в столицу Лакедемонии. Дорога по долине Эврота исстари славилась удобством для конского бега. Двести сорок стадий, разделенные на два перегона, не составили дальней поездки для бегунов Эгесихоры. Колесница, на которой ехали Эоситей и Менедем, всё время отставала от бешеной четверки. Весь путь до столицы промелькнул для Таис очень быстро, и, захваченная ездой, в усилиях держаться на рискованных поворотах, гетера почти не познакомилась со страной. Никогда прежде не бывала она в Спарте. Чем ближе они подъезжали к городу, тем большее число людей приветствовало Эгесихору. Вначале Таис думала, что возгласы и взмахи рук относятся к Эоситею, стратегу и племяннику царя Агиса, но люди бежали к ним с не меньшим энтузиазмом и тогда, когда колесница воинов осталась далеко позади. Они въехали в рощу толстенных дубов, сошедшихся своими ветвями так, что в лесу царствовал полумрак. Сухая земля, покрытая слоями листьев, накопившихся за сотни лет, казалась пустыней. Место носило мрачный характер, почему и называлось у спартанцев Скотита. Миновав рощу, колесница помчалась в город. Эгесихора остановилась лишь у статуй Диоскуров, в начале прямой улицы или аллеи, называвшейся Дромосом — Бегом. Спартанские юноши постоянно состязались здесь в беге. Прохожие с удивлением разглядывали колесницу с великолепными конями и двумя прекрасными женщинами. Но если в Афинах на такое явление сбежалась бы тысячная толпа, то в Спарте приезжих окружили лишь несколько десятков воинов и эфебов, очарованных красотой девушек и лошадей. Тем не менее, когда спутники догнали их и вместе выехали на широкую аллею, осененную гигантскими платанами, то приветственные клики возобновились с особенной силой. Эоситей вскоре остановился около небольшого святилища, построенного на самом краю Платановой рощи (как называлась аллея). Эгесихора сошла с колесницы. Преклонив колени, она совершила возлияние и зажгла кусочек ароматной смолы лавзониевого кустарника. Менедем объяснил Таис, что этот храм посвящен памяти Киниске, дочери Архидема, спартанского царя, первой из женщин Эллады и всей ойкумены, одержавшей на олимпийских играх победу в состязании тетрипп — очень опасном деле, требовавшем великого конного искусства.
    — Она разве сестра Агиса? Святилище выглядит древним, — недоуменно спросила Таис. Спартанец улыбнулся своей детской, чуть наивной улыбкой.
    — Это не тот Архидем, отец нашего царя, а древний. Очень давно это было…
    Спартанцы, видимо, признали Эгесихору наследницей своей героини, приносили ей цветы и наперебой звали в свои дома. Эоситей отклонил все приглашения и повез прекрасных гостей в большой дом с обширным садом. Множество рабов разного возраста выбежали принять лошадей, а гордый спартанец повел свою возлюбленную и её подругу во внутренние, совсем не роскошно обставленные покои. Когда девушки остались на женской половине, вовсе не так строго отграниченной от мужской, как в Афинах, Таис спросила подругу:
    — Скажи, зачем ты не останешься здесь, в Спарте, где ты родная, где нравишься народу и…
    — Пока у меня есть моя четверка, красота и молодость. А дальше что? Спартанцы бедны — видишь, даже племянник царя едет наемником в чужую страну. Поэтому я — гетера в Афинах. Мои соотечественники, мне кажется, увлеклись физическим совершенством и воинским воспитанием, а этого недостаточно теперь для успеха в мире. В древности было иначе.
    — Ты хочешь сказать, что лаконцы променяли образованность и развитие ума на физическую доблесть?
    — Еще хуже. Они отдали свой мир чувства и разума за боевое военное превосходство и тотчас попали под жестокую олигархию. Они несли смерть и разрушение другим народам в беспрерывных войнах, никому не желая ничего уступать. И теперь моих соотечественников в Спарте много меньше, чем афинян в Аттике. И спартанки отдаются даже своим рабам, лишь бы получить побольше мальчиков, которых вырастает мало, очень мало по сравнению с тем, что пожирают военные дела.
    — Я понимаю, почему ты не хочешь оставаться здесь. Прости меня за незнание. — Таис ласково обняла Эгесихору, и сильная лакедемонянка прижалась к ней подобно Гесионе.
    Спартанцы удерживали своих очаровательных гостей, день за днем заставляя их откладывать отъезд. Наконец Таис категорически заявила, что её люди разбегутся и ей пора приводить в порядок наспех собранные в путь вещи.
    Обратный путь был гораздо более долгим. Таис хотела посмотреть незнакомую ей страну. Поэтому Эгесихора и Эоситей умчались вместе на четверке, а Менедем стал возницей Таис. Они ехали не спеша, иногда сворачивая с главной дороги, чтобы посмотреть легендарное место или старый храм. Таис поразило огромное количество храмов Афродиты, нимф и Артемиды. Святилища, скромные по размерам, укрывались в священных рощах, которыми была усеяна буквально вся Лакедемония. Поклонение женским божествам в Спарте соответствовало высокому положению женщин, свободно разъезжавших и ходивших повсюду, отправлявшихся в одинокие странствия. Участие девушек в гимнастике, атлетических соревнованиях, общественных празднествах наравне с юношами не удивляло гетеру — она много об этом слышала. Праздники здесь собирали не только показывавших свои достоинства обнаженных юношей, но и девушек, гордо шествовавших мимо толпы восхищенных зрителей в храм жертвоприношения и священных танцев.
    Все гетеры высшей коринфской школы считали себя знатоками танцев и руководили юными ученицами — аулетридами. Древнее сочинение о танцах Аристокла учили наизусть. Но впервые в жизни Таис увидела превосходное исполнение танцев множеством народа прямо на улицах столицы. В честь Артемиды, здесь считавшейся богиней безупречного здоровья, совершенно нагие девушки и юноши танцевали Кариотис — очень гордый и величавый танец — или Лампротеру — танец чистоты и ясности. Гормос исполнялся людьми постарше — обнаженные мужчины и женщины кружились кольцом, взявшись за руки, изображая ожерелье.
    Совсем очаровал гетеру Ялкаде — детский танец с чашами воды. Слезы восторга подступили к горлу, когда она следила за рядами прелестных спартанских детей, полных здоровья и удивительно владевших собою. Всё это воскресило для Таис обычаи древнего Крита и предания о праздниках Бритомартис — критской Артемиды.
    Влияние древней религии с главенством женских божеств здесь ощущалось гораздо сильнее, чем в Аттике. В Спарте, при меньшем числе людей, было больше земли, и лаконцы могли отводить много места под луга или рощи. Действительно, Таис видела по дороге гораздо больше стад, чем на пути такой же длительности от Афин до Соуниона — оконечного мыса Аттики, где над страшным обрывом у берегового утеса воздвигается новый храм Голубоокой Девы.
    Менедем и Таис доехали до Гитейона лишь после заката, встреченные пожеланием долгой жизни и многих детей, какие раздаются во время нимфия — брачного торжества. Менедем почему-то рассердился и хотел было покинуть круг веселых соратников, как вдруг явился маленький мессениец и объявил, что всё готово к завтрашней охоте.
    В обширных камышовых зарослях между Эвротом и Геласом обосновалось стадо громадных кабанов. Их ночные вылазки нанесли урон окрестным полям и даже священной роще, полной цветов. Всю её изрыли голодные свиньи, скопившиеся в прибрежных тростниках.
    Военачальники, от самого стратега Эоситея до последнего декеарха, возликовали. Охота на кабанов в камышах особенно опасна. Ничего не видно вокруг, кроме узеньких тропинок, протоптанных животными в разных направлениях. Словно высокие стены, стояли камыши локтей в семь высотою, закрывающие полнеба. В безветренной духоте звонко хрустят то там, то сям сухие стебли. В любое мгновение камыш может расступиться, пропуская разъяренного секача с длинными, острыми, как кинжалы, клыками или взбешенную свинью. Движения животных подобны молнии. Растерявшийся охотник не успеет сообразить, как окажется на земле, с ногами, рассеченными ударом клыков. Кабан ещё не столь злобен — ударив, он пробегает дальше. Свинья хуже — свалив охотника, она топчет его острыми копытами' и рвет зубами, выдирая такие куски мяса и кожи, что раны потом не заживают годами. Зато неистовое напряжение в ожидании зверя и короткое, яростное сражение с ним очень привлекательны для храбрецов, желающих испытать своё мужество.
    Воины принялись обсуждать план завтрашней охоты с таким увлечением, что обе гетеры почувствовали себя забытыми. Эгесихора не преминула напомнить о своей великолепной особе. Эоситей прервал совещание, подумал недолго и внезапно решил: пусть паши гостьи тоже примут участие в охоте. Вместе так вместе — в Египет или в камыши Эврота. Менедем поддержал его с такой горячностью, что старшие воины невольно рассмеялись.
    — Это невозможно, господин, — возразил мессениец, — мы погубим красавиц, и только!
    — Подожди! — поднял руку Эоситей. — Ты говоришь, что тут, — он показал на чертеж местности, сделанный на земле, — древнее святилище Эврота. Наверняка оно поставлено на холме?
    — На совсем небольшом пригорке. От святилища осталось лишь несколько камней и колонн, — сказал охотник.
    — Тем лучше. А здесь должна быть поляна — камыши не растут на холме!
    Мессениец только кивнул, и начальник воинов тут же распорядился, чтобы изменить направление гона к древнему храму. Главные охотники укроются на окраине камышовой заросли, перед поляной, а обе гетеры спрячутся в камнях развалины. Другая часть воинов будет сопровождать загонщиков на случай нападения зверей. Небольшой щит и копьё составили всё вооружение каждого смельчака, более опытные прибавили к нему длинные кинжалы. Эоситей особенно настаивал на кинжалах. Если налетающему точно вихрь кабану удастся избежать смертельного удара копьем, то охотнику лучше всего упасть ничком наземь. Кабан будет стараться поддеть клыками, но чем крупнее секач, тем меньше опасность — длинная морда и длинные клыки не дадут животному возможности зацепить свою жертву. Разъяренный зверь будет стараться подбросить человека рылом, чтобы ударить на весу, но если умело отодвигаться, вжимаясь изо всех сил в почву, то можно остаться неуязвимым до тех пор, пока не нанесешь смертельный удар кинжалом. Со свиньей дело плохо. Тут приходится надеяться на помощь щита, отражая им атаки и стараясь схватить зверя за ногу, после чего уже легче поразить свинью кинжалом.
    Кутаясь в светлые химатионы, под цвет сухих камышей и старого мрамора, Эгесихора и Таис старались улечься поудобнее на широких глыбах перекрытий, ещё уцелевших на шести низких колоннах святилища Эврота. Им строго приказали не подниматься и не шевелиться, когда загонщики погонят кабанов к реке, и обе подруги старались заранее найти удобное положение. Поляна была как на ладони. Отчетливо различались фигуры Эоситея, Менедема и ещё двух охотников, укрывшихся за пучками сухого камыша у высокой стены зарослей к западу от поляны. Чтобы показать презрение к опасности, лакедемоняне были без одежды, как при домашних делах или в военных упражнениях. Только боевые поножья разрешили себе спартанцы. Гетеры понимали, что каждый из них рискует очень многим. Уход из жизни для профессионального воина не представлял ничего ужасного, особенно при воспитанном в каждом эллине, а не только в этих воинственных «посеянных», мудром и спокойном отношении к смерти. Надгробные памятники и в Аттике, и в Лаконике, и в Беотии говорили о задумчивом прощании, светлой и грустной памяти об ушедших, без протеста, отчаяния или страха. Но для спартанца-воина куда хуже, чем смерть, было увечье, лишавшее его возможности сражаться в рядах своих соплеменников, а свободный лакедемонянин ничего больше не хотел. А если уж свирепые звери настигали человека, то оставалось мало надежды на легкую рану…
    Еще не донеслись издалека удары в щиты и котлы, как послышался треск камыша — и на поляне показался огромный секач. Подруги замерли, вжавшись в камень, а зверь отрывисто принюхивался, поворачивая туда-сюда своё тело. Негнущаяся шея не давала возможности кабану вертеть головой, и эта особенность зверей спасла немало охотничьих жизней.
    Из-за камышовой кочки медленно поднялся Менедем. Опустив левую руку так, что щит прикрыл нижнюю часть его живота и бёдра, он слегка свистнул. Кабан, мгновенно повернувшись, получил удар копья глубоко в правый бок, со звонким хрустом сломал древко и ринулся на атлета. Глухо лязгнули клыки по щиту, и Менедем не устоял. Оступившись через кочку сзади, спартанец полетел вверх тормашками в неглубокую яму. С боевым кличем на зверя набросился Эоситей. Кабан подставил ему левый бок, и всё было кончено.
    Менедем поднялся сконфуженный, укоряя своего начальника за вмешательство. Гораздо интереснее было бы ему самому прикончить зверя. Эоситей пообещал на следующий раз не вмешиваться. Однако охота не получилась так, как этого хотелось спартанцам. Едва загремели удары и понеслись крики загонщиков, придвигаясь всё ближе справа от морской стороны болота, как на поляну выскочило сразу не меньше десятка крупных кабанов. Звери опрокинули двух воинов, стоявших у правого угла поляны, понеслись к реке, повернули и напали на Эоситея и Менедема. Менедем отбивался от взбешенной свиньи, а Эоситей на этот раз был повержен особенно громадным секачом. Седая щетина высоко вздыбилась на могучем хребте, слюна и пена летели с лязгающих клыков в ступню длиной. Эоситей вжался в землю, потеряв щит, выбитый ударом зверя, бросил копьё и крепко сжимал длинный персидский нож. Секач резким толчком рыла старался подбросить его, чтобы достать клыками, клал на спину спартанца огромную голову и, подгибая передние ноги, силился зацепить клыками. Эоситей отодвигался, напряженно следя за чудовищем, а зверь проявлял особенное упорство. Борясь с чудовищем, чтобы не дать ему приподнять себя, стратег не мог нанести ему смертельный удар. Эгесихора и Таис не дыша следили за борьбой, забыв про Менедема, сдерживавшего атаку старой, опытной в сражениях, свиньи. Эгесихора вдруг вцепилась в плечо Таис. Её подруга заметила тоже, что секач подвигал Эоситея к выступу кочковатой почвы. Ещё немного, и стратегу некуда будет подвигаться и тогда…
    — Аи-и-и-и! — издала пронзительный «ведьмин» визг Таис. Хлопая в ладоши, она перегнулась с каменной глыбы. Кабан резко метнулся в сторону, чтобы взглянуть на нового врага. Этого мгновения хватило Эоситею, чтобы ухватить секача за заднюю ногу и погрузить кинжал в его бок. Кабан вырвался — только Геркулес или Тесей могли бы удержать такого гиганта, и прянул к Таис. Знаменитая танцовщица обладала реакцией амазонки, успела откинуться назад и свалиться по ту сторону каменной плиты. Секач грянулся всей тяжестью о камень, пробороздив на пестрых лишайниках глубокую, забрызганную кровью рытвину. Эоситей, подобрав копье, прыгнул к зверю, который изнемог от раны, и позволил себе нанести ещё удар, закончивший схватку. Слева раздался победный вопль — это товарищи Эоситея и Менедема справились наконец со своими зверями, да и Менедем прикончил злобную свинью. Спартанцы собрались вместе, отирая пот и грязь, восхваляя Таис, получившую всё же два порядочных синяка от падения на камни. Загонщики уже миновали заросль перед поляной, и гон ушел к северу, там, где стояли младшие военачальники. Четверо охотников, сражавшихся на поляне, решили идти к Эвроту, омыться и поплавать после битвы, пока слуги будут разделывать добычу и готовить мясо для вечернего пира. Эоситей посадил Таис на своё широкое, порядком исцарапанное плечо и понес к реке, сопровождаемый шутливо-ревнивой Эгесихорой и неподдельно угрюмым Менедемом.
    — Смотри, Эоситей, предупредил ли ты наших красавиц об опасных свойствах Эврота, — крикнул Менедем в спину начальнику, широко шагавшему со своей прекрасной ношей. Эллины любили носить обожаемых женщин — это служило знаком уважения и благородства стремлений. Стратег не ответил и, только опустив Таис на землю у самого берега, сказал:
    — Эгесихора знает, что Эврот течет из-под земли. В его вершине около Фения в Аркадии, там, где «Девять Вершин», есть развалины города, называвшегося в честь жены Ликаона, пеласга, сына Каллисто. Под девятиглавой горой Ароания есть ущелье страшной глубины, в котором даже летом лежит снег. Из ущелья в горах небольшим водопадом падает на скалу ручей Стикс. Вода его смертельна для всего живого, разъедает железо, бронзу, свинец, олово и серебро, даже золото. Чёрная вода Стикса бежит в чёрных скалах, но потом становится ярко-голубой, когда скалы испещряются вертикальными полосами чёрного и красного — цветами смерти. Стикс впадает в Критос, а тот — в нашу реку и, растворяясь в ней, делается безвредным. Но в какие-то дни, известные лишь прорицателям, струи Стиксова ручья не мешаются с водой Эврота. Говорят, их можно увидеть — они отливают радугой старого стекла. Того, кто пробудет в этой струе некоторое время, ждет Аория — безвременная смерть. Вот почему иногда купанье в нашей реке может причинить беду.
    — А как же вы все? Неужели не решаетесь?
    — Клянусь Аргоубийцей, мы даже не думаем об этом, — сказал подоспевший Менедем, — всех нас ждет аоротанатос (ранняя смерть).
    — Тогда зачем же пугаете нас? — укорила спартанцев Таис, распуская узел ленты под тяжёлым пучком волос на затылке. Чёрные их волны рассыпались по плечам и спине. Будто в ответ Эгесихора выпустила на свободу свои золотые пряди, и Эоситей восхищенно хлопнул себя по бёдрам.
    — Смотри, Менедем, как хороши они рядом. Золотая и чёрная, им всегда надо быть вместе.
    — А мы и будем вместе! — воскликнула Эгесихора, Таис медленно покачала головой.
    — Я не знаю. Я не договорилась ещё с Эоситеем о навлоне — цене моего проезда в Египет. У меня не так много серебра, как сплетничают в Афинах. Мой дом там стоил немало.
    — Зачем же ты поселилась вблизи Пеларгикона! — сказала Эгесихора. — Я давно говорила тебе…
    — Как ты сказала? — невольно рассмеялась Таис.
    — Пеларгикона — аистового склона. Так шутя называют лакедемоняне ваш Пеласгикон в Акрополе. Ну, пойдем выше по течению. Я вижу там рощу ив.
    Ивы особенно почитались гетерами, как деревья, посвященные могучим и смертоносным богиням Гекате, Гере, Цирцее и Персефоне. Ивы играли немалую роль в колдовских обрядах Богини-Матери в лунные ночи.
    Обе гетеры нашли низко нависшие над водой стволы старых деревьев, купавших свои ветви в быстрых светлых струях и как бы занавесивших глубокую заводь. Таис, закрутив натуго волосы, поплыла к другому берегу, оставив позади хуже плававшую и осторожную на воде подругу. Белые водяные лилии набросили покров своих листьев на глубокий омут под берегом, весь залитый полуденным солнцем. Таис с детства любила заросли ненюфар. На темной и глубокой воде они, казалось, скрывали какую-то тайну: обиталище прекрасных нимф реки, утонченную драгоценную вазу или сверкающий перламутр раковины. Когда Таис научилась нырять, то ей понравилось уходить вглубь, под кувшинки, и любоваться хвостатыми ромбиками света на ровном темном дне и зыблющимися солнечными столбиками, просекающими сумрачную воду. И вынырнуть вдруг на ослепительный зной среди поляны блестящей плавающей зелени и цветов, над которыми вьются радужнокрылые стрекозы…
    И сейчас, как в детстве, Таис вынырнула средь лилий. Нащупав ногой на дне осклизлый корявый ствол, она стала на него и широко раскинула руки поверх листвы, озираясь вокруг в приливе сил и желания учинить какую-нибудь проказу. Но подруга осталась на правом берегу, воины хохотали и плескались где-то ниже за поворотом реки, а здесь только журчанье струй по камешкам и ветвям нарушало знойную тишину боэдромиона — последнего месяца лета. В подмыве берега чернели гнезда щурок. Красивые, зеленые с золотом птицы уже давно вывели птенцов и научили их летать. Остроносые, нарядные и быстрые щурки сидели в ряд на горизонтальной сухой ветке, греясь на солнце после ночной прохлады. «Скоро, совсем скоро они улетят на юг, в Ливию, откуда появляются каждый год, — подумала Таис, — а ещё раньше поплыву туда я». Она оглянулась на тихую, горящую в солнце заводь, железно-зеленую листву старых ив и заметила двух гальцион — зимородков. Они мелькали ярко-синей пестрядью своих коротких крыльев под сломанным деревом. В детстве Таис жила на небольшой реке. Милые воспоминания подступили к ней, пробежали грустной радостью и умчались вдаль, сменившись последовавшим затем светлым и горьким опытом жизни. Она узнала необъятное море, его власть и мощь, так же как и море жизни. Но оно не страшило молодую гетеру. Полная сил и уверенности в себе, она стремилась дальше в Египет, всегда бывший для эллинов страной мудрости и тайны. Сильными взмахами рук она переплыла Эврот. В протоке, казавшейся сумрачным коридором из деревьев, соединявших свои ветви с противоположных берегов, она не сразу нашла Эгесихору. Спартанка лежала ничком на толстом, почти горизонтальном стволе над водой, распустив свои великолепные волосы по обе стороны дерева, подобно покрывалу золотистого шелка. Её белая кожа, оберегаемая от загара, отливала молочно-опаловым блеском, свойственным только истинным хризеидам. Таис, смуглая, наперекор аттической моде, с иссиня-чёрными волосами критянки, выбралась на дерево и в тени показалась сожженной солнцем жительницей южных стран.
    — Довольно нежиться, слышишь, нас зовут! — вскричала Таис, сгибая пальцы, как когти хищника и угрожающе подбираясь к ступням подруги.
    — Не боюсь, — презрительно сказала спартанка, лягнув на всякий случай Таис, которая и так едва удерживалась на стволе и сразу полетела в воду. Не встретив ожидаемого сопротивления, Эгесихора тоже скатилась с дерева и с негодующим воплем: «Волосы! Напрасно сушила!» — окунулась с головой в глубокий омут. Обе гетеры дружно поплыли на берег, оделись и принялись расчесывать друг другу косы.
    Солнце стояло уже высоко. Слегка дурманящий запах кипера несся с болотистых берегов.
    — Я заметила здесь очень много киуры, — сказала Таис, — видимо, твои сестры не пользуются этим растением.
    — Надо послать наших ещё собрать и насушить в запас. Не знаю, есть ли что-либо подобное в Египте, — ответила потягиваясь Эгесихора.
    Купанье, пробудившее детские воспоминания Таис, вызвало приступ грусти. Как бы ни манили далекие страны, надолго покидать родину всегда печально. И афинянка спросила у подруги:
    — Скажи, тебе не хотелось бы вернуться в Афины, сейчас, без промедления?
    Эгесихора удивленно и насмешливо сощурила один глаз.
    — Что тебе взбрело в голову? Меня схватят при первом появлении…
    — Мы можем причалить к Фреатто и вызвать туда судилище. — Таис напоминала спартанке о древнем обычае афинян. Каждый изгнанник или беглец мог причалить на корабле к месту берега около Пирея, где находился колодец, и с борта корабля оправдываться перед судом во возведенных на него обвинениях. Место считалось священным, и, даже если изгнанник признавался виновным, ему не грозила погоня, пока он был на своем корабле.
    — Я не верю в святость этого обычая. Твои соотечественники стали вероломны за последние века, после Перикла, — ответила Эгесихора, — впрочем, я не собираюсь возвращаться. И тебе нечего бояться — мои спартанцы довезут до самого места…
    Опасения Таис, что ей не хватит серебра на уплату за проезд, не оправдались. Эоситей позволил (не без участия Эгесихоры) ей взять всех слуг и обещал доставить не до Навкратиса, а прямо до Мемфиса, где в бывшем тирском стратопедоне — военном лагере — должен был разместиться отряд спартанских наемников.
    Таис отлично переносила морскую качку. Навсегда запомнился ей энатэ фтинонтос — девятый день убывающего боэдромиона, когда корабль стратега и наварха Эоситея вплотную подошел к берегам Крита. Они плыли, не заходя на Китеру, прямиком по Ионическому морю, пользуясь последними неделями предосеннего затишья и стойким западным ветром. Лакедемонцы всегда были отличными мореходами, а вид их судов внушал ужас всем пиратам Критского моря, сколько бы их ни было. Корабли прошли близ западной оконечности Крита, обогнули Холодный мыс, иначе Бараний лоб, на юго-западе острова, перед чащами дремучих лесов, где по преданиям ещё обитали древние демоны. Леса покрывали весь остров, казалось состоящий из одних гор, почти чёрных вдали, светлых, белеющих обрывами известняков на побережьях. Критские леса состояли преимущественно из кипариса с горизонтальными ветвями, создававшего суровый темный фон гор и мрак густых рощ. Радостно высоких сосен и тяжковетвистых дубов осталось немного. Тысячелетия строительства кораблей и сельского хозяйства превратили высокоствольные рощи в заросли кустарников барбариса и вишни, а межгорные широкие долины, незаметные с моря, поросли маслинами и виноградниками, полями пшеницы. Корабль Эоситея вошел в широкий, открытый всем южным и западным ветрам Срединный залив. Над ним расположились сразу три древних города, и среди них самый старый, не уступающий Кноссу, Фест, чье основание тонет во тьме прошедших времен. Перед тем как идти к Прекрасным Гаваням, где надлежало запастись вкусной водой для долгого перехода к Египту, корабли причалили у Маталы. Темные закругленные выступы горных склонов, покрытых лесом, спускались к воде, разделенные серповидными вырезами светлых бухт, сверкающих в солнце пеной наката и колеблющимися зеркалами прозрачной воды. Сияющая синева открытого моря у берегов Крита превращалась в лиловую, а ближе к берегу в зеленую кайму, с упорным равнодушием моря плескавшуюся на источенные чёрными ямами и пещерками белые известняки.
    Туманная синева плоскогорий укрывала развалины громадных построек древности невообразимой. Необхватные тысячелетние оливковые деревья выросли из расселин разбитых землетрясениями фундаментов и лестниц из исполинских камней. Мощные, расширявшиеся кверху колонны ещё подпирали портики и лоджии, угрюмо и грозно чернели входы в давно покинутые дворцы. Платаны и кипарисы, поднявшиеся высоко в ясный небосвод, затеняли остатки стен, где из-под обрушенных обломков, там, где уцелевшие перекрытия защищали внутренние росписи, проступали человеческие фигуры в красках ярких и нежных.
    У одного из хорошо сохранившихся зданий Таис, повинуясь неясному влечению, взбежала на уцелевшие ступени верхней площадки. Там, в кольце растрескивавшихся колонн, местами сохранивших темные пятна — следы пожарища, — под уложенными ступенчатыми кругами плитами кровли оказался круглый бассейн. Великолепно притесанные глыбы мрамора с зелеными прожилками слагали верхнее кольцо глубокого водоема. Вода просачивалась через пористый известняк, заградивший выход источника, фильтруясь, приобретала особенную прозрачность и стекала по отводной трубе, поддерживавшей постоянный уровень водоема уже в течение многих столетий. Яркая синева неба через центральное отверстие кровли высвечивала голубизной священную воду. Бассейн предназначался для ритуальных омовений жрецов и жриц, перед тем как приблизиться к изображениям грозных божеств — Великой Матери и Потрясателю Земли (Посейдону), погубившему критское царство и великий народ.
    Странный запах почудился Таис. Возможно, камни бассейна ещё хранили аромат целебных трав и масел, которыми некогда славился Крит. Стены водоема впитали навсегда аромат священных омовений, совершавшихся здесь тысячелетиями…
    Таис вдруг сбросила одежду и погрузилась в чуть слышно журчавшую воду, как бы прикоснувшись к чувствам своих далеких предков.
    Встревоженный зов Эгесихоры вернул её к действительности. Неробкая спартанка поддавалась смутному ощущению страха, внушенного величественными развалинами непонятного и неизвестного назначения.
    Таис стряхнулась, как жеребенок, оделась и поспешила навстречу подруге.
    Эгесихора остановилась около изображения женщины в светло-голубой одежде, с развевавшимися крупными завитками прядями чёрных волос и поманила к себе спутников.
    Большой глаз, смотревший открыто и лукаво, гордые — чертой — брови, прямой нос, немного длинный и не с такой высокой переносицей, как у эллинов, особая форма рта, соединявшая чувственность с детским очерком короткой верхней губы, чуть выступающая нижняя часть лица…
    Эгесихора обняла ладонями необычайно тонкую талию подруги, стянув складки хитона как тугим поясом, и спартанцы с восторгом захлопали в ладоши — если не сестра, то родственница изображенной на стене дворца женщины стояла перед ними в образе Таис.
    — Неужели так? — отступая назад, воскликнула гетера.
    Странное чувство тревоги проникло в душу Таис. Слишком велика была древность смерти, откуда выступила эта критская женщина, слишком давно ушли в подземное царство те, кто строили эти дворцы, писали портреты красавиц, сражались с быками и плавали по морям.
    Неисчислимая, невообразимая чаша ушедших лет, сравнимая лишь с Египтом.
    Таис поспешила на солнечный свет, зовя за собой притихших спутников и смущенную, словно она заглянула в запретное, Эгесихору.
    На южном берегу Крита солнце заливало землю ослепительным светом, но не было дивной прозрачности воздуха, свойственного Элладе. Голубоватая дымка задергивала дали, и зной казался злее и сильнее, чем на аттических берегах.
    По слабо всхолмленному плоскогорью от развалин протянулась полоса каменных плит, углубившихся в почву, заросших высокой сухой травой и покрытых лишайниками. В конце этой древней дороги, там, где она, скрываясь во впадине, снова показывалась на ближайшем возвышении, стояла громадная глыба, а на ней высеченный из очень крепкого камня символ — высокие бычьи рога. Словно один из подземных быков Посейдона начал выбираться на поверхность и выставил свои исполинские рога. В них было нечто зловещее, напоминавшее людям, что они — всего лишь эфемерные обитатели Геи и ходят по зыбкой почве, под которой гнездятся, зреют и готовятся к ужасным потрясениям невидимые стихии.
    Длинные тени пролегли от рогов и протянулись к Таис, стараясь захватить её между своими концами. Так, должно быть, священные пятнистые быки Крита нацеливались на девушек — исполнителей ритуального танца-игры. Гетера быстро прошла между полосами теней до залитой солнцем вершины второго холма, остановилась, посмотрела кругом и всем своим существом поняла, что земля её предков — это область мертвых, стертых временем душ, унесших свои знания, мастерство, чувство красоты, веры в богов, песни и танцы, мифы и сказки в темное царство Аида. Они не оставили после себя ни одного надгробия, подобного эллинским, в которых лучшие ваятели отражали живую прелесть, достоинство и благородство ушедших. Глядя на них, потомки стремились быть похожими на предков или превзойти их. Таис не могла забыть чудесные надгробия Керамика, посвященные молодым, как она сама, женщинам, вроде столетней давности памятника Гегесо, сохранившего образ юной женщины и её рабыни. А здесь не было видно некрополей. Замкнувшись на своем острове, не доступном в те времена никому, древние критяне не передавали своего духовного богатства окружавшим народам.
    Богоравные дети моря, они закрыли свой остров завесой морской корабельной мощи, не опасаясь нападений диких народов.
    Никаких следов укреплений не видела Таис, не описывали их и путешественники. Прекрасные дворцы у самых гаваней, богатые города и склады, настежь открытые морю и не защищенные с суши, наглядно говорили о силе морского народа.
    Непостижимо прекрасное искусство критян совсем не изображало военных подвигов. Образы царей-победителей, избиваемых жертв, связанных и униженных пленников отсутствовали во дворцах и храмах.
    Природа — животные, цветы, морские волны, деревья и среди них красивые люди, преимущественно женщины, жертвоприношения и игры с быками, странные звери, не виданные ни в Элладе, ни на финикийских побережьях. Высота их вкуса и чутья прекрасного удивляла эллинов, считавших себя превыше всех народов ойкумены.
    Легкая, радостная живопись, полная света и чистых красок. Изваяния, посвященные женщинам, зверям и домашним животным, удивительные раковины, сделанные из фаянса, и… никаких могучих героев, размахивающих мечами, вздымающих тяжкие щиты и копья.
    Разве была ещё где-нибудь в мире такая страна, отдавшая всё своё искусство гармонической связи человека и природы, и прежде всего женщине? Могущественная, древняя, существовавшая тысячелетия? Разве не знали они простого закона богов и судьбы, что их нельзя искушать длительным процветанием, ибо следует расплата, страшное вмешательство подземных божеств? Вот боги и покарали их за то, что дети Миноса забыли, в каком мире они живут.
    Обвалились великолепные дворцы, пронизанные каскадами и бассейнами с хрустальной водой, остались навсегда непрочитанными письмена, утратили свой смысл фрески тончайшей живописи. И заселили остров чужие племена, враждующие между собой и со всеми другими народами, которые так же относятся к истинным обитателям Крита, как варвары гиперборейских лесов к эллинам и их предкам пеластам.
    Спартанцы шли позади задумчивой Таис, не решаясь нарушить её размышления, слегка суеверно взирая на нее. А Таис, спускаясь к побережью, продолжала думать.
    Неужели и солнечная красота, созданная и собранная Элладой, тоже исчезнет в Эребе, как сверкающий поток исчезает в неведомой пропасти? И Египет, куда она так стремится, не будет ли он тоже царством теней, растворяющихся в новой жизни памятью о былом? Не поступила ли она легкомысленно, оставив Элладу?
    Что ж, назад путь не закрыт, в Афинах остался её дом и…
    Таис не додумала. Беззаботно тряхнув головой, она побежала вниз по вьющейся меж горных отрогов тропинке, не слушая удивленных спутников. Она остановилась только в виду бухты с мерно качавшимися кораблями. Скоро великое море разделит её и всё то родное, что осталось в Элладе. Единственно близким человеком с ней будет Эгесихора — подруга с Коринфской школы гетер, полудетских грез и взрослых разочарований, спутница великолепного успеха…
    Кормчий говорил, что до берега Либии отсюда четыре тысячи стадий. И ещё плыть тысячу стадий вдоль берегов до Навкратиса. При благоприятном ветре дней десять пути. На других кораблях египтяне повезут их по одному из русел великой дельты Нила. Не меньше тысячи стадий надо проплыть до Мемфиса, вверх по реке.
    Афродита Эвплоя — богиня моряков — была милостива к Таис необыкновенно. Очень редко в конце боэдромиона стояла погода, похожая на гальционовые (зимородковые) дни перед осенним равноденствием. В самую середину шумно-широкого моря вошли корабли, когда безветрие вдруг сменилось знойным и слабым нотом. Гребцы выбились из сил, гребя против ветра, и Эоситей велел отдохнуть до вечера, щадя силы свободных воинов. Он не взял рабов, чтобы корабли вместили весь большой отряд.
    На синей, распыляющейся вдали голубой дымкой поверхности моря ходили плавные волны мертвой зыби, раскачивавшей остановленные корабли словно уток на ветреном озере. С ливийских берегов дул несильный, но упорный горячий ветер, приносивший сюда, за две тысячи стадий на середину моря, дыхание яростных пустынь. Такое же расстояние отделяло корабли и от критских берегов. Эгесихора с легкой жутью вглядывалась в темно-синие впадины между волнами, стараясь представить себе страшную, никем не измеренную бездну морской глубины. Таис несколько раз лукаво поглядела на подругу, распаренную и утратившую свой обычный вид победоносной богини. На палубе, под навесом и в трюме, на запасах еды и вооружения, лениво разлеглись люди. Другие, более крепкие или более нетерпеливые, стояли, прислонившись к ивовым плетенкам над бортами, и пытались найти прохладу в веянии ливийского Нота, под легким напором которого корабли едва заметно отступали назад, к северу.
    Хмурый начальник Эоситей, недовольный задержкой, сидел в кресле на корме. Около него в различных позах развалились на тростниковой циновке его помощники, подобно простым воинам снявшие с себя всякую одежду.
    Таис незаметно поманила Менедема.
    — Ты можешь подержать мне весло? — И объяснила недоумевающему атлету, что она хочет сделать. Менедем втащил огромное весло поглубже в отверстие уключины, чтобы его лопасть стала перпендикулярно борту. Под удивленными взглядами всех находившихся на палубе Таис сбросила свой последний покров, прошла по обводному брусу снаружи, держась за плетеную стенку, ступила на весло, немного постояла, примеряясь к размахам качки, и вдруг оттолкнулась рукой от борта. С ловкостью финикийской канатоходки Таис пробалансировала на весле, мелкими шагами пробежала до конца и бросилась в воду, скрывшись в глубине темно-цветной маслянистой волны.


    — Она сошла с ума! — крикнул Эоситей, а Гесиона с горестным воплем кинулась к борту. Чёрная голова Таис, туго обтянутая традиционной лентой лемнийской прически, уже появилась на вершине волны. Гетера поднялась из воды, посылая смотревшим на неё спартанцам поцелуй и звонко хохоча. Эоситей, забывший о лени, удивленно вскочил и подошел к борту в сопровождении Эгесихоры.
    — Это ещё что такое? Уж не дочь ли самого Посейдона твоя черноволосая афинянка? Её глаза не голубые, однако!
    — Не нужно искать потомков богов среди нас, смертных, — засмеялась спартанка, — ты видел её таинственное сходство с теми, кто покинул критские дворцы тысячу лет тому назад? От матери-критянки в ней возродились её предки. Критянин Неарх рассказывал мне, что они нисколько не боятся моря.
    — Мы, спартанцы, тоже владеем морским искусством лучше всех других народов!
    — Но не критян! Мы боремся с морем, опасаемся его, избегаем без крайней нужды его коварных объятий, а критяне дружат с морской стихией и всегда готовы быть в нем, в радости и в печали. Они понимают его, как любовника, а не изучают, как врага.
    — И всё это тебе открыл Неарх? Я что-то слышал, будто вы обменялись клятвой Трехликой Богини? Он бросил тебя, как ненужную игрушку, и ушел в море, а ты ночами рыдала на берегу. Если мы встретимся…
    Начальник воинов не кончил, встретившись с потемневшим взглядом гетеры. Она вскинула голову, раздув ноздри, и вдруг рванула головную повязку, сбросив на спину всю массу своих золотых волос. Едва она поднесла руки к застежкам хитона, как Эоситей остановил ее.
    — Что ты хочешь делать, безумная?! Ты плаваешь хуже Таис и…
    — И всё же последую за ней, доверяясь критскому чутью, если никто из храбрых моих соотечественников не может одолеть своего страха. Они больше любят сплетничать, как афиняне!
    Эоситей подпрыгнул, как от удара бичом, метнул на свою возлюбленную яростный взгляд и, не сказав ни слова, ринулся за борт. Огромное тело спартанца упало неловко в провал между волнами, издав тупой и громкий всплеск. Он попал серединой тела между волнами, поневоле изогнулся и ударился животом так, что, несмотря на всю свою мощь, потерял дыхание и скорчился от боли. Таис, издалека наблюдавшая сцену между подругой и начальником, стрелой скользнула под волнами, крепко прижав руки к бокам, на помощь Эоситею. Она поняла, что лаконский начальник, хоть и отличный пловец, не умеет прыгать с высоты в волнующееся море. Эоситей, оглушенный и опрокинутый волной, почувствовал, что его подтолкнули из глубины под плечи. Голова его очутилась на гребне встающего вала, он набрал воздуха и опомнился, увидев рядом веселое лицо Таис. Рассерженный на собственную неловкость, ещё острее уязвившую его при воспоминании о великом пловце Неархе, спартанец оттолкнул протянутую руку афинской гетеры, окончательно справился с собой и поплыл прочь, с каждым взмахом рук всё увереннее. С боевым кличем следом за начальником с его корабля и других в шумящую синюю воду посыпались десятки тел.
    — Лови ее! — кричали воины, строясь в цепочку наподобие невода и окружая Таис, будто легендарную морскую нереиду. Афинянка, легко скользя, уплывала всё дальше, а воины резкими взмахами рук и сильными ударами ног старались догнать ее. Эоситей, охладившись в море, снова стал энергичным навархом.
    — Остановите ее! Шалая девчонка перетопит моих воинов! — завопил он, поднимаясь над водой и делая энергичные жесты, приказывал Таис вернуться. Она поняла и повернула назад прямо в полукруг гнавшихся за ней спартанцев. Те остановились, поджидая, чтобы с торжеством схватить беглянку. Под ликующие крики Таис оказалась в тесном кольце преследователей, десятки рук протянулись со всех сторон, и тут гетера исчезла. Воины заметались, ныряя в разные стороны, но Таис, нырнувшая глубже всех, успела проплыть под водой четверть стадии и появилась далеко за линией преследователей. Пока они поворачивали и набирали скорость, афинянка была уже у корабля, уцепившись за брошенный канат. Менедем вытащил её на палубу, к разочарованию «охотников». В довершение позора многие из пловцов ослабели в погоне и борьбе с волнами, и их пришлось поднимать на корабли при помощи лодок. Эоситей, запыхавшийся, усталый, но не злой, вылез по сброшенной ему лестнице и первым делом подошел к афинянке, которую Гесиона уже обернула простыней, осушая волосы египетским полотенцем.
    — Тебя следовало бы оставить посреди моря! — воскликнул лакедемонянин. — И клянусь Посейдоном, в следующий раз я принесу ему эту жертву!
    — И ты не побоишься мятежа? — спросила Эгесихора, вступаясь за подругу. — Впрочем, я уверена, что она приплывет верхом на дельфине впереди нас. Вот они, явились, — спартанка показала на белые пятна пены, сопровождавшие мельканье стремительных чёрных тел, привлеченных игрой своих собратьев — людей на воде.
    — Где научилась она так плавать? — буркнул Эоситей. — И ещё ходить по веслу в качку — это потруднее, чем по канату!
    — Нас всех учили искусству равновесия в школе гетер Коринфа — без этого нельзя исполнять танец священных треугольников. А искусство плавать — так плавать не научишься, надо родиться нереидой…
    Гесиона, осторожно массируя голову Таис, робко выговаривала ей, упрекая в искушении судьбы.
    — И как не боишься ты, госпожа, предстать обнаженной перед таким сборищем воинов. Они ловили тебя как дельфина! — закончила девушка, оглядываясь кругом и как бы опасаясь нового нападения.
    — Если вокруг тебя много истинно храбрых и сильных мужчин, ты можешь считать себя в полной безопасности, — смеясь отвечала ей гетера, — они ведь эллины, и особенно спартанцы. Запомни это, пригодится. Кроме всего, помни, что мужи обычно застенчивее нас. Если мы следуем обычаям, то оказываемся гораздо смелее, а они смущаются.
    — Почему же именно спартанцы?
    — Потому что спартанцы — гимнофилы, как тессалийцы в противоположность гимнофобам — вам, беотийцам, македонцам. Тут спартанцы стоят против моих афинян, как в Ионии золийцы против лидийцев.
    — Про эолийцев я читала. У них даже наш месяц Мунихион называется Порнонионом.
    — Впрочем, все эллины не считают одежду признаком благовоспитанности. А спартанцы и тессалийцы взяли обычаи и законы древних критян. У тех появляться нагими на праздниках и пиршествах было привилегией высшей аристократии.
    — Наверное, отсюда родилась легенда о тельхинах — демонах обольщения, до сих пор живущих на Крите и в глухих местах Ионии?
    — Может быть, мне только кажется, что нагота в Египте была вначале уделом подневольных людей и рабов, в Ионии — правом сильных, на Крите — привилегией царей и высшей аристократии, в Элладе — богов… Пойдем за нашу загородку, мне хочется отдохнуть после моря. Клонария разотрет меня.
    — Я, госпожа, позволь мне!
    Таис кивнула и, закутанная в простыню, удалилась в крошечное отделение под рулевой палубой, отведенное ей, Эгесихоре и их рабыням.
    Растирая Таис душистым маслом, Гесиона спросила, вновь возвращаясь к беспокоившей её теме.
    — А египтяне, они кто: гимнофилы или нет?
    — Гимнофилы, самые древние из всех народов. А вот слыхала ли ты об Афродите Книдской?
    — Той, что изваял Пракситель, твой соотечественник?
    — Он создал две статуи Афродиты с одной и той же модели, гетеры Фрины, одетой в пеплос и нагой. Обе одновременно выставил для продажи. Одетую купили строгие правители острова Коса, а совершенно нагую за одинаковую цену взяли жители Книда. Она стояла в открытом алтаре, светясь желтовато-розовым мрамором своего тела, и, говорят, сама Афродита, спустившись с Олимпа в храм, воскликнула: «Когда же это Пракситель видел меня голой?»
    Прозрачная поверхность статуи придавала ей особое сияние, окружая богиню священным ореолом. Уже много лет поэты, художники, цари и военачальники, ремесленники и земледельцы переполняют корабли, идущие в Книд. Афродита Книдская почитаема несравненно больше Косской, её изображение выбито на монетах. Какой-то царь предлагал за статую простить все долги острова, но книдцы отказались.
    Славу Праксителя разделила его модель — гетера Фрина. Благодарные эллины поставили её портретную статую из покрытой золотом бронзы на лестнице, ведущей к святилищу Аполлона в Дельфах.
    Такова сила божественно прекрасной наготы, и ты не опасайся гимнофилов. Именно они — настоящие люди!

Глава IV. ВЛАСТЬ ЗВЕРОБОГОВ

    В Мемфисе, называвшемся египтянами Весами Обеих Земель, было много эллинов, издавна живших здесь. Таис полюбила этот город, стоявший на границе Дельты и Верхнего Египта, вне дождливой зимы низовий Нила и летнего зноя южной части страны, один из самых старых городов древней земли.
    Греки Мемфиса, в особенности молодежь, были взбудоражены приездом двух красавиц из Афин и осаждали гетер нескончаемыми предложениями хотя бы краткого союза. Однако вскоре выяснилось, что царственная спартанка прочно связана с начальником лаконских наемников и не увлечена ничем и никем, кроме своих неслыханно быстрых лошадей. Впервые здесь видели женщину, управлявшую тетриппой. Молодые египтянки поклонялись Эгесихоре почти как богине, видя в ней олицетворение той свободы, которой они были лишены даже в самых знатных домах.
    Юноши, художники, музыканты и поэты пытались завоевать сердце Таис, посвящая ей стихи и песни, умоляя стать моделью, но афинянка появлялась везде или в паре с Эгесихорой или в сопровождении застенчивого богатыря, при одном взгляде на которого отпадала охота с ним соперничать. Таис соглашалась выступать на симпосионах как танцовщица, покидая их, когда общество становилось буйным от сладкого вина Абидоса. Гораздо чаще она оставляла Мемфис для поездок в знаменитые города и храмы, спеша познакомиться со страной, множество легенд и сказок о которой с детства прельщало эллинов. С беспечностью, удивлявшей Эгесихору и Гесиону, продолжавшую считать себя рабыней Таис, она не спешила обзавестись богатым любовником и тратила деньги на путешествия по стране.
    Мнема, мать всех муз, прибавила для Таис к дарам Афродиты ещё великолепную память. Память, вбиравшая в себя все подробности мира, неизбежно породила любознательность, подобную той, какой обладали знаменитые философы Эллады. Сколько бы ни встречала Таис нового и необычного в Египте, столь отличавшегося от греческого мира, первое впечатление во время плавания от моря по дельте и первых дней, проведенных в Мемфисе, не изменилось. Перед Таис упорно возникало одно из ярких воспоминаний детства. Мать привезла её в Коринф, чтобы посвятить храму Афродиты и отдать в школу гетер.
    В раскинувшемся у подножия огромной горы городе стояла сильная жара. Маленькой Таис очень хотелось пить, пока они с матерью поднимались в верхнюю часть Коринфа. Навсегда запомнилась очень длинная узкая галерея — стоя, ведшая к священному источнику, знаменитому на всю Элладу. В полоске тени внутри галереи веял слабый ветерок, а по обе стороны высокое солнце обрушивало на каменистые склоны море света и зноя. Впереди, под круглой крышей, державшейся на двойных колоннах, ласково журчала, переливаясь, чистая и прохладная вода. А дальше, за бассейнами, где начинался крутой отрог, слепил глаза отраженный свет. Жар и запах накаленных скал был сильнее влажного дыханья источника. Это видение далекого детства слилось у Таис с общим впечатлением от новой страны — Египта. Галерея воды и зелени между двумя пылающими пустынями, протянувшаяся вдоль на десятки тысяч стадий, — расстояние колоссальное для небольших стран Эллады.
    Сады и храмы, храмы и сады, ближе к воде — поля, а с внешнего западного края этой полосы жизни — бесконечные некрополи — города мертвых с неисчислимыми могилами. Здесь не было памятников, но зато строились дома усопших, размерами в обычное жилье человека — для богатых и знатных, и собачью конуру — для бедняков и рабов. И уж совсем чудовищны и подавляющи оказались три царские гробницы — пирамиды, с титаническим сфинксом в семидесяти стадиях ниже Мемфиса по реке. Таис, конечно, слышала много рассказов об усыпальницах фараонов, но не могла вообразить их подлинного величия. Геометрически правильные горы, одетые в зеркально полированный камень, уложенный так плотно, что следы швов между отдельными глыбами едва были заметны. В утренние часы каждая из больших пирамид отбрасывала в серое небо вертикальную колонну розового света. По мере того как поднималось солнце, зеркальные бока каменных громад горели всё ярче, пока в полуденные часы пирамида не становилась звездой — средоточием четырех ослепительных лучей света, крестообразно расстилавшихся над равниной на все стороны мира. А на закате над могилами фараонов снова вставали широкие столбы красного закатного пламени, вонзавшиеся в лиловое вечернее небо. Ниже их резкими огненными лезвиями горели правильные рёбра усыпальниц царей — богов Чёрной Земли, как называли египтяне свою страну. Эти ни с чем не сравнимые творения казались делом рук титанов, хотя знающие люди уверяли Таис, что пирамиды построены самыми обыкновенными рабами, под кнутом и на скудной пище.
    — Если человека крепко бить, — цинично усмехаясь, рассказывал гелиопольский жрец, знаток истории, — он сделает все, что покажется немыслимым его потомкам.
    — Я поняла так: чем больше битья в стране, тем величественнее её постройки. Самые большие постройки в Египте — значит, здесь людей били крепче всего, — недобро сказала Таис.
    Жрец остро глянул и поджал губы.
    — А вы, эллины, разве не бьете своих рабов?
    — Бьем, конечно. Но те, кто много бьет, пользуется недоброй славой и на самом деле низкие люди!
    — Ты хочешь сказать, женщина… — злобно начал жрец.
    — Ничего не хочу! — быстро возразила Таис. — В каждой стране свои обычаи, и надо долго жить в ней, чтобы понять.
    — Что же ты не понимаешь?
    — Великую сложность власти. У нас всё просто — или свободен или раб. Если свободен, то или богат, или беден, или человек, славный искусством, знаниями, воинской или атлетической доблестью. А у вас каждый свободный на какую-то ступеньку выше или ниже другого. Одному что-то позволено, другому меньше, третьему совсем ничего, и все преисполнены зависти, все таят обиду. Кажется, будто здесь только рабы, запертые между двух пустынь, как в большой клетке. Я почти не видела людей, бывавших в других странах ойкумены. Правда, я здесь недавно.
    — Ты наблюдательна, эллинка, даже слишком, — угроза чуть скользнула в словах жреца, говорившего по-гречески с легким прищелкиванием. — Я лучше удалюсь.
    Храмы Египта поразили воображение Таис, резким контрастом с Элладой.
    Каждый греческий храм, за исключением разве самых древних, стоял на возвышенном месте, открытый, лёгкий и светлый, как бы улетавший в пространство моря и неба, или сливавшийся с ароматным воздухом и шумом деревьев священных рощ. Изваяния богинь, богов и героев привлекали к себе неодолимым волшебством красоты. Грань, отделявшая богов от смертных, казалась совсем узкой. Верилось, что боги, склоняясь к тебе, внимают мольбам и вот-вот сойдут со своих пьедесталов, как в те легендарные времена, когда они одаряли вниманием всех людей, от земледельцев до воинов, а не только общались со жрецами, как ныне.
    Храмы Египта! Сумрачные, стиснутые толстыми стеками, чащей массивных колонн, исписанных и исчерченных множеством рисунков и знаков. Святилище укрывало от просторов земли и неба, от ветра и облаков, журчанья ручьев и плеска волн, от людских песен и криков. Мертвое и грозное молчание царило в храмах, незаметно переходивших в подземелья. С каждым шагом мерк умирающий свет, сильнее сгущался мрак. Таис чувствовала себя погружающейся во тьму прошедших веков. Если в храмах Эллады тонкая грань отделяла смертного от обитателей светоносной вершины Олимпа, то здесь чудилось, — всего один шаг до царства Аида, где, потерянные во мраке, с незапамятных времен бродят души умерших. Это ощущение бесконечной ночи смерти угнетало юную женщину. Протестуя всем существом, Таис устремлялась прочь, к свету и жизни. Но входы и дворцы стерегли ряды страшных в своей повторяемости и сверхъестественной жизни статуи львов с человечьими или бараньими головами. Образ сфинкса — ужасной душительницы из мифов Эллады — здесь, в Египте, приняв мужское обличье, стал излюбленным символом власти и силы. Не только сфинксы — все боги Египта, вплоть до самых высших, носили облик зверей и птиц, изображаясь в удивительном смешении человеческих и животных черт. Таис давно видела египетские амулеты, статуэтки и драгоценности, но всегда думала, что египтяне хотели выразить в образе животного лишь особенное назначение талисмана или безделушки. На деле оказалось, что лишь в редких случаях боги на фресках и статуях носили человеческое обличье. Гораздо чаще верующие склонялись перед полулюдьми-полузверями или птицами, иногда уродливыми до гротеска, подобно бегемото-образной Туэрис. Бегемоты и крокодилы внушали Таис отвращение и страх, воздавать же им божеские почести казалось афинянке отвратительным. Некрасивы были и итакалоголовый Анубис, Тот с длинным клювом Ибиса, злая львица Сехмет, корова — Хатор, баранье воплощение Хнума. Огромные изваяния хищных птиц — коршун Ра и сокол Гор, какими их изображали в самые древние времена, производили куда более величественное впечатление. Сложная иерархия богов осталась столь же непонятной афинянке, как и множество чинов и званий в общественных отношениях египтян. В каждом мало-мальски значительном городе главенствовал свой бог, а большие храмы, владевшие огромными землями и множеством рабов, также отдавали предпочтение одному из сонма божеств, за тысячелетия существования страны много раз сменявших своё главенство.
    Больше всего удивляло Таис звероподобие богов у народа, перед мудростью и тайными науками которого эллины преклонялись. Она знала, что в Саисе учились великие мудрецы Эллады — Солон, Пифагор и Платон, почерпнул огромные знания Геродот. Как же мог житель Египта склоняться перед чудовищами вроде крокодила — бессмысленной и гнусной твари, не способной ни на что, кроме пожирания? Неужели нельзя было выразить характер бога иначе, чем насадив на человеческое тело голову шакала или ястреба? Если бы египтяне не были столь искусными художниками, кто-нибудь мог подумать о неумении иными способами выразить дух божества.
    Но вскоре Таис увидела и живое божество — священного быка Аписа — воплощение Пта — главного бога Мемфиса. Руководствуясь двадцатью девятью признаками, жрецы находили Аписа среди тысяч быков, мирно пасшихся на лугах страны, и воздавали ему до самой смерти божеские почести. Затем искали новое воплощение, а умершего бальзамировали, подобно другому живому богу — фараону. Мумии священных быков погребали в огромном храме — Серапейоне, охраняемом сотнями каменных сфинксов. По таблицам, начертанным на стенах погребальных камер, можно было проследить множество поколений богов-быков со столь древних времен, что Серапейон был уже наполовину засыпан песками.
    Поклонение чёрному быку с белым пятном на лбу и теперь процветало в Мемфисе. Греки пытались очеловечить культ Аписа, слив его в одно божество с Озирисом, под именем Сераписа, потому что религия эллинов далеко ушла от первобытного зверобожия. Даже на Крите, древностью почти равнявшемуся с Египтом, гигантские священные быки почитались лишь как символы Посейдона. Их убивали, принося в жертву на алтарях или игровых площадках. Здесь же Апис считался настоящим божеством, как мерзкий крокодил или воющий по ночам камышовый кот. Для Таис это не совмещалось с укоренившейся верой в особенную мудрость египтян. Разочарованная афинянка осмелилась высказать свои сомнения главному жрецу Пта на приеме эллинских поклонников Сераписа. Её молодой задор заставил сделать неосторожный шаг. Она искусно парировала возражения главного жреца, ещё далеко не старого и также загоревшегося азартом спора. Она выразила резкое отвращение к Себеку — богу-крокодилу. Двое служителей этого бога, присутствовавшие при споре, возмутились. Афинянка застыдилась. В Коринфе её воспитывали в уважении к религиям восточных стран, но последующая жизнь в Афинах посеяла в ней презрение ко всему чуждому и непонятному для эллинов. Таис не подозревала, как тяжко ей придется расплатиться за несвойственное ей выражение афинского превосходства над всей остальной ойкуменой.
    Она уговорила Эгесихору поехать в ном Белой Антилопы вверх по Нилу, чтобы посмотреть второе чудо света, описанное Геродотом, — египетский Лабиринт. Подруга отказалась наотрез, и Таис отправилась в сопровождении Гесионы и верного Менедема, отпущенного стратегом по особой просьбе Эгесихоры.
    Они плыли недолго, всего четыреста стадий[1] вверх по реке и около сотни в сторону знаменитого озера Мерида. В это время года соединительный канал и рукав реки заполнялись илом, а подъездная дорога размокала. Таис со спутниками пришлось оставить судно и продираться по мелководью в легкой лодке, лавируя между зарослями тростников.
    К счастью, в это осеннее время отсутствовали комары бич речных зарослей и озер Египта.
    Переводчик — мемфисский грек, нанятый на поездку, тревожно оглядывался, уверяя, что здесь, в окрестностях Крокодилополиса, великое множество зухосов — злобных воплощений бога Себека и некоторые из них — чудовища по двадцать локтей в длину. В озере будто бы есть живущие с незапамятных времен два серых крокодила по тридцать локтей.
    Менедем наивно осведомился, почему за столько лет не убили вредных чудовищ. Он узнал, что если во время неожиданных спадов воды крокодилы, особенно молодые, гибнут, завязая в пересыхающем иле, их трупы бальзамируют. Целые склады крокодиловых мумий хранятся в особых помещениях храмов Себека в Крокодилополисе, древнем Хетеп-Сенусерте и даже в Лабиринте.
    Как ни спешили лодочники доставить путников к Лабиринту пораньше, чтобы осмотреть его дотемна, они прибыли к Лабиринту в середине дня. На священной земле чужеземцам не позволяли ночевать, а лишь в ксеноне — гостинице — в восьми стадиях к северу, на том же перешейке между озером-болотом и рекой, где стояли Лабиринт и две пирамиды. Ученый жрец из Гераклеополиса сказал Таис, что Лабиринт воздвиг, как заупокойный храм себе, Аменемхет Третий. Великий фараон умер, по исчислению жреца, за четыреста лет до разрушения Кносса и воцарения Тесея в Афинах, за шесть веков до Троянской войны и за полтора тысячелетия до рождения самой Таис.
    Немудрено, что неробкая гетера вступила с особым чувством в бесконечные анфилады комнат Лабиринта, примыкавшего к белой пирамиде, вдвое меньшей, чем три Мемфисские. Огромный коридор разделял Лабиринт на две половины. Стены коридора были украшены изумительными росписями, яркие краски которых ничуть не поблекли за пятнадцать веков. Здесь не было обычных канонических фигур богов и фараонов, принимавших дары, избивавших врагов, унижавших пленников. Сцены быта совсем естественные, написанные с поразительной живостью и в то же время изяществом. Охота, рыбная ловля, купанье, сбор винограда, пастьба животных, танцы и праздничные собрания с музыкантами, акробатами и борцами. Таис словно очутилась в Египте того времени, запечатленном талантливыми художниками по повелению мудрого царя.
    Таис, Менедем и Гесиона без устали бродили из зала в зал, между белых колонн, покрытых рельефными изображениями в обычном египетском стиле, по расписанным коридорам, но комнатам, украшенным фризами и орнаментами необычайной красоты: синими зигзагами, белым и лиловым узором, похожим на груботканые ковры, ещё более сложными многокрасочными росписями. Утомленные глаза отказывались разбираться в хитросплетениях спиралей, завитков, колес с двенадцатью спицами, сказочных лотосов с красными чашами на высоких стеблях. Искусно сделанные прорези под каменными плитами потолков давали достаточно света, чтобы не пользоваться факелами в верхних помещениях Лабиринта. По словам переводчика, верхней части храма соответствовал такой же лабиринт нижних помещений, где хранились мумии священных крокодилов и таились особенно интересные древние свитилища, расписанные изображениями ныне уже исчезнувших животных гигантских гиен — бориев и единорогов. Священнослужитель, ведший их по Лабиринту, отказался спуститься с эллинами вниз, пояснив это древним запретом, существовавшим для чужеземцев. День начал меркнуть. В залах и особенно в коридорах стемнело. Пора было выбираться из тысячекомнатного строения. Жрец новел их к выходу, и усталые путешественники охотно подчинились. Недалеко от северной главной лестницы в широкие прорези стен свободно проникал вечерний красноватый свет. Таис остановилась, чтобы рассмотреть рельефное изображение молодой женщины, высеченное в желтоватом камне с необычайным даже для Египта искусством. Одетая в тончайшее, прозрачное одеяние, завязанное узлом под обнаженной грудью, женщина держала неизвестный для афинянки музыкальный инструмент. Её лицо, обрамленное густой сеткой схематически изображенных волос, обладало эфиопскими чертами и в то же время таким благородством, какого Таис не видела и у знатнейших египтянок. Пока гетера размышляла, к какому народу причислить древнюю музыкантшу, её спутники прошли вперёд. Легкое прикосновение к обнаженной руке заставило её вздрогнуть. Из темного прохода появилась женщина в обычной для египтянок белой полотняной столе — длинной одежде. Позади неё стоял жрец в ожерелье из синих фаянсовых и золотых бус. Он встряхнул стриженой головой и прошептал на ломаном языке: «Вниз, туда, можно, я проведу». Таис подошла к женщине, которая не выходила из полумрака, согласно кивнула и обернулась, чтобы позвать Менедема и Гесиону. Те дошли уже до конца галереи. Но только Таис раскрыла рот, как сильные руки обхватили её сзади, набросили на лицо тряпку, заглушили крик. Таис отбивалась отчаянно и уже вырвалась от неведомых врагов, когда к ним прибыло подкрепление. Ещё несколько рук скрутили извивавшуюся гетеру и, полузадохнувшуюся, потащили куда-то. В молчании Таис слышала только тяжёлое дыхание несших её людей и шарканье босых ног по песку на плитах пола. Или ступенях? Как будто бы её несли под спуск — если так… Таис забрыкалась с удвоенной силой. Державшие её люди оступились. С яростными возгласами куча людей с гетерой в середине покатилась по крутым ступеням. К счастью, Таис упала на кого-то, глухо крякнувшего от боли. Афинянку связали полосами из её же разорванной одежды, и она сдалась, позволив без сопротивления тащить себя дальше. Тряпка, накинутая на голову, немного сползла с одного глаза. Таис могла бы проследить, куда её волокли, если бы не полнейший мрак вокруг. Похитители, очевидно, знали дорогу и рысцой спешили в беспросветную тьму, не нуждаясь в факелах.
    Один раз они остановились. Опустив Таис на холодный и влажный каменный пол, посовещались и куда-то ушли. Таис попыталась избавиться от пут, но недвусмысленный укол кинжала утихомирил разъяренную гетеру. Её сторожили до возвращения людей. Позвякивая чем-то, они подняли её и потащили дальше. Слабый свет рассеивал мрак впереди, запахло влажной травой и водой. Похитители наконец сорвали душившую её тряпку и по-прежнему молча подтащили к каменной стене. Впереди, не далее полуплетра[2], в последних лучах зари блестела неподвижная темная вода. Обретя возможность говорить, Таис гневно и удивленно спрашивала похитителей на койне и ломаном египетском, чего они хотят от нее. Но темные фигуры — их было шесть, все мужчины с неразличимыми против скудного света лицами, — упорно молчали. Заманившая Таис женщина куда-то исчезла.
    Афинянку поставили на ноги, прижав к стене, освободили от пут и заодно содрали остатки её одежды. Таис ещё раз пыталась обороняться и получила удар в живот, лишивший её дыхания. Похитители распутали звенящие предметы, которые принесли с собой, — тонкие, но крепкие ремни с пряжками как на конской сбруе. Запястья Таис привязали к вделанным в стену кольцам на уровне груди, обвили талию и, пропустив ремень между ног, притянули к скобе за спиной. Отступив на два шага, они молча осмотрели свою жертву. Полная недоумения, гетера снова стала спрашивать, что они собираются с ней делать.
    Тогда один из людей медленно приблизился. По голосу Таис узнала жреца, бывшего вместе с женщиной и говорившего на койне.
    — Братья велели тебя, богохульствовавшую в собрании поставить перед лицом бога. Да познаешь ты его мощь и склонишься перед ним в свой последний час!
    — Какого бога? О чем говоришь ты, злодей?
    Жрец не ответил, повернулся спиной и сказал несколько непонятных слов своим товарищам. Все шестеро прошли по направлению к воде, опустились на колени и подняли руки со странными извивающимися жестами. Из громких, произнесенных нараспев наподобие гимна слов Таис поняла лишь «о Себек… приди и возьми…», но и этого было достаточно. Внезапная догадка заставила её онеметь, почти теряя сознание. Опомнившись, она закричала, хрипло и слабо, потом всё сильнее и звонче, призывая на помощь Менедема, любых людей, неподвластных этим темным фигурам, склоненным у воды в торжественном песнопении. Как бы послушавшись зова, жрецы встали. Говоривший по-гречески сказал:
    — Кричи громче, Себек услышит. Придет скорее. Тебе не придется мучиться ожиданием.
    В словах жреца не было ни насмешки, ни злорадного торжества. Полная безнадежность овладела Таис. Молить о пощаде, грозить, пытаться убеждать этих людей было столь же бесполезно, как и просить жуткое животное, которому они служили, полузверя-полурыбу, не подвластное никаким чувствам. Жрец ещё раз оглядел жертву, сделал знак сотоварищам, и все шестеро бесшумно исчезли. Таис осталась одна.
    Она рванулась, ощутила несокрушимую крепость ремней и в отчаянии склонила голову. Распустившиеся волосы прикрыли её тело, и Таис вздрогнула от их теплого прикосновения. Впервые смертная обреченность проникла в душу. Близость неизбежной гибели обратила весь мир в крохотный комочек надежды. Менедем! Менедем — опытный бесстрашный воин и пылкий влюбленный — он не может оставить её на произвол судьбы. Уже сейчас он бешено ищет ее…
    Глаза гетеры обладали свойством хорошо видеть в темноте. Таис поняла, что привязана у пьедестала какой-то статуи в полукруглом расширении подземного хода, выходящего к озеру или рукаву реки. Поодаль справа различалось гигантское изваяние. Это была одна из двух колоссальных сидящих статуй, возвышавшихся на тридцать локтей над водой, недалеко от пирамиды. Таис сообразила, что галерея обращена на северо-запад и не очень далека от северного входа. Согревавший её огонек надежды стал было разгораться сильнее. Гнет ужасной опасности притупил его, едва афинянка вспомнила, что в Лабиринте три тысячи комнат. Найти к ней путь если и возможно, то много времени спустя после того, как чудовища-зухосы разорвут её на куски и, пожрав, исчезнут в зарослях.
    Таис забилась, всей юной плотью протестуя против ужасающих мыслей. Жестокие ремни отрезвили её болью. Всхлипывая, стиснув зубы, она сдержала рыдания и снова принялась осматриваться вокруг в инстинктивных поисках избавления. Пол расширенного конца галереи полого спускался к узкой полоске мокрой почвы на берегу. Два тонких столба подпирали выступ кровли, из-за которой нельзя было видеть небо. Очевидно, к воде выходил портик без ступеней. Без ступеней… снова первобытный ужас пронзил все внутренности Таис. Она сообразила, что наклонный пол, подходивший к воде…
    — Менедем, Менедем! — звонко, изо всей силы закричала Таис. — Менедем! — И похолодела, вспомнив, что на крики придет тот, которому она предназначена. Она замерла, повиснув на ремнях. Камень леденил спину, ноги онемели.
    Когда погасли последние отсветы зари на чёрной воде, Таис потеряла счет времени. Оно или тянулось бесконечно, или, может быть… о нет, до рассвета ещё далеко, ночь только началась! Вздрогнув, молодая женщина выпрямилась с приглушенным криком. Ей почудился слабый всплеск где-то там, в непроглядной тьме тростников, где обрывалось тусклое мерцание отраженных звёзд. Глухой, низкий, подобный мычанью рев пронесся по болоту. Далекий и негромкий, он был отвратителен особой таившейся в нем угрозой, непохожестью на все звуки, издаваемые животными, привычными человеку. Вся трепеща, сжав кулаки и челюсти, Таис боролась, чтобы не дать помрачающему рассудок темному страху овладеть собой. Ужасу, повергавшему человека в яму ничтожества. Беспредельной была храбрость её боровшихся с быками предков, неподвластных ранам амазонок, стойких, как Леэна[3], афинянок. Но ведь все они сражались свободными в открытом бою… кроме Леэны, связанной, как и она, и не сдавшейся людям, лживо изображавшим закон. А здесь, в одиночестве и холодном молчании болота, в ожидании зубастого панцирного чудовища, Таис снова принялась биться в своих путах, пока, укрощенная, теряя сознание, не прислонилась опять к сырому камню. Ночь молчала; более не доносилось всплесков с болота. Таис очнулась от судорог в затекших ногах. Сколько ещё прошло времени? Если бы хоть увидеть небо над головой, движение созвездий, сбросить нестерпимое чувство застылого ожидания смерти.
    Переминаясь, изгибаясь, Таис восстановила кровообращение. Позади нее, в подземной галерее, раздались едва слышные медленные, крадущиеся шаги. Кровь прихлынула к голове Таис, радостная надежда обожгла ее. Менедем? И новый спад в бездну отчаяния, когда афинянка сообразила, что Менедем не будет подкрадываться, замирая после каждого шага, а примчится как бешеный бык, сокрушая всё на пути. И звонкий вопль опять понесся над ночным болотом, нарушая безмолвие страстным призывом. Что это? Будто слабый отклик? Таис затаила дыхание. Нет, ничего! А шаги позади? Подножие статуи не давало возможности заглянуть в галерею. Слушая ночь, Таис сообразила, что в проходе нет никого. Звуки доносились с болота и отражались эхом в подземелье. О могучая Афродита и Зевс-Охранитель! Это поступь тяжёлых лап на мягкой илистой почве, там, за столбиками портика, выходившего к озеру. Редкое и неравномерное хлюпанье с долгими паузами. Всплыла под берегом гребнистая спина, загорелись красным тусклым светом два глаза под костяными надбровными буграми. Очень медленно, так что минутами чудовище казалось неподвижным, на узкий берег всползло бесконечно длинное тело, извивавшееся налево- направо в такт шагам широко распяленных лап. Огромный хвост ещё был погружен в воду.
    Особенный шипящий звук скольжения тяжёлого тела по влажной почве или мокрому камню. Красные огоньки исчезли. Это раскрылась пасть более трёх локтей в глубину, обрамленная смутно белевшими могучими зубами. Несмотря на предсмертный страх, Таис заметила, что крокодил не опустил нижнюю челюсть, как делают, открывая пасть, все животные, а поднял вверх голову, закрыв самому себе спереди весь обзор. Оттого и погасли красные огни глаз. О, если бы не держали её ремни, она знала бы, как ускользнуть от исполинского зухоса! Крокодил захлопнул пасть со стуком, красные глаза вспыхнули снова. Таис почувствовала их взгляд на себе — холодный, равнодушный, как будто даже не заинтересованный близкой добычей. Крокодил не торопился, вглядываясь в темноту галереи, он словпо изучал Таис. Множество раз на протяжении своей долгой жизни здесь пожирал он привязанную, беспомощную жертву. Зухос приподнялся на лапах, с громким чмоком оторвав брюхо от ила. Мерзкие твари и по земле бегали быстро, что стоит ему пробежать расстояние чуть больше длины собственного тела… Таис завизжала на такой высокой ноте, что чудовище снова плюхнулось на брюхо и вдруг повернулось направо. Шлепанье быстрых ног заглушил грозный, нечеловеческий крик: «Таис, я здесь!»
    — Менедем!
    На миг его силуэт мелькнул перед входом, между озадаченным чудовищем и его жертвой. Менедем заглянул в подземелье. Будто во сне Таис позвала его. В одно мгновение лакедемонянин оказался у подножия статуи, сразу нащупал привязанные ремни и рванул их с неистовой силой. Раз — лопнул ремень на левой руке, два — правый ремень устоял, зато вырвалось древнее бронзовое кольцо. Менедем разъярился ещё сильнее, и третий ремень разорвал как нитку. Таис освободилась. Она упала на колени от внезапной слабости, а Менедем повернулся к чудовищному врагу. Без всякого оружия, покрытый с головы до ног грязью, без одежды, которую он сбросил, чтобы бежать быстрее. Ярость воина была так велика, что он сделал два шага к чудовищу, расставив безоружные руки, будто собираясь придушить крокодила как собаку. Ещё плеск по грязи бегущих ног, багровая дорожка побежала по воде вдоль берега. Свет вспыхнул ярче, когда Гесиона, полумертвая от непосильного бега и страха, замерла у портика, подняв факел. Крик ужаса вырвался у девушки. Крокодил не обратил внимания на её появление, сосредоточив упорный взгляд на Менедеме. Факел в руке Гесионы задрожал, и она упала на колени, подобно своей хозяйке.
    — Свети! — гаркнул Менедем. Он косился по сторонам в поисках чего-либо, с чем встретить нападение чудовища. При мерцающем свете факела Таис видела взбугрившуюся мышцами широкую спину спартанца, упрямо наклоненную голову, твердо упертые в каменный пол ноги. Вдруг Менедем решился. Одним прыжком он вырвал у Гесионы факел, ткнул его в направлении зухоса, и тот попятился. Менедем швырнул факел обратно Гесионе, но подхватила его уже поднявшаяся на ноги Таис. Спартанец рванул деревянный столб портика, раздался треск. Менедем нажал во всю мочь. Старое сухое дерево поддалось. Всё последующее произошло так быстро, что оставило лишь смутное воспоминание у Таис. Крокодил двинулся на Менедема, а тот нанес ему удар по рылу. Чудовище не отступило, а, распахнув пасть, бросилось на воина. Этого только и ждал Менедем. Изо всей силы, содрав кожу с ладоней, он всадил столб в глотку гигантского пресмыкающегося. Он не смог, конечно, остановить двадцатипятилоктевого зухоса и упал, успев, однако, толчком ноги направить свободный конец бревна на стену пьедестала. Крокодил с размаху ткнулся столбом в несокрушимый камень, засадив себе дерево в пасть ещё глубже. Ужасные удары хвоста потрясли галерею, сломали второй столб портика. Навесная крыша рухнула, и это спасло Гесиону от верной смерти, ибо удар хвоста чудовища переломал бы кости льву, не только человеку. Крокодил, корчась, повалился на бок, взметнул хвостом целый каскад грязи и ринулся в болото. Менедем и Таис стояли, сотрясаемые нервной дрожью. Опомнившись, Таис бросилась к Гесионе. Девушка лежала ничком у самого входа в подземелье, вся в липкой грязи, закрыв руками лицо и уши. Едва Таис притронулась к ней, Гесиона вскочила с воплем испуга, увидела невредимую хозяйку, бросилась к ней и отшатнулась, увидев на себе слой вязкого ила.
    — Я хотела взять твой химатион, — сказала Таис. За афинянкой показалось по-боевому ещё свирепое лицо Менедема.
    — Бежим! Это злое место. Зухос или вернется, или придет другой, или нападут жрецы…
    — Куда?
    — Как я пришел- вдоль берега в обход храма и до дороги в гостиницу на перешейке.
    Все трое быстро пошли по грязи под стеной Лабиринта. Скоро полоска берега расширилась, почва стала сухой, но тут силы оставили Таис. Пришла реакция после нервного напряжения страшной ночи. Не в лучшем состоянии была Гесиона, которая истощила все силы в беге за неутомимым спартанцем. Менедем инстинктом воина чувствовал, что оставаться здесь, в царстве крокодилов и злобных жрецов, нельзя. Он подхватил обеих женщин под бёдра, ловко вскинул их себе на плечи и, погасив факел, неспешной рысцой стал удаляться от мрачной громады Лабиринта на север, где издалека чуть поблескивал огонек Дома Паломников, давно превратившегося в ксенон.
    Чтобы не привлекать внимания, Таис, на которой из всех одеяний осталась грива волос и сандалии, укрылась за пальмами. Менедем и Гесиона наскоро смыли грязь у поливного колодца, принесли одежды из вещей, заранее доставленных в ксенон проводниками. Грек-переводчик, напуганный исчезновением Таис и яростью Менедема, куда-то исчез.
    Гесиона, натирая раны Таис целебной мазью, рассказывала, что спартанец после бесплодных поисков в верхних комнатах Лабиринта схватил какого-то жреца и, ударив о колонну, поклялся Эребом, что превратит его в месиво из костей, если тот не расскажет, где можно искать эллинку и почему она могла исчезнуть. На крики жреца сбежались несколько человек. Менедем дал волю своему гневу и отчаянию. Стонущие люди, поверженные могучими ударами, валялись на полу у подножий колонн. Наконец ему удалось вырвать полупризнание-полупредположение, что Таис украли те, кто служит Себеку. Они приносят жертвы в подземельях, там, где они выходят к озеру, в западной части святилища. Если обойти Лабиринт с его озерной стороны, налево от главного входа, то можно наткнуться на выходы галерей нижнего яруса. Не теряя мгновения, Менедем сорвал с себя одежду, чтобы бежать по воде, и понесся вдоль массивных стен храма. Оружия взять было негде — он оставил его перевозчикам, чтобы не нарушать законов храма, и он не успел подумать о светильнике.
    — Свет, верните его, темнеет! — вскричал переводчик, но Менедем был уже далеко. Тогда Гесиона схватила два факела, стоявших наготове в бронзовых стойках, прикоснулась одним к зажигательному пламени в нише и, прежде чем кто-нибудь из сбежавшихся на шум побоища успел опомниться, унеслась вслед за Менедемом, лёгкая и быстрая, как антилопа. Так бежала она в сгущавшихся сумерках, ориентируясь по угрюмой стене слева, неуклонно поворачивавшей с запада на юг. Остальное известно госпоже…
    Крепко и неоднократно поцеловала Таис верную Гесиону, ещё более нежной награды удостоился Менедем, к ладоням которого были привязаны пучки лекарственной травы. От этого его руки стали похожи на лапы того самого зухоса, который едва не погубил Таис.
    Спартанский воин долго разглядывал Лабиринт, возвышавшийся поодаль в первых лучах рассвета. Угадав его мысли, Таис сказала:
    — Не надо ничего, милый. Кто сможет найти негодяев в трёх тысячах комнат, переходов и подземелий?
    — А если придет весь отряд Эоситея? Мы выкурим их отсюда, как пустынных лис из нор.
    — Зачем? И без того мы, чужеземцы, едящие коров, нечисты в глазах коренных жителей Египта. Только нанесем великое осквернение их святыне. Те, кто виноваты, убегут заранее, уже убежали, а расправа, как всегда, совершится над теми, кто ничего не знает и ни к чему не причастен. Прежде всего виновата я сама. Нельзя было спорить со жрецами, выказывая эллинское презрение к чужеземцам и их религии. И потом — надо осторожнее странствовать по храмам, полным ловушек, злых людей, страшных божеств, которым ещё продолжают приносить тайные человеческие жертвы.
    — Наконец я слышу правильные слова. Давно пора, моя возлюбленная! Ты не радовала нас танцами уже больше месяца, а верховую езду забыла с самого приезда сюда.
    — Ты прав, Менедем! И танцы и езда верхом требуют постоянного упражнения, иначе станешь неповоротливой как Туэрис.
    Туэрис! Представив себе эту египетскую богиню, сидящей на толстых задних лапах, с непомерным отвислым животом и безобразной головой бегемота, Менедем долго смеялся, утирая слезы тыльной стороной завязанной руки.
    В Мемфисе Таис ожидали новости с востока. Произошло огромное сражение Александра с Дарием у реки Исс на финикийском побережье. Полная победа македонцев. Великий царь персов оказался трусом, как большинство свирепых царей. Он бежал, бросив всё имущество, свои шатры и своих женщин, в глубь страны. Александр движется на юг по Финикии, захватывая город за городом. Всё склоняется перед победоносным героем, сыном богов. Необыкновенные слухи обгоняют македонцев. В Нижнем Египте появились богатые купцы, бежавшие из приморских городов. Они образовали союз и покупают корабли, чтобы плыть в далекий Карфаген. Сатрап Египта Мазахес перепуган, и непризнанный фараон Хабабаш приказал спартанским наемникам быть наготове. Отряд послан в Бубастис, где начались волнения среди сирийских воинов.
    Приверженцы молодого македонского царя видят в нем избавление от власти персов. Он могучей рукой поддержит слабого, согнутого перед Дарием сына наследственного фараона Нектанеба.
    Эгесихора, пылая волнением, по секрету сообщила Таис, что флотом Александра командует Неарх и его корабли у Тира. Древний Библос со знаменитым храмом Афродиты Ливанской, или Анахиты, сдался почти без промедления, как и Сидон. Все говорят, что Александр обязательно придет в Египет. Эоситей был мрачен, подолгу совещался со своими приближенными и послал гонца в Спарту…
    Таис проницательно посмотрела на подругу. Гордая лакедемонянка опустила глаза.
    — Да, я люблю его, — ответила она на невысказанный вопрос, — это особенный человек, единственный среди всех.
    — А Эоситей?
    Эгесихора сложила пальцы жестом, означавшим у гетер равнодушие к поклоннику: «не тот, так этот».
    — И ты ждешь его?
    — Жду! — призналась Эгесихора.
    Таис задумалась. С Александром явится Птолемей — по слухам он теперь в числе лучших полководцев македонского царя, чуть ли не самый близкий к нему человек, исключая разве Гефестиона. Птолемей… Сердце Таис забилось сильнее, глубокий вздох поднял и без того высокую грудь. Подруга была не менее наблюдательна и спросила без промедления:
    — А Менедем?
    Таис не отвечала, стараясь понять свои ощущения — память о прежнем, смятение чувств в последний афинский год, новое, что пришло с беззаветной любовью лаконского атлета, доверчивого, как дитя, и мужественного подобно герою мифов.
    — Не можешь решить? — поддразнила Эгесихора.
    — Не могу. Знаю лишь одно — или тот или другой. Никогда не смогу обманывать.
    — Ты всегда была такая. Потому не было и не будет у тебя богатства, как у Фрины или у Теро. Тебе оно и не нужно — ты просто не умеешь тратить деньги. Мало прихотей и воображения.
    — В самом деле мало! Ничего не могу придумать, чем потрясти соперниц или поклонников. Зато легче, когда…
    — Да, Менедем небогат, если не сказать — просто беден!
    С бедностью Таис столкнулась, когда задумала купить верховую лошадь. Продавалась редкая чагравая кобыла из Азиры — той породы ливийских коней, которые якобы завезены ещё гиксосами. Лошади из Азиры славились своей выносливостью к жаре и безводью. Салмаах, как звали лошадь, не была очень красивой — пепельного цвета, с длинными передними бабками и вислым задом. Однако это означало мягкую для всадника переступь, и даже мелькание белков в углах глаз — знак недоброго нрава — не отпугивало покупателей. Когда же выяснилось, что Салмаах — триабема, то есть ходит особой «трехногой» рысью, то её немедленно купил танисский торговец за высокую цену. Таис понравилась диковатая ливийка, и Салмаах, видимо, распознала в афинянке ту спокойную, покоряющую и добрую волю, к которой чувствительны животные, особенно же лошади. В конце концов Таис удалось обменять лошадь на хризолит — тот самый, предназначавшийся Аристотелю за помощь отцу Гесионы и отнятый ценой побега из Афин.
    Менедем достал шкуру пантеры, чтобы закрыть бока лошади сверх маленького потника, употреблявшегося для всадников в боевых поножах или узких азиатских штанах. Таис ездила голоногой, как древние женщины Териодонта, и неминуемо испортила бы себе голени. Конский пот при езде в жару, попадая на кожу человека, вызывает воспаление и язвы.
    Мягкая шкура хищной кошки, приятная на ощупь, всё же затрудняла езду. Амазонская посадка Таис с сильно согнутыми ногами, так что пятки лежали почти на почках лошади, упираясь в моклоки, требовала особой силы в коленях. Всадница держалась, сжимая ногами верхнюю часть конского туловища. Мягкая уступчивая шкура пантеры заставляла удваивать усилия ног на скачке. Впрочем, Таис была даже довольна этим. После двухнедельных страданий к ней вернулась прежняя железная хватка коленей, за которую учитель верховой езды, пафлагонец, называл её истинной дочерью Термодонта. Хотя рысь у Салмаах была нетряской, Таис предпочитала носиться вскачь, соревнуясь с неистовой четверкой Эгесихоры, процветавшей в благодатном сухом климате Египта. На главных дорогах вокруг Мемфиса всегда теснились медлительные ослы, повозки с едой, процессии паломников, нагруженных корзинами рабов-носильщиков. Терпение спартанки испытывалось, пока она не открыла шедшую на юг вдоль Нила священную дорогу, лишь кое-где занесенную песками. На чистых участках, протяженностью в сотни стадий, можно было ехать беспрепятственно, и Эгесихора с упоением предавалась бешеной езде. Когда Таис выезжала на своей Салмаах, то Эгесихора брала на колесницу Гесиону и совсем «испортила» девушку, приучив её к роскоши быстроты.
    Кончался четвертый год сто десятой олимпиады. В Египте наступило время пятидесятидневного Западного ветра — дыхания свирепого Сета, иссушающего землю и озлобляющего людей.
    Незнакомые с ветром Сета эллинки продолжали свои поездки. Однажды на них налетела красная туча, дышавшая печным жаром. Закружились, заплясали песчаные вихри, свет померк, испуганные кони Эгесихоры взвились на дыбы, размахивая копытами. С трудом удалось справиться с жеребцами, и то лишь после того, как Гесиона, спрыгнув с колесницы, отважно схватила двух дышловых за удила и помогла Эгесихоре повернуть их на север, к городу. Салмаах осталась совершенно спокойной, послушно обратилась спиной к буре и побежала своей мягкой рысцой рядом с колесницей, которая вскоре начала скрипеть от насыпавшегося во втулки песка.
    Лошади постепенно успокаивались, их бег стал равномерным. Эгесихора неслась в шуме и свисте ветра, обгоняя пыльные тучи, подобно воительнице Афине. Они достигли места, где дорога огибала темное ущелье. Здесь стоял полуразвалившийся заупокойный храм, на ступенях которого они иногда делали привал. Таис первая заметила на белых камнях человека в длинной полотняной египетской одежде. Он лежал, уткнув лицо в согнутую руку, и прикрывал левой голову. Афинянка спрыгнула с лошади и наклонилась над тяжко дышавшим стариком. Немного разведенного водой вина, и он сел, согнувшись. К удивлению подруг, на чистейшем аттическом наречии старик объяснил, что ему сделалось худо от пыльной бури и он, не видя помощи, решил ждать.
    — Скорее своей кончины, так как ветер Сета дует с упорством, достойным этого бога, — закончил старик.
    Три пары сильных женских рук водрузили его на колесницу, Гесиона уселась на Салмаах позади Таис, и все четверо благополучно добрались до Мемфиса.
    Старик попросил отвезти его к храму Нейт, стоявшему около большого парка на берегу реки.
    — Разве ты жрец этого храма? — спросила Эгесихора. — Ведь ты эллин, несмотря на египетскую одежду.
    — Я здесь — гость, — ответил старик и повелительным жестом поманил к себе Таис. Афинянка послушно подъехала к ступеням, по которым медленно поднимался старик.
    — Ты — афинская гетера, брошенная крокодилам и спасшаяся? Что ищешь ты в храмах Чёрной Земли?
    — Теперь — ничего. Думала найти мудрость, утоляющую душу больше, чем философические рассуждения о политике, войне и познании вещей. Я их наслушалась в Аттике, но мне не нужна война или устройство полиса.
    — И не нашла здесь ничего?
    Таис презрительно рассмеялась.
    — Здесь поклоняются зверям. Что ждать от народа, боги которого ещё не стали людьми?
    Старик вдруг выпрямился, выражение его глаз изменилось. Таис почувствовала, как взгляд незнакомца проник в сокровенные глубины её души, беспощадно обнажая тайные мысли, надежды и мечты, казалось бы надежно скрытые. Афинянка не испугалась. В короткой её жизни, несмотря на обилие впечатлений и встреч, не совершилось ничего постыдного или недостойного, не случилось подлых поступков, не накоплено злобных мыслей. Эрос, радость сознавать себя всегда красивой, всегда желанной, неуемная любознательность… Её серые глаза бесстрашно раскрылись навстречу копьеподобному взгляду, и старик впервые улыбнулся.
    — По соображению своему ты заслужила немного больше знания, чем дали бы тебе жрецы Египта. Будь благодарна своему имени, что они снизошли до бесед с тобой.
    — Мое имя? — воскликнула гетера. — Почему?
    — Разве ты не знаешь, что для дочери Эллады носишь очень древнее имя. Оно египетское, обозначает «Земля Исиды» и вдобавок пришло с древнего Крита. Слыхала ли ты о Бритомартис, дочери Зевса и Кармы? Ты напомнила мне её изображение.
    — Как интересно говоришь ты, отец! Кто ты, откуда?
    — Я с Делоса, эллин, философ… но смотри, твоя подруга едва сдерживает коней, да и Салмаах пляшет на месте.
    — Ты знаешь даже имя лошади?
    — Не будь наивной, дитя. Я ещё не потерял слуха, а ты раз двадцать окликала ее.
    Покраснев, Таис засмеялась и сказала:
    — Я хотела бы увидеть тебя.
    — Это необходимо. Приходи в любой день ранним утром, когда слабеет свирепость Сета. Войдешь под сень портика, хлопни в ладоши три раза — я выйду к тебе. Хайре!
    Рыжие и белые кони бешено понесли по бесконечной пальмовой аллее в северную часть города. Салмаах, облегченная от двойной ноши, весело скакала рядом. Таис задумчиво смотрела на свинцовую воду великой реки, чувствуя, что встреча со старым философом будет в её жизни важной.
    Эгесихора полюбопытствовала, чем так заинтересовал подругу слабый и ничтожный старик. Услышав о намерении Таис вновь бродить по храмам, как выразилась спартанка, она заявила, что Таис добьется в конце концов своей погибели. Пожаловаться Менедему, чтобы он или не пускал её в храмы, или не спасал больше, когда бросят льву, бегемоту, гигантской гиене или ещё какому-нибудь из божественных чудовищ?
    Но и это средство не поможет: атлет, несмотря на свой грозный вид, — влажная глина в пальцах своей красотки! Эгесихора была права. Встреча с философом разожгла любопытство Таис. На следующий же день она пришла в храм Нейт, едва загорелось красноватыми отблесками свинцовое небо.
    Философ или жрец явился, как только хлопки маленьких ладоней прозвучали под сенью портика. Философ был одет в прежнее белое льняное одеяние, какое отличало, египтян и особенно египтянок от всех других чужеземцев. Приход Таис почему-то обрадовал его. Снова пронизав её своим копью подобным взглядом, он сделал знак следовать за ним. В глубь стены из огромных глыб камня слева шел проход, в полумраке освещенный лишь узенькой щелью вверху. Надоевший свист ветра здесь не был слышен, покой и уединение сопутствовали Таис. Свет впереди показался ярким. Они вошли в квадратную комнату с узкими, как щели, оконными проемами. Здесь не чувствовалось привкуса пыли, как сейчас во всем городе. Высокий потолок, расписанный темными красками, создавал впечатление ночного неба. Таис, осмотревшись, сказала:
    — Странно строили египтяне!
    — Строили давно, — поправил философ, — без совершенства, но заботились о тайне уединения, загадке молчания и секретах неожиданности.
    — Наши храмы, настежь открытые и светлые, во сто крат прекраснее, — возразила афинянка.
    — Ты ошибаешься. Там тоже тайна, только не уходящая во мрак прошлого, а единения с небом. С солнцем — днем, звёздами и луной — ночью. Разве не ощущала ты просветления и радости среди колонн Парфенона, в портиках Дельф и Коринфа?
    — Да, да!
    Свитки папируса, пергамента, исчерченные дощечки лежали поверх массивных ящиков, заменявших столы. Только один широкий стол с пятиконечными звёздами и спиралями — ярко-голубыми на фоне серой каменной столешницы — занимал середину комнаты. К нему подвел афинянку делосский философ и усадил напротив себя на неудобный египетский табурет. Философ долго молчал, упорно глядя на Таис. И странное дело, удивительное спокойствие разлилось по всему её телу, наполнило душу отрадой прозрачной задумчивости. Таис сделалось так хорошо, что она всем сердцем потянулась к этому серьёзному, неулыбчивому, скупому на слова старику.
    — Ты удивила меня замечанием о зверобогах Египта, — сказал философ. — Что ты знаешь о религии? Тебя посвящали в какие-нибудь таинства?
    — Никогда. Я ничего не знаю. — Таис хотелось быть скромной перед этим человеком. — Я гетера с юности и не служила ни в каком храме, кроме Афродиты Коринфской.
    — Откуда же знаешь ты, что боги возвышаются вместе с человеком. Ведь это означает, что человек изыскивает богов в себе, а за такие убеждения ты подверглась бы опасности, и очень серьёзной.
    — Ты напрасно считаешь меня столь умной, мудрец. Просто я… — Таис умолкла, дыша взволнованно.
    — Продолжай, дочь моя. Мне, не имевшему потомства, неспроста хочется назвать тебя так. Это свидетельствует о близости наших душ.
    — Я, изучая мифы, увидела, как боги Эллады от древности до наших дней делались постепенно добрее и лучше. Артемис — охотница и убийца — стала врачевательницей. Аполлон, её брат, начал издревле беспощадным карателем, убийцей, жадным и завистливым, а сейчас это — лучезарный бог-жизнедатель, перед которым радостно склоняются. Моя богиня — Афродита — в древних храмах стояла с копьем как Афина. Теперь есть Урания, несущая людям святую небесную любовь. — Щеки Таис вспыхнули, и глаза притуманились её невозможной мечтой.
    Жрец-философ посмотрел на неё ещё ласковее, и Таис осмелела.
    — И я читала Анаксагора. Его учение о «Нус» — мировом разуме, о вечной борьбе двух противоположных сил: злого и доброго, дружественного и враждебного… Антифонта, учившего о равенстве людей и предостерегавшего эллинов от пренебрежения к чужеземным народам… — Таис запнулась, вспомнив собственные ошибки, за которые чуть не расплатилась жизнью. Философ догадался.
    — А сама не смогла преодолеть этого пренебрежения, — сказал он, — за что и попала к крокодилам.
    — Я не смогла и не могу принять нелепого поклонения богам в зверином облике — безобразным бегемотам, мерзким зухосам, глупым коровам, бессмысленным птицам. Как могут мудрые люди, да любые люди со здравым умом…
    — Ты забыла, скорее — не знаешь, что религия египтян на несколько тысячелетий старше эллинской. Чем глубже во тьму веков, тем темнее было вокруг человека и в его душе. Тьма эта отражалась во всех его чувствах и мыслях. Бесчисленные звери угрожали ему. Находясь во власти случая, он даже не понимал судьбы, как понимаем её мы, эллины. Каждый миг мог быть последним. Нескончаемой чередой шли перед ним ежечасные боги — звери, деревья, камни, ручьи и реки. Потом одни из них исчезали, другие стали могучими и сохранились до наших дней. А давно ли мы, эллины, поклонялись рекам, столь важным в нашей маловодной стране?
    — Но не зверям!
    — Деревьям и животным тоже.
    К удивлению Таис, жрец-философ рассказал ей о культе священных кипарисов на Крите, связанных с Афродитой. Но более всего поразило её древнее поклонение богиням в образе лошадей. Сама Деметра, или критская Рея, изображена с лошадиной головой в святилище Фигалия на реке Неда в Аркадии. Священная кобыла обладала особой властью по ночам и служила вестницей гибели. Ни философ, ни Таис не могли подозревать, что более двух тысяч лет после их встречи, в одном из самых распространенных языков мира страшное ночное видение, кошмар будет по-прежнему называться «ночной кобылой».
    Богиня-кобыла превращалась в трехликую богиню-музу. Её три лика соответствовали Размышлению, Памяти и Песне. Лишь впоследствии, когда женские божества уступили мужским, трехликая Муза стала Гекатой, а Девы-Музы умножились в числе до девяти и находились в подчинении у Аполлона — водителя Муз.
    — Теперь я понимаю, отчего древние имена нимф и амазонок звучат как Левкиппа — белая кобыла, Меланиппа — чёрная, Никиппа — победоносная, Айниппа — милосердно убивающая кобыла.
    — А позднее, когда животные божества утратили своё значение, имена переменились, — подтвердил философ. — Уже при Тесее была Ипполитта, Ипподамия — властительницы, укротительницы лошадей, то есть героини — люди, а не нимфы, подражающие животному облику, здесь тоже произошло возвышение религии, как ты верно заметила.
    — Но тогда… — Таис запнулась.
    — Говори, мне ты можешь сказать все.
    — Тогда почему облик Богини-Матери, Великой Богини нежен и ласков, хотя он гораздо древнее мужских богов-убийц?
    — Ты опять ошибаешься, принимая её лишь как богиню любви и плодородия. Разве не слышала ты о бассаридах — опьяненных священными листьями полубезумных женщинах Тессалии и Фракии, в своем неистовстве раздиравших в клочья ягнят, козлят, детей и даже мужчин, как кровавую жертву их экстаза. Женщины бесились, размахивая пихтовыми ветвями, обвитыми плющом — знаком Артемис или Гекаты. То же было и в Афинах на Лепеях — празднестве «диких женщин» в дни зимнего солнцестояния месяца Посидеона. Лик богини-разрушительницы, богини-смерти противополагался облику матери. Соединительным звеном между ними служил образ любви — единственный, который ты знаешь.
    Таис поднесла пальцы к вискам.
    — Слишком мудро для меня. Неужели в далекие темные времена даже женские богини были столь же свирепые, как позднее мужчины-боги?
    — Свирепы — нет. Беспощадны — да, как сама жизнь, ибо чем же они были, как не отражением жизни, высших сил судьбы, властвующей однозначно и над богами и над людьми… беспощадны и милосердны одновременно.
    Таис сидела смятенная и притихшая. Философ встал и положил большую теплую ладонь на завитки непокорных волос на лбу. Снова необычайное успокоение разлилось по телу гетеры, доверие и чувство полной безопасности способствовали остроте восприятия.
    — Слушай внимательно, Таис-афинянка. Если поймешь, что я скажу тебе, — станешь моей духовной дочерью… Верить можно во всё что угодно, но вера становится религией только тогда, когда сплетается с правилами жизни, оценкой поступков, мудростью поведения, взглядом в будущее. Мы, эллины, ещё очень незрелы — у нас нет морали и понимания людских чувств, как на далеком Востоке. Никогда не созреет до религии вера египтян, но и у нас есть философы, ты сама назвала двух, забыв Платона и ещё несколько мудрецов…
    — Платона я не забыла. Но великий мудрец, создавая свой план идеального государства, забыл о женщинах и их любви. Мне кажется, он признавал только любовь между мужчинами, и потому я не считаю его нормальным человеком — хоть он и знаменитый философ, олимпийский борец и государственный муж. Но ты прав, я забыла Аристотеля, хотя с ним знакома лично, — загадочно улыбнулась Таис.
    Делосец поморщился.
    — Нет. Этот знаток явлений природы не менее дик в моральных вопросах, чем египтяне. Можешь исключить его. Важнее другое: только в начале своего возникновения любая религия живет и властвует над людьми, включая самых умных и сильных. Потом вместо веры происходит толкование, вместо праведной жизни — обряды, и всё кончается лицемерием жрецов в их борьбе за сытую и почетную жизнь.
    — Что ты говоришь, отец!
    — Ты слышишь, Таис. Не всё ли равно — женская богиня или Аполлон, Артемис или Асклепий? Жизнь на земле без боязни, красивая, простирающаяся вдоль и вширь, как светлая, устланная мрамором дорога, — вот что сделалось моей мечтой и заботой.
    — И ты пришел с Делоса в Египет…
    — Чтобы узнать корни нашей веры, происхождение наших богов, понять, почему до сих пор эллины живут без понимания обязанностей и целей человека среди других людей и в окружающей ойкумене. Ты поняла уже, что в Египте нечего искать законов морали — их нет в религии древних охотников, сохранившейся у земледельцев Нила. Но есть другие народы… — Философ умолк, проведя рукой по лбу.
    — Ты устал, отец. — Таис поднялась, прикоснулась с поклоном к его коленям.
    — Ты поняла! Силы мои убывают. Я чувствую, что не увижу своего Делоса и не напишу всего, что узнал в Египте.
    — Не утруждай себя, отдохни, ешь здешний розовый виноград и вкусные плоды колючих пальм, — заботливо сказала гетера, и старик улыбнулся.
    — Да, да, я принесу тебе в следующий раз. Когда ты позволишь мне посетить тебя снова?
    Не получив ответа, Таис одиноко пошла по темным проходам, жутковато напоминавшим ей пережитое в Лабиринте.
    Свет и зной полудня ощутимо ударил в неё горячей волной, унылый гул «пятидесятидневника» показался сначала даже приятным. Но уже к вечеру в своем насквозь продуваемом доме, в тревожном беге теней от колеблемых сквозняком светильников Таис опять потянуло в темноту храма, к странному старому эллину, давшему ей впервые в жизни светлый покой отрешения. Юной девушкой Таис видела во сне Афродиту Уранию. Сон, повторявшийся несколько раз в последние годы, вспоминался так: Таис, босая и нагая, поднималась по лестнице необъятной ширины к зеленой стене из густых миртовых деревьев, проскальзывала между их переплетавшимися ветвями и выходила на свет — яркий, но не пронизывающий, теплый, но не знойный, разлитый подобно меду под небом неправдоподобной синевы. Она приближалась к статуе Афродиты Урании. Богиня из полупрозрачного розового родосского мрамора, пронизанная светом неба, сходила с пьедестала и обвивала плечи Таис сияющей рукой немыслимой красоты. Урания заглядывала в лицо Таис. Вихрь чувств и мыслей свивался укрощенной змеей кольцом внутри нее. Чувство необычайной отрады и покоя переполняло юную гетеру. Она не любила этого сна — с течением лет всё резче был контраст между чистым покоем любви, исходившим от Урании, и исступленным искусством и трудом той любви, которая составила славу Таис, образованной гетеры и знаменитой танцовщицы самого знающего народа в мире, каким считали себя афиняне. И вот радостный покой, испытанный прежде только в полудетских снах об Урании, пришел к Таис наяву при встрече со старым философом. Правда, как и во сне, с уходом из храма исчезало и счастье душевного мира…
    А в Мемфисе ширились слухи о божественном сыне македонского царя Филиппа. Александр осаждает Тир, его жители упорствуют, но искусные инженеры македонцев решили создать перешеек между материком и островом, на котором стоит город. Гибель древнего финикийского порта неминуема. Когда Тир падет, то, кроме Газы, больше некому будет сопротивляться победоносному Александру. Его надо ждать в Египте.
    Флот Александра, отрезая Тир, проникает всё дальше на юг, и недавно эллинский корабль, шедший в Навкратис, встретил пять судов под командой якобы самого Неарха.
    Эгесихора сделалась дерзкой и беспокойной, чего прежде не случалось с лакедемонянкой, крепостью соперничавшей с воплощением здоровья Артемис. Может быть, горячий ливийский ветер со своей неослабной силой проникал в души людей, делая их нетерпеливыми, скорыми на расправу, нечуткими и грубыми. Таис давно заметила, что переносила жару легче, чем Эгесихора. Ветер Сета меньше влиял на нее, и она старалась реже встречаться с подругой, чтобы ненароком не вызвать ссоры. Вдвоем с верной Гесионой или с Менедемом Таис ходила на берег реки. Там она подолгу сидела на плавучей пристани, чуть колеблемой течением. Обилие текучей воды гипнотизировало эллинов, и каждый погружался в свои думы, глубокие, затаенные, зачастую неясные…
    Однажды Таис получила приглашение от делосского жреца, переданное устно мальчиком — служителем храма Нейт. С волнением собиралась Таис на рассвете следующего дня, надев скромную одежду. Она решительно отвергла Гесиону в качестве спутницы и осталась непреклонной, несмотря на её слезы. Делосский философ сидел на спускавшихся к Нилу ступенях, погруженный в созерцание удивительно тихого сегодня рассвета.
    — Ты была в Фивах, которые мы, эллины, называем Диосполисом? — встретил он афинянку вопросом и на утвердительный наклон её головы продолжал: — Видела ли ты там основание золотого круга, украденного Камбисом два века назад при завоевании Египта?
    — Видела. Мне объяснили, что круг был из чистого золота, тридцать локтей в поперечнике и локоть в толщину. Могло ли быть такое?
    — Да. Круг весил около тридцати тысяч талантов. Камбису потребовалось пять тысяч верблюдов, чтобы увезти его, разрубленным на десять тысяч кусков, в Персию.
    — Зачем отлили столь бессмысленную массу золота?
    — Глупо, но не бессмысленно. Величайший фараон-завоеватель хотел доказать всей ойкумене вечность Египта, его власти, его веры в великом круговороте вещей. Воцарение владык-мужчин, богов и героев, привело к отчаянному желанию увековечения. Женщины знают, как хрупка жизнь, как близка смерть, а мужчины мечтают о бессмертии и убивают без конца по всякому поводу. Таково древнее противоречие, оно неразрешимо. И человек создает для себя, для других, если может, для всей страны замкнутый круг, где он — в центре, а наверху — всемогущий и грозный бог.
    — Чего хотят этим добиться?
    — Неизменности владычества и благополучия для царей и вельмож, крепости веры для жрецов, устойчивости в мыслях народа, безнадежной покорности рабов.
    — И потому Египет пронес свою веру сквозь тысячелетия?
    — Не только Египет. Есть страны, замкнувшиеся в себе для сохранения своих царей, богов, обычаев жизни на тысячелетия. Я называю их круговыми. Таков Египет, ещё есть Персия, Сирия. На западе Рим, а очень далеко на востоке — Срединная страна желтокожих раскосых людей.
    — А мы, Эллада? У нас есть понимание, что всё течет?!
    — Начиная с Крита вся Эллада, Иония, а с нами и Финикия — открытые страны. Нет для нас круга, запирающего жизнь. Вместо него — спираль.
    — Я слыхала про серебряную спираль…
    — Ты знаешь? Ещё не время говорить об этом. Огромна область наследия исчезнувших детей Миноса. В Ливию на запад простирается она, и гораздо дальше на восток, где в десятках тысяч стадий за Гирканией лежат древние города. И за Парапамизмами, за пустыней Арахозией, до реки, называемой Инд. Говорят, что остались лишь развалины подобно Криту, но открытая душа этих народов живет в других людях тысячелетия спустя.
    — Зачем открываешь ты мне это знание, отец? Чем могу я, служительница Афродиты, помочь тебе?
    — Ты служишь Эросу, а в нашем эллинском мире нет более могучей силы. В твоей власти встречи, беседы, тайные слова. Ты умна, сильна, любознательна и мечтаешь возвыситься духовно — твои сны об Урании…
    — Откуда ты знаешь, отец?
    — Мне многое открыто в сердцах людей. И думается, что ты скоро пойдешь на восток с Александром, в недоступные дали азиатских степей. Каждая умная женщина — поэт в душе. Ты не философ, не историк, не художник — все они ослеплены, каждый своею задачей. И не воительница, ибо все, что есть в тебе от амазонки, — лишь искусство ездить верхом и смелость. Ты по природе не убийца. Поэтому ты свободнее любого человека в армии Александра, и я выбираю тебя своими глазами. Ты увидишь то, что я никогда не смогу. Скорая смерть ожидает меня.
    — Как же я расскажу тебе?
    — Не мне. Другим. Около тебя всегда будут умные, значительные люди, поэты, художники, ибо их привлекает твоя сущность. И это будет ещё лучше, чем рассказывал бы я. Останется в памяти людей, войдет в песни поэтов, в писания историков, в легендах разойдется по ойкумене и достигнет тех, кому следует знать.
    — Боюсь, ты делаешь ошибку, отец. Я не та, которая нужна тебе. Не мудра, невежественна, кружит мне голову Эрос, танец, песня, поклонение мужчин, зависть женщин, неистовство скачки.
    — Это лишь преходящие знаки твоей силы. Я посвящу тебя, научу внутреннему смыслу вещей, освобожу от страха.
    — Что я должна сделать?
    — Завтра ты придешь вечером, одетая в новую линостолию, в сопровождении спутника и подождешь на ступеньках, пока Никтур — Страж Неба — не отразится в водах Нила. Устроишь свои дела так, чтобы отсутствовать девять дней.
    — Слушаю, отец. Но кто же спутник?
    — Появится в назначенное время. Твои месячные в соответствии с Луной? Всегда точны и четырехдневны?
    — Да, — после некоторого колебания призналась с запинкой Таис.
    — Не смущайся. Нет тайны и недостойного в здоровом теле женщины, разве лишь для глупцов. Дай мне левую руку.
    Таис повиновалась. Делосец положил её ладонь на стол, раздвинул пальцы и несколько секунд рылся в небольшом ларце из слоновой кости. Он извлек небольшое кольцо из электрона с красным гиацинтом необыкновенного густо-розового отлива. На плоском камне был вырезан равнобедренный треугольник с широким основанием, вершиной вниз. Надевая его на указательный палец Таис, философ сказал:
    — Это знак власти великой женской богини. Теперь — иди!

Глава V. МУЗА ХРАМА НЕЙТ

    Рано возвратившаяся из храма Таис лежала ничком на своем широком ложе, положив голову на руки и болтая в воздухе пятками, в то время как Клонария растирала ей спину ореховым маслом, а обиженная Гесиона молча возилась в углу, пригоняя только что купленную льняную одежду — линостолию.
    Как всегда, Эгесихора не вошла, а ворвалась, распространяя запах розового масла и сладкой аравийской смолки.
    — Ты опять бегала в храм Нейт? — вызывающе спросила она подругу. — Скоро это кончится? Жду не дождусь приезда македонцев — они сумеют взять тебя в руки.
    — Спартанцы не сумели? — поддразнила Таис.
    — Сегодня эллинские художники и поэты Мемфиса устраивают симпосион, — игнорируя выпад, заявила Эгесихора, — попробуй не быть на нем.
    — Что тогда?
    — Тогда тебе не завидую. Они сумеют ославить в песнях и рисунках так, что надолго запомнишь.
    Таис посерьёзнела.
    — Ты права. Я пойду.
    — То-то. И плясать придется, так отдохнем получше. — Без дальнейших слов Эгесихора растянулась рядом с Таис, жестом подозвав Гесиону. Та, просияв, отбросила льняную столу и, щедро поливая маслом спартанку, принялась усердно массировать ее.
    Обе подруги пришли в полудремотное расслабленное состояние и заснули, укрытые общим одеялом из мягкой каппадокийской шерсти.
    Симпосион в просторном доме с большим садом, принадлежавшем самому богатому греческому купцу Мемфиса, собрал невиданное для плохого времени года число гостей. Надменная персидская знать, недавно презиравшая эллинов, затем сторонившаяся их после вторжения Александра и битвы на Гранике, теперь, когда их царь царей потерпел жестокое поражение на Иссе, стала искать общества влиятельных греков. Появление Хризосфиры и Аргиропесы («златоногой» и «среброногой»), как прозвали Таис и Эгесихору их поклонники-поэты, вызвало крики восторга. Обе подруги явились в сопровождении спартанских военачальников, во главе с самим стратегом Эоситеем.
    В стеклянных кратерах с причудливыми извивами разноцветных полос виночерпии смешивали с водой густое фиолетовое вино верхнеегипетских виноградников и ярко-розовое, доставлявшееся из Сирии, через Навкратис. Звучала негромкая музыка, сливая в одно печаль двойных эллинских флейт и резкие стоны египетских, загадочный, как бы зовущий издалека, звон систров, гудение струн китары, лиры и большой арфы. Изредка вступали хором египетские мандолины с длинным грифом и колокольчиками, заглушавшиеся ударами бубнов — киклом. Подчиняясь искусному руководителю, всё собрание разноголосых инструментов создавало печальный ритмический хор со звонкими, восторженными всплесками высоких нот и грубоватыми звенящими ударами, под который так хорошо и проникновенно плясали танцовщицы Эллады, Египта и Финикии.
    Обе знаменитые гетеры явились в одинаковых прозрачных серебристо-белых хитонах, но с различными украшениями, по-особому подчеркивавшими и смуглую черноту Таис, и божественно золотую прическу Эгесихоры. Ожерелье из огненно-красного граната (пиропа или нофека) — камня весеннего равноденствия, облегало высокую шею афинянки, а длинные серьги из крупных аметистов — амулеты против опьянения — сверкали по обе стороны круглого веселого её лица. У Эгесихоры такие же серьги были из берилла — морского камня, а широкое египетское ожерелье из ляпис-лазури и белого сирийского агата — яхалема знаменовало скорый приход лета для того, кто понимал язык драгоценностей.
    Симпосион начинался, как принято в Элладе, с легкого ужина, затем танцев, выступлений певцов, поэтов и рассказчиков, с постепенно нарастающим опьянением и разгулом, когда респектабельные гетеры и артистки покидали распаленную мужскую компанию. Но было ещё далеко до утраты чувства меры и красоты. Гости жадно слушали и смотрели, забывая допивать свои чаши. Эллины считали себя выше варваров — всех чужестранцев — ещё и потому, что чуждались обжорства. Дикими и нелепыми казались грекам обычаи сирийцев и персов — всё время что-нибудь есть или пить, щелкать орехи и семечки, грязно шутить и болтать, обнимать первых попавшихся женщин, вместо спокойного раздумья, углубления в себя, радостного любования красотой.
    Под звон колокольчиков и систр медленно и плавно развертывался звёздный танец египетских девушек с красными венками в крупно вьющихся волосах, в длинно-складчатых одеждах тончайшего льна. Они шли чередой, тонкие как стебельки, сосредоточенные и важные. Их строй поворачивал направо, по солнцу, «строфе», показывая движение звёзд. Разрывая ряд, двигались в «антистрофе» налево более быстрые девушки, всё одеяние которых состояло из пояска разноцветных стеклянных бус. Танцовщицы в белом склонялись, доставая пол вытянутыми руками, а между ними, подняв сомкнутые над головами руки, изгибались плавными змеиными движениями смуглые тела. Эллины замерли в немом и почтительном восхищении. Так тщательно и благоговейно исполнялись древние египетские танцы, что ни одно некрасивое, резкое, даже просто лишнее движение не нарушало гипнотической прелести этих струящихся и клонящихся юных тел.
    Но когда под стремительные раскаты струн и удары бубнов на смену египтянкам ворвались аулетриды и принялись кружиться, извиваться и вертеть бёдрами в стробилах и рикномах — движениях апокинниса — любимого гетерами танца эротической отваги и смелости, сила Эроса воспламенила эллинов. Послышались восторженные крики, выше поднялись чаши с вином, сплескиваемые на пол в честь Афродиты.
    — Гречанки здесь превосходно танцуют, — воскликнул
    Эоситей, — но я жду твоего выступления! — И властно обнял Эгесихору.
    Та послушно прильнула к его плечу, возразив:
    — Первая будет Таис. И ты ошибаешься, думая, что аулетриды танцуют хорошо. Смотри, наряду с полными совершенства движениями у них немало грубых, некрасивых поз, рисунок беспорядочен, чересчур разнообразен. Это не самое высокое искусство, как у египтянок. Те — выше похвал.
    — Не знаю, — буркнул Эоситей. — Я, должно быть, не люблю танца, если в нем нет Эроса.
    — Есть, только не в той форме, какую ты понимаешь, — вмешалась Таис.
    Аулетриды исчезли из зала. Должно быть, распорядитель симпосиона решил, что ещё не время разжигать страсти вином и женщинами. Перед пирующими появились несколько разнообразно одетых юношей и зрелых мужей. Предстояло выступление поэтов. Эоситей развалился на ложе и прикрыл рукою глаза. Таис и Эгесихора сошли со своих мест и сели с внешней стороны стола. Поэты принадлежали к кикликам, посвятившим себя кругу гомеровских сказаний. Они собрались в круговой хор и пропели поэму о Навзикае, аккомпанируя себе отрывистыми ударами по струнам двух лир. Уподобляясь Лесху Митиленскому, поэты строго следили за напевностью гекзаметрической формы и увлекли слушателей древней силой стихов о подвигах Одиссея, родных с детства каждому автохтону — природному эллину. Едва замерли последние слова ритмической декламации, как вперёд выступил веселый молодой человек в серо-голубой одежде и чёрных сандалиях с высоким, «женским», переплетом ремней на щиколотках. Он оказался поэтом-рапсодом, иначе певцом-импровизатором, аккомпанирующим себе на китаре.
    Рапсод приблизился к Таис, склонился, касаясь её коленей, и важно выпрямился. Сзади к нему подошел лирник в темном хитоне со старомодной густой бородой. Повинуясь кивку головы юноши, он ударил по струнам. Сильный голос рапсода разнесся по залу, построенному с пониманием акустики. Поэма — воспевание прелестей Таис, подчас нескромное, — вызвала веселое возбуждение гостей. Рапсоду стали подпевать, а поэты-киклики снова собрались дифирамбическим кругом и служили голосовым аккомпанементом. Каждый новый эпитет в конце строфы импровизированного гимна, подхваченный десятками крепких глоток, гремел по залу. Анаитис — зажигающая, Тарготелея, Анедомаста — дерзкогрудая, Киклотомерион — круглобёдрая, Тельгорион — очаровательница, Панторпа — дающая величайшее наслаждение, Толмеропис — дерзкоглазая…
    Эоситей слушал, хмурился, поглядывая на Эгесихору. Спартанка смеялась и всплескивала руками от восторга.
    — Волосы Таис, — продолжал поэт, — это дека оймон меланос кианойо (десять полос черновороной стали) на доспехах Агамемнона! О сфайропигеон тельктерион (полная обаяния)! Киклотерезоне…
    Дальнейшие слова потонули в боевом реве Эоситея:
    — О моя Хризокома Эгесихора! Левкополоя — несущаяся на белых конях! О филетор эвнехис — прекрасноплечая любимая! Мелибоя — услада жизни!
    Гром рукоплесканий, смех и одобрительные выкрики наполнили зал. Растерявшийся рапсод замер с раскрытым ртом. Таис вскочила, хохоча и протягивая обе руки поэту и аккомпаниатору, поцеловала того и другого. Бородатый лирник задержал её руку, глазами указывая на кольцо делосского философа.
    — Завтра вечером ты будешь в храме Нейт.
    — Откуда ты знаешь?
    — Я буду сопровождать тебя. Когда прийти и куда?
    — Потом. Сейчас я должна танцевать для всех.
    — Нет, не должна! — властно заявил бородатый аккомпаниатор.
    — Ты говоришь пустое! Как я могу? Мне надо отблагодарить за рапсодию, показать поэтам и гостям, что не зря они пели. Всё равно заставят…
    — Я могу избавить тебя. Никто не попросит и не заставит!
    — Хотелось бы мне увидеть невозможное.
    — Тогда выйди, будто для того, чтобы переодеться, постой в саду. Можешь не менять одежду, никто не захочет твоего танца. Я позову тебя…
    Настойчивые крики «Таис, Таис!» усиливались. Сгорая от любопытства, афинянка раскинула руки, как бы говоря о готовности к танцу, и выбежала в боковой ход, задернутый тяжёлой занавесью. Вопреки совету бородатого, она не спустилась на четыре ступени в сад, а осталась наблюдать, чуть сдвинув плотную ткань.
    Бородатый отдал лиру и сделал знак подбежавшим помощникам.
    — Пока Таис готовится, я покажу вам чудеса восточных стран, — громко объявил он. Вблизи столов поставили два стеклянных шара. Круглые зеркала отбросили на шары пучки лучей от ярких светильников. Загоревшись золотым светом, шары стали вращаться от ремешков, приводимых в движение помощниками. Лёгкие удары по металлическим зеркалам заполнили зал равномерно вибрирующим долгим звоном, будто доносящимся издалека. Бородатый распростер руки, и тотчас две огромных курильницы были поставлены справа и слева. Он устремил на гостей блестящие глаза и сказал:
    — Кто хочет увидеть Тихе, богиню счастья, и попросить у неё исполнения желаний, пусть смотрит на любой из шаров не отрываясь и повторяет её имя в такт зеркал. Вскоре весь зал хором твердил: «Тихе, Тихе!» Шары вертелись быстрее. Вдруг бородатый сунул обе руки в свой кожаный пояс и высыпал две горсти в курильницы. Резко пахнущий дым развеялся по залу, подхваченный легким током воздуха сквозь занавеси дверных проемов. Бородатый отступил назад, оглядел толпу пирующих и воскликнул:
    — Вот перед вами Тихе в сребротканой одежде, с зубчатой золотой короной на рыжих волосах! Видите ее?
    — Видим! — Мощный хор голосов показал, что все гости приняли участие в странной игре.
    — Так что же? Танец Таис или милость Тихе?
    — Тихе, Тихе! — столь же дружно заревели гости, простирая руки к чему-то невидимому для Таис.
    Бородатый снова бросил курение на угли, сделал несколько странных жестов, и люди оцепенели. Чародей резко повернулся и быстрыми шагами вышел. Таис едва успела отшатнуться от занавеси. Бородатый коротко сказал — идем.
    — А они? — тихо спросила она загадочного человека, подразумевая гостей.
    — Очнутся скоро. И те, что стояли поодаль, засвидетельствуют, что тебя отвергли, взывая к Тихе.
    — Она на самом деле явилась им?
    — Они видели то, что я приказал.
    — Где ты узнал искусство так повелевать толпой?
    — Сэтепса давно знали в Египте, а я побывал ещё в Индии, где владеют этим искусством лучше.
    — Кто же ты?
    — Друг того, кто ждет тебя завтра после заката солнца. Пойдем, я доведу тебя домой. Не годится Таис разгуливать по ночам одной.
    — Чего мне бояться с таким владыкой людей?
    — Вовсе не так, но пока ты не поймешь этого. Моя власть заключена лишь в развитой леме (воле), а её можно употребить лишь в подходящий и подготовленный момент.
    — Теперь я понимаю. Твоё чародейство — лишь неизвестное нам искусство. А я подумала, что ты — сын Гекаты, богини ночного наваждения.
    Бородатый коротко засмеялся, молча довел Таис до её дома и, условившись о встрече, исчез. Служанки спали, кроме Гесионы, которая устроилась со светильником и шитьем ждать госпожу. Она ожидала, что Таис явится на рассвете, с факелами и шумной толпой провожатых. Услышав её голос в ночной тиши, Гесиона в тревоге и недоумении выбежала на крыльцо. Таис успокоила свою добровольную рабыню, выпила медового напитка и улеглась в постель. Подозвав к себе Гесиону, она объявила об отъезде на декаду и дала фиванке распоряжения на время отсутствия. Отказ Таис взять её с собой снова поверг девушку в отчаяние. Упав на колени перед постелью, Гесиона зарыдала и прижалась лицом к коленям лежавшей навзничь гетеры.
    — Ты отвергаешь меня, госпожа, уходишь от меня. У меня нет никого на свете, кроме тебя, а теперь я тебе не нужна. Что я буду делать, когда люблю тебя больше жизни. Я убью себя!
    Последовал взрыв такого горя, что Таис испугалась. До сих пор Гесиона плакала редко. Сдержанная, чуть суровая, она наотрез отказывалась участвовать в танцах или симпосионах, отвергала мужские домогательства…
    Таис велела Гесионе лечь с нею рядом, гладила по голове и щекам и, когда рыдания стихли, объяснила фиванке причину, по которой она не могла её взять с собою ни в прошлый, ни в этот раз. Гесиона успокоилась и села на постели, глядя на госпожу с восхищением и некоторым страхом.
    — Не бойся, я не изменюсь, — рассмеялась гетера, — и ты будешь со мной, как и прежде. Но не навсегда же — придет твой черед, появится тот, за которым ты пой- дешь куда глаза глядят. Познаешь сладость и горечь мужской любви.
    — Никогда! Я их ненавижу! — яростно возразила Гесиона.
    — Пусть так, пока ты не излечишься от потрясения войны. Тело возьмет свое. Ты здорова и красива, отважна, — не может быть, чтобы ты избежала сетей Афродиты.
    — Я буду любить только тебя, госпожа!
    Таис, смеясь, поцеловала девушку.
    — Я не трибада, смятением двойной любви не одарила меня богиня. И тебя тоже. Поэтому Эрос мужской любви неизбежен для нас обеих. Женщин он непременно разделит, а судьба разведет. Будь готова к этому! Но наши с тобой имена означают слуг Исиды. Может быть, нам и суждено быть вместе?
    Гесиона соскользнула на пол, упрямо хмуря брови, счастливая сознанием, что Таис не отвергает ее. А та заснула почти мгновенно, усталая от впечатлений длинного дня.
    В сумерках Таис и вчерашний поэт-чародей сидели на ступенях храма Нейт над темной рекой, ожидая восхода Стража Неба.
    Бородатый поэт сказал, что делосский философ запретил узнавать его имя. Это великий мудрец, хотя известен лишь познавшим учение орфиков, пифагорейцев и гимнософистов. Несколько лет он жил на западе Ливийской пустыни, где обнаружил древнекритские святилища, ныне опустелые и развалившиеся. Именно оттуда прошел сквозь все эллинские страны культ тройной богини Гекаты, прежде змеи — богини Крита и Ливии. Её прекрасные жрицы-обольстительницы, или ламии, в Элладе стали страшными демонами ночи. Демоном сделалась и богиня-сова, превратившаяся в Лилит — первую жену первого человека у обитателей Сирии. Сирийская лунная богиня тоже изображалась с телом змеи, а в Египте иногда с львиной головой. Нейт в основе своего возникновения — также трехликая змея — богиня Ливии. Главная богиня города, где прославилась Таис, Афина-Мудрость родилась на берегах озера Тритон в Ливии, как тройная змея-богиня. Повсюду в древних религиях главной является тройственная богиня Любви, три Музы, три Нимфы. В поздних мифах она обязательно побеждается мужчиной-богом или героем вроде разрушителя Персея.
    Делосец говорит, что богини и боги древних религий, переходя к новым народам, всегда превращаются в злых демонов. Надо опорочить прежнее, чтобы утвердить новое. Таковы, к сожалению, люди.
    Великая Богиня-Мать, или Ана, соединяющая в себе лики Мудрости, Любви и Плодородия, повернулась ныне другой стороной: Зла, Разрушения, Смерти. Но память чувства сильнее всего, и древние верования постоянно всплывают наверх из-под спуда новых. Образы Аны разделились, стали богинями Эллады: Ур-Ана-Афродита, Ди-Ана-Артемис, Ат-Ана-Афина. Лунная богиня Артемис, самая древняя из всех, сохранила свой тройной облик и стала Гекатой, богиней злых чар, ночного наваждения, водительницей демонов ночи, а её брат Аполлон-Убийца стал светлым богом солнца и врачевания…
    — И ты не боишься говорить о богах, будто они люди? — тревожно спросила Таис, слушавшая бородатого не прерывая.
    — Делосский учитель уже сказал тебе… кроме того, я — поэт, а все поэты поклоняются женской богине. Без неё нет поэта, он обращается только к ней. Она должна покориться правде его слов. Ибо поэт ищет истину, познает вещи, которые не интересуют ни Музу, ни Любовь. Она — богиня, но и женщина тоже, как ты!
    — Ты говоришь мне, как будто я…
    — Потому он и поэт! — раздался слабый, ясный голос позади. Оба вскочили, склонившись перед делосским жрецом. — Вы даже забыли, что Никтурос уже отразился в воде реки.
    Бородатый, утративший свойственную ему важность, пробормотал оправдания, но делосец знаком остановил его.
    — Поэт всегда должен идти против, в этом его сущность. Если нечто ещё могучее перезрело, омертвело, — его надо разрушить, и поэт становится разрушителем, направляет сюда удар осмеяния. Если что-то милое ещё слабо, не окрепло или даже уничтожено, — его надо создать вновь, влить в него силу. Тут поэт мечтатель, восхвалитель и творец! Так у него постоянно два лица, ещё лучше, если три, как у его Музы. Но горе ему и людям, если только одно. Тогда он — сеятель вреда и отравы.
    — Осмелюсь возразить тебе, мудрец из Делоса, — бородатый вздернул голову, — почему ты говоришь только о поэтах? Разве философы не в равной мере ответственны за свои слова?
    — Я не говорю о мере, которая равна для всех. Ты знаешь, насколько магия слова и звука сильнее тихого голоса софистов. Власть поэта над людьми гораздо большая, оттого и…
    — Я понял, учитель, и опять склоняюсь перед твоей мудростью. Не трать больше слов.
    — Нет, я вижу, ты ещё не достиг всей глубокой силы поэта, хотя и посвящен Пятью Лепестками Лотоса. Понятие стиха происходит из корня слова «борьба», но поэт в своем другом обличье ещё непременно разделяет воюющих. Он — примиритель, как велось издревле. Почему так?
    Бородатый смущенно растопырил пальцы, выдавая этим жестом милетца, и делосец улыбнулся.
    — Тогда слушай, и ты, Таис, тоже, ибо это поможет тебе понять многое. После воцарения мужских богов, пришедших с севера вместе с племенами, покорившими пеласгов «Народ Моря» пятнадцать веков назад — ахейцами, данайцами и эолийцами, беспокойный, самоуверенный мужской дух заменил порядок и мир, свойственный женскому владычеству. Герои-воины заменили великолепных владычиц любви и смерти. Жрецы объявили войну женскому началу. Но поэт служит Великой Богине и потому является союзником женщины, которая, хотя и не поэт сама, но Муза. А если Муза ещё и поэт, как Сапфо с Лесбоса, то достигает такой силы, что её творения уничтожаются мужчинами, а её саму топят в клевете, обвиняя в том, в чем всегда обвиняли сильных женщин слабые мужчины, — в любовной ненасытности.
    Новые народы отделяют Солнце от Луны, мужского бога от Анатхи-Иштар, наделяя его полнейшим могуществом, считая началом и концом всего сущего. Ты только что говорил Таис, и правильно, что боги старой религии становятся злыми демонами в новой. Я прибавлю еще, что богини всё больше оттесняются прочь, как владычицы злых чар. Это происходит на востоке, и на западе, и в Элладе. Вместе с богинями уходит поэзия, уменьшается число и сила поэтов. Я предчувствую беды от этого далеко в будущем.
    — Почему беды, могу я спросить тебя, отец? — сказала Таис, до сих пор молча стоявшая около мужчин.
    — Единая сущность человека разрывается надвое.
    Мыслитель-поэт встречается всё реже, а отдельные сущности его множатся в мире. Преобладает всё сильнее разум — Нус, Фронема, более свойственный мужчинам, вместо памяти — мнемы, эстесиса и тимоса — чувства, сердца и души. И мужчины, теряя поэтическую силу, делаются похожими на пифагорейских считалыциков или на мстительные и расчетливые божества сирийских и западных народов. Они объявляют войну женскому началу и вместе с тем теряют духовное общение с миром и богами. Они считают свои заслуги и грехи как деньги, расплачиваясь с божеством, и вместо очищения получают роковое чувство вины и бессилия.
    — Когда же это началось, отец? Почему так случилось?
    — Очень давно! Когда впервые человек взял в руки инструмент, оружие, создал колесо, он потерял веру в себя и стал надеяться на изобретенные им инструменты, всё более отдаляясь от естества и ослабляя свои внутренние силы. Женщина жила по-иному и больше сохранила себя, стала сильней мужчины в душе, в любви и знании всей сущности. Но довольно об этом, ночь наступила, пора идти.
    Волнение участило дыхание Таис. Она пошла следом за мужчинами через небольшой дворик к каменному пилону, возведенному над уходящей в склон холма галереей. Некоторое время они шли молча, осторожно ступая в темноте. Затем Таис услышала, как бородатый поэт спросил делосского философа:
    — Надо ли понимать сказанное тобой, что мы, эллины, несмотря на огромные знания и великое искусство, нарочно не стремимся создавать новые орудия и машины, чтобы не расстаться с чувствами Эроса, красоты и поэзии?
    — Мне думается, что да, хотя, может быть, мы и не сознаем этого.
    — Мудро ли?
    — Если весь мир идет к разрыву поэта и философа, чувства и разума, к приятию всеразумного и всемогущего карающего бога, к уходу в полисы, под защиту стен и машин, тогда наш путь приведет к гибели.
    — Но будет славная гибель! Нас воспоют в веках!
    — Ты прав. Тысячи будущих лет Эллада останется прекрасной грезой для всех, чего-нибудь стоящих людей, невзирая на все наши недостатки и ошибки! Мы пришли!
    Делосец остановился и обернулся к Таис. Гетера замерла. Философ ободряюще улыбнулся и взял её за руку, что-то шепнув поэту. Тот исчез в боковом проходе, а философ провел Таис в очень высокое круглое помещение, освещенное дымящимися факелами ароматического дерева. Он взмахнул рукой, и тотчас загрохотали невидимые барабаны. Они били громко, ускоряя темп. Вскоре грохочущие каскады звуков, обрушиваясь на Таис, заставили её вздрагивать всем телом, увлекаемым их ритмом и мощью. Философ наклонился к афинянке и, повысив голос, приказал:
    — Сними с себя все. Сандалии — тоже.
    Таис повиновалась не раздумывая. Делосец одобрительно погладил её по волосам, велел вынуть гребень и снять ленты.
    — В тебе видна кровь Великой Ботини. Стань в центре круга.
    Таис стояла так, вздрагивая от грохота, а делосский мудрец исчез. Внезапно, как бы из стен, вышли девять женщин с венками красных цветов на распущенных волосах, нагие как Таис, не египтянки, но и не эллинки, неизвестного Таис народа. Одна из них, старшая возрастом, крепкая, широкогрудая, с целой шапкой мелко вьющихся волос, с темно-бронзовой кожей, подбежала к Таис. Остальные построились кольцом вокруг.
    — Делай как мы! — приказала старшая на хорошем койне, взяв афинянку за руку.
    Женщины пошли цепочкой, высоко приподнимая колени и держа друг друга за распущенные волосы. Темп, ускоряясь, перешел в бег. Разъединившись, они закружились волчком — стробилосом, замерли, извиваясь в Игдибме — диком танце троянской богини, неистово вращая бёдрами, снова понеслись, запрокидывая головы и простирая руки, готовые обнять всю ойкумену. Барабаны уже не грохотали, а ревели, танцовщицы бесились в замысловатых движениях, хриплые выкрики пересохших ртов слышались всё реже. Одна за другой женщины падали на пол, откатываясь к стене из-под ног танцующих. Таис, отдавшая себя всю дикому ритуалу, не заметила, что осталась вдвоем со старшей танцовщицей. Восемь других валялись на полу в забытьи. Старшая продолжала плясать, залитая потом, с удивлением глядя на Таис, не отстававшую и лишь пламеневшую жарким румянцем. Неожиданно танцовщица остановилась, высоко подняв руки. Музыка, если можно было так назвать неимоверный грохот, смолкла. Оглушающая тишина нарушалась лишь вздохами валявшихся на полу танцовщиц. Старшая поклонилась Таис очень низко и издала резкий вопль. Упавшие поднялись, шатаясь на ослабленных ногах. Мгновение — и афинянка осталась одна, всё ещё трепеща с ног до головы и слыша только своё усиленное дыхание. Откуда-то сверху раздался голос делосского философа:
    — Очнись, иди направо.
    Таис заметила узкий, как щель, выход из круглой залы и пошла туда как в тумане. Позади с тяжёлым медным лязгом захлопнулась дверь. В абсолютной темноте Таис простерла руки вперёд, осторожно ступая. Вдруг сверху на неё обрушилась масса соленой воды, пахнувшей морем. Ошеломленная афинянка отступила, вспомнила про закрытую позади дверь и снова пошла. Проход поворачивал под прямым углом раз, другой. После первого поворота едва заметный свет мелькнул в углу. Мокрая с головы до ног, ещё не остывшая, Таис устремилась на свет и спустя несколько мгновений окаменела от страха. Она очутилась в круглой зале, похожей на прежнюю, но без крыши, уходившей колодцем в звёздное ночное небо. Всю площадь пола занимал бассейн с водой. Только там, где стояла Таис, была неширокая насыпь настоящей, морской гальки, наклонно уходившая в воду. Откуда-то дул ветер, маленькие волны плескались на гальке и крутили пламя единственного факела, бросавшего красные блики на черноту воды. Зубы Таис стукнули несколько раз, и она поняла, что дрожит от холода и от гнетущего чувства, которое могло быть только страхом, не осознанным, но укрепившимся в душе отважной афинянки после долгого и беспомощного ожидания чудовищного зухоса в подземелье Лабиринта, похожем на этот странный колодец…
    — Не бойся, дочь моя! Я с тобою. — Делосский философ вышел на противоположную сторону бассейна и медленно стал обходить его по обложенному гранитом краю.
    — По ритуалу тебя надо приковать к скале, и морское чудовище как бы должно пожрать тебя. Однако ты уже подверглась куда более страшному испытанию в Лабиринте, и мы решили отменить первую ступень. Здесь я рассыплю уголь трёх священных деревьев — дуба, орешника и ивы, употребляемых для погребального костра и знаменующих власть, мудрость и очарование. На углях, как на ложе мертвых, ты и будешь ночевать. Возьми, — философ взял из ниши в стене охапку шерсти чёрных овец и подал Таис, — ты проведешь здесь в одиночестве, лежа ничком, ночь до первых признаков рассвета. Едва начнет светать, ты покинешь бассейн, войдешь обратно в галерею, повернешься налево, на мерцание светильника, и войдешь в темную пещеру, где проведешь день. Когда услышишь звон, покидай пещеру и иди снова на гальку до следующего рассвета. На этот раз лежи на спине, созерцая небо, и повторяй древний гимн Гее. Так будет ещё две ночи. Я приду за тобой. Придется поститься. Вода для питья в амфоре у ложа в пещере. Хайре!
    Таис, дрожа в ознобе, расстелила шерсть на гальку и постаралась накрыть себя сверху. Усталая от танца и переживаний Таис согрелась. Чуть слышный плеск маленьких волн нагонял сон… Она очнулась с холодными ногами и руками, чувствуя боль впившихся в тело галек. Шерсть пахла овцой, чёрная вода в бассейне казалась нечистой, волосы раскосматились и слиплись от соленого душа. Таис, недовольная и недоумевающая, подняла голову и увидела, что небо утратило бархатную черноту, начиная сереть. Вспомнив приказ делосца, Таис собрала шерсть в кучу, растерла занемевшее тело и вошла в подземелье. Она чувствовала себя грязной, голодной, с пересохшим ртом и недоумевала. Неужели в столь простых неприятностях и состоит испытание посвящения? Посвящения во что? Внезапно афинянка припомнила, что философ ничего не сказал ей об этом. И она ничего не спросила, проникшись детским доверием к удивительному старику. Раз он считает необходимым посвятить её — значит, так нужно. Но неудобства ночи, после которой ничего не произошло, настроили её скептически. Она просто спала, и спала скверно, в мрачном, нелепом колодце. Зачем? Что изменилось в ней?
    К своему удивлению, афинянка нашла в подземелье чашу для умывания и всё необходимое для туалета. Умытая, с трудом расчесав свои густые волосы, Таис напилась и почувствовала себя гораздо лучше, несмотря на голод. Она обошла несколько раз свою темницу, и тут светильник догорел и погас. Наступила полнейшая темнота. Таис ощупью добралась до ложа, покрытого мягкой тканью, и долго лежала в глубокой задумчивости, пока сон не овладел ею. Проснувшись от звенящего медного удара, она послушно поплелась к бассейну. На этот раз сухая и теплая, Таис расстелила шерсть поудобнее и улеглась на скрипящей гальке, обратив взгляд в яркозвёздное небо.
    Выспавшись, она лежала без сна всю ночь, не отрывая глаз от звёзд. Странное чувство взлета незаметно пришло к ней. Сама земля вместе с ней тянулась к небу, готовая принять его в свои объятия. «Радуйся, матерь богов, о жена многозвёздного неба», — твердила она слова древнего гимна, по-новому понятые. Таис казалось, что она слилась со щедрой, широкой Геей, ждущей соединения с чёрной, сверкающей звёздами бесконечностью. Великая тайна мира вот-вот должна была открыться ей. Таис раскинула руки, всё тело её напряглось, стон мучительного нетерпения сорвался с губ. А чёрное покрывало ночи по-прежнему висело над ней неизмеримой бездной, загадочное мерцание светил не приближалось. Резкий спад её порыва не огорчил, а оскорбил афинянку. Она увидела себя со стороны, жалкую, маленькую, обнаженную, на дне колодца в безвыходном круге высоких и гладких каменных стен. Её мнимое слияние с Геей было дерзким святотатством, непостижимое осталось прежним, будущее не сулило великого и светлого. Таис захотелось вскочить и убежать прочь, как самозванке, вторгшейся в запретное и наконец понявшей своё ничтожество. Что-то, может быть воля делосца, удерживало её на месте. Постепенно Таис подчинилась покою звёздной ночи и ощущение уверенности в себе заменило прежнее смятение. Однако когда афинянка пришла в пещеру, чтобы забыться тревожным сном, беспокойство вернулось, усиленное голодом и непониманием, зачем её заставляют проделывать всё это.
    Третья ночь наедине со звёздами на берегу символического моря началась по-иному. После двух дней в темноте звёзды виделись особенно яркими. Одна из них приковала внимание Таис. Острый луч пронизал её сквозь глаза, проник в сердце, разлился по телу голубым огнем колдовской силы. Сосредоточившись на звезде, она, вспомнив волшебные возгласы ритуальных танцев, собиравшие силы и чувства, стала повторять: «Гея-Таис, Гея-Таис, Гея-Таис…» Беспорядочный поток мыслей замедлился, почва под Таис плавно покачивала её и несла неощутимо, подобно кораблю в ночном море.
    Заострившимся чутьем Таис поняла наконец цель и смысл своего испытания. Конечно, там, на островах Внутреннего Моря, человек, оставленный наедине с морем, в ночной тиши, легче проникался первобытным слиянием с природными силами Геи, растворяя себя в вечном плеске волн. Здесь жалкая символика не позволяла быстро настроить себя на глубокое чувство потока времени подобно Ахелою-Аргиродинесу[4], катящему серебряные волны из неизвестности будущего во мрак подземелий прошлого. Если стремления с самого начала были искренни и сильны, то сосредоточение и подъем духа могли достигаться среди этой почти театральной декорации, почувствовала Таис в мерном течении замедленных мыслей, лежа лицом к небу. С тихим током дум время убыстрялось. Протекла будто совсем короткая ночь, и разноцветье звёзд стало холодеть, серебрясь признаком близкого рассвета. Повинуясь внезапному желанию, Таис встала, потянулась всем телом и бросилась во тьму чёрной воды. Удивительная теплота обняла ее, вода, прежде казавшаяся ей застойной, нечистой, спорила свежестью с морской далью. Едва ощутимое течение струй пробегало по коже невиданной лаской. В блаженстве Таис перевернулась на спину, опять устремляя взор в небо. Вода, очевидно пресная (Таис всё же не решилась её попробовать), не поддерживала как морская, но, погрузившись до губ, Таис смогла лежать не двигаясь. Рассвет катился из восточной пустыни, а Таис не знала, следует ли ей снова удаляться во тьму пещеры или ожидать знака здесь. Её недоумение прервалось знакомым медным ударом, и на галечной насыпи появился старый философ.
    — Иди ко мне, дочь! Пора приступать к обряду.
    Почти одновременно с его словами буйная заря ясного дня взвилась в высоту сумрачного неба, отразилась от гладкой стены колодца, и Таис увидела себя в кристально-прозрачной воде бассейна из полированного темного гранита. Перевернувшись, она быстро доплыла до галечной насыпи. Ослепленная после долгого пребывания в пещере и сумраке ночей, она вышла из воды и прикрылась мокрыми вьющимися прядями кос. За спиной делосца появился бородатый поэт с каким-то чёрным камнем в руке.
    — Ты должна быть символически поражена громовым ударом и очищена им. Он ударит тебя камнем, упавшим с неба. Откинь назад волосы, склони голову.
    Так возросло доверие афинянки к старому философу, что она бестрепетно повиновалась. Удара не последовало. С шумным вздохом поэт отступил, прикрывая лицо свободной рукой.
    — Что с тобой, митиленец? — повысил голос старик.
    — Не могу, отец. Столь прекрасно это создание творческих сил Геи. Взгляни на её совершенство; я подумал, что оставлю рубец, и рука моя опустилась.
    — Понимаю твои чувства, но обряд следует выполнить. Догадайся, где рубец менее всего будет заметен?
    Видя нерешительность поэта, делосец взял камень сам.
    — Заложи руки за голову, — отрывисто приказал он Таис и нанес резкий удар острой гранью камня по внутренней стороне руки, выше подмышки. Таис слегка вскрикнула от удивления, потекла кровь. Жрец собрал немного крови и размешал в воде бассейна. Забинтовав руку афинянки полотняной лентой, он удовлетворенно сказал:
    — Видишь, этот рубец будет знать только она да ещё мы двое.
    Поэт со склоненной головой подал Таис чашу козьего молока с медом — напитка, которым вспоила Зевса в пещере Крита божественная коза Амальтея. Таис осторожно выпила её до дна и почувствовала, как отступил голод.
    — Это знак возрождения к жизни, — сказал философ. Поэт надел на голову Таис венок из сильно пахнущих белых цветов с пятью лепестками и поднес светло-синюю столу, по подолу которой вместо обычной бахромы бежал узор из крючковатых крестов, показавшийся афинянке зловещим. Делосский философ, как всегда, угадал её мысли.
    — Это знак огненного колеса, пришедший к нам из Индии. Видишь, концы крестов отогнуты противосолонь. Колесо может катиться лишь посолонь и знаменует добро и благосклонность. Но если ты увидишь похожие колеса-кресты с концами, загнутыми посолонь, так что колесо катится лишь против вращения солнца, — знай, что имеешь дело с людьми, избравшими путь зла и несчастья.
    — Как танец чёрного колдовства, который танцуют ночью противосолонь вокруг того, чему хотят повре ить? — спросила Таис, и делосец кивнул утвердительно.
    — Вот три цвета трехликой богини-музы, — сказал поэт, обвязывая Таис поясом из продольно-полосатой бело-сино-красной ткани. Бородатый отдал афинянке низкий египетский поклон, коснувшись ладонью своего правого колена, и безмолвно вышел. Делосец повел Таис из подземелья через залитый ослепительным светом дворик, в верхний этаж надвратного пилона.
    Последовавшие семь дней и ночей заполнили странные упражнения в сосредоточении и расслаблении, усилиях и блаженном отдыхе, чередовавшихся с откровениями мудреца в таких вещах, о каких хорошо образованная гетера никогда не подозревала. Казалось, в ней произошла большая перемена — к лучшему или к худшему, она ещё не могла оценить. Во всяком случае из храма Нейт на волю выйдет другая Таис, более спокойная, знающая и по-новому беззаботная — от разоблачения обманов жизни и самообмана людей, а не от беспечного задора юности, как было прежде. Она никогда никому не рассказывала о суровых днях необыкновенных чувств, вспыхнувших подобно пламени, пожиравшему обветшалые одежды детской веры. О страдании от уходящего очарования успехов, казавшихся столь важными, о постепенном утверждении новых надежд и целей она могла бы рассказать лишь дочери, на неё похожей. Жизнь не лежала перед ней более прихотливыми извивами дороги, проходящей бесчисленными поворотами от света к тьме, от рощ к речкам, от холмов до берегов моря. И везде ждет неведомое, новое, манящее…
    Жизненный путь теперь представлялся Таис прямым, как полёт стрелы, рассекающим равнину жизни, вначале широким и ясным, далее становящимся всё более узким, туманящимся и в конце концов исчезающим за горизонтом. Но удивительно одинаковым на всем протяжении, будто открытая галерея, обставленная одинаковыми колоннами, протягивалась туда, вдаль, до конца жизни Таис…
    Дейра («Знающая») — как тайно именовалась Персефона — вторглась в душу, где до сей поры безраздельно властвовали Афродита и её озорной сын. Это необыкновенное для юной, полной здоровья женщины чувство не покидало афинянку всё время её пребывания в храме Нейт и странным образом способствовало остроте восприятия — поучений делосского философа. Старик открыл ей учение орфиков, названных так потому, что они считали возможным выход из подземного царства Аида — подобно Орфею, спасшему свою Эвридику. Учение, возникшее в глубине прошлых веков из сочетания мудрости Крита и Индии, сочетало веру в перевоплощение в новых рождениях с отрицанием безысходности кругов жизни и судьбы. Великий принцип «все течет, изменяется и проходит», отраженный в имени великой критской богини Кибелы-Реи, натолкнулся на вопрос — будет ли возвращение к прежнему?
    — Да будет всегда! — отвечали мудрецы Сирии и Пифагор, знаменитый ученик орфиков, пеласг с острова Самоса, который увел орфиков в сторону от древней мудрости, предавшись игре чисел и знаков под влиянием мудрецов Ур-Схима.
    — Не будет, — говорили философы староорфического толка. Не Колесо, вечно совершающее круг за кругом, а Спираль — вот истинное течение изменяющихся вещей, и в этом спасение от Колеса.
    «Боги не создавали Вселенную, она произошла из естественных физических сил мира» — так учили орфики. «Космос — это прежде всего порядок». Из Хаоса, Хроноса (Времени) и Этера (пространство эфира) образовалось яйцо Вселенной. Яйцо стало расширяться, одна его половина образовала небо, другая — землю, а между ними возникла Биос — жизнь.
    Удовлетворяя потребности мыслящих людей, орфики не подозревали, конечно, что двадцать шесть веков спустя величайшие умы гигантски возросшего человечества примут подобную же концепцию происхождения Космоса, исключив лишь землю из главенства во Вселенной.
    В Газе, критской колонии на сирийском берегу, основанной за двенадцать веков до Таис, родился миф о Самсоне — ослепленном богатыре, прикованном к мельнице и осужденном вечно вращать её колесо. Он спасся благодаря колоссальной силе, сломав колонны и обрушив на всех крышу храма. Издревле вращающийся небосвод сравнивался людьми с мельницей. Смысл содеянного героем сводился к тому, что надо разрушить мир и убить всех, чтобы уйти от вечного круговращения.
    Орфики решили проблему по-иному. До сей поры можно найти их наставления на золотых медальонах, которые они надевали на шеи своим умершим. Когда душа умершего, томимая жаждой, плелась по подземному царству через поля асфоделей, она должна была помнить, что нельзя пить из реки Леты. Её вода, темная от затенявших высоких кипарисов, заставляла забывать прошедшую жизнь. Душа становилась беспомощным материалом для цикла нового рождения, разрушения и смерти, и так без конца. Но если напиться из священного ключа Персефоны, скрытого в роще, тогда душа, сохраняя память и знание, покидает безысходное Колесо и становится владыкой мертвых.
    Вместе с пришедшим из Азии учением о перевоплощении орфики сохранили древние местные обряды.
    — От тебя, — сказал делосский философ, — учение орфиков требует помнить, что духовная будущность человека находится в его руках, а не подчинена всецело богам и судьбе, как верят все, от Египта до Карфагена. На этом пути нельзя делать уступок, отступлений, иначе, подобно глотку воды из Леты, ты выпьешь отраву зла, зависти и жадности, которые бросят тебя в дальние бездны Эреба. Мы, орфики Ионии, учим, что все люди однозначны на пути добра и равноправны в достижении знания. Разность людей от рождения огромна. Преодолеть ее, соединить всех, так же как и различие народов, можно только общим путем. Но надо смотреть, что за путь объединяет народ. Горе, если он не направлен к добру, и ещё хуже, если какой-нибудь народ считает себя превыше всех остальных, избранником богов, призванным владычествовать над другими. Такой народ заставит страдать другие и сам обречен на ещё худшие страдания, испытывая всеобщую ненависть и тратя все силы на достижение целей, ничтожных перед широтою жизни. Мы, эллины, не так давно стали на этот дикий и злой путь, ещё раньше пришли к нему египтяне и жители Сирии, а сейчас на западе зреет ещё худшее господство Рима. Оно придет к страшной власти. И власть эта будет хуже всех других, потому что римляне — не эллинского склада, темные, устремленные к целям военных захватов и сытой жизни с кровавыми зрелищами.
    — Вернемся к тебе, — оборвал сам себя старый философ, — нельзя быть орфиком нашего толка, если помимо цели забывать о цене, какой досталось всё людям. Я не говорю о простых вещах, доступных рукам ремесленника, а думаю о больших постройках, храмах, городах, гаванях, кораблях, обо всем, что требует усилий множества людей. Никакой самый прекрасный храм не должен пленять тебя, если он выстроен на костях и муках тысяч рабов, никакое величие не может быть достойным, если для его достижения были убиты, умерли с голоду, потеряли свободу люди. Не только люди, но и животные, ибо их страдания тоже отягощают чашу весов судьбы. Потому многие орфики не едят мяса…
    — Отец, а как приносят жертвы великим богам? — спросила Таис и вся подобралась, увидев огонь гнева в глазах учителя. Он помолчал, затем сказал грубо и отрывисто, совсем непохоже на прежнюю спокойную речь.
    — Дикие жертвы диким богам приносят убийцы…
    Таис смутилась. Не однажды во время бесед делосца приходило к ней чувство вторжения в запретное, кощунственного отстранения завесы, отделяющей смертных от богов.
    — Не будем говорить о том, к чему ты ещё не готова!
    И делосский философ отпустил Таис.
    В последующие дни он учил её правильному дыханию и развитию особенной гибкости тела, позволяющей принимать позы для сосредоточения и быстрого отдыха. С детства вышколенная физически, гетера, великолепно развитая, воздержанная в пище и питье, оказалась настолько способной ученицей, что старик хлопал себя по колену, воодушевляя афинянку.
    — Я могу лишь научить тебя приемам. Дальше, если захочешь и сможешь, ты пойдешь сама, ибо путь мерится не одним годом! — приговаривал он, проверяя, насколько хорошо запоминает Таис.
    На шестой день — «цифре жизни» пифагорейцев, старик подробнее рассказывал Таис о праматери всех религий — Великой Богине. Вероучители лгут, стараясь доказать, что изначален бог-мужчина. Тысячелетия тому назад все народы поклонялись Великой Богине, а в семье и роде главенствовали женщины. С переходом главенства к мужчине пути стали расходиться. Древние религии были стерты с лица Геи или целиком предались вражде с женщиной, назвав её источником зла и всего нечистого.
    В безмерной дали отсюда на востоке есть огромная Срединная Страна, современница уничтоженной критской. Там желтолицые и косоглазые люди считают мужское начало Янь олицетворением всего светлого, а женское начало Инь — всего темного в небе и на земле.
    В знойных долинах Сирии обитает не менее древний, мудрый народ, вначале поклонявшийся Рее-Кибеле, как и критяне. Затем женское имя богини превратилось в мужское — Иегову. Ещё совсем недавно в верхнем Египте существовал культ Иеговы и двух богинь, его жен: Ашима Бетхил и Анатха Бетхил. Затем жены исчезли, и бог остался единым. На востоке совместное поклонение великой богине Ашторет, или Иштар, и Иегове раскололось на две различные веры. Первая взяла многое от обожествлявшего женщину Крита, из критской колонии Газы и древнего города мудрости Библоса. Знаменитый храм Соломона построен по подобию критских дворцов с помощью строителей Гебала-Библоса.
    Вера поклонников Иеговы объявила женщину нечистой, злодейской, своими грехами вызвавшую изгнание людей из первобытного рая… Под страхом смерти женщина не смеет показаться даже мужу нагою, не смеет войти в храм. Если женщина в период менструации пройдет между двумя мужчинами — один из них обязательно умрет.
    — Ты шутишь, отец, — рассмеялась Таис, — на афинской агоре умирали бы сотни мужчин в день!
    — Чем нелепее вера, тем больше цепляются за неё непросвещенные люди, чем темнее их душа, тем они фанатичнее. Непрерывные войны, резня между самыми близкими народами — результат восшествия мужчины на престолы богов и царей. Всё поэтическое, что связано с Музой, исчезает, поэты становятся придворными восхвалителями грозного бога, философы оправдывают его действия, техники изобретают новые боевые средства. А если царь становится поэтом и поклоняется Музе в образе прекрасной возлюбленной, то её убивают. Такова была история коммагенского царя Соломона и Суламифи. Её должны были убить ещё и за то, что она нарушила запрет и не скрывала своей наготы.
    — Но у нас в Элладе так много поэтов и художников воспевают красоту женщин, — сказала Таис.
    — Да, у нас женские и мужские боги не разошлись далеко, и в этом счастье эллинов, на вечную зависть всем другим народам. В Элладе женщинам открыт мир и потому они не невежественны, как у других народов, и дети не вырастают дикарями. Тех, кто во всей красоте позирует художникам и скульпторам, не убивают, а славят, считая, что отдать красоту людям не менее почетно, чем мастеру перенести её на фреску или в мрамор. Эллины поняли силу Эроса и важность поэзии для воспитания- чувств. Мы не сумели сделать так, чтобы женщина сочетала все свои качества в одном лице, но, по крайней мере, создали два вида женщины в её двух важнейших обликах: хозяйки дома и гетеры — подруги.
    — Какой же из них важней?
    — Оба. И оба едины в Великой Богине-Матери, Владычице Диких Зверей и Растений. Но помни, что Великая
    Богиня не живет в городах. Её обиталище — холмы и рощи, степи и горы, населенные зверями. Ещё — море, она и морская богиня. Пророки Сирии считали море прародиной всего греховного, с ним связана Рахаб — соблазнительница и наследница вавилонской богини Тиамат. Они восклицали: «Не будет больше моря!» И египтяне тоже боятся моря…
    — Как странно! Мне кажется, я не смогла бы долго жить без моря, — сказала Таис, — но меня не пугает город, когда он стоит на морском берегу.
    — И ты не знаешь, какому лику богини следовать? — усмехнулся философ. — Не задумывайся! Сама судьба поставила тебя гетерой, пока ты молода. Будешь старше, — сделаешься матерью, и многое изменится в тебе, но сейчас ты — Цирцея и обязана выполнять своё назначение.
    На вопрос Таис — какое назначение, делосец объяснил ей, что женская богиня Муза хотя и не кровожадна, но вовсе не так добра, как это видится влюбленным в неё поэтам. Среди обычных людей существует поговорка о том, что быть поэтом, любить поэта или смеяться над ним — всё одинаково гибельно. Древние лунные богини Крита и Сирии были украшены змеями для напоминания, что их прекрасные образы скрывают Смерть, а львы сторожат свои жертвы у их ног. Таковы же их сестры: богиня- сова с горящими мудростью глазами, летающая ночью, возвещая смерть, подобно «Ночной кобылице» Деметре, или беспощадная соколиха Кирка (Цирцея), вестница гибели, владычица острова Плача — Эа на севере Внутреннего моря. Кирка — волшебница любви, превращавшая мужчин в зверей соответственно их достоинству — свиней, волков или львов. Артемис Элате (Охотница), следящая за здоровьем всех диких зверей и людей, уничтожая слабых, больных, малоумных и некрасивых.
    Великая богиня Муза обнажена, как дарящая истину, как не приверженная ни к месту, ни к времени. Она не может быть домашней женщиной, она всегда будет противостоять ей. Женщины не могут сколько-нибудь долго выдержать её роль.
    — Я знаю, — грустно и тревожно сказала Таис, — сколько менад кончают самоубийством на празднествах любви.
    — Я доволен тобою всё больше! — воскликнул философ. — К твоим словам добавлю, что та, которая родилась быть музой, но вынуждена быть домашней хозяйкой, всегда живет под искушением самоубийства. И если поэт ошибается женщиной, то перестает быть им, превратившись в обычного человека.
    Твоя роль в жизни — Музы художников и поэтов, очаровательной и милосердной, ласковой, но беспощадной во всем, что касается Истины, Любви и Красоты. Ты — то бродительное начало, которое побуждает стремления сынов человеческих, отвлекая их от обжорства, вина и драк, глупого соперничества, мелкой зависти, низкого рабства. Через поэтов, художников ты, Муза, должна не давать ручью знания превратиться в мертвое болото.
    Предупреждаю тебя — это путь нелегкий для смертной. Но он не будет долог, ибо только молодые, полные сил женщины могут выдержать его.
    — А дальше? Смерть?
    — Если осчастливят тебя боги умереть ещё молодой. Но если нет, то ты повернешься к миру другим лицом женщины — воспитательницы, учительницы детей, сеятельницы тех искорок светлого в детских душах, что потом могут стать факелами. Где бы ты ни была и что бы с тобой ни случилось, помни, ты — носительница облика Великой Богини. Роняя своё достоинство, ты унижаешь всех женщин, и Матерей, и Муз, даешь торжествовать темным силам души, особенно мужской, вместо того чтобы побеждать их. Ты — воительница — превратишься в труса-беглянку. Поэтому никогда не падай перед мужчиной. Не позволяй силе Эроса принуждать тебя, кланяться ему в ноги, разрешать унижающие тебя поступки. Лучше Антэрос, чем такая любовь!
    — Ты сказал, отец, Антэрос?
    — Ты побледнела. Чего ты испугалась?
    — С детства нам внушали, что самое худшее несчастье, которого боится сама Афродита, — это неразделенная любовь. Она обрекает человека на невыносимые муки, мир становится для него Нессовой одеждой[5]. Бог такой любви — Антэрос — изобретает всё новые уязвления и мучения. И я не могу преодолеть детского страха.
    — Теперь ты победишь его, посвященная в знание орфиков и Трехликой. Ты увидела людей, подобных нашему поэту, владеющих даром подчинять людей своей воле. Есть такие тираны, демагоги, стратеги. Беда, если они служат силам зла, причиняя страдания. Ты узнала, что следует избегать всякого общения с подобными людьми, распространяющими вокруг себя вредное дыхание недоброй магии, называемой чёрной. Знай, что есть способы влиять на людей через физическую любовь, влечение полов, через красоту, музыку, танцы. Подчиняясь целям и знанию чёрного мага, женщина, обладающая красотой, во много раз увеличивает власть над мужчинами, а мужчины над женщинами, и горе тем, которые будут ползать у их ног, презираемые и готовые на всё ради одного слова или взгляда. Всё это есть истинный Антэрос! Бесконечно разнообразны жизнь и люди. Но ты владеешь силой не подчиняться слепо ни людям, ни любви, ни обманным словам лживых речей и писаний. Зачем же тебе бояться неразделенной любви? Она только укрепит твой путь, возбуждая скрытые силы. Для того я и обучал тебя!
    — А грозные спутники Антэроса — месть и расплата?
    — Зачем тебе следовать им! Нельзя унижать и мучить мужчину, так же как унижаться самой. Держись тонкой линии мудрого поведения, иначе спустишься до унижаемого и оба будете барахтаться в грязи низкой и злобной жизни. Вспомни о народах, считающих себя избранными. Они вынуждены идти на угнетение остальных военной ли силой, голодом или лишением знаний. Неизменно в их душах растет чувство вины, непонятное, слепое — и тем более страшное. Поэтому они мечутся в поисках божества, снимающего вину. Не находя такого среди мужских богов, бросаются к древним женским богиням. А другие копят в себе вину и, озлобляясь, делаются мучителями и палачами, издевающимися над достоинством и красотой человека, топча их, стаскивая в грязь, где тонут сами. Эти наиболее опасны. Некогда у орфиков были неметоры — жрецы Зевса Метрона, обязанностью которых было своевременно отравить подобных людей. Никто не знает, сколько их погибло, потому что яд действовал не сразу и незаметно. Но сейчас давно уже нет поклонения Зевсу Измерителю тайных жрецов его. Число злобных мучителей растет в ойкумене. Иногда мне кажется, что дочь Ночи Немесия[6] надолго уснула, одурманенная своим венком из дающих забвение наркиссов.
    — А ты знаешь тайну яда?
    — Нет. И если бы знал, то не открыл тебе. Назначение твоё иное. Совмещать разные пути нельзя. Это приведет к ошибкам.
    — Ты сам меня учил — орфики не губят людей. Хотелось узнать на случай…
    — Случаев нет! Всё нуждается в понимании и разоблачении — двух великих составляющих Справедливости. Что бы ни встречалось тебе в жизни, никогда не ступай на чёрную дорогу и старайся отвратить людей от нее. Для этого ты вооружена достаточно! Можешь идти домой. Я устал, дочь моя. Гелиайне!
    Гордая афинянка упала на колени перед учителем. Благодарность переполняла ее, и успокоение отразилось на лице делосского философа, когда она поцеловала его руку.
    — Если ты научилась здесь скромности… нет, ты родилась с этим счастливым даром судьбы! Я рад за тебя, прекрасная Таис!
    Острая тоска, предчувствие долгой разлуки с полюбившимся наставником заставила Таис медлить с уходом. Делосец с трудом поднялся с кресла, и афинянка опомнилась. Ей стало стыдно. Сбежать вниз по боковой лестнице пилона было делом мгновения. Она пошла к главному входу, вспомнила про свой странный и яркий наряд и остановилась. Так нельзя идти по улице… и может быть, одежда не принадлежит ей, а дана лишь временно? Как бы в ответ дворик перебежал знакомый мальчик служка этого безлюдного храма. Низко поклонившись, он повел её в боковой притвор, куда она приходила в первый раз. Там она нашла свою одежду и сандалии. Мальчик сказал: «Я провожу тебя домой».

Глава VI. НИТЬ ЛАКОНСКОЙ СУДЬБЫ

    Голова её слегка кружилась от простора, после девяти дневной тесноты и темноты храмовых комнат. Ветер Сета прекратился. В прозрачном воздухе снова виднелись гигантские пирамиды в восьмидесяти стадиях на севере за храмом два узких озерка почти обмелели. Таис, подобрав подол своей льняной столы, перешла по утоптанной глине между прудами, напрямик в большой парк, избегая шумной улицы. Она чувствовала себя неуверенно среди толпы.
    Едва вышла она за ограду парка и повернула вдоль неё к набережной, как услышала за спиной быстрый и четкий военный бег. Не обернувшись, Таис узнала Менедема.
    — Откуда ты, милый? — ласково приветствовала она спартанца.
    — Я бродил вокруг храма. Сегодня десятый день и конец твоего плена. Поздно догадался, что ты пойдешь через пруды. Я стосковался без тебя. Я даже не успел попрощаться, когда проклятый митиленский чародей отвел нам глаза на симпосионе. Спасибо фиванке, она разъяснила мне все, а то я переломал бы кости митиленцу.
    — Не ревнуй! — Таис положила руку на тяжёлое плечо воина.
    — О нет, совсем нет. Я знаю теперь, кто ты, госпожа!
    Таис даже остановилась.
    — Да, да! — продолжал спартанец. — Вот! — он поднял руку гетеры, склонился и поцеловал кольцо со знаком треугольника на её пальце.
    — Ты орфик? — с изумлением воскликнула Таис. — Ты тоже посвящен?
    — О нет. Мой старший брат — жрец Реи. От него я узнал тайны, понять которые не способен. Однако они манят меня завесами жизни и смерти, любви и красоты. И я могу чувствовать, не разумея, я — недалекий воин, воспитанный для сражений и смерти. А истинный орфик не убивает даже зверей и птиц, не ест мяса…
    Таис вдруг ощутила необыкновенную нежность к этому могучему мужчине, как мальчик нежному и чувствительному в делах богов и любви.
    — Пойдем ко мне, — сказал Менедем, — я хотел отпраздновать твоё посвящение.
    — Пойдем, — согласилась Таис, — хорошо, что ты встретил меня.
    Менедем для свиданий с Таис нанимал глинобитный домик на западной окраине, среди редких пальм и огородов. Здесь долина реки суживалась, и домик стоял недалеко от третьей главной аллеи. Обставленное бедно даже для спартанца жилище Менедема всегда трогало Таис. Она неизменно хвалила его главные достоинства — тишину и отсутствие кусачих москитов во все времена года. Она забывала, что с лаконской точки зрения Менедем ещё не достиг полного совершеннолетия, не стал андросом — тридцатилетним и всё ещё подчинялся мужской дисциплине, куда более жестокой, чем общественный режим свободных спартанок.
    Два-три красивых сосуда, обилие звериных шкур — вот и все, чем мог украсить своё жилище скромный воин. Сегодня в доме появился бронзовый треножник старинной работы. Менедем предложил Таис сбросить длинную линостолию, поднял её и усадил на треножник, как жрицу-прорицательницу или богиню. Удивленная афинянка подчинилась, любопытствуя, что будет дальше.
    Спартанец принес из кухни горящих углей, всыпал в курильницы, и аромат драгоценных аравийских смол поднялся дымными столбиками по обе стороны Таис.
    Менедем взял её за руку, ещё раз приложился губами к кольцу с треугольником и медленно опустился на колени, склонив голову. Он оставался в этой позе так долго, что Таис почувствовала неловкость и от торжественной его позы и от неудобного положения на высоком треножнике. Она шевельнулась осторожно, боясь обидеть Менедема. Спартанец заговорил.
    — Ты так умна и прекрасна! Я верю, что ты — не простая смертная. Благодарю тебя за божественную радость! Я не могу выразить своё великое счастье, язык и ум не повинуются мне, но даже во сне я вижу ласковую улыбку Афродиты. Мне нечего отдать тебе, кроме своей жизни, так мало — жизнь воина, предназначенного смерти.
    — О, ты лучше всех для меня, мой Сотер (спаситель). Радуюсь под крылом твоей силы и люблю тебя. — Таис наклонилась к спартанцу, положив обе руки на его кудрявую голову. — Встань скорее!
    Менедем поднял глаза, и Таис ощутила в них нежную силу беззаветной любви, восхищения и радости, как оглушительный и беззвучный крик, исторгнувшийся из глубины чистой и мужественной души. Смущенная чувством Менедема, счастливая и встревоженная великой ответственностью за возлюбленного, для которого она стала и богиней и глазами жизни, афинянка постаралась весельем отогнать тревогу.
    — Так лови меня, милый! — Таис спрыгнула с треножника на руки коленопреклоненного лаконца…
    В месяце мунихионе в Египте дни становились теплыми и тянулись долго — до вечерней прохлады. Но день встречи Таис и Менедема показался столь коротким, что Менедем едва успел собраться на ночную стражу в Стратопедоне.
    — Я дойду одна, — твердила афинянка, торопливо закутываясь в свою столу, — я не боюсь людей.
    Менедем упрямо схватил ее, посадил на плечо и побежал вниз к набережной, нанял лодочника и велел отвезти к северному концу города. Лишь после того он понесся в лагерь. Неутомимый бегун поспевал вовремя.
    Таис, усталая и почему-то грустная, сидела в лодке, глядя на прозрачную и прохладную воду — в это время года Нил был особенно чистым. Может быть, грусть навеяли слова Менедема о предчувствии их близкой разлуки? Голос воина был глух и печален, когда он рассказал Таис о письме, полученном Эоситеем от царя Агиса, в котором тот призывал его назад, в Спарту. Приход македонского царя Александра в Египет и покорение им этой страны неизбежны. Бессмысленно кучке спартанцев сопротивляться победителю персов. Отпадала и надобность в дальнейшем пребывании в Египте. Фараон — слуга жрецов отправился в Элефантину, а его казначей уже намекал Эоситею, что выплата денег скоро прекратится. Сатрап Дария тоже не давал никаких повелений. Страна сейчас в руках жрецов.
    — И ты должен уехать со своими? — испугаласьТаис.
    Таис положила палец на губы воина.
    — Не говори так. Хочешь, я поеду с тобой? Вернусь в Элладу?
    — Это выше всего, о чем я могу мечтать. Но…
    — Но что же? подогнала Таис замявшегося спартанца.
    — Если бы я возвратился домой после оконченной войны. А то… только никому не скажи об этом, мне думается, будет война.
    — Против эллинского союза и Александра?
    — Против кого же еще?
    — Вы, спартанцы, отчаянно смелы и тупо упрямы. Кончите плохо. Но ты можешь остаться здесь, со мной?
    — Кем? Конюхом Салмаах? Или плести венки?
    — Зачем так жестоко. Подумаем, найдем выход. Ещё есть время. Эоситей поплывет не скоро?
    — Не раньше прихода Александра.
    — Как жаль, что ты не можешь прийти к Александру.
    — А, ты понимаешь. Да, будучи спартанцем, которых он не любит, даже отверг имя Спарты на трофее…
    — Это преодолимо. Он мой друг.
    — Твой друг?! Да, конечно же я забыл про Птолемея. Но я должен быть со своими, в славе или смерти одинаково.
    — Я знаю. Потому и не думаю, что ты пойдешь на службу к македонцам.
    Пытаясь что-нибудь сообразить для Менедема, Таис отвергала одну придумку за другой и не могла найти решения. Наверное, от бессилия грусть всё сильнее одолевала её на коротком пути до её дома. Как только Таис появилась среди персидских яблонь своего садика, Гесиона бросилась к ней с радостным воплем, и она обняла фиванку, как сестру. Прибежала и Клонария, ревниво поглядывая на «рожденную змеей» и стараясь оттеснить её от хозяйки.
    Без промедления они заставили Таис улечься на жесткую скамью для массажа. Обе девушки принялись хлопотать, укоряя гетеру, что она запустила своё тело и прическу. Проводя ладонью по пушку отросших волосков под руками и животом, Клонария ворчала, что госпожа стала похожа на париэру — бывшую жрицу, намекая на Гесиону, и что постыдно в таком виде являться перед людьми.
    — Теперь придется возиться всю ночь, чтобы привести тело госпожи в должный вид, — говорила рабыня, умело орудуя бронзовыми щипчиками и губкой, смоченной настойкой корня брионии, уничтожающей волосы и восстанавливающей гладкость кожи. Гесиона в это время подготовляла ароматную жидкость с любимым запахом Таис ирисом и нейроном. Тонкоперистые листья нейрона с их острым запахом горьковатой свежести здесь, в Египте, можно было доставать в изобилии. В Элладе же они распускались только на короткое время в месяце элафеболионе.
    Превращение Таис в гладкую как статуя и душистую жрицу Афродиты прервалось приездом ликующей Эгесихоры. Лакедемонянка стала целовать подругу, но её кони ждали проездки, и она умчалась, пообещав прийти ночевать.
    Пламя люкносов[8], притушенное пластинками желтого оникса, освещало спальню слабым золотистым мерцанием. У ложа горел ночник, и четкий профиль Таис на фоне его света казался Эгесихоре вырезанным из темного камня. Огоньки бегали в огромных глазах афинянки, придавая ей необычное выражение хищной силы. Она подняла высоко руку, и блеснувшее кольцо привлекло внимание спартанки.
    — Ты носишь его недавно. Чей дар, скажи? — сказала Эгесихора, разглядывая резной камень.
    — Не дар, а знак! — возразила Таис. Спартанка насмешливо фыркнула:
    — Мы все носили такие знаки аулетридами. Было удобно. Перевернешь вершиной треугольника от себя — всякий понимает — занята, Вершиной к себе — готова отдаться. Правда, кольца были бронзовые и камень — синее стекло.
    — А рисунок тот же? — лукаво улыбнулась Таис.
    — Тот же — треугольник великой богини… нет, наши были узкими, острее. На твоем кольце широко разведены боковые стороны, как у Астарты, или у тебя самой… только и всего. Да ещё камень — правильный круг. А ты понимаешь смысл этого знака?
    — Не совсем, — неохотно ответила Таис, но Эгесихора, не слушая ее, подняла голову. Где-то в глубине дома слабые свистящие звуки складывались в печальную мелодию.
    — Гесиона, — пояснила афинянка, — она сама сделала сирингу из тростника.
    — Странная она. Почему ты не выдашь её замуж, если не хочешь учить, как гетеру.
    — Надо, чтобы она опомнилась от разорения, насилия и рабства.
    — Сколько же времени она будет приходить в себя? Пора бы!
    — Разные люди вылечиваются в разные сроки. Куда ей спешить? Когда Гесиона станет подлинной женщиной и полюбит, взойдет новая звезда красоты. Берегись тогда, золотоволосая!
    Эгесихора засмеялась с оттенком презрения.
    — Не со мной ли будет соперничать несчастная фиванка?
    — Все может быть. Вот появится здесь войско Александра…
    Эгесихора внезапно стала серьёзной:
    — Ложись рядом, щека к щеке, чтобы никто не подслушал!
    Спартанка рассказала подруге уже известное той намерение Эоситея — покинуть Египет с приходом Александра.
    Стратег спартанцев требует, чтобы Эгесихора уехала с ним. Он не хочет и не может расстаться с ней.
    — А ты?
    — Надоел мне он своей ревностью. Я не хочу разлуки с тобой и хочу подождать Неарха.
    — А если Неарх давно забыл тебя? Что тогда?
    — Тогда… — загадочно улыбнулась лакедемонянка, одним прыжком вскочила с ложа и вернулась с небольшой корзинкой, сплетенной из листьев финиковой пальмы. С такими корзинками ходили на рынок богатые покупательницы косметики. Эгесихора уселась на край ложа, подогнув под себя ногу, воспетую поэтами как «среброизваянную», и извлекла ящичек из незнакомого Таис дерева. Заинтересованная, она тоже села, коснувшись пальцами гладкой сероватой крышки.
    — Дерево нартекс, в стволе которого Прометей принес огонь с неба людям. У Александра есть целый ларец из нартекса. Он хранит там список Илиады, исправленный твоим другом Аристотелем. — И Эгесихора весело захохотала.
    — Кто бежал из Афин из-за этого друга? — парировала Таис. — Но откуда тебе известны такие подробности об Александре?
    Спартанка молча извлекла из шкатулки листок папируса, исписанный с двух сторон мелким аккуратным почерком Неарха.
    — Неарх, сын Мериона, шлет пожелания здоровья Эгесихоре и прилагает вот это. — Спартанка высыпала на кровать горсть драгоценных камней и два оправленных в золото флакона из искрящегося огоньками тигрового глаза. Гетеры высшего класса понимали в драгоценностях не хуже ювелиров. Таис вынула лампион из ониксового экрана, и подруги склонились над подарком. Пламенно-красные пиропы («огненные очи»), огромный рубин с шестилучевой звездой внутри, густо-синий «царский» берилл, несколько ярких фиолетовых гиацинтов, две розовых крупных жемчужины, странный плоский бледно-лиловый камень с металлическим отблеском, неизвестный гетерам, золотистые хризолиты Эритрейского моря. Неарх понимал толк в камнях и поистине царский дар сделал столь давно разлученной с ним возлюбленной.
    Эгесихора, раскрасневшись от гордости, подняла самоцветы на ладони, наслаждаясь их игрой. Таис обняла ее, целуя и поздравляя.
    — О, чуть не забыла, прости меня, я становлюсь сама не своя при виде подарка. — Спартанка развернула кусочек красной кожи и подала Таис маленькую, с мизинец, статуэтку Анаитис, или Анахиты, искусно вырезанную из цельного сапфира. Богиня стояла в живой позе, резко отличавшейся от обычной, скованно-неподвижной, закинув одну руку на голову, а другой поддерживая тяжёлую сферическую грудь. Синий камень на выпуклых местах отливал шелком.
    — Это Неарх передает тебе, просит помнить.
    Афинянка взяла драгоценную вещицу со смешанным чувством досады и облегчения. Птолемей также мог бы прислать ей что-нибудь в знак памяти, и если не прислал, то забыл. Хвала Мигонитиде, если Александр и его полководцы явятся сюда, ей не нужно будет решать задачу, как отделаться от прежнего возлюбленного, ставшего полководцем могущественного завоевателя.
    — Задумалась о Птолемее? — по-женски проницательная спартанка приложила ей горячую ладонь к щеке.
    — Нет! — встряхнулась Таис. — А ты что будешь делать?
    — Ждать Неарха! — убежденно ответила Эгесихора.
    — А Эоситей?
    — Пусть отправляется в Спарту, в Македонию, хоть в Эреб!
    — И ты не боишься его ревности?
    — Я ничего не боюсь!
    — Я знаю, что ты тимолеайна — отважная, как львица, но мой тебе совет: храни эту шкатулку у меня.
    — Совет мудр!
    В конце последнего аттического месяца весны скирофориона Египет встревожился необычайно. Механики Александра построили огромный мол и взяли неприступный Тир после семи месяцев осады. Восемь тысяч защитников города было убито, тридцать тысяч жителей проданы в рабство. Три тысячи, страдая от недостатка воды, бичуемые под жестоким солнцем, громоздили насыпь песка под стенами Газы. Город решил сопротивляться, несмотря на урок могучего Тира, обманутого уверениями посланцев Дария, что царь приближается с неисчислимой армией.
    Не Дарий пришел к стенам Газы, а вал песка выше её башен, с гребня которого македонцы поражали защитников как на равнине. Хитрость механиков этим не ограничилась. Из-под вала македонцы провели подкопы, и стены Газы рухнули. В яростном последнем сопротивлении Александр получил тяжёлую рану. Прорицатель Аристандр предупреждал полководца, что он подвергнется большой опасности, если примет участие в бою. Горячая кровь помешала Александру послушаться его совета. Каменный валун из «аппарата», как назывались боевые метательные машины, пробил его щит и ударил в левое плечо, сломав ребро и ключицу. Несомый из боя под горестные клики своих воинов Александр улыбался и приветствовал их поднятием правой руки.
    Защитники Газы — мужчины были истреблены до последнего человека, женщины и дети проданы в рабство. Александр приказал разрушить все храмы. В Тире он ограничился тем, что поставил в главном храме Бела боевую осадную машину, а на центральную площадь приволокли корабль Неарха.
    Путь на Египет лежал открытым, Александра ожидали в Мемфисе к концу лета в боэдромионе, как только он оправится от раны. Немало богатых людей бежало за море. Красивые дома с обширными садами в северной части Мемфиса продавались задешево.
    Спартанцы собирались в дорогу. Два корабля стратега Эоситея пришли из Навкратиса. Они стояли у причалов, готовые принять сотню гоплитов охраны, имущество стратега и коней Эгесихоры. Спартанка ходила потерянной, узнав о решении подруги возвратиться в Элладу. После двух бессонных ночей Таис и Менедем придумали для спартанца занятие в Афинах. Дом Таис пока был цел, со всеми оставшимися в нем вещами. Она предлагала Эгесихоре поселиться у нее. Срок преследования за расправу с философами окончился в метагитнионе этого года.
    Лакедемонянка умоляла Таис и Менедема не бросать её одну в Мемфисе.
    — Почему ты хочешь остаться? — недоумевала афинянка. — Поплывем вместе с Эоситеем на спартанских кораблях.
    — Нельзя. От любви к Менедему тебе изменило прежнее соображение, — яростно возражала Эгесихора. — В Спарте я не вырвусь от Эоситея. И у него планы большой войны…
    — Опять? Неужели мало твоим соотечественникам? Как надоела их воинственная жестокость. Даже с нежной юности молодые спартанцы занимаются криптией тайной облавой на илотов.
    — Что ж тут плохого? Их учат мужественной свирепости в обращении с рабами. Подавлять у рабов даже мысли об освобождении!
    — Свирепый рабовладелец сам раб, худший, чем илоты!
    Эгесихора пожала сильными плечами:
    — Я давно привыкла к афинскому вольнодумству, но вы поплатитесь за него!
    — Спарта падет раньше, как состарившийся лев, пищей дрянных гиен.
    — Мы спорим о вещах внешних, будто мужчины, — нетерпеливо сказала Эгесихора. — И ты не отвечаешь на мою просьбу. Останься вместе с Менедомом и со мной до прихода македонцев. Они ничего не сделают твоему возлюбленному, я могу поручиться.
    — Я тоже сумею охранить его.
    — Тогда сделай это для меня!
    — Хорошо, я уговорю Менедема!
    Лакедемонянка принялась душить подругу в крепких объятиях, покрывая поцелуями благодарности её смуглые щеки.
    Катастрофа разразилась как всегда неожиданно, подобно удару молнии.
    Обе подруги прогуливались по набережной, привычные к взглядам страсти и нежности, возгласам восхищения встречных горожан и горожанок, высыпавших к реке мягкое предвечерие конца египетского лета. Полноводный Нил тек быстрее. На его помутневшей воде сновало меньше лодок с катавшимися, чем в маловодье. Нескончаемая процессия пешеходов медлительно двигалась в обоих направлениях, обозревая мемфисских знаменитостей. Одеяния здесь были несравненно скромнее, чем в Афинах, а особенно в богатых городах малоазийского и сирийского побережий. Позади двух подруг, привлекая внимание ростом более четырех локтей, шествовал Эоситей в компании трёх огромных лохагосов — начальников отрядов. Спартанцы, надев военные пояса, плащи и боевые шлемы с высокими гребнями-щетками из конских волос, возвышались над толпой как грозные боги. Ни египетских, ни персидских воинов не было видно. Видимо, они сочли за лучшее не появляться в военных нарядах.
    Менедем остался в лагере спартанцев в карауле. Вместо него на шаг позади Таис шла мелкой поступью Гесиона, прикрывая лицо от нескромных взглядов складкой наброшенного на голову шелка. Там, где Нил огибал древнюю дамбу, служившую для наведения наплавного моста, набережная расширялась в просторную площадь, обсаженную громадными деревьями. Две пальмовые аллеи расходились развилкой от западной стороны площади, украшенной двумя блестевшими полировкой обелисками. Пыль клубилась по правой аллее. Ехал всадник в голубом плаще ангарейона — персидской верховой почты. На его копье висел пучок волос наподобие львиного хвоста, означавший, что почтарь послан со специальным поручением. Ангарей осадил коня между обелисками и стал всматриваться в гуляющую толпу. Его опытный взгляд быстро нашел кого следовало. Спрыгнув с лошади, неловкой походкой человека, проводящего жизнь в верховой езде, он пошел наперерез людскому потоку и, небрежно растолкав любопытных, предстал перед гетерами. Эгесихора побледнела так, что Таис испугалась за подругу и обняла ее, привлекая к себе извечным женским жестом опеки. Голубой почтарь низко поклонился, сказав:
    — Я еду от твоего дома, госпожа. Там мне сказали, что я найду тебя на прогулке у реки. Кто же может ошибиться, увидев тебя? Ты — Эгесихора, спартанка!
    Гетера молча кивнула, облизнув губы.
    Ангарей извлек из-за пояса пакет тонкой красной кожи и подал лакедемонянке.
    — Неарх, критянин, флотоводец божественного Александра, шлет тебе это письмо и требует немедленного ответа.
    Эгесихора схватила маленький пакет, в нерешительности сжимая его тонкими пальцами. Афинянка пришла ей на помощь.
    — Где найти тебя вечером для ответа и награды?
    Посланный назвал ксенон, и Эгесихора махнула рукой, отпуская его. И вовремя. Эоситей, нагнувшись через плечо спартанки, сделал попытку схватить письмо, но Эгесихора уклонилась, спрятав кожаный сверток под поясом хитона.
    — Эй, поди сюда! — заорал стратег в спину уходившему вестнику. Человек в голубом плаще повернулся.
    — Отвечай, откуда письмо? Кто послал тебя? Или ты будешь схвачен и ответишь под свист бича.
    Ангарей побагровел, вытер запыленное лицо углом плаща.
    — Военачальник, ты грозишь мне вопреки обычаю и закону. Письмо пришло издалека от могущественного человека. Все, что я знаю, — это слова, какие надлежало сказать, отдавая пакет. Тебе придется скакать много парасангов через десятки почтовых статмосов[9], прежде чем ты узнаешь, откуда послано письмо златокудрой…
    Эоситей опомнился, отпустил почтаря и подошел вплотную к Эгесихоре, пронизывая её тяжёлым и злым взглядом.
    — Боги проясняют мне разум. Твоё нежелание уезжать… отдай мне письмо. Оно важно и для военных путей моего отряда.
    — Сначала я прочту сама. Отойди!
    Тон Эгесихоры был непреклонен. Эоситей отступил на шаг, и гетера мгновенно развернула пакет. Наблюдавшая за ней Таис увидела, как разгладилась суровая морщинка между бровей и легкая, беззаботная улыбка прежней афинской Эгесихоры тронула её губы. Она шепнула что-то Ге- сионе. Девушка шагнула в сторону, наклонилась и подала спартанке увесистый камешек. Прежде чем стратег сумел сообразить, Эгесихора завернула камень в письмо и не по-женски метнула его в реку. Пакет исчез в глубине одновременно с яростным криком Эоситея.
    — Ты поплатишься за это! — сказал стратег под смех и шутки созерцавших сцену мемфисцев. Эгесихора ускользнула от Эоситея, Таис вовремя запуталась в его ногах, и спартанка скрылась в толпе.
    Военачальник счел ниже своего достоинства преследовать женщину и надменно повернул к лагерю в сопровождении помощников. Таис и Гесиона нагнали разрумянившуюся Эгесихору. Веселая, с блестящими возбужденными глазами, она казалась столь красивой, что люди останавливались очарованные.
    — Что в письме? — коротко спросила афинянка.
    — Неарх в Навкратисе. Предлагает плыть ему навстречу… или ждать в Мемфисе. Ещё раньше сюда придет Александр… — слегка задыхаясь, сказала Эгесихора.
    Таис молчала, разглядывая подругу будто незнакомку. Солнце быстро опускалось за обрывы Ливийской пустыни, мягкий свет предсумеречного покоя ясно очертил всю фигуру Эгесихоры. Таис почудилась странная тень, набросившая покров обреченности на лицо спартанки. Чёрные круги легли в глазницах, темные борозды подрезали тонкие крылья носа, затемнили, распрямив, очерк смелых губ. Афинянке показалось, что подруга стала чужой, отдалилась и постарела на десятки лет. Таис вздохнула, поднося руку к прядям золотых волос лакедемонянки, и поняла, что это лишь игра теней быстрого в Египте заката, облегченно вздохнула. Охваченная весельем Эгесихора рассмеялась, не понимая настроения приятельницы. Смутное ощущение беды омрачило беззаботность Таис.
    — Дружочек, тебе надо на время исчезнуть, — она схватила подругу под руку, — пока не отчалит спартанский отряд.
    — Никто не посмеет, особенно теперь, под сенью непобедимого, — возразила Эгесихора.
    Таис не согласилась:
    — Эоситей и его спартанцы — люди особенного мужества. Они не боятся ни смерти, ни судьбы. Если ты не хочешь уплыть из Египта в трюме корабля связанной, советую подумать. Я найду такое убежище, что лазутчики не разыщут тебя.
    Эгесихора засмеялась снова.
    — Не могу представить, чтобы главный стратег, закаленный воин, родственник царя, в решительный час заботился о женщине, о гетере, хотя бы и такой великолепной, как я, — спартанка кокетливо изогнулась.
    — И ошибаешься. Он хочет владеть тобой безраздельно именно потому, что ты великолепна как богиня, окружена всеобщим вниманием и поклонением. А расстаться, тем более отдать кому-нибудь, будь то сам Аргоубийца, для него — унижение, худшее, чем смерть. Его или твоя… сначала твоя, но не прежде, чем ты до дна осушишь чашу унижений, которыми он воздаст тебе за власть над ним и непокорство. Темна и глуха ко всему, кроме себя, душа подобных людей. Они опаснее любого врага… даже если они друзья или — особенно — возлюбленные.
    Утомившись длинной речью, Таис умолкла. Молчала и Эгесихора, недвижно стоя в сумерках и не замечая ни прохожих, ни зажженных у пристани факелов.
    — Пойдем домой к тебе, — встрепенулась она, — я должна написать ответ.
    — Какой?
    — Буду ждать здесь. Боюсь кораблей — мои соотечественники могут подстеречь меня в любом месте выше Навкратиса. Боюсь оставить лошадей — куда я их спрячу? Тем более что ты согласилась остаться здесь со мною до времени. — И Эгесихора обняла, прижимая к себе, верного друга детских лет.
    Спартанка воспользовалась четким почерком Таис, попросив её написать короткий, исполненный любви ответ, приложила печать присланного Неархом перстня и заняла у подруги два золотых дарика, чтобы заставить почтаря немедля отправиться в обратный путь до следующей станции.
    Раб садовник, спрятав письмо в набедренной повязке, отправился сквозь тьму в ксенон почтовой станции, недалеко от древнейшей ступенчатой пирамиды фараона Джо- сера.
    Эгесихора допоздна дожидалась возвращения посланца и, лишь узнав, что ангарей согласился выехать поутру, отправилась домой с факелами и двумя сильными спутниками. Вряд ли кто в Мемфисе осмелился бы тронуть возлюбленную самого стратега, но ночью все никтериды (летучие мыши) одинаковы.
    Уснувшая поздно Таис проспала дольше обычного. Её разбудила Клонария, ворвавшаяся с криком: «Госпожа, Госпожа!»
    — Что случилось? — встревожилась мгновенно очнувшаяся гетера. Ощущение недобрых событий всё сильнее назревало в ней, и Таис выпрыгнула из постели.
    — Мы только что с рынка, — торопливо рассказывала рабыня. — И там все говорят об одном — убийстве почтаря, прибывшего вчера из Дельты. Его нашли на рассвете в воротах станции…
    — Беги за Гесионой! — прервала Клонарию афиаянка.
    Гесиона примчалась из сада и тотчас была, послана с наказом бегом привести Эгесихору. Таис приказала приготовить широкие белые египетские плащи и взнуздать Салмаах. Надев короткий хитон для верховой езды, Таис нетерпеливо ходила перед террасой в ожидании подруги. Наконец, встревоженная задержкой, она велела Клонарии сбегать к Эгесихоре. Расстояние в четверть схена до жилища спартанки было пустяковым для здоровой девушки. Она понеслась как антилопа, крикнув, что «рожденная змеей», наверное, не бежала, а ползла. Когда запыхавшаяся рабыня вернулась одна, Таис поняла, что её опасения сбываются.
    — Хрисокома и рожденная змеей уехали вместе на четверке, — сообщила Клонария.
    — Куда?
    — Никто не знает. Вот но той дороге, — рабыня покачала на юг.
    Эгесихора, очевидно, решила укрыть своих драгоценных лошадей в садах, близ могил древнейших царей Тупой Пирамиды. Владелец садов был эллином по отцу и одним из ярых поклонников золотоволосой.
    Таис вскочила на Салмаах и унеслась в пыли, прежде чем рабыня смогла сказать хоть слово.
    Афинянка шпорила кобылу твердыми пальцами ног и проскакала бешеным галопом целый схен. Обрыв западных скал приближался к самой реке. Обогнув его, Таис осадила Салмаах. Из-за кустов появилась четверка Эгесихоры, медленно ехавшая навстречу. С одного взгляда афинянка поняла, что случилось огромное до ужаса несчастье.
    Привалившись к арбиле — передней стенке колесницы — с опущенной головой стояла Гесиона. Её волосы раскосматились на ветру, хитон сполз, обнажая плечо. Послав Салмаах вперёд, Таис с убийственной ясностью поняла, что пыльно-золотые пряди, колеблемые ветром в прорезах правого борта колесницы, — концы волос её подруги. Подскакав ближе, она увидела залитый кровью хитон Гесионы, темные пятна на желтой краске и медленные страшные капли, падавшие в пыль позади лошадей. Гесиона, белее афинских стен, намотала вожжи на выступ арбилы, поддерживавшей верхний дышловой стержень. Девушка почти не управляла конями, лишь удерживая их. Салмаах пятилась от колесницы, чувствуя кровь и смерть. Таис прыгнула с кобылы, бросив поводья, и бегом догнала колесницу. Эгесихора лежала, опершись боком на арбилу. Совсем низко свесилась отягощенная косами безжизненная голова. Перешагнув через ноги спартанки, Таис обняла находившуюся в полузабытьи Гесиону, отняла вожжи и остановила тетриппу.
    Гесиона очнулась. Гнев и боль застыли в её глазах. С трудом разомкнув слипшиеся губы, она выдавила: «Нельзя, позади — убийцы». Не отвечая, Таис склонилась над милой подругой, подняла её голову, увидела серые губы и блестевшие сквозь полузакрытые веки белки остановившихся глаз. Широкая рана ниже левой ключицы нанесенная сверху вниз боевым дротиком, несомненно была смертельной. Таис и не нуждалась в осмотре, инстинктивно почувствовав смерть подруги. Она повернула её ещё теплое и гибкое тело на бок, уложила на дно колесницы. На миг ей показалось, что Эгесихора, живая, устроилась уютным клубком, заснув на пути. Вырвавшееся рыдание сотрясло всё тело афинянки. Осилив горе, Таис занялась Гесионой. По правому боку шел длинный разрез от нанесенного с огромной силой удара. Убийца промахнулся и рассек только кожу и поверхностные мышцы, однако кровь широкой лентой продолжала медленно стекать на бедро. Таис затянула рану головным покрывалом и тронула лошадей, свистнув Салмаах, которая затрусила рядом. Они доехали до ручейка чистой воды, так и не обменявшись ни словом с Гесионой. Напоив девушку, отмыв её лицо и её окровавленные руки, Таис застыла в задумчивости, глядя на струйку хрустальной воды. Гесиона, порываясь что-то сказать, не посмела нарушить её молчания. Лицо гетеры, искаженное горем и отчаянием, становилось всё более грозным, при этом странным образом светлея.
    Внезапно Таис рванулась к колеснице, осмотрела ее, поправила перекосившийся кринон — кольцо на дышловом стержне. Гесиона последовала за ней, но Таис молча показала ей на Салмаах. Гесиона вышла из оцепенения и неожиданно легко вскочила на лошадь. Разбирая вожжи, Таис искоса взглянула на фиванку и убедилась, что та может держаться в седле. Позади на прямом участке дороги показались подозрительные фигуры в белых египетских накидках. Они бежали мелкой трусцой, уставшие под знойным летним солнцем. Таис недобро усмехнулась и издала пронзительный визг. Кони бешено рванули с места. Испуганная Салмаах отпрыгнула в сторону, едва не сбросив Гесиону. Фиванка распростерлась на ней, вцепившись в гриву и под шею. Таис понеслась очертя голову, как никогда не сделала бы даже в присутствии Эгесихоры, которая иногда учила её управлять четверкой.
    Эгесихора, златоволосая, среброногая, прекрасноплечая… Её неразлучная подруга, поверенная всех тайн, спутница всех дорог… Рыдания снова сотрясли Таис, но мысль об убийце и мщении перекрыли яростью все другие чувства. Она неслась, как воплощенная Эриния, окаменевшая в стремлении достичь цели. Она не успела научиться у Эгесихоры той музыкальной работе пальцев, какая требуется для гармонизации работы всех четырех лошадей. Таис помнила, что между большими и указательными пальцами правой и левой руки держат вожжи дышловой пары, а средний и безымянный захватывают вожжи наружных пристяжек, пропущенные через кольца на холках. Повороты тетриппы в её руках были неуклюжи, и
    Таис помчалась напролом, едва успевая избегать серьёзных препятствий.
    Порыв Таис передался Гесионе, которая, набравшись сил, скакала рядом на Салмаах, не желавшей отставать. Кобыла то настигала колесницу, то опережала ее, то оставалась позади, когда дорога становилась прямой и ровной, как поле стадиона.
    Догоняя Таис, Гесиона пыталась рассказать о случившемся. Таис не нуждалась в разъяснениях. Случилось то, чего она всё время опасалась, и она неслась во весь опор к виновнику смерти Эгесихоры. Из отрывистых, полубессвязных выкриков Гесионы она поняла, что подругу подстерегли на дороге к садовому хозяйству, отстоявшему на три схены от центра Мемфиса. Эгесихора попросила Гесиону сопровождать ее, чтобы помочь управиться с лошадьми, если её приятеля не окажется на месте. Таис поняла, что Эгесихора чувствовала нависшую над собою опасность и не хотела быть одной.
    Проехав более двух схен, они достигли маленькой рощи, деревья которой наклонялись над дорогой. Два человека с копьями преградили дорогу колеснице. Эгесихора помчалась прямо на них… Люди отпрыгнули в сторону, а в это время кто-то, скрывающийся в ветвях большого дерева, бросил копьё в Эгесихору. Она упала мгновенно, сраженная насмерть. Гесиона плохо помнит дальнейшее. Она думала только об одном — увезти Эгесихору в город к госпоже. Наверное, она остановила разбежавшуюся четверку, развернула её на узкой дороге, когда убийцы явились снова. Кто-то ранил ее, метнув нож. Она умчалась, несмотря на льющуюся кровь. Оставив далеко позади своих преследователей, она замедлила бег лошадей и намотала вожжи на выступ арбилы, чтобы вытащить копьё из тела Эгесихоры. С усилием она вырвала оружие, и тут ей стало дурно. Глаза перестали видеть. Она вцепилась в борт колесницы, стараясь не свалиться, напоминая себе о бегущих позади убийцах. В этом состоянии и нашла её Таис. Сами боги привели госпожу сюда, иначе убийцы настигли бы колесницу. Таис, не отвечая на рассказ Гесионы, только ниже склоняла голову, до крови кусая губы.
    Тем же бешеным галопом они пронеслись по людным улицам под испуганные крики и угрозы едва спасшихся прохожих и носильщиков, оставляя за собой клуб густой пыли. Вихрем подлетела четверка к воротам Стратопедона. Воин на страже, одуревший на солнцепеке, не двинулся, узнав четверку Эгесихоры. Заметив нечто неладное, он нерешительно наклонил копье, преграждая путь. Таис и не подумала сдерживать озверелых коней. Со стуком полетел выбитый из рук щит, хрустнуло под колесами копье, отброшенный к столбу спартанец дико завопил, поднимая тревогу. Колесница промчалась через обширный двор военных упражнений к огороженному решетчатым барьером навесу. Здесь обычно сидел стратег Эоситей. В глубине навеса помещалось его жилье. Эоситей, привлеченный криками тревоги, выскочил из-под навеса. Не в силах остановить тетриппу, Таис заставила её вильнуть в сторону и зацепила осью за решетку. С треском полетели куски сухого дерева, колесница сокрушила ограду и, задев за столб, остановила лошадей, которые взвились на дыбы, размахивая передними копытами и закидывая оскаленные морды. Со всех сторон сбегались переполошившиеся военачальники. Из барака около ворот высыпал и построился отряд гоплитов — воинов в металлической броне. Гесиона проскочила в ворота следом за колесницей и подскакала на помощь к Таис. Та и не думала справляться с лошадьми, предоставив это помощникам Эоситея.
    Афинянка спрыгнула с колесницы прямо под ноги остолбенелому стратегу.
    — Убийца, гадостный трус! — закричала она, вытягиваясь перед гигантом во весь свой небольшой рост и тыча в него указующим пальцем. — Иди, смотри на дело твоих рук! — Таис показала на колесницу. От удара о столб тело Эгесихоры перекатилось назад и сползло по подножке. С головой, улегшейся на массу золотых волос, с широко раскинутыми руками спартанка казалась спящей в неудобной позе после утомительной поездки. Её жизненный путь оказался коротким — всего двадцать пять лет прожила она на свете, и её изумительная красота недолго радовала людей.
    Эоситей опомнился. Схватив за руку Таис, он рванул её в тень в глубине навеса.
    — Ты сошла с ума, женщина! Как ты смеешь обвинять меня, потомка спартанских царей, знаменитого воина?
    Таис презрительно расхохоталась и обратилась к собравшимся у сломанной решетки потрясенным воинам.
    — Вы слышали лживые слова гиены?! Подосланные им убийцы схвачены, они уже сознались во всем!
    Таис говорила с такой непоколебимой уверенностью, что Эоситей посерел.
    — Умолкни, скверная блудница! — взревел он, зажимая рот Таис огромной ладонью. Гетера крепкими зубами укусила его за пальцы, и стратег заорал ещё громче, отняв руку.
    — Золотоволосая не хотела больше быть с ним, а вам надо покидать Египет, — торопливо объясняла Таис, — тогда он подкупил трех… — Афинянка едва успела отклониться от могучего кулака. Тут Гесиона, полунагая, вся в крови, с воплем «Я свидетельница!» прыгнула на плечи Эоситею, вцепившись ему ногтями в глаза. Стратег сорвал ее, как кошку, отшвырнул в угол и, не помня себя, устремился на Таис, выхватив широкий каликийский нож. Таис поняла, что сейчас будет убита. Не испытывая страха, она стояла перед гигантом, пристально глядя ему в глаза, в экстазе мстительного бесстрашия.
    — Остановись, стратег! — прикрыл собою Таис неведомо откуда взявшийся Менедем.
    — Прочь, щенок, раб потаскухи! Эй, хватайте гнусную бабу!
    Никто из воинов не двинулся, несмотря на знаменитую спартанскую дисциплину. Все любили Эгесихору и Таис, и слишком похоже было на правду обвинение.
    Эоситей дико оглянулся, понял, что нерешительность грозит разоблачением. Оттолкнув Менедема, он схватил Таис за хитон, с треском рвущейся ткани потащил к себе и получил такой пинок в грудь от Менедема, что отлетел и упал, ударившись головой об стену. Когда он вскочил, на его лице не было ни страха, ни злобы. Машина убийства, воспитанная с детства, проснулась. Искусный воин, он обманул безоружного силача боковым выпадом кинжала и, внезапно извернувшись, припадая на согнутую ногу, нанес страшный удар снизу в печень.