Скачать fb2
Династия Ямато

Династия Ямато

Аннотация

    «Династия Ямато» — первая собирательная биография всей японской императорской семьи — как мужчин, так и женщин — начиная с переломного для Японии периода Реставрации Мэйдзи, «открывшей» Страну восходящего солнца остальному миру.
    Император Муцухито и императрица Харуко — честолюбивые «англофилы», стоявшие у истоков Реставрации Мэйдзи и модернизации Японии…
    Император Ёсихито — жертва политических интриг, пешка в руках властного генерала Ямагаты, лишь ценой немыслимых усилий супруги, императрицы Садако, сумевший обрести свободу…
    Император Хирохито и императрица Нагако, впервые за всю историю Японии совершившие официальные визиты за рубеж и поднявшие страну из руин Второй мировой к вершинам экономического прогресса…
    Император Акихито и императрица Митико — «монархи с человеческим лицом», любимцы современной Японии…


Стерлинг и Пегги Сигрейв «Династия Ямато»

    Посвящается Элизабет и Джону Мюррей

Главные действующие лица

    Здесь авторы придерживаются японской традиции в написании всех имен собственных, как японских, так и неяпонских, — то есть сначала фамилия, далее имя.

    Акихито, император. Правящий император, 125-й в династии. Сын императора Хирохито и императрицы Нагако.
    Асака, Ясухико, князь. Дядя императора Хирохито, женат на одной из четырех дочерей императора Мэйдзи. Именно он отдал преступный приказ «проучить» Нанкин, где японская армия устроила изуверскую резню мирного населения. Избежал правосудия.
    Вайнинг, Элизабет Грей. Американка, квакер, воспитательница наследного принца Акихито. Предоставила ценную возможность по-новому понять многие вещи, происходящие за стенами императорского дворца.
    Грю, Джозеф. Многие годы занимал пост посла США в Японии, пешка в руках Герберта Гувера. Вступил в негласный сговор с американскими ультраправыми и крупным японским капиталом.
    Гувер, Герберт. 31-й президент США. Негласно направлял Феллерса, Грю и других в их действиях по «спасению» Хирохито и обращению Японии союзником США в борьбе против коммунизма.
    Ёсихито, император. Император Тайсё, 123-й в династии, сын Мэйдзи от официальной наложницы. Ямагата пытался выставить императора в образе пьяного паяца и в свое время немало преуспел в этом.
    Ито, Хиробуми. Блистательный политический импресарио, первый по влиянию государственный сановник Японии в 1880–1910 гг. Автор Конституции Мэйдзи, создатель «демократического имиджа» Японии, позже побежденный Ямагатой в схватке за власть.
    Кидо, Такаёси. «Перо». Один из легендарной когорты «Трех великих героев» эпохи Реставрации Мэйдзи. Идеалист и романтик, пытавшийся «очеловечить» образ императора.
    Киси, Нобусукэ, премьер-министр. Искусный кукловод, сторонник тайного альянса армии с теневыми структурами, избежал правосудия, один из отцов-основателей ЛДП.
    Кодама, Ёсио. Заправила теневого бизнеса, адмирал флота в годы войны, военный преступник. Принял активнейшее участие в «надзоре» за разграблением поверженных Японией азиатских государств, финансировал ЛДП, после войны принят на довольствие ЦРУ США.
    Коноэ, князь. Выдающийся, но эксцентричный политический лидер, неоднократно пытался остановить войну, позже блокировался с администрацией Макартура. Не лишены оснований подозрения в его насильственной смерти.
    Ламонт, Томас. Возглавлял «Морган бэнк», выделял крупные кредиты Японии в 1920–1930 гг. После войны был поднят вопрос об их возврате, ставший стимулом для нового американо-японского альянса представителей крупного бизнеса.
    Макартур, Дуглас, генерал. Командующий вооруженными силами США на Дальнем Востоке, командующий оккупационными войсками США в Японии. В 1951 г. уволен в отставку с поста командующего американскими и южно-корейскими войсками президентом Трумэном за неподчинение приказу.
    Микаса, принц. Сын императора Тайсё, младший брат Хирохито, единственный из принцев выступивший с публичным осуждением военных преступлений Японии.
    Митико, императрица. Дочь состоятельного бизнесмена, жена императора Акихито, мать наследного принца Нарухито, мишень для ожесточенных нападок императорского двора.
    Муцухито, император. Император Мэйдзи, 122-й в династии, сын убитого императора Комэй. Любитель обильных возлияний в обществе Ито. Не проявлял вкуса к реальной верховной власти, за исключением ее декоративных атрибутов.
    Нагако, императрица. Супруга Хирохито, мать Акихито. Ее брак стал первым шагом к высвобождению императорской семьи из стальной хватки генерала Ямагаты.
    Нарухито, наследный принц. Сын Акихито, женат на красавице Овада Масако, но их брак остается бездетным по прошествии шести лет.[1] Молодое поколение японцев относится к наследному принцу с почтением, но без священного пиетета.
    Окубо, Тосимити. «Деспот». «Великий герой» эпохи Реставрации Мэйдзи. Лукавый тиран. Расправился со своими соперниками, но позже его убили с особой жестокостью.
    Садако, императрица. Супруга Тайсё, мать Хирохито. Возможно, тайно исповедовала христианство. На протяжении полувека оказывала действенное влияние на ход политических событий, незаметное для внешнего мира.
    Сайго, Такамори. «Меч». «Великий герой» эпохи Реставрации Мэйдзи. Отстранен от власти, потерпев поражение в придворных интригах. Встал во главе антиправительственного восстания самураев, величественно встретил свою смерть.
    Такамацу, принц. Брат Хирохито. В 1942 г. пришел к выводу о неизбежном поражении Японии в войне, выступил инициатором секретных мирных переговоров и позже оказал на Хирохито определенное давление, тщетно понуждая его отречься от престола.
    Такэда, Цунеёси, князь. Двоюродный брат Хирохито, внук Мэйдзи. «Финансовый маг», в военные годы руководил сбором и сокрытием преступных «трофеев» мародерствующей японской армии.
    Танака, Какуэй, премьер-министр. Оскандалившийся мастер «денежной политики» ЛДП. Обнаружил некие «новые пути» коррумпирования японского госаппарата после войны.
    Титибу, принц. Сын императора Тайсё и императрицы Садако. Брат императора Хирохито, принца Такамацу и принца Микасы.
    Тэрасаки, Хидэнари. Обучавшийся на Западе дипломат и пацифист, пытался предотвратить нападение на Перл-Харбор. Позже служил ключевым связником между Хирохито и Макартуром.
    Феллерс, Боннэр, генерал. Помощник Макартура, доверенное лицо Герберта Гувера. Склонил многих высокопоставленных японских военных преступников к даче ложных показаний на Токийском процессе, в полном соответствии с секретным планом по «реабилитации» Хирохито.
    Харуко, императрица. Супруга императора Мэйдзи и приемная мать его сына, императора Тайсё. Первая в истории Японии прогрессивная, пользующаяся всенародной любовью императрица.
    Хигасикуни, князь. Дядя императора Хирохито, женат на одной из четырех дочерей императора Мэйдзи. Премьер-министр Японии в конце Второй мировой войны.
    Хирохито, император. 124-й император династии, сын императора Тайсё и императрицы Садако. Правил с 1926 по 1989 г.
    Ямагата, Аритомо. Наиболее влиятельный военачальник в Японии в 1880–1920 гг., превративший Японию в полицейское государство. Вызывал чувство страха у императора Мэйдзи.

Небесные врата

    «Династия Ямато» — первая собирательная биография японской императорской семьи, мужчин и женщин, охватывающая пять ближайших к нам поколений, начиная с Реставрации Мэйдзи в XIX веке. Мы поинтересовались у знакомого японского исследователя, что бы он хотел видеть на страницах этой книги. «Все! Такого рода исследование не проводилось никогда». Хм, ну так уж и все!
    Большинство состоявшихся работ так или иначе сосредоточено на личности императора Хирохито и его ответственности за развязывание войны на Тихом океане. Императрица, братья императора и его ближайшие родственники если и упоминаются, то чуть ли не мимоходом. В нашу задачу входило написание более широкого исторического полотна, включающего портреты многих и многих членов августейшей семьи, анализ их характеров, чаяний, недостатков, достижений, ошибок и взаимоотношений. Ямато — монархи очень не похожей на нас нации, не единожды пережившей периоды расцвета и упадка, поднявшейся на уровень ведущих мировых держав. В настоящей книге впервые на английском приводятся отрывки из дневников принца Такамацу, брата Хирохито, совсем недавно опубликованные в Японии в восьми томах, а также материалы из мемуаров принцессы Титибу, супруги другого брата Хирохито, в свое время многими считавшегося альтернативой императору. Принц Титибу в годы Второй мировой войны, как выясняется, жил особой тайной жизнью — и об этом наш читатель узнает первым. Кое-какие фрагменты дневников Хирохито стали доступны только сейчас, несмотря на усилия императорского двора по изъятию их из печати. Везде, где это возможно, мы сверялись с авторитетными японскими источниками.
    При сборе материала мы столкнулись и с очень любопытным, на наш взгляд, фактом: историки-японисты каким-то непостижимым образом умудрились обойти вниманием японских принцесс. Поэтому вплоть до последнего времени мы практически ничего не знали о разветвленной сети немногословных и рассудительных приверженок христианства, оплетающей императорский трон и сконцентрированной вокруг матери Хирохито императрицы Садако, сыгравшей решающую роль в спасении императорской семьи от обвинений в военных преступлениях после Второй мировой войны. Это открытие сослужило нам добрую службу в дальнейшем.
    Совершенно естественно, ни одна книга не может быть всеобъемлющей и полной летописью Японии или ее императорской семьи. С другой стороны, данное исследование нужно рассматривать в контексте ряда других наших произведений (шесть из них опубликованы в Японии, а на основе одного поставлена пьеса театра Кабуки), посвященных волнующей нас вот уже больше нескольких десятков лет исторической тематике. Наименование Ямато происходит от названия одноименной долины, расположенной близ современного Киото, где, после переселения доисторических предков императора с острова Кюсю, они основали первое поселение. Новая историческая эпоха получила название Ямато Тотэй. Иногда и современные японцы называют себя народом ямато. Согласно традиции принято считать: династия Ямато «правит непрерывно с времен изначальных», или, другими словами, родословная императорской семьи восходит к эпохе Ямато Тотэй; до этого, в свою очередь, правили ее мифические предки. Поэтому в книге мы также называем японскую императорскую династию династией Ямато. Ямато — древнейшая монархическая династия в мире. Вполне может статься, династия царствовала не одно тысячелетие, но реально правила далеко не всегда. Поэтому мы постарались уделить не меньшее внимание стоящим в тени трона лицам и в этой связи берем на себя обязательство сообщить вам несколько тревожных фактов… Главные ворота императорского дворца в Киото — Небесные врата — всего лишь приоткрываются в мир, полный иллюзий.

Пролог
ВСТРЕЧА ИМПЕРАТОРА С СЁГУНОМ

    Темно-бордовый «роллс-ройс» с брезентовым верхом 1930 г. выпуска выехал около 10 часов утра 27 сентября 1945 г. из ворот Сакурада императорского дворца в Токио и пересек мост над крепостным рвом. «Роллс-ройс» сопровождали три «мерседеса» черного цвета. Люди на улицах, завидев проносящийся кортеж, низко кланялись. Автомобиль темно-бордового цвета может принадлежать только самому императору! Император Хирохито направлялся на первую, и во многом определяющую будущность послевоенной Японии и его личную участь, встречу с новым сёгуном — генералом Дугласом Макартуром. На откидном сиденье лицом к Хирохито сидел главный советник императора маркиз Кидо — согласно традиции, ни одному из смертных не дозволено разделять одно сиденье с императором. Рядом с Кидо — лучший придворный переводчик с английского. В «мерседесах» кортежа находились члены придворной свиты, а также личный врач Хирохито, сопровождавший императора во всех поездках. Сегодня присутствие врача обуславливалось особой необходимостью: императора мучила депрессия, усугубившаяся разлитием желчи. В прошлом месяце поверженная Япония объявила о безоговорочной капитуляции. С тех самых пор император потерял покой и сон. Но сегодня его руки дрожали особенно сильно…
    Император чувствовал себя иначе, чем в сентябре 1941 г., за три месяца до японской атаки США в Перл-Харборе. Тогда он пришел в ярость, ведь ему впервые доложили о планах Верховной ставки по внезапному нападению на базу ВМС США на Гавайях и молниеносному захвату Юго-Восточной Азии. Хирохито спросил командующего Генштабом генерала Сугияму о сроках военной кампании. Со слов осторожного генерала следовало: Юго-Восточная Азия будет покорена за три месяца (в действительности японской армии потребовалось на одну неделю больше указанного Сугиямой крайнего срока). Четкого ответа по поводу войны с США от своего командующего Хирохито так и не получил. Придя в крайнее раздражение, император напомнил об обещании Сугиямы в 1937 г., в начале китайской кампании, закончить военную фазу операции максимум за месяц, однако она продолжается уже четыре года и конца ей не видно и осенью 1941 г. Генерал, оправдываясь, заявил, что Китай — огромная по своей территории страна. Такой ответ усилил гнев Хирохито: «По-вашему, китайский тыл невероятно глубок. Значит, следуя Вашей логике, размеры Тихоокеанского региона еще более невероятны для окончательной победы?» Ответа от Сугиямы не последовало. Хирохито удалось успокоить лишь благодаря неоднократным заверениям, что дипломатическое решение окончания войны с США будет главным приоритетом Генштаба после убедительных успехов Японии уже на начальной стадии войны. Однако генералы слукавили, так как императорские сухопутные силы и военный флот решительно настроили на войну до победного конца. По крайней мере они не собирались вести серьезные переговоры с Америкой, имея все козыри на руках. Если США в последний момент пойдут на серьезнейшие уступки, включая отмену эмбарго на поставку нефти на острова, Япония будет готова к иному сценарию развития событий. Однако все прекрасно понимали, как ничтожно мала вероятность развития событий в этом направлении. До атаки на Перл-Харбор МИД Японии подготовил официальный текст сообщения об объявлении войны США. «Из-за крайне неудачного стечения обстоятельств, не позволивших вовремя осуществить официальный перевод объявления войны на английский язык…» документ доставили в Вашингтон лишь после завершения первой фазы японской атаки на Перл-Харбор.
    Настроение в четырех машинах было мрачное. Токио — в развалинах. Здание Морского министерства полностью разрушено американской авиацией. Повсюду воронки от авиабомб и покореженные автомашины. На Тихоокеанском театре военных действий японская армия потеряла полтора миллиона человек. Кроме того, убито и ранено около восьми миллионов гражданского населения. Разрушено два с половиной миллиона зданий. Только за один авиарейд американские бомбардировщики «Б-29» сбросили на Токио 1700 тонн зажигательных бомб, убив 100 тысяч человек и разрушив 125 тысяч зданий. Несмотря на формальное завершение войны, 10 миллионам японцев угрожала голодная смерть. Население Токио сократилось с 6,75 миллиона до трех миллионов, многие токийцы влачили жалкое существование в утлых лачугах среди городских руин. Осака и другие города были забиты ранеными, на улицах — бездомные дети-сироты, бродяги, безутешные вдовы. В Токио круглосуточно работали крематории, к ним постоянно подъезжали все новые и новые грузовики, груженные штабелями трупов. По ночам бездомные искали приюта на станциях метро. В парке Уэно каждую ночь во сне замерзали лишившиеся крова люди. Население косил голод, заболеваемость туберкулезом приобрела характер эпидемии.
    Кортеж императора двигался к американскому посольству без сопровождения машин военной полиции, движение на улицах не перекрывали. Макартур намеренно отказал кортежу Хирохито в сопровождении, максимально уязвив достоинство императора. Когда на перекрестке Тораномон зажегся красный сигнал светофора, «роллс-ройс» императора вынужден был остановиться и ждать, находясь в общем потоке автомашин. Такого на улицах Токио не происходило никогда!
    Макартур находился в Японии всего месяц. В конце августа (через две недели после объявления о полной капитуляции Японии) Макартур покинул свою резиденцию на Филиппинах и прибыл на уже бывшую базу японских ВВС Ацуги. К тому времени в Токио находилось около шести тысяч американских военных, бравших под свой контроль город, где на тот момент находилась вооруженная японская группировка численностью два миллиона человек. Хирохито пришлось сделать специальное обращение по радио с приказом сложить оружие, однако выполнение приказа не гарантировало полной безопасности Макартура. Ему приходилось блефовать. Кому, как не Макартуру, было не знать о крайней взрывоопасности зыбкого мира!
    С самых первых недель пребывания генерала на японской земле на него оказывалось сильнейшее давление из Вашингтона, настаивавшего на скорейшей неформальной встрече Макартура с императором и разрешении некоторых «деликатных проблем». Макартур выжидал. Консерваторы в Вашингтоне, включая бывшего президента Герберта Гувера, считали крайне необходимым установление негласного сотрудничества с императорской семьей и влиятельными японскими финансистами для защиты американских интересов в Восточной Азии. Вместе с тем такое сотрудничество не должно было быть истолковано американской общественностью как уступка Хирохито, чей имидж на Западе мало чем отличался от имиджа генерала Тодзё Хидэки (занимавшего в годы войны с США пост премьер-министра Японии). Тодзё и Хирохито в глазах западной общественности являлись главными виновниками и поджигателями войны. В западной прессе имя Хирохито муссировалось в контексте обвинения и суда над военными преступниками, фигурируя во главе либо в самом начале списков главных военных преступников. Через посредников Макартур информировал Хирохито о возможности их личной встречи, если инициатива будет исходить от Хирохито. С американской стороны тайная связь осуществлялась через военного секретаря Макартура, бывшего начальника службы ведения психологической войны бригадного генерала Боннэра Феллерса, имевшего в Японии «своих людей».
    Члены императорской семьи и придворные советники убеждали Хирохито в необходимости такой встречи для сохранения правящей династии. Встречу Хирохито с Макартуром назначили на 27 сентября. Ответ передали через министра иностранных дел Ёсиду. Встречу решили провести «частным порядком» в личной резиденции Макартура на территории посольства США, а не в штабе оккупационных войск, располагавшемся в старинном здании банка «Дай Ити» неподалеку от императорского дворца.
    Гриф секретности с материалов, проливающих свет на содержание беседы Макартура с Хирохито, не снят и по сей день ни в США, ни в Японии. Хорошо известны лишь, так сказать, «внешние» детали. Миновав здание музея «Окура», кортеж императора въехал в ворота американского посольства и проследовал далее по направлению к резиденции посла, где поселился Макартур с женой и сыном. Генерал Феллерс в компании с военными чинами армии США ожидал императора у дверей резиденции и вышел навстречу подъехавшему «роллс-ройсу». Из машины вышли Хирохито и маркиз Кидо. Хирохито, одетый не в традиционную военную униформу, а в дипломатический костюм образца 1930 г., удивил этим встречавших его американцев. На императоре были черный фрак, белая рубашка с воротником-стойкой со скошенными концами, полосатый галстук и брюки, также в полоску. В руке он держал шелковый цилиндр и, выйдя из машины, тут же его надел, в сопровождении камергеров проследовав к встречающим. Небольшого роста — 5 футов 3 дюйма,[2] он на фоне встречающих, людей военных, казался очень маленьким и хрупким. Усы и очки в тонкой металлической оправе не добавляли его облику большей «внушительности». Император выглядел смущенным и двигался скованно. Генерал Феллерс, приветствуя императора, отдал ему честь и, стремясь несколько разрядить обстановку, доброжелательно улыбнулся, протянул императору руку и произнес: «Добро пожаловать, сэр!» Хирохито в ответ неопределенно вытянул руку немного вперед — невиданное зрелище для японцев! Император Японии никогда и никому не жал руку. Даже для его главного советника, маркиза Кидо, получить рукопожатие императора представлялось абсолютно немыслимым. Феллерс проводил Хирохито внутрь резиденции, и поначалу Кидо попытался пройти вслед за императором, однако его остановил один из американцев, разрешивший следовать за императором только переводчику Хирохито. Кидо и остальных членов свиты препроводили в отдельную комнату для переговоров, где состоялась их беседа с Феллерсом и его людьми.
    В ожидании Хирохито генерал Макартур нервно передвигал мебель по устланной пышными коврами приемной. У камина он поставил кресло, оказавшееся сбоку от большого мягкого дивана, где, как планировал Макартур, расположатся он и император. Кресло, как рассказывал впоследствии Макартур своему личному врачу, доктору Роджеру Эгебергу, предназначалось для переводчика императора, реши император взять толмача на беседу. Макартур полагал, что Хирохито в действительности не нуждался в переводе, так как в молодости жил в США, посещал там школу и бегло изъяснялся на английском. Переводчик же мог понадобиться Хирохито в том случае, если он решит не показывать знание языка Макартуру и подольше размышлять над вопросами генерала. (Удивительное замечание в записках Р. Эгеберга позволяет судить, насколько «достоверными» представлениями располагал Макартур о своем собеседнике, возглавлявшем воевавшее с США на протяжении последних четырех лет азиатское государство; возможно, он перепутал Хирохито с его младшим братом — принцем Титибу, обучавшимся в Великобритании и действительно говорившим на изысканном английском.)
    Когда Макартуру доложили о прибытии Хирохито, генерал пошел ему навстречу, обратился к императору со словами «Ваше Величество», деловито пожал руку. Лицо Макартура оставалось невозмутимым, он обошелся без дежурной улыбки. Макартур, в отличие от одетого строго официально Хирохито, намеренно выбрал летнее обмундирование цвета хаки без единой нашивки и знаков различия, без фуражки, ворот рубашки широко расстегнут. Американский военный фотограф, по сигналу, сделал три официальных фотографии генерала и императора — договоренность о съемке была достигнута заранее. Хирохито стоял прямо и строго, его лицо не выражало никаких эмоций, руки недвижно прижаты к бокам. Макартур, напротив, как бы возвышаясь над императором (благодаря преимуществу в росте), принял расслабленную и непринужденную позу: ноги расставлены, руки на поясе, с небрежным упором в бедра. Это была одна из любимых поз Макартура, по натуре весьма артистичного человека. Даже в годы войны, снимаясь для прессы, он позволял себе «постановочные» съемки. Для него организовывались фотосессии, где он изображал себя высаживающимся на очередной враждебный берег… Фотограф закончил съемку, и генерал подвел гостя к камину. Хирохито сел на приставленное к дивану кресло, поэтому Макартуру, к его вящей досаде, пришлось занять диван в компании с переводчиком. Макартур тут же потянулся за табаком и протянул Хирохито американскую сигарету. Император не курил, однако взял сигарету, и Макартур поднес огонь. Рука Хирохито с сигаретой мелко дрожала, и он не затягиваясь докурил ее до конца, в то время как Макартур дымил трубкой из стержня кукурузного початка. Оба курили молча, каждый собирался с мыслями. Слуга-японец принес кофе, традиционного японского горячего зеленого чая не предложили. Император отказался от кофе. Позднее высказывалось мнение, будто император боялся отравления, хотя возможно и другое объяснение: из-за сильного нервного напряжения он просто не рискнул управляться с кофейной чашкой.
    Макартур, которому тогда исполнилось шестьдесят пять лет, начал разговор, заметив, что в 1906 г. он был принят отцом Хирохито. Тогда, в 1906 г., закончилась русско-японская война. Разговор продолжался 40 минут, переводчик Хирохито делал заметки в блокноте. В его обязанности входила не только точная передача всех нюансов разговора, но и следование в переводе заранее подготовленным во дворце формулировкам. В дальнейшем один экземпляр копии заметок переводчика направили в японский МИД, второй экземпляр — в личный архив императора. Хотя Макартур и Хирохито условились сохранить в строжайшей тайне все детали их разговора, Макартур впоследствии опубликовал мемуары, где прямо цитирует Хирохито: «Я принимаю на себя всю полноту ответственности за все происшедшее, за все инциденты, имеющие отношение к обстоятельствам ведшейся Японией войны. Более того, я принимаю на себя прямую и единоличную ответственность за все действия, предпринятые во имя Японии каждым японским военным командиром, солдатом или политиком. В отношении моей собственной судьбы заявляю: какое бы суждение в отношении меня Вы ни вынесли, я заранее с ним согласен». Далее Макартур торжественно заключает: подобное решение императора делает его безусловно «первым джентльменом в Японии». В декабре 1975 г. в одном из японских журналов появились заметки японского переводчика той встречи, в них нет процитированного Макартуром заявления Хирохито, нет даже и намека на высказывание Хирохито о «единоличной ответственности». Конечно, японское общество с радостью восприняло бы какое бы то ни было упоминание переводчика о признании императором своей ответственности за военные бедствия. Но чего нет, того нет. Вряд ли заявление такой исторической значимости не зафиксировали на бумаге. В данном вопросе остается полагаться лишь на память Макартура и не упускать из виду следующее: все, сказанное ему Хирохито, остается, строго говоря, тайной и по сей день. Более того, памятуя о конфузе, приключившемся с Макартуром, посчитавшим Хирохито бывшим учеником американской общеобразовательной школы, абсолютно доверять генералу в подобном случае весьма рискованно. Кроме того, как мы увидим далее, Макартур отнюдь не единственный, кто, по прошествии многих после 27 сентября 1945 г. лет, вкладывал в уста Хирохито не имеющие документального подтверждения заявления.
    За 10 минут до окончания встречи Макартур и император покинули комнату приемов, на публике их лица выражали полное удовлетворение от встречи. Генерала представили свите императора, затем он проводил Хирохито до машины. По пути во дворец император выглядел расслабленным и говорил больше обычного. Теперь, когда Хирохито был уверен, что ему удастся избежать ареста, а перспектива предстать перед судом трибунала в качестве военного преступника казалась и вовсе эфемерной, он стал лучше спать.
    Но как же в действительности складывались события в резиденции Макартура, отчего так разительно переменилось настроение Хирохито и собеседники так мило улыбались, закончив встречу, состоявшуюся вскоре по окончании беспрецедентной по жестокости войны, после ужасов Хиросимы и Нагасаки?
    Незаметно для Хирохито в переговорной комнате резиденции американского посла находились два человека. Макартур распорядился скрыть свою супругу Джин и доктора Эгеберга за красной бархатной портьерой, однако позже оба в один голос утверждали: они лишь «невольно услышали некоторые отрывочные фразы происходящего разговора».
    Попытаемся и мы, но по-своему, «поприсутствовать» там. Для такого рода присутствия недостаточно простого прочтения опубликованных до настоящего времени версий произошедшего в резиденции посла разговора, ставшего поворотным пунктом в мировой истории: как будто наблюдаешь за собеседниками одним глазом, не дающим, как известно, объемного видения. Мы попытаемся увидеть собеседников в реальном измерении, ведь теперь мы располагаем более полной информацией. Это весьма неожиданная и интересная история.
    В тот день главной заботой генерала (и это вполне естественно) являлось утверждение собственного имени в сознании американской общественности в качестве полноправного проконсула в Японии, что в перспективе сослужило бы службу генералу при выдвижении единого кандидата от Республиканской партии на президентских выборах 1948 г. С начала 1930-х гг. Макартур страстно мечтал стать президентом, и эта тайная цель объясняет многое в его поступках.
    Либеральные политики в Вашингтоне, в особенности демократы — проводники «нового курса», намеревались «склонить» властную вертикаль послевоенной Японии поближе к ценностям и представлениям традиционной западной демократии. Макартур же, будучи оголтелым консерватором, без либеральничанья, был обязан, исходя из своего официального статуса, создавать впечатление четкого исполнения указаний Вашингтона, по крайней мере формально. Он и его ближайшие советники, включая Герберта Гувера, считали, что успешное проведение американской политики в оккупированной Японии зависит от влияния Макартура на Хирохито. Методы и средства для осуществления данного влияния нужно держать в глубоком секрете, так как на этом пути неизбежны разного рода уловки и компромиссы. Макартур должен запугать императора перспективой привлечения к ответственности, публичным обвинительным процессом, казнью через повешение (или расстрел), а запугав, предложить защиту в обмен на тайное сотрудничество со стороны императора. Используя политику кнута и пряника, он склонит Хирохито к разглашению закрытых для американцев сведений: о расстановке сил внутри японской финансовой элиты; механизмах принятия политических решений; «ключевых» фигурах, их взаимоотношениях и слабых сторонах. Информация подобного характера требовалась для оказания давления на японскую элиту в дальнейшем, заключения выгодных для Макартура и его людей коммерческих сделок, установления контактов японцев с политическими и финансовыми кругами США консервативного толка, но никак не с американскими либералами.
    В первые же недели после капитуляции Японии американцы предприняли активные попытки «дистанцировать» императора от прямой ответственности, в особенности за Перл-Харбор, и направить острие дамоклова меча военного трибунала союзников на генерала Тодзё Хидэки. Секретные переговоры между американскими консерваторами и японскими спецпосланниками велись в Швейцарии задолго до конца войны. Спасти Хирохито, представив его в глазах общественности «пленником Тодзё и военных», несущих «полную ответственность за развязывание войны»!
    В полном соответствии с выработанной стратегией, за два дня до встречи с Макартуром, Хирохито дает письменные ответы корреспонденту «Нью-Йорк таймс», где утверждает: Тодзё лично виновен в задержке передачи в Вашингтон текста объявления Японией войны США, доставленного после удара по Перл-Харбору. Император солгал, в действительности решение о такого рода «задержке» приняли коллегиально еще в сентябре, то есть задолго до удара.
    Ни разу на протяжении последующих сорока четырех лет, отмеренных ему судьбой, Хирохито публично не признал личной ответственности за войну, как за ее развязывание (этим он призвал бы на свою голову гнев американцев), так и за ее проигрыш (гнев японцев). Маркиз Кидо, глубоко потрясенный отказом Хирохито признать ответственность, в частной беседе посоветовал императору отречься от престола, но не позорить память предков. Хирохито же, сожалея о трагедии, обрушившейся на его государство, не чувствовал себя в ответе за ошибки собственных военных, неоднократно уверявших его в неизбежной победе, а на деле обманувших и подведших императора. Хотя император лично принимал решение о затягивании войны еще на два года, это решение преступно навязали ему военные…
    Операция по спасению Хирохито растянулась на несколько лет. Если оправдать императора слишком быстро, он «сорвется с крючка». Если он будет упрямиться, давать неопределенные обещания, колебаться, тогда Макартур тотчас напомнит о «новых требованиях» привлечь императора к суду, исходящих от Конгресса, союзников или самого ужасного из всех — Кремля! Действуя наверняка, такого рода «принуждение» необходимо осуществлять очень тактично и тонко. Макартур в подобных делах не был новичком, прекрасно умея быть уклончивым и контролировать свои эмоции.
    Действительно, как только «роллс-ройс» выехал из посольских ворот, Хирохито процитировал маркизу Кидо заявление Макартура: «Полагаю, Ваше Величество осведомлены об интересных нам людях и важных политиках в [японском] политическом мире, поэтому с данного момента, как и в дальнейшем, я бы хотел получать от Вас советы по различным вопросам».
    Ниже мы высветим новые факты, свидетельствующие о грандиозном обмане, расскажем о вовлеченных в него лицах и покажем, как главных свидетелей, включая генерала Тодзё, люди Макартура принуждали к даче ложных показаний на заседаниях международного суда по делу о японских военных преступлениях. По крайней мере одного японского генерала повесили за преступление, которое тот не совершал, а оговорил себя, спасая дядю Хирохито, князя Асаку, — «нанкинского мясника», избежавшего правосудия. Однако это далеко не все. Вскоре ситуация полностью вышла из-под контроля.
    Макартур и его советники ошибочно полагали, что для контроля обстановки им достаточно «повязать» императора и оказывать на него психологическое давление. Они плохо разбирались в реальном положении дел в его поверженной империи: реальная власть в Японии всегда находилась в тени. Макартур мог «выжать как лимон» самого императора, однако реально управляющие Японией политические фигуры оставались в полной безопасности и наблюдали за развивающимися событиями из-за кулис, просчитывая следующий шаг Макартура. «Магическое заклинание», использованное Хирохито против Макартура, включало в себя определенного рода пассы и махинации, в которых японские визави американцев являлись большими мастерами. Для начала японская сторона приняла участие в операции Макартура и его людей по склонению японских генералов к лжесвидетельству и спасению Хирохито, затем приступила к «спасению» и других членов императорской семьи, и всю императорскую семью реабилитировали в глазах общественности. Затем оправдали финансовую и промышленную элиту Японии. Крупнейшие японские банки и монополистические финансовые группы (дзайбацу[3]), осуществлявшие финансирование войны, поначалу планировалось ликвидировать, но позже и они успешно уклонились от обвинений. Японские банки освободили от выплат военных репараций под предлогом «банкротства». Для сравнения: Германия выплатила около 30 миллиардов фунтов стерлингов в качестве репараций и разного рода компенсаций, тогда как Япония — всего 2 миллиарда. Германия и по сей день продолжает выплачивать компенсации жертвам фашизма, Япония же упрямо продолжает заявлять об окончательном урегулировании вопроса компенсаций и репараций в 1951 г. Вместо проведения курса на демократизацию Японии и оказания поддержки альтернативным политическим партиям Макартур сосредоточился на борьбе с оппозиционными группировками, запрете забастовочного движения и разгоне демонстраций протеста. Макартур освободил находящихся под следствием военных преступников из тюрьмы Сугамо, вместе с ними вышли на свободу и уголовники, участвовавшие в грабежах на территории оккупированных Японией государств. Реабилитировали 220 тысяч лиц, находившихся в «черном списке» по подозрению в военных преступлениях. Вполне вероятно, в планы Макартура не входили такие «радикальные» меры, однако, как только советники Хирохито составили для себя четкое представление о модели поведения Макартура, они стали действовать в выгодном для себя направлении, осторожно, шаг за шагом добиваясь своих целей. Так Макартур стал постепенно запутываться в им же самим расставленных сетях, ведь политика принуждения и вымогательства, как известно, вещь весьма рискованная.
    Широкая японская общественность узнала о неофициальной встрече императора и генерала только после того, как Макартур лично настоял на публикации их совместного фото в японской прессе. Публикация тут же вызвала крайнее негодование рядовых японцев, узревших императора, одетого в официальный костюм, рядом со стоящим в вольготной позе американцем, ко всему прочему одетым без соблюдения официального протокола. Раньше лишь избранным фоторепортерам дозволялось снимать императора, съемки проводились при помощи телеобъективов с большого расстояния. На портрете император изображался лишь по пояс, присутствие на фото рядом с императором кого бы то ни было из смертных категорически запрещалось. Многие японцы до сих пор искренне верили, что, прямо взглянув в лицо императора, простолюдин обязательно лишался зрения! Таким образом, публикация фото Хирохито и Макартура являлась продуманной, по сути, оскорбительной политической акцией. Макартур поплатился за нее, когда его усилия по манипулированию Хирохито обернулись выгодой для самой Японии.
    Переходное правительство Японии попыталось воспротивиться публикации вышеупомянутой фотографии, но Макартур, утверждая свою волю, распорядился отменить все ограничения на прессу. За этим распоряжением последовала директива о гражданских правах, наложившая запрет на деятельность японской тайной полиции и органов внутренней безопасности. В знак протеста князь Хигасикуни (еще один дядя Хирохито) подал в отставку с поста главы переходного правительства. Макартур остался непреклонен и ясно дал понять, что не потерпит провокаций. На самом-то деле он отнюдь не собирался открывать японцам дорогу к подлинным гражданским правам, ставшим бы фундаментом истинного изменения политического устройства Японии. Для Макартура это было слишком радикально, ведь он считал коммунистами всех, кроме ультраправых.
    Мы можем лишь гадать, каким бы был облик современной Японии, Америки и Европы, откройся истинная подоплека и содержание тайной встречи 27 сентября 1945 г. для широкой мировой общественности.
    Позволим себе повторить здесь небезызвестное клише, утверждающее: в Азии многие вещи выглядят иначе, чем на Западе. Да, особенно в Японии! Поэтому Макартур и его администрация находились в полной уверенности, будто они с успехом манипулируют Хирохито, а не наоборот. Американцы ошибочно признавали в Японии множество черт, присущих Западу, и не смогли адекватно оценить глубину их различия и опасность, сопряженную с этим. Сходство, похожесть Японии на Запад расслабляли, убаюкивали Макартура и сулили ему безусловный успех. Рассмотрим, к примеру, сеть общин квакеров в Японии. Поразительно, но квакеры, несмотря на свою немногочисленность, наличествуют во многих слоях японского общества и обладают замечательными рычагами влияния!
    Начнем с генерала Боннэра Феллерса. Конечно, Феллерс являлся «особенным» военным, офицером с весьма интересными для Америки связями, а не штатным привратником у посольского портика. Через членов семьи Феллерса тянулись нити к японскому дипломату Тэрасаки Хидэнари, ехавшему 27 сентября в одном из черных «мерседесов» свиты Хирохито в американское посольство. И Феллерс, и Тэрасаки служили офицерами разведки. Тэрасаки («Тэрри») занимал высокий пост первого секретаря посольства Японии в США. Когда Япония напала на Перл-Харбор, Тэрасаки, его жену-американку и их дочь интернировали, позже их обменяли на других дипломатов, и семья вернулась в Японию, где провела все военные годы. Позже Тэрасаки перевели в штат императорского двора, и он стал заниматься «практическими» делами императора и его семьи. Тэрасаки осуществлял личную связь Хирохито с генералом Феллерсом и генералом Макартуром.
    Тэрри успешно справлялся с работой. Он любил и хорошо знал Америку. Боннэр Феллерс, двоюродный брат жены Тэрри, Гвен Хэрольд, происходившей из семьи квакеров, закончил колледж квакеров в Индиане, где завел дружбу со многими студентами из Японии, приехавшими в США по обмену. Двое из его приятелей — Ватанабэ Юри и Кавайи Митико — впоследствии стали ведущими менторами в Японии, оба имели связи с императорским двором. Друзья-приятели помогали Феллерсу в его служебной деятельности. Короче говоря, Феллерс и Тэрасаки состояли в общине квакеров и симпатизирующих им людей, где установили опосредованную связь между Гербертом Гувером (с американской стороны) и людьми из свиты матери Хирохито, вдовствующей императрицы Садако, и свит других членов императорской семьи. Многие члены высшей японской аристократии, будучи буддистами или синтоистами по вероисповеданию, женились на японках, исповедующих христианство. Поэтому в самой сердцевине правящей буддистско-синтоистской иерархии, воинственной по своему характеру в неспокойные 1920-1940-е гг., находилась горстка христиан, многие из которых принадлежали к общине квакеров и не поддерживали милитаристских настроений.
    В период между двумя мировыми войнами японские квакеры оказали большое влияние на Великобританию и США. Квакеры не могли предотвратить войну, они не обладали такой властью, но они пытались остановить ее. Некоторые члены императорского двора использовали особые каналы для связи со швейцарскими, британскими и американскими квакерами. Через Швейцарию направлялись посланники в Лондон и Вашингтон. После капитуляции Японии они всячески пытались спасти императорскую семью от унижения и обвинения в военных преступлениях. Несомненно, в каком-то смысле их действия в этом направлении достойны всяческих похвал. Но здесь есть и оборотная, темная сторона. Те же каналы абсолютно цинично использовались Феллерсом и его людьми в личных интересах Макартура и тех консервативных кругов в Америке, на которые генерал мог положиться.
    Со стороны союзников эта квазихристианская сеть представляла собой, говоря языком аллегорий, нечто вроде «колыбели для кошки»,[4] где «ниточки» важных связей переплетались сложно и весьма причудливо. Одним из главных игроков, представляющих Новый свет, являлся заместитель госсекретаря США Джозеф Грю, занимавший до войны пост посла США в Японии и состоявший в давних деловых отношениях с генералом Феллерсом и бывшим президентом США Гербертом Гувером. Супруга Грю, Элис Перри Грю, происходила из рода коммодора Мэтью Перри, открывшего Японию для торговли с Западом в XIX веке. Детство Элис провела в Токио, где посещала японскую школу, поэтому хорошо говорила по-японски и завела много близких подруг среди местной аристократии. Одной из школьных подружек девочки Элис оказалась сама будущая мать императора Хирохито. Таким образом, Элис и Джозеф Грю обладали уникальным неформальным доступом в высшие аристократические круги Японии. Одна из двоюродных сестер Грю — Джейн Нортон Грю — вышла замуж за Джека Моргана (сына Дж. Пирпонта Моргана), а банковская империя Моргана имела широкую известность в Японии, японцы называли ее «дзайбацу Морган». В 1920-1930-е гг. «Морган бэнк» предоставил Японии многомиллионные кредиты, через него крупные американские корпорации, такие как «Дженерал электрик», осуществляли в Японии свои инвестиционные проекты. Таким образом, Грю, как человеку, имевшему родственные связи с семьей Морганов, в Японии гарантирован был теплый прием со стороны крупного бизнеса. В 1930-е гг. Грю работал послом США в Японии и вращался в избранном японском обществе, представляющемся по-европейски образованным, светским, в чьи круги входило немало квакеров и членов других христианских общин: некий азиатский эквивалент пуританского общества американской Новой Англии. Грю видел перед собой изящных, опрятных, «отмытых дочиста» японцев. Члены японской финансовой элиты, имевшей дело с послом, были утонченно элегантны, энергичны и обладали столь прекрасными европейскими манерами, что Грю не разглядел — или не захотел разглядеть — скрывавшийся под этим светским лоском истинный облик глубоко коррумпированного по своей природе финансового мира Японии (эта природа, по сути, не изменилась в Японии и по сей день).
    На протяжении первой половины XX века во главе династии Ямато стояла мать Хирохито, императрица Садако. Эта маленькая женщина обладала поистине великим характером, именно она принимала все важнейшие решения от имени императора в делах государственной важности, то есть с 1910 г. и до своей смерти в начале 1950 г. В матрилинейном японском обществе мать императора обладает огромной властью, об этом всегда нужно помнить. Садако принадлежала к семье Фудзивара, на протяжении многих веков поставлявшей жен японским императорам. Садако воспитывалась в провинции, ее наставниками являлись японские квакеры. В провинции она ежедневно занималась чтением Библии и, по некоторым сведениям, приняла христианскую веру. Вопрос о вероисповедании Садако тщательно умалчивается императорским двором. На протяжении тридцати лет в ближайшем окружении вдовствующей императрицы находились японцы и японки, состоявшие как в общине квакеров, так и в других христианских общинах. Христиане занимали высшие посты в дворцовой иерархии и правительственной бюрократии. И все же, несмотря на весомое присутствие христиан в высшей страте японского общества, на покровительство христианству самой Садако, японские христиане прежде всего привержены собственному, отличному от других народов, укладу жизни и мировосприятию.
    Таким образом, христианская община, имевшая поддержку самой императрицы, состояла в основном из матерей, жен, сестер и дочерей аристократов, собиравшихся на женских половинах японских домов. Эта община проповедовала альтруистические ценности и пацифизм в то время, когда Япония вставала на путь экспансии и милитаризма. То, что подавляющее большинство в этой, по сути, тайной общине принадлежало женщинам, для Японии вполне естественно и вполне традиционно: еще в древности тон общественной жизни зачастую задавали именно женщины.
    Обратимся к истокам создания японской государственности. Династию Ямато в I веке нашей эры основала шаманка по имени Химико, обладавшая «сверхъестественной властью». Химико заложила поселение в долине Ямато, близ современного Киото. В китайских летописях есть прямые свидетельства того, что племенные союзы Японии того периода возглавлялись женщинами. По преданию, сама Химико происходила из древнего шаманского рода, насчитывавшего шесть веков. Доисторические предки династии Ямато обитали на южном японском острове Кюсю, где, согласно легендам, богиня солнца Аматэрасу сотворила первых прародителей династии, не выпускавшей из своих рук бразды правления Японией на протяжении двух с половиной тысяч лет[5] и в настоящее время представленной императором Акихито и наследным принцем Нарухито.
    Племя ямато, возглавляемое Химико, — не первое племя, обосновавшееся на Японских островах. Задолго до прихода ямато Японские острова заселили айны, чье происхождение остается не вполне ясным для современной исторической науки. В отношении племенного союза Яматай определенности куда как больше. Первые будущие члены этого союза, как полагают, прибыли на остров Кюсю в составе миграционного потока из Юго-Восточной Азии. Низины Кюсю вполне подходили для выращивания риса. Позже на севере Кюсю, в горной местности, обосновались более воинственные племена, вышедшие из Корейского полуострова. Между двумя культурами на протяжении нескольких веков шла непрерывная борьба, в результате чего происходило смешение племен, а наиболее сильные из племен установили иерархию феодального типа. В поиске лучших земель для возделывания риса племена земледельцев постепенно мигрировали на восток, пересекали воды Внутреннего Японского моря и обосновывались на острове Хонсю, где традиционно возделывали рис (в районе современных Киото и Осаки). Айнам, проживавшим на Хонсю задолго до прихода на остров новых племен, пришлось оставить свои земли и мигрировать на северные острова. На Хонсю, в долине Ямато, племена объединились в племенной союз вокруг Химико, возглавлявшей самое сильное племя.
    После смерти Химико племенной союз Яматай возглавляли мужчины-вожди из ее рода, являвшиеся также наследственными верховными жрецами синтоизма — «пути богов». Но женщины рода Ямато не утратили былого влияния: они либо правили единолично, либо через несовершеннолетних сыновей, либо через браки с вождями сильнейших племен. В XII веке императорская династия становится номинальной, и к власти в Японии приходят сменяющие друг друга сёгуны (главнокомандующие), возглавляющие противоборствующие самурайские кланы.
    Власть императора, равно как и продолжение самой династии Ямато, на протяжении веков неоднократно подвергалась проверке на прочность. Наибольшей угрозой зачастую оказывались противоборствующие друг другу родственники императора, ведущие тайную войну за контроль над императором, за низведение его участия в делах империи до роли послушной марионетки в их цепких руках. Поэтому большую часть 2,5-тысячелетней истории японская императорская семья обладала скорее сакральным, мистическим значением, чем собственно светской властью. Случались времена, когда император, дабы выжить, торговал на улице лапшой. Бывало, императоров ссылали в буддийские монастыри и на удаленные острова. Нескольких императоров убили в ходе междоусобной борьбы самурайских кланов за абсолютную власть.
    Несмотря на слабость, а зачастую и полное отсутствие власти, императоры династии Ямато тем не менее обеспечивали «мистическое прикрытие» лицам, стоявшим в тени императорского трона. Групповой портрет японской императорской семьи абсолютно невозможен без предварительной прорисовки на заднем плане неких смутных контуров подобных «невидимок». С достопамятных времен правления Химико и вплоть до Реставрации Мэйдзи в 1868 г. пять семейных кланов достигали в Японии высшего могущества, сосредоточив его в тени за троном послушного их воле императора: Сога, Фудзивара, Минамото, Асикага и Токугава. Богатые феодальные дома Сога и Фудзивара выдавали дочерей за императоров и правили опосредованно, через регентство над несовершеннолетними наследниками престола, и так продолжалось из поколения в поколение. Сога и Фудзивара пользовались услугами воинов-наемников (самураев) для защиты собственных интересов, и с течением времени их наемные армии укрепились настолько, что стали диктовать условия хозяевам. Остальные три семейства — Минамото, Асикага и Токугава — представляли самурайские наследственные кланы, пришедшие к власти над императорами в XII веке и реально правившие Японией на протяжении восьми веков, проявляя к императору намеренное неуважение или вообще не замечая его. Сёгуны, получившие единоличную власть в ходе межклановых войн между самураями, недолго удерживали ее, против них использовались те же проверенные временем манипуляции опосредованного контроля. Как правило, пришедший к власти очередной сёгун (иногда и его наследник) правил единолично, жестко, беспощадно, прозорливо просчитывая каждый свой шаг. Однако с течением неумолимого времени на смену им неизбежно приходили более мягкотелые, чем их отцы, наследники, и история повторялась. Реальная власть переходила к регентам, женам, советникам.
    Феодальный клан Сога в V веке нашей эры впервые в Японии использовал тактику «выталкивания» императора на передний план, сам же оставался в тени трона, не привлекая постороннего внимания, и тайно вершил судьбы его подданных. Сога правил Японией триста лет, отгородив императоров от постороннего влияния. Позже клан Фудзивара свергнул и уничтожил Сога. Стиль правления стал иным, но позиция в отношении императора сохранилась неизменной. Скрывая грязные манипуляции, коррупцию и убийства, Фудзивара использовал императорскую семью как «косметическое средство» для чинимых им нелицеприятных дел. Императоры представали перед подданными Сыновьями Неба, лишенными мирской суеты и скверны. Никому не дозволялось осуждать императора за совершенные деяния, осуждение — святотатство, искупить его может только смерть! Обвиненного в подобном преступлении лишали головы. По той же причине никто не осмеливался обсуждать поступки советников императора. Таким образом, лица, стоящие за троном, получали свободу действий, им ничто не угрожало. Единственная опасность исходила из их собственных рядов — от противоборствующих дворцовых группировок, воюющих за власть посредством тайных сговоров, подкупа, яда или засылки собственных дочерей в спальню императора.
    Феодальный клан Фудзивара не стеснялся в средствах подавления политической инициативы со стороны очередного императора династии Ямато. Так продолжалось не один век. Пассивность, инертность императоров стала их характерной чертой, передаваемой по наследству. Фудзивара освободили императоров от ответственности, взамен предложив все мыслимые и немыслимые удовольствия мирской власти. Противостоять такому соблазну могли лишь немногие, для такого рода сопротивления от императора требовалась недюжинная сила духа. Большинство императоров предпочитало купаться в роскоши, иметь гаремы из сотен наложниц, потворствовать своему желудку, не ограничивать себя в алкоголе и развлечениях. Формально императоры обладали огромной властью, но на деле ничего не решали, полагаясь на волю сильнейшего феодального дома или сёгуна.
    Большую часть восьмисотлетнего правления сёгунов рядовые японцы находились в неведении относительно самого существования императоров Ямато. Лишь малая толика японских аристократов совершенно искренне относилась к императорам как к существам высшего порядка. В ходе событий 1867–1868 гг., так называемой Реставрации Мэйдзи, господство сёгуната было сломлено. Лидеры антисёгунской коалиции провозгласили пятнадцатилетнего наследника династии Ямато императором, Япония перешла под власть «божественного императора», «Сына Неба». Они блефовали. Даже в современной исторической школе Японии нет однозначной оценки событий того периода. Детская сказка «Новое платье короля» в японской интерпретации получила бы иной конец: портной — казнен за неразоблачение мошенников, мальчик — за свои слова, подданные — за то, что увидели короля голым.
    Реставрация Мэйдзи не являлась революцией. Современной Японии еще только предстоит пережить истинную социальную революцию. Вполне возможно, она уже назревает в недрах японского общества. Реставрация Мэйдзи знаменовала лишь номинальный переход власти из рук одной дворцовой клики к другой, а несовершеннолетний император всего-навсего послушно переехал из дворца в Киото во дворец сёгуна в Токио. Официальная декларация о единоличном императорском правлении — очередная декорация, не больше. Как во времена Соги и Фудзивары, реальная власть в Японии оставалась (и остается) в руках «невидимок» за троном, возглавляющих противоборствующие группировки.
    Ни одна королевская семья в мире не охраняется так строго, как японская императорская семья, надежно изолированная от общества. В определенном смысле она находится в заложниках у реально контролирующих положение дел в Японии мощных, предпочитающих не афишировать свою деятельность группировок. Управляющий императором управляет народом. Изоляция императора означает доминирование в войне «невидимок».
    Император наделяется волшебными, сверхъестественными качествами. Император — «житель заоблачных высот», полубог, сын бога. В него нужно верить, ему следует поклоняться. Осуждать его деяния, равно как деятельность его советников и правительства не дозволено никому из подданных. Осуждение императора является тягчайшим преступлением, караемым (на протяжении большей части японской истории) отсечением головы усомнившегося. За «властью от бога» — власть мирская.
    Время от времени либерально настроенные политики и иные «раскольники» пытались провести грань между императором и его правительством. Правительство в случае их успеха оказалось бы открыто для критики в свой адрес, и ему пришлось бы отвечать за положение дел в стране. Стратеги Мэйдзи, архитекторы политической системы современной Японии, предвидя опасность развития событий в этом направлении, с успехом отождествили императора с образом вершителя судеб Японии. Поэтому события 1867–1868 гг. принято называть «Реставрацией Мэйдзи», соответственно: «правительство Мэйдзи», «воля императора», «декрет императора», «армия императора», «решение самодержца», «вечная, нерушимая династия».
    Благодаря такой мистификации за пределами Японии приобрело широкую известность имя одного лишь Хирохито. О его родителях, братьях и ближайших родственниках известно очень немногое. Только в последнее время благодаря интенсивной исследовательской работе историков в недоступных прежде архивах и публикациям некоторых дневниковых записей членов семьи Ямато появилась реальная возможность составить коллективный портрет пяти ближайших к нам по времени поколений семьи Ямато — четырех императоров и наследного принца.
    Даже реальная роль императора Мэйдзи в происходивших в конце XIX века событиях остается для нас весьма туманной. На публике Мэйдзи с успехом исполнял назначенную ему от рождения роль. Однако в частной жизни это был праздный, потакающий собственным желаниям человек, любитель женщин, лошадей и цветов, частенько по ночам принимающий участие в веселой попойке в кругу фаворитов. Мэйдзи не поддавался контролю, поэтому в отношении наследников Мэйдзи решили использовать иной подход, поставив их в прямую зависимость от личных советников и гофмейстеров двора. Штат императорского двора постепенно увеличился до десяти тысяч человек.
    Однако дворцовым интриганам не удалось преуспеть в воспитании сына и наследника Мэйдзи Тайсё. Большинство историографов описывают Тайсё как незаконнорожденного шута, не заслуживающего серьезного внимания. Якобы он обладал неуравновешенной психикой, любил выпить и волочился за женщинами. Сравнивая Тайсё с его отцом — великим императором Мэйдзи, они не находят Тайсё достойным сыном. Однако все эти описания далеки от действительности. Образ отца преднамеренно мифологизировали и возвеличили, а образ сына низвели до не заслуживающего внимания. При более глубоком исследовании выясняется иное. Над карикатурным портретом безрассудного распутника Тайсё «поработал» некто генерал Ямагата, превративший Японию в полицейское государство. Ямагата возвеличивал трон, принижая императора. В прессу регулярно «сливались» сведения, порочащие репутацию молодого императора. Дискредитацию Тайсё в прессе прекратили только после решительной контратаки императрицы Садако и ее союзников. Садако удалось «унизить» старого генерала благодаря советникам, отвергнувшим девицу, предложенную Ямагатой в невесты наследному принцу Хирохито. Ямагате не удалось уложить в постель Хирохито «своего агента». После провала «брачной операции» генерал постепенно стал сдавать позиции во дворце. Тем не менее влияние, оказанное им на создание аппарата тайной полиции и армии, не изжили полностью вплоть до конца XX века.
    К 1920-м гг. имперский миф превратился в догму. Аппарат тайной полиции вербовал информаторов на всех уровнях японского общества, сосед доносил на соседа. Оппозиция режиму не имела права на существование. Шли аресты, казни. В царящей в стране атмосфере страха пышным цветом расцветает военное ведомство, заручившееся поддержкой большого бизнеса и финансово-олигархических групп.
    Стремясь помешать юному Хирохито вырасти похожим на своего «праздного» деда и «дерзкого» отца, императорский двор с утроенной силой принялся за него, окружил его многочисленными советниками и усложнил процесс принятия государственных решений. Усилия не пропали даром. В годы Второй мировой войны нерешительность Хирохито привела к трагическим последствиям: император чересчур полагался на военных, сулящих перспективу ее победного завершения. Правление Хирохито явилось самым длительным в истории Японии и крайне неоднозначным для ее будущего.
    Император Акихито избрал иной путь. Противодействуя манипуляциям двора, он женился на неаристократке. Акихито искренне стремится быть ближе к народу. Наследный принц Нарухито пошел по стопам отца. Супруга Нарухито — наиболее независимая со времен Садако.
    У них есть враги. Японские консервативные круги сопротивляются, пытаются оградить, завести в тупик, дезориентировать императрицу Митико и наследную принцессу Масако. Цель — не допустить усиления их влияния в делах двора, и так утерявшего многие полномочия из-за силы характера матери Хирохито. Обе женщины подвергаются злобным нападкам. Критика в адрес императора — дело весьма и весьма накладное, однако почему бы не распускать слухи и не клеветать на императрицу и наследную принцессу?
    Недавние скандальные истории и разоблачения, разразившиеся на японском политическом Олимпе, недвусмысленно свидетельствуют: деньги (а отнюдь не синтоизм) — главная религия Японии. Корысть, жажда наживы — основной догмат этой религии. Ниже мы покажем, что истинной подоплекой событий Мэйдзи являлся вопрос дележа сфер экономического влияния между дворцовыми группировками. Борьба экономических интересов этих группировок с их неуемными аппетитами определила направление вектора государственной политики Японии и в конечном счете привела ее к развязыванию захватнической войны, закончившейся для ее народа национальной катастрофой.
    В 1920-е гг. подающий большие надежды англо-японский дипломатический альянс распался на разветвленную сеть приватных альянсов американских и японских финансовых групп. Американский «Морган бэнк», наладив с деловыми кругами Японии приватную связь через некоего Томаса Ламонта (ниже о Ламонте еще пойдет речь), предоставлял крупные частные американские кредиты и инвестиции. Когда же спекулятивный пузырь лопнул (сначала в Японии, позже на Уолл-стрит в 1929 г.), выяснилось: большая часть сделок с японской стороны ничем не обеспечена. США сделали выводы, провели серьезную реформу банковского и финансового секторов, запустили программы по социальной защите малоимущих. В Японии не предприняли ничего сколь-нибудь адекватного этому: финансовая элита предпочла не признавать ответственности за кризис. Положение рядовых японцев стало ужасающим. Сотни тысяч японских семей, спасаясь от голодной смерти, были вынуждены продавать дочерей в бордели. Тайная полиция проводила аресты членов оппозиции. Сегодня, спустя семьдесят лет после биржевого краха 1927 г., Япония стоит на пороге еще более масштабного кризиса. За эти годы коррумпированность японских финансовых институтов отнюдь не «потеряла в цене».
    Во Вторую мировую войну японский милитаризм подпитывал себя гремучей смесью, настоянной на крови солдат и гражданского населения оккупированных территорий. Японская армия и флот в первые годы войны представали перед японской общественностью в лучах ратной славы. Из истории нам известно о ходе боевых операций и тому подобном, однако ничтожно мало знаем мы о ратных подвигах иного рода. Одной из величайших загадок Второй мировой войны остается вопрос о судьбе колоссальных материальных ценностей, вывезенных японской армией и флотом с оккупированных территорий в ходе колониального разграбления азиатских государств. Японскими захватчиками убито несколько миллионов мирных граждан. Награбленное оценивается миллиардами долларов. В этом вопросе оказалась замешана японская императорская семья, поэтому ниже мы еще вернемся к нему и попытаемся дать на него аргументированный ответ.
    После поражения японского флота в Мидуэй-Алеутской операции в июне 1942 г., переломившего ход войны на Тихом океане в пользу США, кое-кто из членов императорской семьи посвятил оставшееся до полного разгрома Японии время сокрытию награбленных ценностей. Операция по сокрытию вывезенных ценностей получила кодовое название «Золотая лилия», руководил ею брат Хирохито, принц Титибу. Приняв негласное руководство операцией, Титибу (якобы по причине плохого здоровья) порвал с армией и отправился в находящееся близ Фудзиямы поместье — лечиться от туберкулеза под присмотром верной супруги. В действительности Титибу отправился в вояж по территории оккупированного Китая и государств Юго-Восточной Азии, где лично координировал деятельность армейских команд по сбору, складированию и вывозу в Японию через Манилу ценностей в трюмах якобы судов-госпиталей. С начала 1943 г. до середины 1945 г. принц находился на территории Филиппин. Награбленное свозилось в секретные бункеры, в подвалы построенных еще при испанцах церквей, в штольни. Свозили все, что можно было вывезти: деньги, золото, платину, серебро, бриллианты, ювелирные изделия, произведения искусства, религиозные святыни (в том числе несколько золотых статуй Будды, каждая весом более тонны). Нехватка транспортных средств не позволила Японии завершить операцию. Согласно свидетельствам японских солдат, участвовавших в операции «Золотая лилия», на территории Филиппин к концу войны находилось более двухсот секретных хранилищ, куда свезли золота и драгоценностей на общую сумму около 100 миллиардов долларов США. Имеются подтвержденные свидетельские показания участников тех событий, включая членов свиты самого принца Титибу.
    Оказавшись лицом к лицу с угрозой полномасштабной десантной операции союзников на Японские острова, императору Хирохито в конце концов пришлось принять решение о полной и безоговорочной капитуляции. Несмотря на горечь поражения, Японии тем не менее удалось сохранить в неприкосновенности награбленное ею в ходе войны. Секретные хранилища, оставленные на Филиппинах, впоследствии обнаружили поисковые группы из Японии и других стран. В 1997 г. решением швейцарского суда обнародовали сведения о местонахождении золотой статуи Будды. Эта статуя сейчас размещена в подземном хранилище цюрихского аэропорта Клотен. Там же сложены золотые слитки, принадлежавшие семье экс-президента Филиппин Фердинанда Маркоса. В 1997 г. группа японской телекомпании «Асахи» обнаружила на острове Лусон подземное хранилище, где находилось 1800 золотых слитков на сумму 150 миллионов долларов США. Это золото Япония вывезла из оккупированных Суматры, Камбоджи и Бирмы, в слитки его переплавили в оккупированной Малайе, на слитках проставили кодовую маркировку «Золотой лилии». Из Малайи слитки перевезли в Манилу на борту замаскированных под госпитали транспортных судов. Китайское золото переправлялось в Японию через Корею. В Японии его складировали в штольнях близ Нагано. На дне Токийского залива по сей день находят обломки потопленных союзниками в 1945 г. японских судов с грузом золота на борту.
    Благодаря принцу Титибу и операции «Золотая лилия» «обанкротившаяся» Япония смогла после ухода в 1952 г. американских оккупационных войск «удивительным» образом быстро восстановить национальную промышленность и стать второй экономически развитой страной в мире. Японии удалось уклониться от выплаты репараций в полном объеме, императорская семья избежала ответственности за военные преступления, японская финансовая элита осталась при власти и при деньгах. Утверждения о том, что после капитуляции Япония и императорская семья оказались без средств, выглядят крайне сомнительными. Военная добыча перетекла в так называемые «черные кассы» некоторых политических партий, в карманы коррумпированного чиновничьего аппарата.
    Япония, в отличие от своего союзника во Второй мировой войне — нацистской Германии, не повинилась перед мировым сообществом за разграбление оккупированных стран. Правда об истинных масштабах учиненного японскими мародерами в Азии грабежа остается за семью печатями и по сей день.
    Современная японская элита отгородилась от так называемых «рядовых» японцев (90 процентов населения страны) невидимой, непреодолимой стеной. Пережившая ужасы войны, лишений, разрухи нация начинает осознавать истинные масштабы коррумпированности власти. В стране назревают глубокие социальные перемены. Индекс потребительского спроса продолжает падать. При росте инвестиций в зарубежные активы и ценные бумаги объем денежных средств на депозитах физических лиц в национальных банках неуклонно сокращается. Это очень опасная тенденция.
    Детство правящего императора Акихито прошло в военные годы. Возмужав, Акихито настойчиво следует по пути большей открытости императорской семьи перед японским обществом. Император, если можно так выразиться, решительно перерезал пуповину, связывающую его с Небом. Но он, равно как и члены его семьи, остается заложником мифа, созданного еще во времена Мэйдзи. Хотя императорская семья освободилась из-под влияния олигархических группировок (пришедших к власти в 1868 г.), от власти военных (правивших при Хирохито), реальная власть в современной Японии находится в руках финансовых клик, «влиятельных лиц» из высшего чиновничества и лидеров криминальных структур. Люди власти в Японии традиционно предпочитают не афишировать себя. Их девиз — «Действуй негласно — побеждай незаметно» и «Первый шаг к поражению — выход из тени».
    Императорскую семью в этом смысле можно сравнить с труппой традиционного японского театра Кабуки, где церемониально одетые актеры с масками на лицах разыгрывают драматические сценки и «не замечают» присутствия на сцене одинокой фигуры, облаченной в черное с головы до пят. Фигура в черном (куромаку) остается и без внимания публики в зрительном зале. Такова древняя традиция. Куромаку — помощник режиссера, ответственный за смену декораций. Куромаку олицетворяет невидимое. Его история восходит к временам зарождения более древнего, чем Кабуки, японского театра марионеток — кукловод и его помощники там также работают на виду, не замечаемые зрительным залом. Реальную подоплеку действий императорской семьи мы сможем разглядеть, лишь поняв действия «куромаку». Жизнь в японском императорском дворце проходит в присутствии множества задрапированных в черное фигур. Император и его семья находятся в их окружении.

Глава 1
НОВООБРЕТЕННЫЙ ИМПЕРАТОР

    В июле 1853 г. (тогда будущему императору Мэйдзи исполнилось всего восемь месяцев) у входа в залив, называемый ныне Токийским, замаячила эскадра военного флота США. Эскадра состояла из тяжелых боевых кораблей с черными как смоль корпусами. В ее составе находились два парохода, изрыгавшие из труб, к ужасу японцев, высокие столбы дыма. Командовал эскадрой коммодор Мэтью Перри. Перри имел поручение передать сёгуну Токугаве послание президента США с инициативой об установлении двусторонних торговых и дипломатических отношений. На протяжении многих веков Япония являлась практически закрытой для иностранцев. Сёгуны не были заинтересованы в торговле с Западом. Христианские миссионеры воспринимались как идеологическая угроза военному режиму. Иностранцам запрещалось находиться на японской земле. Исключение составлял искусственный остров в портовой бухте Нагасаки, где обосновалось небольшое посольство иноземных торговцев. Контакты японцев с внешним миром отсутствовали, в японские порты иноземные корабли не допускались. Коммодор Перри, однако, твердо стоял на своем и настойчиво добивался встречи с официальным представителем сёгуна для передачи через него официального послания американского президента. После шести дней напряженного противостояния японцы наконец согласились с условиями Перри, велевшего на словах передать сёгуну, что ожидает положительного ответа и прибудет в Японию в следующем году, но уже с эскадрой помощнее. Желая придать своим словам больше веса, Перри демонстративно вошел в залив и взял курс по направлению к столице сёгуна. На берегу возникла паника, японцы ожидали обстрела. Удовлетворившись демонстрацией силы, Перри развернул корабли и покинул бухту.
    Япония 1853 г. переживала глубокий кризис. По прошествии пятнадцати лет после первого визита Перри будет свергнут правящий сёгун и после восьми веков забвения восстановлена древняя монархия. Несовершеннолетний Мэйдзи взойдет на трон. За Реставрацией Мэйдзи последует ряд глубоких перемен, через несколько десятилетий обеспечивших небывалое экономическое и политическое восхождение Японии в ранг мировых держав. В наши дни Япония является второй по величине вершиной экономики в мире. Однако Япония всегда остается Японией, в ней мифы и реальность как бы взаимодополняют и подменяют друг друга. Реставрация Мэйдзи лишь формально вернула Японии императорское правление, в то же самое время новая политическая элита поставила императора и его семью в условия строгой изоляции, регламентированные ритуалом, протоколом и так далее. По выражению одного из внуков Мэйдзи, императорская семья подобна «птицам в клетке». Япония сбросила с себя многовековой гнет сёгуната, но Сыновья Неба и Дочери Неба так и остались в заложниках у прошлого.
    Взятие в заложники — древняя азиатская традиция. Верх совершенства в ней — пленение самих богов! На протяжении восьми столетий японские императоры находились в заложниках у военных режимов, с несговорчивыми расправлялись без церемоний. В 1868 г. ключевым звеном заговора по свержению сёгуна стал захват императорской семьи. Водрузив на трон Мэйдзи (по существу, так и остававшегося политическим узником), пришедшая к власти группировка обезопасила себя от контратаки противников. Но Мэйдзи стал необходим им и по другим причинам.
    Со стороны японское общество видится как весьма пассивное в политическом отношении, отдающее приоритет законопослушанию и единомыслию. Именно потому, что на протяжении веков политические оппоненты не стеснялись в средствах, верность и лояльность власти приобрели особую ценность и очарование. Поиск компромисса приобрел идеальные черты, так как двурушничество и тайные сговоры стали чуть ли не правилом. В такой ситуации обладание олицетворением небесной чистоты весьма выгодно для победы над «подковерным» противником. Император, как Сын Неба и прямой потомок мифических богов, как верховный жрец синтоизма, есть воплощение абсолютной чистоты. В прошлом светская власть основывалась именно на авторитете императора. Любой, усомнившийся в полномочиях людей вокруг трона, преследовался как вероотступник, заслуживающий самого сурового наказания. Вот почему даже в наши дни большинство японцев предпочитает смирение и покорность активной гражданской позиции.
    Довольно странно узнавать, что династия Ямато, почитавшаяся божественной, на протяжении веков третировалась без оглядки на ее статус: членов династии лишали привилегий, власти, травили ядами, изгоняли, доводили до самоубийства. «Сговорчивых» императоров окружали плотным кольцом гофмейстеров и придворных дам, состоящих на службе у истинных хозяев Японии. В подобных обстоятельствах быть богом куда опаснее, чем обыкновенным смертным. Такое положение дел существует и по сей день.
    Детство младенца Мэйдзи прошло под знаком вопроса. Мэйдзи родила не императрица, а наложница императора Комэя Накаяма Есико, дочь придворного аристократа. Мэйдзи появился на свет 3 ноября 1852 г. в аристократическом доме, находившемся неподалеку от императорского дворца в Киото. Здесь же прошли детские годы его матери. Отгоняя злых духов, младенца искупали в Роднике божественной помощи. Мэйдзи нарекли Сатино Мийя. Мийя — одно из трех японских слов, означающих «принц». В возрасте восьми лет его усыновила императрица и провозгласила наследным принцем, дав новое имя — Муцухито Синно («принц Муцухито»). Позже Муцухито получил коронационное имя — Мэйдзи, под ним он и вошел в историю. (Ниже, за исключением особо оговоренных случаев, мы не будем давать коронационных имен императоров, чтобы не вносить путаницу.)
    Из шести детей императора Комэя (двух мальчиков и четырех девочек) лишь один Муцухито смог переступить рубеж четырехлетнего возраста: из-за межродственных браков, заключаемых на протяжении не одного столетия (продиктованных соображениями стратегического и политического свойств), детская смертность в семьях аристократии являлась чрезвычайно высокой. Ряды аристократии буквально косили эндемические заболевания (сбои в иммунной системе, менингит и тому подобное). Из четырнадцати братьев и сестер самого Комэя до совершеннолетия удалось дожить лишь двоим.
    Жизнь малыша Муцухито в императорском дворце подвергалась слишком большому риску, поэтому первые пять лет маленький принц провел в относительной безопасности во дворце деда по материнской линии лорда Накаямы. За Муцухито денно и нощно присматривали две кормилицы. Дитя императора полагалось кормить грудью каждые два часа. В 1854 г., когда Муцухито исполнилось два года, императорский дворец в Киото пострадал от пожара и император переехал на некоторое время во дворец Накаямы, желая быть поближе к сыну.
    Муцухито рос слабым, изнеженным ребенком со своевольным и раздражительным характером. В порыве детского недовольства Муцухито нещадно ломал игрушки и колотил своих благородных товарищей по играм, которым запрещалось давать ему сдачи. Вспышки раздражения преследовали Муцухито и в зрелом возрасте. В подарок от дедушки принц получил деревянного коня и бамбуковый меч. Мальчик любил играть в самураев. В более старшем возрасте он полюбил лошадей и самурайские мечи. Физические упражнения помогли ему несколько укрепить слабое здоровье и приобрести более «крепкий» внешний вид. Из дневников Накаямы нам известно, насколько дед беспокоился о здоровье внука и оберегал его. В возрасте пяти лет наследный принц вернулся к родителям в перестроенный дворец в Киото. Ему отвели новый павильон с белыми стенами и черной черепичной крышей. Неподалеку находился пруд с карпами и сад с вечнозелеными растениями, сливовыми деревьями и черным бамбуком. В Киото Муцухито посещали учителя, император лично давал сыну первые наставления в искусстве поэзии. Из предметов принцу более всего по душе пришлись история и география. После визита коммодора Перри в Японию стали чаще заходить иностранные торговые суда. Иногда Муцухито удавалось самому посмотреть на таинственных иностранцев на улицах Киото, когда ему разрешалось выезжать за пределы дворца, дабы полюбоваться осенними красками леса или цветущими вишнями. Эти редкие поездки за пределы дворцовых стен совершались в черной лакированной повозке, запряженной двумя белыми волами. В повозке принца надежно укрывали от посторонних глаз бамбуковые шторки.
    Во дворце Муцухито окружали забота и внимание трехсот фрейлин двора, подчинивших его жизнь строжайшему регламенту. Фрейлины (дочери придворных аристократов) контролировали все: распорядок дня, посетителей, диету… Фрейлины попадали во дворец в девичестве и оставались в нем навсегда. Отдавая дочь во фрейлины, аристократ усиливал свое влияние при дворе. Фрейлины говорили на особой архаичной форме японского языка «госё котоба», или «дворцовом языке», абсолютно непонятном большинству японцев. Жесткая иерархия наделяла фрейлин высшего ранга огромной властью. К примеру, они могли сделать так, чтобы неугодный им министр никогда не попал на аудиенцию к императору. В среде фрейлин встречались такие исключительно образованные и талантливые женщины, как жившая в XI веке Мурасаки Сикубу, вошедшая в историю японской литературы написанной ею «Повестью о Гэндзи». И все же высокое образование фрейлинам не требовалось, в основном они прислуживали и развлекали императора. Если супруга императора не могла родить императору наследника, в обязанности фрейлин вменялось «разрешение» данной проблемы. Мать Муцухито стала счастливицей, подарившей императору наследника. Фрейлины имели осведомителей во всех уголках Японии, и зачастую именно от них император получал известия о событиях за пределами Киотского дворца.
    Кушанья наследнику подавали фрейлины, надевавшие при этом хлопчатобумажные гигиенические маски и касавшиеся циновки при ритуальном поклоне только тыльной стороной ладони (чтобы не допустить даже малейшего загрязнения). Фрейлине, занятой вышиванием, ни в коем случае не позволялось слюнявить нитку, продевая ее в иголку, и тому подобное. Наследный принц пользовался особыми палочками для еды, по длине их превосходили только палочки императора (9 дюймов[6]). Сервировке стола также уделялось особое внимание. Иногда Муцухито предлагались блюда западной кухни. Из мясных блюд принц предпочитал курятину.
    Император Комэй не разделял увлечения сына «заморскими штучками». Он не скрывал неприязни к инородцам. Одна из его поэм начинается такими словами: «Пусть меня навеки поглотят холодные воды глубокого прозрачного родника моей родины, но пята иноземца да не осквернит его вовеки». Императору было немногим за двадцать, когда в Японию прибыл посланник американского президента Перри, и Комэй подверг резкой критике сёгунат за его позицию в отношении Запада, как он считал, слишком нерешительную. Но он заблуждался: уже на протяжении многих лет европейские торговые суда, пытавшиеся приблизиться к японским берегам, встречали противодействие японского флота. Известны инциденты с применением корабельной артиллерии. Несколько экипажей русских судов были брошены в японские тюрьмы. В 1864 г. японский флот остановил у берегов Японии и отбуксировал в открытое море два американских парусных судна коммодора Джеймса Биддла. Но, как правило, к иноземным морякам относились уважительно, снабжали их едой и питьем и лишь затем объявляли о запрете на вход в японские порты, ссылаясь на японский закон о запрещении въезда иностранцев в страну. С появлением пароходов Японские острова приобрели для европейцев и американцев еще большую привлекательность с точки зрения организации портового снабжения углем, укрытия китобойных судов от непогоды и как большой потенциальный рынок (оставшийся в стороне от промышленной революции). США все громче заявляли о собственных интересах в Тихоокеанском регионе. Коммодору Перри было поручено «открыть» Японию для США, не стесняясь в средствах. Силой, если угодно.
    Многие в Японии ратовали за установление торговых связей с заграницей и знакомство с новыми идеями и технологиями. В условиях самоизоляции Япония не могла импортировать даже продукты питания в неурожайные для страны годы. Открытие Японии для мира явилось бы открытием мира для Японии: его промышленных технологий, системы образования, науки и медицины, сырьевых ресурсов для национальной промышленности. Однако многие упорно цеплялись за прошлое, поэтому в стране росло противостояние между приверженцами и противниками изоляционизма. Назревала буря.
    Армия сёгуна под предводительством потомственных самураев не отвечала требованиям нового времени. Поражение Китая в Первой опиумной войне с Великобританией в 1842 г. не сулило Японии ничего хорошего. Сёгунат в конце концов был вынужден пойти на уступки, чтобы избежать войны. Поэтому коммодор Перри, вернувшись на Японские острова через несколько месяцев после своего первого визита, получил от сёгуна положительный ответ. Сёгун принял решение единолично, без консультаций с императором Комэй. Сёгунат подписал договоры с США, позже с Великобританией, Россией, Германией, Голландией и Францией. Эти страны получили право на экспорт товаров в Японию на взаимовыгодных условиях, японский закон о запрещении въезда иностранцев в страну на членов их судовых команд не распространялся. После многовекового изоляционизма японцев буквально шокировал наплыв иностранцев, одетых в необычные одежды и ведущих себя, по их мнению, неподобающим образом. Сохранилось высказывание японского чиновника о тех временах: «На протяжении более десяти лет наша страна находилась в не поддающемся описанию состоянии полного замешательства».
    Правительство сёгуна теряло контроль над происходящим. Во многом неравноправные договора с заморскими державами окончательно пошатнули его авторитет в глазах японского общества. Сёгунат, некогда мощный, к началу XIX века представлял сёгун Иэнари. Иэнари, «изнуренный сластолюбец», имел гарем из девяти сотен наложниц и не менее пятидесяти пяти официально признанных детей. Министры правительства, занятые лишь им понятными склоками и борьбой за влияние через придворных фрейлин, поставляли сёгуну несовершеннолетних детей. Страну наводнили бумажные деньги, в городах пышным цветом расцвели увеселительные заведения и бордели.
    Рядовые японцы в середине XIX века оказались у опасной черты. Вопрос выживания стал для них главным. Япония являлась аграрной страной, земли находились во владении феодальных семейств. Эффективно хозяйствующих феодалов оставалось немного, в основном их земли располагались вдали от столицы, подальше от внимания центрального правительства. Собственников крупных земельных угодий обязывали (приказ сёгуна) строить роскошные дома в столице и не скупиться на их содержание. Феодалы помельче также были в долгах как в шелках. В стране свирепствовала инфляция, богатства уходили от земледельцев в кассы ростовщиков. Торговцы и банкиры быстро богатели, но жили в постоянном страхе перед хищным сёгуном. В их среде часто распространялись слухи, подобные следующему: «Богатый коммерсант умер в тюрьме, его сыновья и управляющий убиты, а имущество конфисковано!»
    В 1832–1837 гг. Япония пережила Великий голод, когда съели всех лошадей, собак, кошек. В небольших деревнях, насчитывающих 40–50 дворов, не выжил ни один человек; некому было хоронить умерших. Отмечались и случаи каннибализма. За голодом пришла чума. Вспыхнули крестьянские и городские бунты, оппозиция взялась за оружие. Только в одной японской провинции 50 тысяч доведенных до отчаяния крестьян пошли на штурм складов местного землевладельца, заплатив за это 562 жизнями. В городах без устали шныряли агенты тайной полиции. Аресты «заговорщиков» проводились даже в общественных банях. После смерти в 1841 г. шестидесятидевятилетнего сёгуна Иэнари министры-реформаторы без промедления изгнали из дворца около тысячи придворных и слуг. Реформы запрещали роскошь, в стране официально объявили режим жесткой экономии.
    Оппозиционные сёгунату силы не смогли выработать скоординированный план действий. Наиболее рьяными противниками нового сёгуна стали наследственные самурайские кланы, стремившиеся взять реванш за прежние поражения в борьбе за высшую власть. В интересы кланов не входил подрыв института сёгуната. Основным являлся вопрос о том, какой из кланов станет лидирующим. Более радикально настроенные реформаторы ратовали за конец военного режима и за «модернизацию» Японии посредством вывода на политическую авансцену императора и формирования нового кабинета министров, составленного из коалиции ведущих кланов. Идея коалиции и сплочения ее вокруг фигуры императора приобретала все большую популярность. В дальнейшем к ней присоединились феодалы и их вассалы, выдвинувшие лозунг «Сонно Дзои» — «Преклонение перед императором, изгнание варваров». Император Комэй неожиданно для самого себя оказался крупной политической фигурой, священным знаменем коалиции. Подрыв национальной экономики и политической стабильности сводил на нет попытки сёгуната восстановить контроль над страной. Атмосфера социального кризиса накалялась преднамеренными поджогами складов и дипмиссий иностранных государств. За причиненные убытки Запад требовал от сёгуна выплат громадных денежных компенсаций, непосильных для его казны.
    Предводительствовали в антитокугавской коалиции сильнейшие кланы: Тёсю и Сацума. Тёсю обращал взоры на север — Корею, Маньчжурию и Сибирь. Сацума — на юг, по направлению к Тайваню, южному Китаю, Ост-Индии и Юго-Восточной Азии.
    Княжество Сацума, второе по размерам территории в Японии, находилось на южном гористом острове Кюсю. Его столицей был крупный портовый город Кагосима. Воины Сацума прославились как одни из самых свирепых и жестоких. Клан активно торговал с Китаем и Западом, не считаясь с запретами Эдо. Сацума действовали как самостоятельно, так и в контакте с китайскими пиратами, а также через своего вассала — правителя островов Рюкю. Главной «доходной статьей» нелегального бизнеса Сацума был тростниковый сахар. Глава клана Симадзу содержал сильную армию и импортировал современное оружие через обосновавшихся в Китае британцев и американцев. Симадзу залез в долги. Однако, когда пришло время возвращать их, отказался платить по счетам. Предъявить повторный счет не решился никто из кредиторов. Долги списали, а клан продолжал вооружаться.
    Западную оконечность острова Хонсю, отделенного от Кюсю проливом Симоносеки, занимало княжество Тёсю со столицей Хаги. Тёсю, вдвое меньшее Сацума, обладало, однако, плодородными землями и потому не уступало ему ни в богатстве, ни в военной мощи. В XVI веке именно с территории Тёсю осуществлялась грабительская самурайская экспансия в Корею. Тёсю контролировал пролив, обложив данью проход торговых судов в Осаку через Внутреннее Японское море. Князь Мори ссужал деньги торговым гильдиям, крестьянским хозяйствам, самураям-вассалам. Клан Тёсю не торговал с заграницей, как Сацума, наоборот, он выступал за политику изоляционизма и выдворения с территории островов иноземцев, что послужило причиной постоянных конфликтов двух кланов.
    В марте 1860 г. убили главного советника сёгуна. У ворот Сакурада, сёгунского дворца в Эдо (позже переименованного в Токио), двадцать самураев устроили засаду. Дождавшись выезда повозки главного советника из ворот, нападающие разоружили охрану, выволокли советника из повозки на снег и снесли несчастному голову. Убийство второго по значению после сёгуна человека явилось частью заговора клана Сацума по дестабилизации японской верхушки. Однако сёгун, подросток шестнадцати лет, сделал ответный ход, совершенно неожиданный для его противников. Сёгун отправился в Киото на встречу с императором Комэем, где выразил намерение изгнать иностранцев с Японских островов, согласовывать свои действия по реорганизации правительства с лидерами ведущих самурайских кланов и феодалами. Комэй, весьма пораженный и польщенный неожиданным визитом, в качестве ответного жеста предложил сёгуну в жены одну из своих сестер, дабы связать их семьи кровными узами. Альянс слабого императора и сёгуна, ненавидимого заговорщиками, застал последних врасплох. Император Комэй, сам того не сознавая, обрек себя на погибель. Комэя решили «пустить в расход», а трон предоставить его наследнику. Пришло время решительных действий.
    В августе 1864 г. Тёсю ввел войска в Киото и встал лагерем у ворот Хамагури, императорского дворца, намереваясь «вызволить» императора Комэя «из рук коррупционеров» и «взять его под свою защиту», таким образом вынудив сёгуна пойти на уступки и «избавить» страну от иноземцев. Войска Тёсю пошли на приступ. Одиннадцатилетний наследный принц Муцухито впервые в жизни стал свидетелем настоящего боя, так отличавшегося от его игр с деревянными мечами. Пули с пронзительным свистом носились под низкими сводами дворца, тонкие стены павильонов не были для них преградой. В разгар боя наследный принц лишился чувств, но скорее от крайнего перевозбуждения, чем от страха. Восемнадцать дворцовых построек знатных аристократов, окружавших императорский сад, и 44 павильона провинциальных феодалов выгорели дотла. За дворцовой стеной в Киото разрушили огромное количество зданий, синтоистских и буддийских храмов, театров, не говоря уже о лачугах городской бедноты.
    После провала операции Тёсю по захвату императора Сацума без промедления перешли на сторону альянса сёгун — император, вынудив тем самым клан Тёсю отойти к границам своего княжества. Сацума и Тёсю являлись смертельными врагами, поэтому Сацума пришлось временно отказаться от своих планов по свержению сёгуна. Сёгун, в качестве победителя, потребовал от князя Мори лично предстать пред его очи и покориться его воле, но Мори уклонился от такой незавидной для себя встречи. Юный сёгун стал готовиться к наступлению на владения Тёсю. Подготовка заняла несколько месяцев, в течение которых оба противника лихорадочно закупали вооружения западного образца.
    Помимо немногочисленной гильдии иностранных торговцев, обосновавшихся в Нагасаки и находившихся под неусыпным наблюдением шпионов сёгуна, крупнейшим нелегальным поставщиком оружия в Японию был клан Сацума. Через посредников Тёсю удалось договориться с Сацума о поставке оружия (главным образом новейших скорострельных орудий) в обмен на рис и деньги. Западные торговцы в Шанхае поставляли Сацума оружие большими партиями. Более того, иностранцы также обучали самураев Тёсю правильному обращению с ним. В конце концов Тёсю и Сацума заключили временное перемирие и объединились против сёгуна. Придворная знать присоединилась к заговорщикам, рассчитывая на посты в будущем правительстве. К антисёгунской коалиции постепенно присоединялись все новые и новые силы. В конечном счете она объединила 23 клана, ведомые Сацума, Тёсю, Хидзэн и Тоса. После победы над сёгуном коалиция проживет очень недолго, но главная цель будет достигнута.
    Вот выдержка из записки некоего самурая, участника заговора по свержению молодого сёгуна, британскому поверенному в делах, где говорится о происходивших тогда в стране событиях: «В наших провинциях до сих пор полным-полно глупцов и недоучек, в своем слабоумии продолжающих цепляться за отжившее. Они ничего не смыслят в современном западном мире с его прогрессом… они подобны лягушкам на колодезном дне. Но теперь даже они наконец начинают понимать… Глаза и уши этих глупцов наконец обращаются к окружающему их миру. Вопрос об открытии страны для иноземцев… назрел… и разногласий во взглядах по этому вопросу ничтожно мало».
    Участь сёгуна была предрешена. Превосходно вооруженные армии кланов Тёсю и Сацума выдвинулись на укрепленные позиции близ Осаки и Киото. Когда в июне 1866 г. армия сёгуна выступила в карательный поход на Тёсю, ее окружили и разгромили. Молодой сёгун пал духом. Он так и не смог оправиться после поражения своей армии: в июле сёгуна не стало. Его вдова, сестра императора Комэя, обрила голову и ушла в буддийский монастырь.
    Антисёгунской коалиции не удалось убедить императора Комэя в необходимости насильственного свержения сёгуна. В декабре 1866 г. в возрасте тридцати шести лет Комэй неожиданно заболел оспой и спустя две недели умер в мучениях. Весьма вероятно, императора убили придворные, после падения власти сёгуна поставившие на наследного принца, и зараженный вирусом носовой платок пришелся как нельзя кстати. Японские историографы называют имя Ивакуры Томоми как наиболее вероятного организатора убийства Комэя. Ивакура занял пост вице-президента Государственного совета, сформированного после смерти императора.
    Муцухито исполнилось всего четырнадцать лет, когда умер его отец. Смертельно напуганный принц боялся принимать пищу и напитки, по дворцу ползли недобрые слухи: его жизнь висела на волоске. Внезапная кончина отца и царящая во дворце атмосфера страха и неминуемой опасности вызвали у Муцухито ночные кошмары. Дед Муцухито заметил однажды: «Внука преследуют таинственные видения… Каждую ночь ему является обезьянка и мучает его». Мать Муцухито признавалась: «В наш век, столь подверженный упадку и вырождению… дворец буквально кишит злыми духами, и [мы настолько] обеспокоены и напуганы, что я не могу решить, как нам достойно справиться с обрушившимися на нас бедами. Если [мой сын] не будет чрезвычайно прозорливым в своих поступках правителем, ему будет не по плечу решить внутренние и внешние проблемы… Молюсь за него, это все, что мне остается».
    Спустя несколько месяцев после смерти отца судьба Муцухито решилась. Новый сёгун династии Токугава в ноябре 1867 г. отрекся от власти. 2 января 1868 г. войска кланов Сацума, Тёсю, Хиросима, Этидзэн и Овари, предводительствуемые Сайго Такамори, Окубо Тосимити и Ивакурой Тамоми, штурмом захватили ворота императорского дворца, сделав невозможным доступ во дворец противникам антисёгунской коалиции. Молодой император был вынужден провозгласить так называемую Реставрацию Мэйдзи. Страна перешла под «власть императора».
    Формально. Сэр Гарри Паркс, британский посланник в Японии, смог убедиться в этом лично. Два месяца спустя после интронизации Муцухито состоялась первая в истории Японии аудиенция императора с представителями западного мира.
    Император встретился с посланниками Великобритании (Паркс), Франции и Голландии. Британского переводчика информировали о том, что молодой император на аудиенции произнесет заранее приготовленную для него речь. Однако аудиенцию пришлось перенести на более поздний срок из-за инцидента, случившегося с англичанами, направлявшимися на встречу с императором под охраной самураев из кланов Сацума и Хито: возле дворца их атаковали два «бродячих» самурая, выскочившие из засады на одной из дворцовых аллей. Девять англичан получили тогда ранения. Одного из нападавших убили, второго обезоружила охрана. Аудиенцию перенесли на три дня. Через три дня Паркса ждали неожиданности несколько иного свойства.
    Вступив в императорский зал, Паркс и его переводчик А.Б. Митфорд предстали перед молодым императором, сидящим на особом возвышении под балдахином. Для сэра Гарри приготовили сиденье уровнем ниже. Император Муцухито произвел на британцев потрясающее впечатление. «Его лицо и руки были белыми, — вспоминал позднее Митфорд, — вероятно, из-за макияжа, линия рта — плохо очерчена, челюсть — несколько выдвинута вперед, черты лица — правильной формы. Брови сбриты, примерно дюймом выше уровня бровей прорисованы искусственные. Одеяние состояло из длинной черной накидки, несколько сбитой назад, поверх нее было надето нечто вроде белой мантильи, широкие брюки — пурпурного цвета». Щеки императора покрывал слой румян, губы окрашены в красный и золотой цвета, зубы вычернены в соответствии с традицией японского императорского двора.
    Император говорил тихо, едва слышно. Муцухито поинтересовался у Паркса здоровьем и благополучием королевы Виктории и принес извинения за инцидент с нападением, ставший причиной переноса аудиенции. Перейдя к чтению заранее подготовленной речи, Муцухито внезапно запнулся на первом же предложении и замолчал. Молодой помощник императора, Ито Хиробуми (о нем мы будем говорить ниже), пытаясь скрыть неловкость, зачитал английский перевод речи императора полностью. В ответной речи сэр Гарри выразил восхищение действиями императора по формированию нового сильного правительства, признанию страной примата международного права и поблагодарил императора за милость, оказанную ему как британскому посланнику. По мнению Паркса, аудиенция у Муцухито прошла, в общем, успешно. Вскоре с лица императора сошла добрая толика косметики, но, говоря фигурально, политическая косметика его действий не потеряла ни одного декоративного наслоения.
    Психологически рядовым японцам было гораздо сложнее осознать новую роль императора в делах страны, чем посторонним наблюдателям. На протяжении восьми веков сёгуната большинство японцев не могло быть уверено даже в наличии императора во дворце. В существовании же сёгуна никто не сомневался. Поэтому для победившей антисёгунской коалиции являлось крайне важным показать, что император жив, деятелен и отнюдь не утратил связи с Небом. Коалиция использовала Муцухито как знамя, в то же время сама предпочитая оставаться в его тени. Как считает профессор Кэрол Глюк, «вытащив куклу императора из чулана, где она пролежала на протяжении более семи веков, коалиция намеренно облекла ее мистической аурой символического значения».
    В апреле 1868 г. теперь уже пятнадцатилетний Муцухито впервые в жизни отправился в поездку за пределы Киото — в Осаку, где увидел море, поросшие буйной растительностью утесы… Он осмотрел шесть новых, принадлежавших лидерам кланов пароходов, присутствовал на военном смотре, в общем, не без пользы для себя провел время. Народу объявили: император покинул Киото во главе армии и направился на восток острова, где обосновались недобитые повстанцы. Благодаря данному «походу» предполагалось поднять его авторитет в глазах найми. Вторым путешествием Муцухито стал переезд во дворец поверженного сёгуна в Эдо. С 794 г. императорский дворец находился в Киото. Однако, по соображениям нового правительства, считалось необходимым оградить Муцухито от влияния придворной аристократии. Кроме того, переезд Муцухито во дворец сёгуна имел бы высокое символическое значение. Дворец Токугава в Эдо стал новым домом императорской семьи. Переезд в Эдо представили как личное решение Муцухито, хотя воля императора — всего лишь кивок венценосной головой в ответ на принятое другими решение.
    4 ноября 1868 г. начался занявший 22 дня переезд императорской семьи в новый дворец. Процессия из тысячи солдат, 2300 слуг и тысячи повозок двигалась со скоростью 12 миль[7] в сутки по древней дороге Токайдо, петляющей меж поросших соснами горных склонов и уводящей на север острова, к его тихоокеанскому побережью. Процессию возглавлял князь Арисугава, принимавший ранее деятельное участие в подавлении антиправительственных мятежей. Всего за время пути совершили 52 остановки. Местные жители, завидев процессию, повергались ниц, лбами прижимались к земле и скандировали «Мия-сама, мия-сама» (Господин князь). Муцухито коротал время в пути, попивая сакэ и наблюдая за происходящим сквозь шелковые занавески паланкина. Муцухито впервые видел простой люд: крестьян, носильщиков, рыбаков, лавочников. Впервые за две тысячи лет император Японии удалялся столь далеко от Киото. Формально причиной переноса столицы в Эдо объявили «пожелание императора быть ближе к войскам, с успехом подавляющим мятежников».
    Спустя шесть месяцев Муцухито ненадолго вернулся во дворец в Киото для женитьбы на княжне Харуко. Харуко, отнюдь не красавица, обладала яркой индивидуальностью, мгновенно покоряющей сердца. Хрупкая, маленькая (ростом 5 футов[8]), будучи старше Мэйдзи на два года, она выглядела намного моложе своих лет. Ее отец, князь Исидзё Тадака, принадлежал к древней влиятельной аристократической семье с тысячелетней историей. Мать Харуко принадлежала к Фудзивара.
    Переезд двора в Токио наглядно демонстрировал всему миру решительный отказ Японии от прошлого, связанного с сёгунатом. Таким образом, дворец сёгуна стал теперь домом императора, с сёгуном покончили навсегда. В 1868 г. на борту корабля британского королевского флота «Галатеа» в Токио с визитом прибыл принц Альфред, герцог Эдинбургский. Британский посол в Японии докладывал в Лондон о «большом радостном волнении», охватившем японцев при известии о первом в истории визите иностранного монарха в Японию. Принц Альфред остановился в специально перестроенном для него в западном стиле дворце Хама Готен. Визит Альфреда поставил перед императорским двором немало проблем «деликатного свойства». Дело в том, что перед визитом к императору, согласно синтоистскому ритуалу, смертный подвергался «очищению от злых влияний». По отношению к принцу Альфреду ритуал приобретал весьма недвусмысленное для принца значение. Поэтому решили и сделали так: синтоистские жрецы в белых мантиях и черных головных уборах выстроились вдоль ведущей к дворцу дороге. Дождавшись появления принца Альфреда, они издали совершили ритуальные пассы магическими посохами.
    На этот раз император решил по возможности точно придерживаться дипломатического протокола и отказаться от румян, губной помады и чернения зубов. В порядке исключения принцу Альфреду (как лицу королевской крови) дозволили сидеть в присутствии императора. Как правило, аудиенции с западными дипломатами император проводил стоя, дабы избежать возможных протестов со стороны дипломатов, отказывающихся соблюдать дворцовый протокол. Так как принц Альфред рассматривался двором как ровня Муцухито, они оба могли вести беседу сидя. Альфреда со свитой препроводили в зал приемов. Муцухито встретил высокого гостя в белом облачении синтоистского жреца, на голове красовалась черная лакированная шляпа с длинным флажком. Император выглядел иначе, чем при первой своей встрече с иностранцем Гарри Парксом. Позже он приобретет светский лоск в западном понимании этого слова. После обмена любезностями Муцухито предложил Альфреду совершить с ним прогулку по дворцовому саду. После окончания аудиенции герцог преподнес в дар императору бриллиантовую табакерку. В последующие годы Муцухито неоднократно будет встречаться с членами британского и германского королевских семейств. По словам Гарри Паркса, такие встречи способствовали «существенному улучшению» японской позиции по отношению к Западу. «Каких-то три-четыре года тому назад каждый прибывший [в Токио] чужеземец имел все основания с недоверием и опаской относиться к японским военным; но в этот раз… японцы вели себя так, будто привечали иностранных друзей, а не своих традиционных оппонентов». В семнадцать лет император Мэйдзи сохранил детскую неуклюжесть и некоторую скованность речи. Без дворцового макияжа его лицо оказалось смуглым, с правильными мужественными чертами, брови густые. Длинные черные волосы уложены в викторианском стиле и напомажены маслом из камелии. Лицо императора все же слегка припудривали тальком, желая несколько осветлить смуглую кожу. При росте 5 футов 7 дюймов[9] Мэйдзи имел плотное, коренастое телосложение (по японским меркам). Двигался император несколько неровно, иногда как бы замирая в нерешительности. Внук Мэйдзи Хирохито унаследовал эту особенность, только у него она была еще более выражена. «Божественный» император Мэйдзи, с другой стороны, благодаря именно этим своим «недостаткам» физического свойства приобретал в глазах иностранных собеседников особый шарм, «очеловечивавший его перед простыми смертными». Мэйдзи и в зрелом возрасте продолжали преследовать кошмары, он не любил море, корабли, боялся утонуть…
    Несмотря на произошедший выход Мэйдзи на международную арену, сказать о нем что-либо с определенностью было весьма непросто, так как Мэйдзи вел закрытый от посторонних глаз образ жизни. Присутствие на военных смотрах, редкие аудиенции с иностранными дипломатами… Во дворце Муцухито особо не утруждал себя государственными делами: сакэ, лошади, наблюдение за соревнованиями борцов-сумоистов… Кто руководил страной реально? Кто, если не Мэйдзи?
    В японской традиции — не давать прямого ответа на этот вопрос. Выставляющий себя напоказ поступает неуклюже и подвергает свою жизнь опасности, так можно испортить все дело. В рядах антисёгунской коалиции, посадившей Муцухито на трон, шла ожесточенная борьба за влияние. В подобной борьбе чрезвычайно важно, не подставляя себя под удар, маневрировать за спиной императора. Муцухито стал главой государства, но не главой правительства. И все же в историческом контексте положение Муцухито следует рассматривать как усиление влияния императорской семьи после многовекового политического забвения. Реставрацию Мэйдзи и ее итоги можно охарактеризовать как очередную метаморфозу, или назревшую трансформацию высшей власти, не изменившей, однако, своего исконного «закулисного» механизма. Императору Японии и ее народу, как обычно, отводилась лишь церемониальная роль. Для укрытия от посторонних глаз трона Мэйдзи новая правящая коалиция прибегла к стародавней завесе, сотканной из мифов традиционного японского синтоизма о Сыне Неба. Мистическая аура-завеса Сына Неба помогла коалиции создать видимость решающей роли Мэйдзи в принятии государственных решений. С течением времени аура все более сгущалась, приобретала новые свойства, и, наконец, в ее поле подпали и многие облеченные реальной властью чиновники и министры, члены Государственного совета. Сын Неба — не миф, и в начале XX века в него всерьез поверили не только министры, но и сам император.
    Однако в начале Реставрации Мэйдзи верующих во всемогущество императора среди заговорщиков насчитывалось куда как меньше. Во главе коалиции стояли кланы князей Сацума, Тёсю, Хидзэн и Тоса. Наиболее известными среди них являлись так называемые «Три великих героя»: Кидо Такаёси (по прозвищу «Перо»), Сайго Такамори («Меч») и Окубо Тосимити («Деспот»). Выходцы из древних самурайских семейств, «великие герои» разительно отличались характером. Кидо — самый молодой и харизматичный, родился в 1833 г. в семье преуспевающего врача в княжестве Тёсю. Получил аристократическое образование, был направлен Тёсю в столицу сёгуна с заданием слушать и наблюдать. Прекрасный рассказчик и талантливый писатель, отсюда его прозвище — «Перо». В качестве шпиона Тёсю он не преуспел, слишком занятый собственными мыслями и не имея особого желания погрязнуть в тайных играх двора. Как-то раз ему даже пришлось уносить поскорее ноги, спасаясь от наемных убийц. Если бы не сметливая и преданная гейша по имени Икумацу, спасшая возлюбленного, кто знает, может быть, пьеса о произошедшем с Кидо опасном приключении так и не увидела бы свет и не нашла своих почитателей… Выходившие из-под пера Кидо литературные произведения, в свою очередь, служили причиной недоброжелательства и зависти уже не только и не столько политических оппонентов Кидо во дворце.
    Сайго, по прозвищу «Меч», — огромный, как медведь, воин «с большим сердцем». «Меч» весил 200 фунтов,[10] будучи ростом 6 футов.[11] Он возвышался над японцами, как башня. Родился в княжестве Сацума, принадлежал к семье потомственных телохранителей князя Симадзу. Деяния Сайго сродни подвигам эпических героев. Трагическим недостатком «Меча» была его излишняя искренность: сей «недостаток» использовали для неблаговидных манипуляций члены одного с ним клана. В этой связи часто упоминается имя Окубо. Именно предводительствуемые Сайго войска захватили 2 января 1868 г. ворота императорского дворца в Киото, что в конечном счете привело Японию к смене правительства. В новом правительстве Сайго получил пост военного министра и чрезвычайную популярность в войсках.
    Третий герой, Окубо по прозвищу «Деспот», являлся искусным мастером закулисья. Сын чиновника из клана Сацума, Окубо рос слабым, болезненным ребенком, поэтому о военной карьере не могло идти речи, хотя он и обладал незаурядными организаторскими способностями. Начав карьеру помощником архивариуса клана, Окубо получил доступ к секретам клана, его ведущих лиц и их противников. Из архива Окубо перебрался с повышением в чине на должность налогового служащего. Сведения из архивов пришлись весьма кстати и на новом месте. Окубо не стеснялся в средствах: шантаж и угрозы — медленно, но верно «Деспот» укреплял влияние в рядах сацумской высшей аристократии и наконец стал одной из ключевых теневых политических фигур Японии.
    «Три великих героя» заняли подобающее им почетное место в истории Японии, оказав глубокое влияние на формирование нового кабинета министров и правительства Мэйдзи после свержения сёгуна. Общая цель — борьба против Токугавы — объединяла коалицию, но после победы им было трудно добиться единства.
    Вновь сформированный Государственный совет возложил на Кидо, Сайго и Окубо грандиозную по масштабам задачу организации подавления очагов сопротивления новой власти, контроля финансовых институтов и создания новой вертикали власти. «Великие герои» действовали от имени Муцухито. Роль Муцухито сводилась главным образом к проставлению подписи на императорских рескриптах. Новую конституцию приняли спустя десятилетие после событий Мэйдзи. Реформаторам удалось успешно подавить сопротивление, провести реорганизацию аппарата полиции и армии, взять под свой контроль богатство семьи Токугавы. Часть «конфискованного» богатства Токугавы перешла во владение семей Сацума, Тёсю, Хидзэн и Тоса и использовалась для вознаграждения низшего самурайства за поддержку в гражданской войне.
    Кидо контролировал реформирование правительственных структур. С территориальным делением Японии на княжества покончили: вместо них ввели префектуры, возглавляемые губернаторами. Во власть пришли новые люди. Сайго в чине генерала занялся реорганизацией вооруженных сил, объявив службу по призыву, намереваясь покончить со слабо контролируемыми из столицы вооруженными формированиями наследственных самураев. Окубо занял пост министра финансов. В этом качестве он отвечал за конфискацию имущества поверженного сёгуна и его союзников. Окубо основал специальный фонд, финансирующий расходы императорской семьи.
    Лидеры Реставрации Мэйдзи считали крайне важным убедить японский народ в «долгожданном освобождении» императора из-под гнета сёгуна и его активной роли в происходящих в стране событиях, то есть в «новообретении» Мэйдзи своего исконного значения. Кидо, романтик, видел Мэйдзи в образе земного воплощения мудрости и нравственной чистоты, в то же время не чурающегося повседневных забот и чаяний своей страны. Сайго, самурай с большим сердцем, представлял императора как реинкарнацию древнего короля в образе воина-жреца, величественно восседающего верхом на благородном боевом коне и ведущего страну к богатству и процветанию, опирающегося на военную мощь армии и взимающего дань с покоренных народов. Окубо, мастер закулисья, отводил императору роль монарха западного образца и западных манер, в то же время оставляющего полное право решать дела практического свойства группе исключительно одаренных бюрократов (подобных самому Окубо), знающих, как следует сталкивать лбы со лбами, облегчать чужие кошельки и добиваться своего.
    Несмотря на разногласия, «Три великих героя» сходились в одном — Японией должна править элита, единственно и полновластно. Простолюдинам нечего делать в министерских кабинетах, им там не место. В то же время международному сообществу реформы Мэйдзи следует подать как глубокую модернизацию политического устройства страны элементами народной демократии. Победившие группировки учреждали все новые и новые правительственные структуры, конкурирующие и ликвидирующие одна другую. Стремясь избежать хаоса, они сплачивали противников вокруг привлекательной и выгодной для всех новой идеи. Такой идеей в конце концов стал старый добрый миф об уникальности Японии и ее императора. Истинные патриоты должны объединиться вокруг идей национал-патриотизма и сообща строить могучую Японию!
    Тем временем коалиция намеревалась спасти Муцухито от него самого. Муцухито завертел хоровод — красавицы, пирушки, вечерние конные прогулки… Женившись, император содержал триста фрейлин и пять «официальных наложниц». Разменяв второй десяток, Муцухито предпочитал коротать досуг, складывая стихи, играя в го и в японский футбол с друзьями. В японском футболе главное — удерживать мяч в воздухе, победа ради победы ничего не значит. Муцухито слыл большим гурманом, мог перепить любого: ни одна трапеза не начиналась и не заканчивалась без бутылки-другой превосходного французского вина. На десерт Муцухито прохаживался вдоль выстроенных в линеечку фрейлин и ронял платок к ногам очередной фаворитки. От фрейлин Муцухито имел пятнадцать детей, но ни одного от императрицы Харуко. Как в достопамятные времена периода Хэйан,[12] попойки императора зачастую превращались в разудалый кутеж с фрейлинами. Вино наливали каждому по чину. Предлагалось прочитать поэму, спеть песню, а проигравшему в каком-либо шутливом состязании полагалась «штрафная» рюмка. По утрам император стоически занимался селекцией нового вида японского ириса (I. Raempferi). В конце концов лидеры коалиции решили предпринять радикальные шаги по «корректировке проблемы».
    Двор Его Императорского Величества оповестили о предстоящей «структурной реорганизации», что явилось полной неожиданностью для многих придворных. Согласно новым правилам, придворное чиновничество подпадало под ведомство двух новообразованных структур, отвечающих за так называемые внутренний и внешний аспекты жизнедеятельности двора. Внешний — протокольные мероприятия, пресса, финансы, идеология. Внутренний — решение хозяйственных вопросов двора, кадры (то есть прислуга, преподаватели, помощники, конюшие, гофмейстеры, фрейлины), медицинское обслуживание императора и его семьи, служба внутренней безопасности дворца. На службу внутренней безопасности в том числе возложили задачи «наблюдения» за императором, его семьей и придворными.
    Фрейлины приняли известие о предстоящей реорганизации двора в штыки. Именно фрейлины на протяжении веков являлись посредниками между императором и внешним миром. Эта их привилегия досталась им не в одночасье, и уступать ее коалиции без борьбы они не собирались. Государственный совет не преминул обвинить фрейлин в потакании Муцухито в его легкомысленном поведении, пирушках, «утонченном утомлении» и явном недостатке серьезного внимания к делам государственной важности. Фрейлины и слышать ничего не хотели, запальчиво отказав генералу Сайго в аудиенции. Сайго пришел в ярость. Генерал повелел незамедлительно разогнать триста фрейлин, вместо них назначить в качестве личных помощников императора самураев и объявил об установлении «режима трезвости» во дворце. Японцы снисходительны по отношению к злоупотребляющим горячительными напитками, и в то же время главной их добродетелью всегда оставалось самоограничение. Поэтому Муцухито пришлось подчиниться, дабы сохранить лицо: решительные действия Сайго произвели на императора должное впечатление.
    В конце 1871 г. вице-президент Государственного совета Ивакура (по некоторым данным, стоявший за внезапной кончиной отца Муцухито) отправился во главе большой правительственной миссии в двухгодичную поездку по странам Европы и США. Миссия насчитывала сорок высокопоставленных сановников, в том числе Кидо и Окубо. Цель поездки — встречи с иностранными государственными деятелями высшего ранга, крупными финансистами, промышленниками. Таким образом, Сайго оказался как бы один на один с императором. Естественно, главным для Сайго являлся вопрос о реорганизации японской армии и флота. В беседах Сайго признавал необходимость в современных вооруженных силах, сформированных по принципу всеобщей воинской повинности. В то же время нужно было что-то решать с десятками тысяч наследственных самураев. Самурай — это человек, прежде всего следовавший особому воинскому кодексу чести. Ратным делом самурай зарабатывает свой кусок хлеба. Отказ от услуг наследственного самурайского войска для нового режима означал неминуемый конфликт с ним, исход которого для самого Сайго был слишком очевиден. Более того, в среде лояльных императору самураев и без того росло недовольство новыми властями. Сайго считал выходом из создавшегося положения войну с Кореей, где самурайство сможет выплеснуть воинственную энергию.
    Корея отказывалась признать новое правительство Мэйдзи. Мириться с такой оскорбительной позицией соседа было нельзя ни в коем случае! Сайго удалось убедить императора, что вторжение в Корею будет наказанием за неуважение к нему и в то же время на какое-то время отвлечет самурайство от смуты, останься оно не у дел. После победы самураев поубавится, оставшимся же будет чем заняться за пределами японских островов. Сайго уже подготовил план. Он отправится спецпосланником в Корею, якобы на переговоры, и будет вести себя там вызывающе, провоцируя корейцев на расправу с ним. Убив Сайго, корейцы де-факто объявят войну Японии. Для Сайго же не будет ничего почетнее, чем принести свою жизнь на алтарь служения императору и Японии! В конце концов император согласился с тайным планом Сайго и 18 августа 1873 г. (за несколько дней до возвращения из заграницы делегации Ивакури) официально утвердил его.
    Возвратившиеся Кидо и Окубо тут же ополчились против Сайго и убедили императора отозвать это решение. Сайго, оскорбившись, подал в отставку, покинул Государственный совет и уединился в доме родителей в княжестве Сацума. Компанию Сайго в родных пенатах составили любимые собаки. Следует отметить: политические оппоненты Сайго не были категорически против усиления армии и развязывания войны с Кореей. Причиной обструкции Сайго явилась скорее излишняя, по их мнению, поспешность генерала в практическом осуществлении задуманного. И, помимо прочего, открывалась прекрасная возможность «свалить» генерала, оступившегося на Корее.
    Исхитрился «свалить» Сайго никто иной, как Окубо. Во время европейского турне в составе делегации Ивакури на Окубо большое впечатление произвел прусский «железный канцлер» — Отто фон Бисмарк. Вот на кого Окубо следует равняться! Бисмарк манипулирует кайзером, как марионеткой! Избавившись от Сайго, Окубо оставил пост министра финансов и возглавил министерство внутренних дел и тайной полиции. Возможно, армия контролировала власть в стране. Тайная полиция контролировала армию. С этого момента Окубо уже не хотел делить власть с кем бы то ни было. Кидо пришлось оставить Государственный совет, но сохранить влияние при дворе.
    Возможно, новый расклад сил устроил бы как Кидо, так и Окубо. Не вмешайся Сайго и не спутай Окубо карты.
    Удалившись от столицы, Сайго основал военную академию в Кагасиме. Под ее знамя встало 20 тысяч самураев. Имя Сайго стало популярно в самурайской среде по всей Японии, являясь символом «рассерженного» самурая. Для Окубо такая «популярность» Сайго, естественно, не сулила ничего хорошего. В начале 1876 г. Окубо издает указ, запрещающий самураям носить мечи. По стране проносится шквал самурайских восстаний, организатором которых агенты тайной полиции тут же назвали Сайго. Окубо идет на дальнейшее обострение обстановки и отменяет выплату денежного довольствия самураям.
    В конце января 1877 г. Сайго выехал в горы на охоту. Агенты Окубо направились в Кагасиму, планируя напасть на него, когда тот будет возвращаться. Слушатели военной академии Сайго раскрыли местонахождение людей Окубо, силой захватили оружейные склады и заняли оборону. Сайго спешно возвратился и встал во главе стихийного антиправительственного мятежа. Самурайская армия под предводительством Сайго выступила в поход на столицу. Шестидесятитысячная правительственная армия, под командованием нового военного министра генерала Ямагаты Аритомо (клан Тёсю), состоящая из призывников, вышла навстречу самураям и дала им бой.
    Тем временем Кидо, озабоченному опасным развитием конфликта, удалось убедить императора совершить с ним поездку по улицам Токио для «подъема упавшего морального духа горожан». Через несколько недель после этой поездки Кидо заболел менингитом и умер. Кидо не исполнилось и сорока четырех лет. Погода в день роковой для Кидо поездки стояла холодная, шел дождь, а у Кидо было больное сердце и он страдал начальной формой туберкулеза легких. Но все же в истории его смерти больше вопросов, чем ответов.
    Гражданская война продолжалась шесть месяцев. В конце весны 1877 г. самурайская армия Сайго потерпела тяжелейшее поражение. Военная инициатива полностью перешла к Ямагате. В сентябре того же года Сайго с несколькими сотнями оставшихся под его командой самураев занимает круговую оборону на господствующем над Кагасимой холме и готовится дать последний бой. 24 сентября правительственные войска берут штурмом последний оплот повстанцев. В ходе боя Сайго смертельно ранили. Один из самураев, в соответствии с древним ритуалом, нанес своему господину завершающий удар, взмахом меча снеся Сайго голову. Голову Сайго отмыли от крови и послали Ямагате; тот взял ее в руки и произнес: «Твое лицо так безмятежно! Из-за тебя я не знал покоя вот уже полгода… ты был одним из величайших героев земли нашей… Жаль, но такова твоя участь».
    Тем не менее Сайго сыграл одну из ключевых ролей в событиях Мэйдзи, оказавших огромное влияние на становление новой японской государственности. Для одних японцев он и по сей день является «символом государственности», для других он «талисман конвульсивного национализма». Император даровал семье Сайго наследственный дворянский титул. В бумагах Сайго найдены следующие поэтические строчки, объясняющие, как нам представляется, многое в характере и поступках одного из «Трех великих героев»:
Мне нипочем студеная зима;
Страшит мне душу
Хлад людских сердец.

    Кидо и Сайго покинули земную обитель… В живых остался лишь Окубо. Утром 14 мая 1878 г. шесть самураев напали на повозку Окубо, направляющегося к императору. Окубо пытался защитить свою жизнь. Тщетно. Мощные удары самурайских мечей мгновенно отсекли выставленные вперед руки Окубо, голову «Деспота» разрубили надвое. Бездыханное тело последнего «великого героя» было беспощадно изрублено нападавшими. Убийцы принадлежали к одному с Сайго и Окубо клану Сацума. Император незамедлительно даровал сыновьям погибшего Окубо высший дворянский титул. Как похоже на японский футбол! Главное, чтобы мяч находился в воздухе!
    …«Трех великих героев» убили. Их позиции на политическом поле отошли к другим игрокам. Одним из центральных игроков новой команды стал ближайший друг и собутыльник Мэйдзи.

Глава 2
УСЫ БИСМАРКА

    «Ито — друг мой закадычный!» — провозгласил в один прекрасный день император Муцухито. В начале эпохи Мэйдзи он еще мог позволить себе подобные добродушные «откровения» и обойтись без переполоха в среде придворных, ответственных за «трансцендентный» имидж. Однако иные времена не за горами. Идеология нового режима впредь не допустит таких «вольностей». Кончина «Трех великих героев» спровоцировала очередной виток схватки за власть. Победившая в ней группировка получила название «гэнро», или Совет старейшин. Члены гэнро являлись бескорыстно преданными императору и уникальными в своем величии политическими деятелями, поставившими во главу угла строящегося здания новой мощной Японии приоритет общественного над единоличным, создав демократическое, конституционное правительство. Увы, для непредвзятого исследователя эпохи Мэйдзи открывается несколько иная картина, весьма несхожая с обрисованной выше версией реформы Мэйдзи.
    Наибольшим весом в гэнро обладали двое: «закадычный друг» Ито Хиробуми и генерал Ямагата Аритомо, некогда горестно размышлявший о горькой участи Сайго с головой покойного в руках. Ито удалось с успехом завершить план реформаторов по реанимированию «божественного авторитета» императора. Ямагата со своей стороны весьма преуспел в изоляции императора от «постороннего влияния». Безусловно, Ито и Ямагата были незаурядными государственными мужами: созданная гэнро новая система госуправления во многом сориентирована на их интересы. О выборности власти, участии народа в политической жизни страны при таком раскладе не могло быть и речи. Посты в правительстве занимали по принципу лояльности ведущим группировкам.
    Из них двоих большим другом императора являлся, безусловно, Ито. Он представлял «альтер эго» самого императора. Эгоцентричный, сластолюбивый, энергичный, проницательный, Ито в молодые годы не преминул принять участие в поджоге британской дипмиссии (в 1862 г.). Не единожды выезжал в США и Европу, будучи официальным представителем императорского двора, доверенным лицом императора. Можно сказать, Муцухито видел заграницу глазами Ито. Со временем дипломатические и административные таланты Ито обеспечили ему достойное место в узком кругу вершителей судеб государств Азиатского региона.
    Влияние Ито на императора основывалось на «сходстве натур». Ито был старше Мэйдзи всего на одиннадцать лет, что позволяло им общаться на короткой ноге. Почти братья! Отличный собутыльник, Ито допоздна засиживался у императора. Пили в основном красное вино. Муцухито частенько собирал своих любимцев и обсуждал с ними вопросы истории западных государств, королевских династий, ведомых ими войн. Одному Ито позволялось нарушать правила. Ито курил сигары во дворце! Однажды слуга императора осмелился попенять Ито на такое опасное занятие в стенах дворца. Ито объяснил слуге, что только от дешевых сигар бывают искры (позже Ито получил от Муцухито дозволение курить во дворце). Больше хорошего вина и сигар Ито любил только красавиц. В годы бурной юности Ито, спасаясь от преследующего его по пятам полицейского, укрылся в выгребной яме уборной. Его подружка-красавица, задрав подол, присела над ним. За такую удаль Ито женился на ней. Позднее отважная супруга Ито с «пониманием» относилась к слабостям мужа по женской части. Будучи подшофе, Ито имел обыкновение затягивать любимую песню: «Пьяным положу я голову на бедро красавицы, трезвым собираю силушку править государством!»
    Японцы порой бывают чванливы с подчиненными и подобострастны с начальством… Ито родился в семье бедных земледельцев. Бездетная самурайская пара Мори из клана Тёсю усыновила Ито и дала ему хорошее образование. Способный мальчик поступил в военную академию клана Тёсю, возглавляемую в то время знаменитым Ёсидой Сёином. После успеха с поджогом британской дипмиссии Ито и еще два молодых слушателя академии Ёсиды тайно покинули Японию на борту шотландского торгового судна, принадлежавшего Томасу Блэйку Гроверу. Гровер имел фабрику в Нагасаки, был знаком с Жардин Мэтсон, активно помогал противникам сёгуна и разглядел в Ито незаурядный ум. Ито со товарищи изучали в Англии право и военную науку.
    В 1864 г. Ито возвратился в Японию и принял участие в секретных переговорах кланов Тёсю и Сацума по свержению сёгуна. После победы Ито стал личным переводчиком с английского у молодого императора Мэйдзи. В 1871 г. Ито в составе миссии Ивакуры отправился в турне по Европе и США. Ито примкнул к группировке Окубо «Деспота», став его правой рукой и (после смерти Окубы от рук убийц в 1878 г.) сменив своего патрона на посту министра внутренних дел. Сравнивая методы воздействия Окубо и Ито на императора, многие исследователи сходятся во мнении, что именно пристрастие к алкоголю сделало Ито в глазах Мэйдзи более «привлекательным в человеческом отношении» и тем самым облегчило Ито задачу установления «дружеского контакта» с императором. В молодые годы Ито мог выпить за день три-четыре галлона сакэ, ложился в четыре утра и тратил на сон не более четырех часов. В зрелые годы по настоянию врачей Ито отказался от виски и перешел на красное вино. Вероятно, Мэйдзи привлекала в Ито его пьяная откровенность и бесшабашность. Генерал Ямагата не мог позволить себе «потерять контроль», он был слишком серьезен и подозрителен для такого «безумства».
    Вот слова одного из гофмейстеров Мэйдзи: «Меня всегда поражало, насколько легко император соглашается с предложениями и идеями Ито». Ито являлся мастером по части тостов. На великосветских банкетах придворная знать с ужасом ожидала очередного обильного и обязательного для всех возлияния в честь императора, инициируемого изрядно принявшим на грудь и красным как рак Ито. В 1905 г. посол Великобритании в Японии сэр Клод Макдональд присутствовал на одном из таких банкетов: «Князья… обращались [к Муцухито] с подчеркнутым почтением, однако… Ито… как представляется, говорил абсолютно как равный с равным и травил шутки, вызывавшие у прямого потомка Солнца взрывы смеха. Для меня это стало откровением, и я с удовольствием отметил, что, будучи микадо, он тем не менее ведет себя очень непринужденно и естественно». «Благорасположенность» императора к Ито послужила причиной дикой ревности и зависти придворных. Суровый, «нерасслабляющийся» генерал Ямагата во всеуслышанье задавался вопросом о благоразумности оказания «исключительного доверия некоторым субъектам»: неразборчивость в средствах подобных субъектов могла ввести императора в опасное заблуждение… Однако именно Ямагата, а не Ито, как выяснилось, оказался «змеей».
    Главной задачей членов гэнро была консолидация личной власти, а уж потом формирование правительства. На первых порах в победившей в 1868 г. антисёгунской коалиции доминировали кланы Сацума, Тёсю, Хидзэн и Тоса. Позже кланы Хидзэн и Тоса убрали с ключевых постов. Тогда Сацума укрепил свое положение, но после смерти Окубо и Сайго доминирующая роль перешла к Тёсю. Тёсю верховенствовали в Токио вплоть до капитуляции Японии во Второй мировой войне, и большинство казненных японских военных преступников оказались выходцами из этого клана.
    Ито и Ямагата принадлежали к клану Тёсю. Несмотря на личные амбиции и разительное несходство характеров, оба тем не менее действовали совместно в борьбе с врагами клана, «чужеродными» членами гэнро. Оба придерживались единых взглядов относительно нежелательности и вредности создания в стране условий для свободы политических партий, народного волеизъявления и тому подобных «болезнетворных» явлений. Кланы Хидзэн и Тоса постепенно утрачивали влияние в коалиции. В 1874 г. лидер клана Хидзэн поднял личную армию против правительственных войск и через два месяца боев погиб. Однако не все лидеры коалиции 1868 г. безрассудно пошли с открытым забралом на Тёсю. Между членами гэнро с новой силой развернулась скрытая от посторонних политическая борьба, проигравшие изгонялись из гэнро.
    Изгнанники создавали под себя политические партии и под трескотню о народной демократии добивались от правительства принятия конституции и создания парламента. Такими маневрами они пытались нивелировать влияние Государственного совета и ослабить хватку гэнро. Одним из лидеров «изгнанников» стал Итагаки Тайсукэ, выходец из клана Тоса. Итагаки собрал своих самураев под знамена Патриотической партии и направил Мэйдзи петицию с требованием учредить национальный парламент. Ито и Ямагата не растерялись и пригласили Итагаки обратно в правительство в обмен на роспуск Патриотической партии. Сделка состоялась, однако ужиться в правительстве не довелось. Итагаки подал в отставку и основал теперь уже Либеральную партию, партию средних и мелких помещиков, и с новой силой забил в набат с требованием учредить парламент. Современная Либерально-демократическая партия Японии является преемницей Либеральной партии Итагаки.
    На ту же оппозиционную гэнро дорожку ступил смещенный в 1880 г. с поста министра финансов Окума Сигэнобу (клан Хидзэн). Причиной его отставки стали разногласия с Ито по дележу имущества поверженного Токугавы. Через год после отставки Окума возглавил Конституционно-прогрессивную партию, где подавляющее большинство принадлежало представителям крупной торговой и финансовой буржуазии. Партия Окумы в качестве главной цели определила борьбу за принятие конституции.
    Влияние Окумы и Итагаки усиливалось. Их идеи движения за «народные права», защиту интересов буржуазии и либеральных помещиков приобретали все большую популярность. Они становились все опасней, но покончить с ними раз и навсегда члены гэнро не решались, не без оснований опасаясь массовых беспорядков в случае физического устранения Окумы и Итагаки.
    Ито убедил императора подписать эдикт с наказом правительству начать подготовительную работу по проекту конституции и модели законодательной власти. Выигрыш во времени следовало использовать для устранения из правительства конкурентов.
    Ито и Ямагата хорошо понимали невозможность вечно противопоставлять императора движению демократически настроенных слоев населения, подпавших под «тлетворное» влияние заграницы с ее идеями социал-демократии, политического плюрализма, аграрной реформы, профсоюзов, свободы печати, свободного рынка. По мнению Ито, наиболее приемлемым для Японии образцом представительских учреждений мог бы стать прусский парламент. В 1882–1883 гг. Ито в составе правительственной миссии провел несколько месяцев в Берлине, встречался с ведущими прусскими юристами, такими как Рудольф фон Гнайст и Лоренц фон Штейн. Ито был принят Бисмарком. Под впечатлением личности «железного канцлера» Ито, вернувшись в Японию, даже изменил свой гардероб и отпустил усы а-ля Бисмарк.
    Понятие долга в Японии всегда являлось основополагающим. В конце XIX века общество заговорило о правах отдельного индивидуума, личной свободе. И все-таки события Мэйдзи прошли как бы в стороне от рядовых японцев. Значительная часть реформ оказалась дутой. По большому счету богатство и власть как были, так и остались в руках малочисленной правящей группировки. С другой стороны, события Мэйдзи дали мощный импульс развитию японской промышленности, созданию современных финансовых институтов, бурному росту японского милитаризма. Избранная политической элитой Японии прусская модель конституционной монархии лишь рядилась в современные одежды. За демократическим фасадом Ито и его сподвижникам удалось скрыть «клановое» привилегированное правительство. Провозглашенная в конце концов конституция страны объявила особу императора «священной и неприкосновенной», и оппозиция могла сколь угодно «выпускать пар» в парламенте. Государственный совет правит от имени Мэйдзи. Главное лицо в Государственном совете — как Бисмарк у себя в Пруссии!
    Муцухито не возражал. Его особое положение закреплялось конституцией. В рескрипте Мэйдзи по реформе системы образования есть следующее положение: «…надлежит с почтением относиться к родителям, любить братьев и сестер… жить в скромности и умеренности… приумножать общественное и блюсти его интересы; уважать конституцию и не нарушать законов; в чрезвычайных обстоятельствах бесстрашно служить отечеству».
    Конституция не гарантировала неприкосновенности правительства и парламента, император мог единолично распустить их. Конституция, таким образом, лишь «рационализировала» органы государственной власти. Государственный совет переименовали на британский лад, старомодно и изящно — «Тайный совет». Тайный совет отделили от правительства. Глава Тайного совета стал называться «лорд — хранитель Малой печати». Армия, руководимая Ямагатой, никак не зависела от «гражданских». Верховный командующий армией и флотом — император. Следовательно, Тайный совет и армия сохранили былую «автономность» — то есть стали над законом, над обществом. Ито и Ямагата переиграли своих противников.
    Беззубый парламент и конституция Мэйдзи не имели ничего общего с истинной демократией в западном понимании этого слова. Тем не менее, пусть и весьма формальное, участие политических партий в законотворческой деятельности дало их лидерам шанс на укрепление своих позиций, пускай через подкуп и мздоимство. Парламентарии не обладали полномочиями утверждать и снимать с должностей чиновников и судей, зато они «помогали» при подборе кандидатур не без пользы для собственного кошелька. Сформировался и окреп аппарат парламентской бюрократии. Парламентарии с истинно японским изяществом отметали всплывающие порой обвинения в коррупции в свой адрес, претендуя на роль неких синтоистских жрецов нового времени, свято блюдущих высокий ритуал. По словам япониста Карела ван Вольферена, они «…соблюдали надлежащие ритуалы и церемониал, способствовали естественному ходу вещей… руководствовались бескорыстным желанием служить императору и державе на благо всего японского народа».
    Конституция Ито, обрядив японский авторитаризм в демократический наряд, тем не менее подразумевала беспрецедентные, по крайней мере для Японии, гражданские права. Парламент, пусть и беззубый, являлся шагом вперед, а не назад, причем шагом в правильном направлении. Молодая японская демократия оставалась, по сути, бутафорской — как усы Бисмарка на луноподобном лице Ито. Но при всем том и усы, и демократия существовали, сохраняя присущий им национальный колорит.
    В международных делах Японию должен представлять император. Величие августейшего образа, его привлекательность необходимо задействовать в контактах с заграницей. Церемониал и помпа, по мнению Ито, прекрасно подходят и для воздействия на иноземцев. Ито с успехом продолжил труды покойных Окубо и Кидо. Кидо следил за образованием императора: Муцухито изучал конфуцианство, европейскую политическую науку, немецкий язык. Окубо, со своей стороны, придавал большое значение тому, как выглядел император на официальных мероприятиях. (Окубо предпочитал одеваться на западный манер в черный деловой костюм, носил цилиндр. Из японцев он первым появился в императорском дворце с «западной» прической. Проживал во дворце, построенном в стиле Наполеона III и обставленном французской мебелью. Ездил в шикарном английском экипаже.) По настоянию Окубо Муцухито одевался по-европейски, за редким исключением (участие в синтоистских обрядах). Длинные черные волосы императора укоротили. Император отрастил усы и бороду «лопаткой» в викторианском стиле. В будни императора, как верховного главнокомандующего, облачали в мундир фельдмаршала австрийского образца или адмиральскую форму. На досуге полагался сюртук (у себя во дворце Муцухито предпочитал носить черную тунику и мешковатые красные штаны). Но когда император катался на пони, тут Окубо признавал себя побежденным. Муцухито никак не удавалось держать прямую спину; он неказисто сутулился над лукой, как какой-нибудь воевода, будь он неладен!
    И все-таки, несмотря на перенимаемые Муцухито у заграницы с большой грацией наряды и манеры, император в душе оставался стопроцентным традиционалистом. Большая часть императорского дворца была обставлена европейской мебелью, но в личных покоях императора ее не было. Муцухито имел обыкновение записывать на оборотной стороне конвертов с правительственной корреспонденцией стихотворные строки вака. Император очень любил читать на досуге классический китайский роман «Троецарствие». Признавая своевременность для Японии многих перемен в традиционном укладе жизни, он настаивал на сохранении синтоистских традиций, церемоний, ритуалов. Однажды, прибыв на устроенный одним из князей бал, император был вынужден лицезреть одетых в вечерние европейские наряды подданных. Они танцевали. «Что это?!» — воскликнул он в негодовании и покинул прием.
    Именно Кидо удалось убедить императора совершить поездку в 1876 г. на северную оконечность Японии для встреч с подданными. В течение восьми недель Муцухито — император Мэйдзи — трясся в паланкинах и экипажах, посещал религиозные святыни, военные смотры, могилы прославленных японских мудрецов. Император останавливался в отелях. Его видели на выставках и ярмарках. Император интересовался разведением породистых лошадей, производством шелка, бумаги, стали. Встречался с местными властями. Наблюдал, как охрана стреляет уток и гоняет воронье, как трудятся рыбаки, выбирающие невод на берег. В общем, Его Величество остался «очень доволен своими наблюдениями за естественным ходом вещей». «Наблюдать» Мэйдзи предпочитал полулежа в своем экипаже. Гофмейстерам двора было ой как не просто уговорить императора на верховую езду или немного пройтись пешком. В театре Мэйдзи был не прочь пригубить сакэ, да так, что гофмейстеры были обеспокоены тем, чтобы «император не зашел слишком далеко в своем веселье». Некто Клара Уитни, дочь американского профессора, видела Мэйдзи во французском военном мундире. «Его эполеты украшал султан из страусовых перьев… Его лицо… было очень красивым… Однако он выглядел очень утомленным посторонним вниманием к своей персоне и как будто хотел укрыться от него».
    Император не любил бывать на публике. Часто исчезал из поля зрения общественности на весьма продолжительные периоды. Японцам разъясняли, что Мэйдзи с усердием занимается науками: он вдумчив, обладает превосходной памятью… Но его наставники полагали иначе. Вот мнение одного из них: «В настоящее время мудрость суверена покуда нельзя назвать полной и всесторонней, а его щедрость достаточной». В хорошую погоду император поднимался в шесть утра, завтракал, посещал семью. В девять приходили придворные доктора и советовали уделять побольше внимания верховой езде и прогулкам по саду. До обеда Мэйдзи успевал провести встречи с советниками. На обед предпочитал суши и сашими, зеленый чай. До шести вечера — работа с документами. Ужин — обильный: куриный бульон, овощи, жареная рыба, красное вино. Муцухито прекрасно понимал: от него мало что зависит, но подвергал себя ежедневной рутине встреч с министрами. Возможно, он скучал по своему уединенному дворцу в Киото, но от «ежедневного участия в делах государства» не уклонялся.
    Ито придавал громадное значение величественности собственного имиджа. Можно сказать, он украшал себя, как дитя перед зеркалом. Ито обожал рядиться в парадный мундир с орденскими лентами и медалями, поощрял императора к тому же. Позже, став вице-королем Кореи, Ито учредил новую униформу с эполетами, кисточками и золотыми галунами. Он любил украшать свою речь не менее вычурно и витиевато. Однажды Муцухито заявил Ито: «Вам не помешает освежить в памяти что-нибудь из китайской классики». Ито, бесконечно тщеславный, трубил о своих достижениях повсюду. Дело спасения Японии целиком лежало на его плечах! Что ж, такова его доля, ведь вокруг — одни бездари и недоумки. Такая откровенность предполагала отсутствие камня за пазухой Ито — в отличие от скрывающих истинные чувства чинуш типа Ямагаты. Ито-поэт писал под псевдонимом «Спринг Филд»,[13] «ненавязчиво» намекая на творческую плодовитость. «Тружусь в изысканном дворце, осушив три чашки вина; Великие герои нации благоволят ко мне, как добрые друзья». В честь «Трех великих героев» (Сайго, Кидо и Окубо) Ито воздвиг неподалеку от своей стоящей близ побережья виллы синтоистский храм. На храмовой табличке начертали такие слова: «Кому досталась мантия? Наконец… наш князь Ито… расширил пределы цивилизованного правительства».
    Попытки либералов и других аутсайдеров отдалить императора от гэнро, поставить трон над политикой (чтобы правительство отвечало перед народом за свои действия) окончились поражением. Ито отождествил правительство с Муцухито.
    Ито и Ямагата не спускали глаз с оппозиции, выявляя наиболее опасных лидеров. Предлагали взятки, посты в правительственной бюрократии. В крайнем случае возводили в пэрство. Пэрами стали все члены гэнро. Ито и Ямагата — князьями. Мздоимец — неутолим; пэр — навеки связан благородным служением трону. Ито не был мздоимцем — Ито давал взятки. Ямагата являлся не меньшим экспертом в потворстве человеческим слабостям. Оба стали нуворишами при скромной зарплате государственного сановника. Оба имели иные источники дохода: подарки и тому подобное…
    И все-таки купить, запугать, посадить всех противников им не удалось. Приведем здесь цитату из заметок одного из японских политиков: «Есть люди, постоянно твердящие о „лояльности“, „патриотизме“ и выставляющие себя исключительными обладателями этих качеств, но в действительности прячутся за троном и ведут из безопасного укрытия огонь по политическим противникам. Трон — их укрытие. Императорские рескрипты — пули».
    Супруга императора Японии традиционно находилась вне политики. Ито убедил императрицу Харуко изменить традиции. Общественность покорили самообладание, сила характера и острота ума императрицы. Харуко была талантливой поэтессой. Отец Харуко поддержал клан Тёсю в 1868–1869 гг. Вскоре после вступления в брак Харуко приняла во дворце пять девочек (дочерей самураев), выбранных для учебы в США (в том числе девочку по имени Цуда Умэ, ей тогда исполнилось семь лет). Приводим здесь воспоминания Цуда Умэ о той церемонии во дворце: девочки встали на колени перед тяжелой ширмой, «…через которую, попытайся даже мы поднять глаза, не проникал взор, но за которой, как мы знали, находилась священная императрица». Харуко даровала каждой девочке по отрезу шелка и кусочку торта, вылечивающего, как им сказали, все болезни.
    Спустя несколько лет дворцовая ширма стала постепенно утрачивать непроницаемость. На одном из дипломатических приемов в императорском саду уже известная нам Клара Уитни смогла рассмотреть Харуко поближе: «Она оказалась такой маленькой, ах, такой маленькой грацией с точеными аристократическими чертами лица, с очень полной нижней губой. Ее обильно напудрили… волосы уложили в особой дворцовой манере, с густо набриолиненной косой за спиной». В 1881 г. Японию посетили английские принцы Альберт и Георг. Их приняли во дворце. Муцухито на аудиенции с принцами был облачен в «темно-синюю тунику с тяжелыми золотыми галунами… Хотя… не старше тридцати лет… лицо выглядело намного старше… Императрица в веселой и доброжелательной манере попыталась начать беседу. Эдди [принц Альберт] преподнес ей в подарок двух кенгуру-валлаби, привезенных с собой… из Австралии… Императрица изъявила благосклонность».
    К этому времени Харуко уже не чернила зубы и выглядела изящно в любом наряде, даже в европейских платьях. Ито заказывал для императрицы наряды и украшения. Только одно платье с оторочкой из соболя обошлось в 20 тысяч американских долларов. Супруга британского дипломата, аккредитованного в то время при японском императорском дворе, вспоминала: «Ее карие глаза [были] полны жизни и ума… Платье из розовато-лиловой парчи украшала брошь с большим превосходным сапфиром».
    Японцам тоже нравилось видеть в Харуко современную императрицу. Молодой японский аристократ отмечал: «Она прекрасна в… европейском платье, ее дамскую шляпку украшали большое белое страусовое перо и вуаль, руки скрыты от посторонних глаз длинными белыми лайковыми перчатками… Иногда она курит трубочку с золотым мундштуком, почтительно подаваемую молодой фрейлиной, обязанной набивать трубочку табаком из лакированной табакерки. Каждый раз, когда она курит, она поднимает вуаль». Курение табака в то время широко распространилось в Японии как среди мужчин, так и среди женщин.
    Харуко получила традиционное для японской аристократки образование: поэзия, искусство походки, наряда и тому подобное. Исторически в японском императорском дворе сложилось так, что для продолжения императорской династии непринципиально (за исключением родителей императрицы), кто (то есть жена или наложница) подарит императору наследника. Харуко, выйдя замуж, начала играть все более и более активную роль в делах двора, занялась благотворительностью и образованием. Ито, находивший женщин обворожительными, поддерживал императрицу в ее общественных делах. Харуко с энтузиазмом приняла на себя новую роль, держалась просто и открыто.
    В 1886 г. японский Красный Крест вошел в структуру Международного Красного Креста. Императрица Харуко всячески способствовала этому, в том числе оказывала Красному Кресту финансовую помощь. Императрица Харуко установила новую для Японии традицию вовлечения аристократок в благотворительные дела. Клара Уитни высказала мнение многих, утверждая: «Императрица наделена незаурядным умом, она настолько привержена совершенствованию добродетели и благотворительности, что собрала свидетельства добрых дел своих подданных… и опубликовала в трех томах для поощрения еще более великих усилий на пути добродетели… Очевидно, Его Величество, микадо, совершает ошибку, не посвящая ее в дела государственной важности, так как она способна в полной мере понимать их и помогать в политических вопросах». Родители Клары имели осведомленных друзей в американской дипмиссии.
    Император и императрица стали посещать великосветские приемы в домах ведущих аристократов и министров-фаворитов. На приемах их сопровождала свита из князей и гофмейстеров. Вечера во дворце Мацуката начинались с прогулки по саду, их продолжали катания на лодке по пруду, затем музыкальные и танцевальные номера в манере Сацума, потом — роскошный банкет в европейском стиле. Император одаривал пригласившего его подданного вазой, картиной или свитком, серебряным сервизом с императорским гербом и тысячей иен наличными на компенсацию расходов.
    В 1885 г. по настоянию Ито открылась Школа пэров для девочек. Императрица Харуко стала ее покровительницей. Одной из первых преподавательниц этой школы стала упоминавшаяся нами выше Цуда Умэ (закончившая к тому времени колледж в США). Отец Цуда Умэ был христианином. Сама Цуда входила в общину квакеров. Обучение в школе строилось по американской модели. Девочки обучались иностранным языкам, математике, естествознанию, этике (японской и западной), гимнастике.
    В XIX веке идеи женского просвещения в Японии активно пропагандировались христианскими миссионерами. Вотще. Выпускницы школы имели ничтожно мало шансов применить полученные знания на практике. Как волна бьется о нерушимый утес на гравюрах Хокусая, так, несмотря на благороднейшее происхождение, девочки оставались обречены на слепое подчинение отцам, мужьям, жестоким свекровям.
    В Берлине кайзер Вильгельм убеждал Ито в невозможности для Японии стать поистине цивилизованной страной без христианства. Политические оппоненты Ито дома обвиняли его в попытках обратить Мэйдзи в новую веру. Ито все отрицал, но приказал съехать жившей в его дворце Цуде Умэ. Лучше, если «в его доме не будет девицы-христианки».
    В 1894 г., когда императорская чета отмечала 25 годовщину свадьбы, некая американка негодовала: «Меня потрясло… что он отметил 25-ю годовщину свадьбы с императрицей, взяв очередную любовницу в свой гарем». Неправда. В действительности Муцухито стал отцом еще двух дочерей после 25-й годовщины свадьбы. Обе девочки родились у леди Сатико, давней «официальной наложницы» императора. Леди Сатико родила ему восьмерых детей. Муцухито хотел мальчика, наследника. Императрица Харуко не могла иметь детей. Дети у Муцухито рождались от пяти официальных наложниц. Первый сын — от леди Мицуко (родился 18 сентября 1873 г., умер в тот же день). Леди Мицуко умерла четыре дня спустя после смерти сына. Леди Нацуко (1856–1873) родила девочку 13 ноября 1873 г. Девочка умерла в тот же день, леди Нацуко — днем позже. Леди Наруко (1855–1943) родила троих детей: девочку в 1875 г. (умерла в 1876 г.), мальчика в 1877 г. (умер нескольких месяцев от роду), мальчика в 1879 г. (выжившего и ставшего императором Ёсихито). Леди Котоко (1855–1944) родила девочку в 1881 г. (умерла от менингита) и девочку в 1883 г. (умерла на первом году жизни). Леди Сатико (1867–1947) потеряла двух первых мальчиков и двух девочек. После их смерти она дала жизнь четырем девочкам; все выжили и вышли замуж за самых влиятельных князей (о них мы расскажем ниже).
    Выживших мальчика и четырех девочек формально приняла императрица Харуко. Но она не занималась их воспитанием, по традиции японские аристократки оставляли детей на попечение кормилиц, нянек, воспитательниц.
    Мы мало знаем о приватной жизни Харуко с императором. Можно утверждать с полной определенностью — разлада между ними не было: императорская чета на обедах с высокопоставленными иностранными дипломатами не давала повода судить об обратном. Профессор Кембриджского университета Стивен Лардж, автор ряда работ о японских императорах, утверждает, что «хотя у Харуко не было детей, император, по сообщениям, посещал ее покои почти ежедневно».
    Ито, любитель помпы и великолепия, превозносил трон и обеспечил японским императору и императрице международное признание. Ямагата выступал против чрезмерной, по его мнению, открытости трона. Он решил покончить с Ито: искусственные цветы пусть остаются, где были; когда потребуется, с них можно будет легко стряхнуть пыль.
    Роковой ошибкой Ито стала его позиция по вопросу делегирования власти. Ямагата, несмотря на исключительную скрытность и нелюдимость, тем не менее хорошо понимал значение и важность расстановки «своих людей» на всех уровнях государственного аппарата. Ито предпочитал действовать от имени императора и императрицы. Ямагата педантично плел сеть, опираясь на армию, полицию (и тайную полицию), криминальный мир. В 1889 г. Ямагата занял пост премьер-министра и наконец-то превзошел Ито в гэнро по влиянию.
    «Ямагата — мой солдат», — провозгласил император однажды. Говоря по правде, он боялся Ямагаты, как и все во дворце. Муцухито встречал Ямагату при полном параде, облаченный в строгий мундир. С Ямагатой император чувствовал себя крайне неуютно. Ито — яркий и непринужденный. Ямагата — аскетичный, смурной, безжизненный; его стиль — сухая серьезность. Настоящий серый кардинал тайной полиции. Худощавый, с тонкими губами, с усами щеточкой, Ямагата не признавал «плотских утех», жестко контролировал себя и подчиненных. Пока Ито куролесил с императором, Ямагата методично расширял сферы влияния. Его единственный недостаток — слабый желудок. А так Ямагата — верный супруг, на досуге любивший заниматься садом. Будь он поимпульсивней и харизматичнее, вполне мог бы стать новым сёгуном. Суровый, уравновешенный, терпеливый, рациональный. Расчетливый и неуловимый. Суперпатриот, Ямагата предпочитал действовать с дистанции, через своих протеже в армии и полиции. Приверженец самурайских ценностей.
    Ямагата происходил из семьи обедневшего самурая невысокого ранга из княжества Тёсю. Из-за бедности родителей школу не посещал. Работал в полиции посыльным, информатором. После смерти родителей остался на попечении родной бабушки. Как впоследствии утверждал сам Ямагата, бабушка, чтобы не мешать подросшему внуку в карьере и не обременять его, покончила жизнь самоубийством (утопилась). В 1863 г. Ямагату назначили начальником нерегулярной народной милиции Тёсю (ее ряды состояли из бедных крестьян, городской шпаны и уличных торговцев). «Эксперимент» с милицией не удался. Незадолго до падения сёгуната Ямагата направили в Киото и представили там Сайго и Окубо. После победы антисёгунской коалиции в компании с младшим братом Сайго отправили в заграничную поездку. Они посетили Великобританию, Францию, Бельгию, Голландию, Пруссию и Россию. Воинственная Пруссия оказала на Ямагату глубокое впечатление. Вернувшись в Японию, он стал помощником генерала Сайго. После добровольной отставки разгневанного Сайго именно Ямагата занял его кресло. Позже Ямагата с успехом занимал и другие время от времени открывавшиеся вакансии. Полномочия Окубо, Ито перешли под его контроль, на местах — его люди. Так, как-то буднично и не привлекая излишнего внимания к собственной персоне, Ямагата (не забывая своих людей) поднялся на недосягаемую высоту.
    Сменив Сайго на посту военного министра, Ямагата подавил в 1878 г. мятеж в рядах императорской гвардии. Гвардейцы требовали увеличения денежного довольствия. Подпавших под «ядовитое влияние западных либеральных идей» нескольких офицеров и почти 50 рядовых расстреляли в назидание остальным. Ямагата запретил военным вступать в какие-либо политические партии и организации. Под его руководством впервые в стране создали военную полицию (яп. кэмпейтай).
    Сменив Ито на посту министра внутренних дел, Ямагата предусмотрительно избавился и от старого руководства. Во главе токийской полиции поставили Митиму Митицунэ, вскоре «прославившегося» как «начальник армии дьяволов». Рядовые японцы на протяжении веков третировались аппаратом полиции, под страхом расправы людей вынуждали доносить друг на друга. В 1600-х гг. сёгунат ввел в практику так называемую систему Хоке, или соседских товариществ. В каждой семье такого товарищества один из ее членов нес личную ответственность за умонастроения и поведение всех членов семьи. Из десятка семейств один человек отвечал за всю десятку. Из сотни ответственных за десяток семейств один отвечал за всю сотню и так далее. Таким образом, с виновного в нарушениях всегда можно было спросить по всей строгости. Ямагата плел сеть в схожей с Хоке манере. Высшие полицейские чины, лидеры криминального мира были многим обязаны лично Ямагате. Лояльность Ямагаты трону, таким образом, рассматривалась им не как лояльность занимавшему его лицу. Трон — это Япония, не личность. А Япония — его сад, требующий бережного ухода.
    Демонстрации, митинги, собрания стали возможны лишь в особо оговоренных и согласованных с полицией случаях. Наложили запрет на участие чиновников и служащих (в том числе преподавателей учебных заведений) в акциях политического характера. Ввели жесткую цензуру прессы. Культивировались патриотические общества, выражающие абсолютную преданность трону и правительству, тайные общества запретили. Под прикрытием безобидных общественных организаций типа женского патриотического общества Ямагата взращивал (под руководством освобожденного Ямагатой из тюрьмы Тоямы Мицуру, попавшего за решетку за участие в разгромленном правительственными войсками восстании самураев Сайго) полувоенный культ «гэнъёся» (яп. «Темный океан»). Тояма являлся также главным посредником между Ямагатой и лидерами криминалитета. На стороне Ямагаты находилась в том числе группировка Ямагути Гуми (яп. «группа Ямагути»), контролирующая префектуру Ямагути (бывшее княжество Тёсю). Бандитские группировки задействовались Ямагатой для запугивания лидеров общественных организаций. Позже он прибегнет к ним для криминального «окучивания» Кореи и Маньчжурии перед нападением на эти страны регулярных японских войск.
    При жизни Ямагаты криминальные формирования находились под его контролем. Японская военная машина была послушна его воле. Ямагата в качестве главной цели определил подавление политической оппозиции внутри страны. В вопросе дележа верховной власти Ямагата проявлял такую же щедрость, как и Ито.
    «Кругом одно лицемерие, — говаривал Ямагата, — все ринулись делать деньги. Люди без самодисциплины нахальны, хвастливы и самодовольны, противятся властям. Более того, слово „свобода“ произносится многими всуе, без понимания сути свободы. Уважение и любовь к вышестоящим, доброжелательность к равным и низшим утеряли былую значимость; одержимость чужими модами, безрассудство в поведении теперь никому не в диковину». «Светские законы, — продолжал Ямагата, — с легкостью обходятся поправшими врожденное для каждого японца чувство ответственности перед обществом. Следует вернуться к кодексу чести феодальных и самурайских семейств. За последние несколько веков многие самураи утратили свои традиции. Но не семейство Мори из княжества Тёсю!» «В наши дни, — сетовал Ямагата, — вышестоящий не чувствует ответственности перед нижестоящими, а нижестоящий не оказывает должного почтения никому».
    Тем временем Запад проникал повсюду. Изменились моды: японцы надели котелки, японки узнали о нижнем белье. (В японских городах появились многоэтажные здания западной архитектуры. В них случались пожары. Волей судьбы оказавшиеся на верхних этажах горящих многоэтажек японки, бывало, выбирали ужасную смерть в огне, но не спускались по приставленным к окнам пожарным лестницам. Внизу стояли мужчины, а показать себя снизу для японки равнозначно бесчестию. Более практичные японки предпочли не рисковать и таки надели нижнее белье.) Для Ямагаты такого рода нововведения являлись симптомом опасной болезни, грозящей уничтожить японскую традицию и повредить авторитету правящих семейств.
    В качестве главного военного советника императора Ямагата предложил увеличить сухопутные вооруженные силы до семи дивизий. Цель — будущее завоевание материковой Азии. Генеральный штаб организовали по прусской модели графа Гельмута фон Мольтке, героя франко-прусской войны. В Токио построили военную академию. Пригласили инструкторов из Берлина. Майор Клеменс Вильгельм Якоб Мекель колебался: «Сказать по правде, я не могу без мозельского вина. Не выпив его за ужином, я плохо сплю». К счастью, удалось договориться о поставках Мекелю всего необходимого прямо в Японию. Мекель — высокий, с пунцовым лицом, с бакенбардами; кавалер Железного Креста, ставивший мозельское вино выше немецкой оперы в списке жизненно важных приоритетов (в отставке Мекель сподобился сочинить оперу). На четыре года моложе Ямагаты. Обходительный, уравновешенный, с феноменальной памятью (служившей ему добрую службу как преподавателю военной истории), Мекель прибыл в Токио в марте 1885 г. и поселился в особняке из красного кирпича (скопирован японцами у немцев). В его распоряжение предоставили лошадь и экипаж. В Токио Мекель читал лекции и служил советником японского Генштаба. Завоевал среди японских военных большой авторитет своими познаниями в области военных наук и умением выпить. Пруссаки в Токио пользовались популярностью. Японцы рассматривали германских юнкеров[14] как своих Doppelgängers,[15] то есть вроде западных самураев. Конституцию Японии списали с прусской; гофмейстером во дворце Мэйдзи служил пруссак; в токийском медицинском институте преподавали прусские профессора; прусский доктор следил за здоровьем японской императорской семьи. До приезда Мекеля в военной академии в Токио преподавали японцы, прошедшие обучение во Франции и Германии. Мекель читал лекции через переводчика: военная тактика и стратегия, тыловое обеспечение, история военных конфликтов, боевое распределение. Мекель широко задействовал наглядные пособия: карты франко-прусской войны, штабные планы и тому подобное. Все это производило на самураев ошеломляющий эффект. Никогда раньше они не воевали в составе крупных (по европейским меркам) военных соединений, действуя как европейские средневековые рыцари, то есть в одиночку (в сопровождении оруженосца с небольшим отрядом пехотинцев-копейщиков) или в составе небольших конных отрядов мечников и лучников. Германская современная военная мысль в изложении Мекеля нашла в стенах академии в Токио преданных неофитов. Высшие чины Военного министерства и Генштаба, императорской гвардии и токийского гарнизона учились у Мекеля с усердием и прилежанием.
    Японская армия готовилась к боям в Корее, Маньчжурии, Сибири[16] и Китае. Мекель обучал японских слушателей современному подходу к решению задач оборудования побережья для десанта и переброски войск. Проводил полевые учения. В конце XIX века политика колониального завоевания пользовалась популярностью у ведущих мировых держав, и Япония в этом смысле лишь равнялась на них. Бисмарк учил: «Большие страны преследуют собственную выгоду, когда заводят разговор о принципах международного права, и прибегают к силе, когда оно их не устраивает».
    Мекель пробыл в Японии только три года. По отъезде ему вручили благодарственное письмо императора. Мекель не принял его, заметив отсутствие личной печати Мэйдзи, и высказал пожелание получить также указ о награждении его еще одним орденом Восходящего Солнца, но более высокой степени. Пожелания выполнили… Вскорости недавние прилежные ученики Мекеля заговорили о том, что «Япония была современной военной державой задолго до того, как она услышала о существовании Германии!»
    Уже после отъезда Мекеля случилось пренеприятнейшее событие. В 1891 г. российский цесаревич Николай прибыл в Киото. Бывшая японская столица являлась последней в его большом турне по странам Азиатского региона. Когда цесаревич совершал ознакомительную поездку по городу на рикше, на одной из улиц на него набросился вооруженный мечом городовой.[17] Николай отделался несколькими царапинами. Японское правительство пребывало в замешательстве. Один князь и два доктора срочно выехали в Киото, Мэйдзи прибыл через день. Не послушав увещеваний всполошившихся гофмейстеров, Муцухито принял предложение Николая отобедать с ним на борту русского военного корабля. Обед прошел без инцидентов, но беды уже маячили впереди…
    Япония готова к военным авантюрам! Правительство, промышленность, военный флот и сухопутные силы выступили единым фронтом за экспансию. Решение русского царя о начале строительства Транссибирской железнодорожной магистрали восприняли в Токио однозначно — Россия готовится к выходу в теплые моря в пределах Маньчжурии или Кореи.
    Позиция Ямагаты заключалась в следующем: для обороны островной Японии необходимо создать мощный континентальный плацдарм. Корея и Маньчжурия — его части. Нельзя отдать их в чужие руки. С этой целью необходимо поглотить Корею. Доступ к ее железорудным и угольным месторождениям будет очень полезен для новой японской промышленности!
    Китай, в отличие от России, не рассматривался в качестве серьезной угрозы будущему могуществу Японии. Китай все активнее боролся за влияние в Корее, что привело к росту напряженности в двусторонних отношениях. Подстрекаемые Ямагатой террористические группы из тайных обществ «Темный океан» и «Черный дракон» (тайного общества с подобной «Темному океану» криминальной направленностью) распоясались в Корее донельзя, вынудив Японию направить в Корею регулярные войска для «борьбы с беспорядком». Корея обратилась к Китаю за помощью. Япония потопила китайский военный транспорт и вытеснила китайскую армию с территории Кореи, оккупировав по ходу дела китайскую южную Маньчжурию. Китай пошел на мировую, уступив Тайвань в качестве условия перемирия.
    Военные успехи Японии застали Запад врасплох. Германия, Россия и Франция выдвинули Японии ультиматум с требованием вернуть Китаю Южную Маньчжурию и воздерживаться впредь от «дестабилизации обстановки» на Дальнем Востоке. Японии пришлось уступить. Тогда Британия, озабоченная «вмешательством» своих европейских соперников, подписала в 1902 г. двусторонний договор с Японией, взяв на себя обязательство оказывать Японии прямую военную помощь в случае военного конфликта Японии с более чем одной иностранной державой. Впервые в истории Япония обрела союзника на международной арене, и это стало для нее большим сюрпризом.
    В 1904 г. Япония без объявления войны напала на Россию в Маньчжурии. Японская эскадра атаковала стоящий в гавани Порт-Артура русский тихоокеанский флот. Война с Россией за обладание Маньчжурией и Кореей длилась полтора года. Японцы потеряли 60 тысяч убитыми. Несмотря на успехи японской армии на Дальнем Востоке и разгром русского флота у островов Цусима, резервы Японии для ведения войны исчерпались, и она пошла на подписание мирного договора.
    Выйдя победительницей в русско-японской войне, Япония приобрела Корею и Южную Маньчжурию. Ямагата ликовал! Президент США Теодор Рузвельт предложил Японии секретное соглашение: Филиппины — США, Корею — Японии.
    Ито направился в Корею вице-королем. То есть он был вынужден оставить Токио из-за разногласий с Ямагатой. Ито поначалу выступал против планов по захвату Кореи и Маньчжурии. Что ж, босс «Темного океана» Тояма с тремя своими головорезами «нарисовался» у закрытой двери дворца Ито в Токио, и здесь Тояме пришлось повысить голос: «Я не в курсе, будет драка или нет!» Согласно официальной хронике тайного общества «Темный океан», разговор Тоямы с Ито в тот день «окончился в пользу войны».
    Веселые деньки Ито миновали. Его время истекло. Теперь Япония целиком принадлежала Ямагате. Полвека тому назад Ито был нужным человеком в нужном месте и в нужное время. Клан Тёсю больше не нуждался в его услугах. Ито потрудился на славу! Спасибо Ито за режиссуру. Новая Япония выглядит динамичной, императорская семья пользуется авторитетом за границей. Место Ито заняли другие, может, и не такие изощренные софисты и прозападники, но люди, знающие свое дело. У Японии нет и не может быть друзей, одни враги. Ито отправится в Корею, там он станет хорошей мишенью…
    Старый Ито потерял былую гибкость и даже знаменитое чувство юмора. С корейскими официальными лицами он держался подчеркнуто властно. Ямагата пристроил босса «Черного дракона» Утиду в штат сановников Ито (вместе с крупной группировкой головорезов). Головорезы Утиды, финансируемые из секретных фондов военного министерства, учинили в Корее настоящую бойню. В течение трех лет под предлогом борьбы с бунтовщиками убили 18 тысяч корейских граждан. В 1909 г. Ито подал в отставку с поста проконсула Кореи. Но, как и планировал Ямагата, кровавая хроника корейского правления Ито замарала его политическую репутацию.
    Зимой 1909 г. Ито отправился в Харбин на переговоры с русскими. Поезд прибыл на вокзал ранним утром. Стояла холодная и пасмурная погода. В купе Ито надел теплую шинель. На перроне его ожидал русский министр финансов. Ито вышел из вагона, сделал несколько шагов. Выстрел, еще выстрел… Ито упал. Оказалось, пятнадцать вооруженных корейцев прошли на перрон, не остановленные японской охраной! Когда умирающему Ито доложили о выясненной личности преступника (одного из пятнадцати корейцев), он произнес: «Какой глупец!»
    Японская пропаганда использовала смерть Ито для нагнетания антикорейской истерии в стране и оправдания аннексии. Тело Ито перевезли в Токио и с почестями предали земле.
    Император очень тяжело воспринял известие о кончине своего лучшего друга. К этому времени он сам уже серьезно болел: пять лет страдал диабетом и болезнью почек. По другим японским источникам, у Муцухито был рак, будто бы из-за пристрастия к спиртному у Муцухито слабели ноги. После 1906 г. он (по некоторым источникам) перенес инсульт. Убийство Ито окончательно добило его.
    «Теперь я один, — заявил Муцухито, — князь Ито был единственным человеком, с кем я мог говорить о делах державы как с равным». Муцухито угасал. В июле 1912 г., на выпускной церемонии в Токийском университете, Мэйдзи внезапно почувствовал сильную слабость, ему стало душно. Через восемнадцать дней император умер в собственной опочивальне. Как-то он сказал одному из своих придворных министров: «Вы все имеете право попросить об отставке, но Мы, Мы не имеем такой возможности».

Глава 3
ТРАГИЧЕСКИЙ ПРИНЦ

    Единственный выживший сын императора Мэйдзи известен как «трагический император» под коронационным именем Тайсё, хотя истинная природа трагедии умело скрыта от посторонних за карикатурными и преувеличенными деталями. Кроме язвительных насмешек в его адрес, мало что известно о нем наверняка; кажется, кто-то намеренно решил вычеркнуть самое его имя из истории. Большинство историографов сосредотачивается на Хирохито или Мэйдзи (Муцухито). Имя Ёсихито (Тайсё) если и упоминается, то как-то вскользь и походя, в негативном ключе. Он был слишком низкорослым и болезненным, слишком недалеким и тщеславным, чересчур грубым и сластолюбивым, чересчур потворствовал своим слабостям: любил выпить, вел себя безрассудно. Вышеперечисленное напоминает комическую пародию. Ложные контрасты использовали в описании сына и отца — явно ложные, так как образ Тайсё искажен прямо противоположно образу отца. Мэйдзи возвеличен и воспет — по сравнению с отцом Тайсё неизбежно проигрывает. При более глубоком изучении фактов Ёсихито оказывается далеко не таким карикатурным персонажем, каким представлялся поначалу.
    …С младенчества Ёсихито не отличался живостью ума. В восемь лет его привели в Школу пэров, и один из учителей не преминул отметить: «Бедный малыш выглядел совершенно сбитым с толку… боюсь, он не сможет преуспеть у нас сколь-нибудь заметно, судя по всему». Полвека тому назад то же самое говорили о Мэйдзи — его мать беспокоилась об успеваемости сына, другие называли его хрупким, изнеженным ребенком. Разумеется, сейчас мы не можем судить об истинности подобного рода оценок со стопроцентной гарантией. Но следует помнить, что опасения по поводу способностей Муцухито, его вспышек гнева и неумеренности в потреблении алкоголя высказывались не один год, но официальные летописцы двора позже предпочли о них забыть и не вспоминать более.
    Ёсихито родился 31 августа 1879 г. Его матери, наложнице императора леди Наруко, исполнилось двадцать четыре года. Наруко являлась старшей дочерью придворного аристократа. В тринадцать лет ее приняли в свиту вдовствующей императрицы Эйсё, вдовы императора Комэя, а через год Наруко стала наложницей императора. Ее первые два ребенка умерли: мальчик — от «жидкости в мозгу», девочка — от «воспаления мозга». Причиной смерти обоих детей Наруко, говоря современным медицинским языком, стал менингит (воспаление оболочек головного и спинного мозга). В конце XIX века менингит не могли лечить, его удалось победить только в XX веке с появлением антибиотиков. Когда Наруко носила третьего ребенка (Ёсихито), она часто пребывала в «истерическом состоянии», как сообщала ее фрейлина, из-за боязни потерять ребенка. Появившись на свет, новорожденный Ёсихито не издал ни звука, и только благодаря отчаянным усилиям акушерок его удалось спасти. В течение трех последующих недель младенец балансировал на грани жизни и смерти: у него обнаружили «воспаление мозга» (возможно, инфекцию занесли в родовые пути роженицы или в пеленки).
    Ёсихито выжил. Чтобы переменить обстановку, его увезли в токийский дворец лорда Накаямы, прадедушки. У Накаямы провел первые детские годы и Мэйдзи. Теперь Накаяме исполнилось семьдесят, но он оставался бодрым! Ёсихито жил у прадеда до семи лет. Как утверждают японские источники, Ёсихито в детстве доставлял множество хлопот бесконечными капризами. Однако то же самое говорили и о его отце. Ёсихито отличался от отца, пожалуй, лишь в одном — он был, говоря современным языком, гиперактивным ребенком. Ему недоставало усидчивости, сосредоточения внимания, он мало спал. С возрастом эти черты лишь усиливались. Доктор Эрвин Бёльц, семейный врач императора (немец по национальности), считал их последствиями перенесенного в младенчестве менингита.
    Однако мальчик справился с болезнью. Наблюдавшие Тайсё в детстве отмечают его солнечный, искрометный нрав. Княгиня Насимото, родственница, утверждала, что «в противоположность императору Мэйдзи, император Тайсё вел себя дружелюбно, обладал легким нравом». Позже император Хирохито в детстве напоминал отца особой живостью и жизнерадостностью. Бодзё (бывший слугой у маленького Ёсихито) вспоминал своего господина как «милого ребенка с простыми манерами». Бездетная императрица Харуко с большой теплотой относилась к приемному сыну; некий западный дипломат отмечал: «Говорят, он весьма часто наносит ей визиты».
    Ёсихито стал первым наследным принцем, научившимся самостоятельно одеваться и завязывать шнурки. После проблем с Мэйдзи, его перешедшими из детства в зрелый возраст капризами и праздностью, в подходе к воспитанию Ёсихито исповедовался более строгий и жесткий стиль. Пусть Ёсихито слабый поэт и не более сильный мыслитель, но по крайней мере он физически активен. Ничто не тешило энергичное дитя больше, чем возня и беготня на свежем воздухе. Пусть носится — здоровее будет.
    Первой резиденцией наследного принца стал дворец Аояма, там он играл в небольшой компании сверстников из благородных семейств. В восемь лет Ёсихито зачислили в Школу пэров, чья соревновательная атмосфера помогла подстегнуть интеллектуальное развитие наследника. Двумя годами позже леди Фрейзер, жена британского посла, записывает в дневнике: «Образование [наследного принца] — наиболее значимое подношение европейским идеям, оказанное Японией. Маленькому принцу сейчас десять лет… [и он выглядит] довольно-таки хрупким… У него бледное лицо с тонкими чертами, проницательные темно-карие глаза… его люди говорят, что он силен и здоров, любит играть на свежем воздухе, тренируется в фехтовании и бою на палках [кендо, единоборство на бамбуковых мечах]… принц обливается холодной водой, ест мясо и в будущем станет галантным кавалером».
    У Тайсё имелись проблемы с чтением и письмом. Такому ребенку с большим трудом удавалось спокойно усидеть на одном месте, и зубрежка (главное в идеографическом японском письме) шла у него нелегко. По причине болезни Тайсё не посещал школу в течение одного учебного года. Во дворцах императора не топили, поэтому в холодную пору в них было очень зябко, и Ёсихито, несмотря на закалку обливаниями, часто простужался. В четырнадцать лет наследный принц окончил начальную школу. Год проучился в средней школе. Дальнейшее обучение проходило уже в стенах дворца с личными учителями: китайская литература, японская литература и история, всемирная история и политология, экономика, основы французского языка и некоторые другие предметы. Ёсихито продвинулся в письме кана (японская грамота с упрощенным шрифтом; используется большинством японцев) и в поэзии вака.
    Дипломатические круги в Токио знали о неладах наследника с науками. После встречи с Тайсё в 1912 г. британский посол сэр Клод Макдональд отметил: «В интеллектуальном отношении [он], как мне представляется, несколько хромает. К такому выводу приходит всякий случайный наблюдатель после непродолжительного диалога».
    Мэйдзи не баловал сына вниманием; их взаимоотношения являлись скорее формальными, чем теплыми и родственными. Когда мальчик посещал отца, он кланялся низко-низко и получал в ответ кивок головой: Мэйдзи предпочитал не разговаривать с сыном. «Император Мэйдзи был немногословен», — отмечал придворный слуга. Большинство детей высшей японской аристократии оставались и вовсе без внимания отцов. Одна из дочерей Мэйдзи однажды рассказывала: «Хотите верьте, хотите нет, но я впервые увиделась с родным отцом только накануне собственной свадьбы. Он даже не узнал меня, спросив, кто я и откуда!»
    Наследный принц и его высокородные сверстники свободное от школьных занятий время стреляли из лука, играли в футбол, устраивали поединки по кендо, катались на лодках по императорским прудам. Иногда за сыном наблюдал Мэйдзи, но всегда издали, без единого слова. Лето Ёсихито проводил на расположенной близ морского побережья вилле Хаяма. Наследник оказался заядлым рыбаком. Сын любил море, отец ненавидел его. Ёсихито передал любовь к морю своим сыновьям и внукам, некоторые из которых профессионально изучали морскую биологию.
    Товарищами Ёсихито по играм стали потомки аристократических семейств кланов Ивакури и Сайго. Они находились с ним 24 часа в сутки. Воспитатели не выделяли Ёсихито из их среды, равно как и сами высокородные наследники не выказывали ему особого почтения. Все спали в одном помещении. По ночам, когда становилось холодно, они воровали у Ёсихито теплое одеяло. В темной купальне дети рассказывали друг другу ужасные истории. Бывало, не желая пускать Ёсихито в какую-нибудь из игровых комнат, они вешали на дверь большую редиску дайкон. Наследный принц терпеть не мог даже вида этого овоща и потому не переступал порог.
    Майор Татибана, один из наставников Ёсихито, обучал детей спортивным дисциплинам и умению владеть мечом. Он закреплял свинцовые набалдашники на тренировочные мечи и бамбуковые палки, так что у учеников искры сыпались из глаз, когда он доставал до них. Ёсихито усиленно тренировался в плавании. В красных набедренных повязках Ёсихито со товарищи греб на лодке от берега, и майор выталкивал всю шумную братию за борт. Так повторялось снова и снова, пока наследный принц не научился самостоятельно проплывать несколько метров. Купание проводилось все лето дважды в день. Мальчики просто молились на майора, считая его «настоящим полубогом». Из вышеизложенного явственно следует: Ёсихито рос не таким уж слабаком, каким его позже выставляли. Будь это правдой, единственного наследника императора ни в коем случае не подвергали бы подобного рода испытаниям.
    Ёсихито интересовался жизнью, происходящей за стенами виллы в Хаяме, подальше от гофмейстеров и своих вечных спутников. Он убегал от них и бродил в одиночку, доходя до старого дома помещика Уэмацу. Заходил в гости, хозяева всегда радовались ему и угощали чаем с печеньем…
    Ёсихито ненавидел Токио и покидал его при первой же возможности. В 1902 г., когда ему было двадцать три года, получившая образование в США Цуда Умэ, преподавательница из общины квакеров, повстречалась с наследным принцем на побережье и отметила: «Он любезно поклонился нам и был очень учтив. Просто одетый, с небольшой свитой, он прогуливался по побережью… говорил с деревенскими жителями, очевидно, его все здесь очень любят». Ёсихито останавливался понаблюдать за рыбаками, часто покупая весь их улов лещей. Доктор Бёльц отмечал в своем дневнике: «Меня вызвали к наследному принцу… в течение двух последних недель он много потерял в весе. По результатам начального обследования можно предполагать латентную стадию туберкулеза. Лицо осунувшееся, мышцы груди и спины в тонусе, как у борца… Вследствие перенесенного в детстве менингита наследный принц болезненно беспокоен и страдает недостатком внимания. Эти расстройства в настоящее время выражаются в форме одержимости путешествиями. Более того, он невзлюбил Токио». Доктор Бёльц понимал, что проблема, имея медицинские корни, переходит в политическую плоскость.
    В 1906 г., после победы Японии в русско-японской войне, Ёсихито переехал в новую резиденцию — перестроенный в стиле рококо дворец Акасака. Огромное двухэтажное здание из розового мрамора выглядело как «…дитя союза… Версаля и Букингемского дворца». Комнаты обставили мебелью в стиле Людовика XV. Мэйдзи называл апартаменты сына «французским дворцом». По сути, Ёсихито лишь следовал традиции покойного Окубо, предпочитавшего «равняться» на Францию в быту и на Германию в войне.
    После двадцати Ёсихито отрастил длинные, подкрученные вверх усы и бриолинил их в подражание кайзеру Вильгельму II, которым восхищался. (Этот факт впоследствии активно использовался для выставления Ёсихито на посмешище, так как во время и после Первой мировой войны кайзеру досталось на орехи от французской, британской и американской пропаганды.) Между Вильгельмом и Ёсихито можно провести интересные параллели. Кайзер с рождения страдал параличом левой руки. Некоторые историки видят в этом ключ к пониманию его характера и поступков (якобы, несмотря на свой физический недостаток, он всеми силами стремился соответствовать имиджу великого прусского военачальника). Ёсихито тоже появился на свет с врожденным дефектом. Конечно, он не так бросался в глаза, но все же…
    Наследный принц много ездил по Японии. Посещал фабрики, школы, фермы и шахты; его отец редко покидал дворец. В период с 1902 по 1912 г. Ёсихито побывал во множестве мест на Японских островах и даже посетил Корею (об этом широко писали в прессе). Судя по всему, он вел себя подобающим для наследника образом и производил хорошее впечатление. Наследник обожал перемену мест, радуясь любой возможности вырваться из императорской изоляции. В Токио он часто захаживал в казармы Конойского полка, где обучался ратному делу. Пил, ел вместе с офицерами и солдатами. «Эта пища, — говорил Ёсихито, — годится для солдат, а я солдат». Возможно, именно из-за такой простоты обращения с простолюдинами он и навлек на себя язвительные нападки высшей японской аристократии.
    Японский журналист Кавахара Тосиаки, автор ряда книг об императорской семье, утверждает: Ёсихито «имел все основания с неприязнью относиться к тем, кто противопоставлял его отцу, возвеличивая того до недосягаемых для сына высот». Сын выгодно отличался от отца хотя бы в одном: у Ёсихито родились от супруги четверо относительно здоровых сыновей, все они выжили и умерли впоследствии своей смертью. Ёсихито обеспечил продолжение императорского рода, что бы ни говорили злопыхатели о его «дефективности».
    По новому закону императорского двора, инициированного Ито, император либо наследный принц должен был жениться на представительнице «императорской линии родства», то есть пяти регентских семейств клана Фудзивара (Коноэ, Исидзё, Кудзё, Нидзё и Такацукаса). Император Комэй женился на Кудзё, Мэйдзи — на Исидзё. В крайнем случае допускался брак с представительницей семейства Сэйка (или последующего поколения древней аристократии) и в самом крайнем случае — с дочерью новоявленного пэра, получившего титул в приснопамятные времена Реставрации Мэйдзи. В жены Ёсихито выбрали дочь князя Кудзё Миситаки Садако. Садако родилась в Токио 25 июня 1884 г. Ее теткой по отцовской линии была вдовствующая императрица Эйсё. То есть фактически Ёсихито и Садако являлись «достаточно дальними» родственниками, что повышало шанс рождения у них здорового потомства.
    В младенчестве Садако, согласно традиции, воспитывалась не в отчем доме. Приемной семьей ей выбрали семью Окавара, занимающуюся разведением шелкопряда. Окавара проживали в деревне Коэндзи в префектуре Гумма, к северо-западу от Токио. Кормилицей и няней Садако стала супруга главы семейства, входившая (как и многие женщины в семействах шелководов в округе) в общину квакеров.
    Христианство пришло в Японию в XVI веке. Католические священники, прибывшие на торговых португальских кораблях в порт Нагасаки, основали первые общины. Одна из таких общин располагалась на южном острове Кюсю в княжестве Сацума (в нее входили фермеры, шелководы, богатые семейства). В 1639 г. сёгун династии Токугава запретил христианство и выслал португальцев из страны. Нелегально оставшихся на островах португальцев предали смерти. Японцы, исповедующие христианство, были вынуждены скрывать свою веру. Синтоизм, буддизм и конфуцианство мирно соседствовали в Японии на протяжении веков, и лишь христианство воспринималось властями предержащими как явление инородное и разрушительное. В 1868 г. власть сёгуна пала, новые лидеры коалиции постепенно открывали страну для иноземного влияния и идей. В конце XIX века западные миссионеры вновь ступили на японскую землю. Наиболее неприметной, не афиширующей себя широко христианской общиной являлось Общество друзей, или квакеров. У квакеров нет церквей, проповедников и литаний. «Друзья» с течением времени приобретали все новых и новых приверженцев, оставаясь неприметными для непосвященных. Неприметность квакеров диктовалась необходимостью, так как в то время в Японии поднимал голову оголтелый ультранационализм и стало небезопасно открыто проповедовать «неяпонское» вероисповедание. К общине квакеров присоединялись интеллектуалы, представители аристократии.
    В возрасте шести лет Садако покинула приемную семью, вернулась в Токио и была принята в Школу пэров. Спустя семь лет ее выбрали в невесты Ёсихито (то есть когда ей было тринадцать, а ему восемнадцать лет). Еще через два года Садако закончила обучение придворному этикету, и ее сочли готовой к свадьбе. Много лет спустя невестка Садако, принцесса Титибу, скажет: «Я слышала, что императрица [Садако)… прошла суровую подготовку у… фрейлин, служащих при дворе долгое время». Особое внимание в обучении науке придворного этикета уделялось «правильной походке». «Считалось неприличным выставлять напоказ стопу при ходьбе, двигаясь исключительно плавно и грациозно. Ученица в совершенстве овладевала искусством ношения древнего национального костюма, от нее также требовалось умение недвижно застывать в позе ожидания на очень продолжительное время». По мнению американки Элизабет Вайнинг (Вайнинг — преподавательница Школы пэров, квакер, позже приближена к Садако), выбор пал на Садако, «так как она обладала ярким умом и сильным характером. Кроме того, фотографии юной Садако… свидетельствуют о том, что она была еще и очень миловидной девушкой». Однако до свадьбы Ёсихито не видел ни самой невесты, ни даже ее фотографии. На фотографии, сделанной в 1912 г., двадцативосьмилетняя Садако выглядит сильной, уверенной в себе женщиной: лицо — овальное, с правильными чертами; брови — черные; уши несколько оттопырены, потому аккуратно закрыты волосами; прическа с зачесом наверх. Симпатичная, но отнюдь не обворожительная красавица.
    Незадолго до свадьбы Ёсихито в очередной раз заболел бронхитом, потерял в весе. Мэйдзи, в иных случаях не уделявший сыну внимания, обеспокоился. Конечно, Мэйдзи волновался не столько за сына, сколько за продолжение императорского рода. Наконец объявили о дате бракосочетания. Доктор Бёльц утверждает: Ито и другие высшие советники императора полагали, что для Тайсё было бы неправильно «прикасаться к женщине до женитьбы».
    Молодые сочетались в мае 1900 г. Приводим здесь слова супруги бельгийского посла, относящиеся к хронике тех событий: «Они сочетались браком в синтоистском храме на территории императорского дворца в восемь часов утра. Жених и невеста были облачены в традиционное платье, однако на церемонии присутствовали только японцы и лишь два человека не из семьи наблюдали за ней. Церемония проходила за Пологом святая святых… [Затем] молодые переоделись в платье европейского покроя, приличествующее августейшим особам, и предстали перед императором и императрицей». В полдень во дворец допустили представителей дипкорпуса. «Невеста, — продолжала супруга бельгийского посла, — полна жизни и силы, у нее приятное и интеллигентное лицо».
    После медового месяца доктор Бёльц регулярно наведывался к наследному принцу и принцессе: «Принц выглядит сильным и здоровым. Он гораздо более энергичен и активен, чем обычно. В принцессе есть нечто очень привлекательное». Садако и ее супруг ладили друг с другом. Садако всегда становилась на сторону мужа, особенно рьяно защищая его от козней Ямагаты. Она отзывалась о супруге с неизменным почтением и сердечной теплотой, считая его «всегда очень ответственным и искренним в поступках и действиях».
    Садако доказала свою состоятельность в решении главной для нее задачи — рождении мальчиков. Через год после свадьбы, 29 апреля 1901 г., Садако родила Мити (Хирохито — император Сёва). Еще через год, 25 июня 1902 г., — Ацу (Ясухито — принц Титибу). Через два с половиной года, 3 января 1905 г., — Теру (Нобухито — принц Такамацу). Через десять лет, 2 декабря 1915 г., — Суми (Такахито — принц Микаса). Таким образом, Садако удалось то, что не удавалось многим императрицам на протяжении нескольких веков.
    Согласно традиции, детей удалили от родителей. Как объяснили доктору Бёльцу, в прошлом это делалось для того, чтобы предотвратить сговор отца с сыном против сёгуна: «Сына наследного принца препоручили заботам престарелого адмирала… Бедная наследная принцесса, вынужденная отдать своего первенца, пролила много горьких слез. Теперь родители могли видеть свое дитя раз или два в месяц, очень недолго. Объяснения, которые якобы оправдывают такое действо, полностью несостоятельны: утверждают, что фрейлины принцессы ничего не смыслят в уходе за детьми, так как все они старые девы». В 1902 г., когда у Садако отняли второго сына, Бёльц описывает Садако как «несчастную японскую принцессу». В марте 1905 г. Бёльц сообщает: Садако и Ёсихито «теперь дозволено жить вместе с детьми в их собственном дворце». Старинное правило отстранения августейших особ от забот по воспитанию собственных детей нарушили благодаря неустанной борьбе Садако за свои материнские права. «Неслыханное упрямство» Садако восстановило против нее не одного придворного аристократа.
    …Садако и Ёсихито, этот «простецкий молодой человек», вовсю возились с первыми тремя мальчиками, играли с ними в прятки и «ловлю хвостиков» (белый платок прикреплялся к пояску детских штанишек сзади как «хвостик», нужно было беречь свой «хвостик» и постараться сорвать чужой), дети с визгом носились друг за другом. Японские источники не упоминают, прикрепляли ли «хвостики» мама с папой. Полагаем, что да. Мэйдзи не играл с сыном никогда. «Отцовская гордость Ёсихито так трогательна», — отмечал Бёльц. Старший сын Ёсихито Хирохито вспоминал: когда его отец еще не был императором, «он был очень веселым и живым… [Но] после его восшествия на престол все стало жестким и запрещенным».
    Здесь следует упомянуть об одной загадке императорской семьи, не разрешенной историками и по сей день. Японский журналист Кавахара утверждает, что 2 декабря 1915 г. Садако разрешилась от бремени двойней: «Близнецы, согласно синтоистскому учению, есть существа „нечистые“, и рождение двойни рассматривалось жрецами как дурное предзнаменование». Поэтому, как заявляет Кавахара, императорский двор тайно вывез из дворца одного близнеца (девочку) в женский монастырь в Киото, где дочь императора провела всю свою жизнь. Якобы Кавахара даже удалось взять интервью с ней незадолго до ее смерти.
    В 1912 г. Мэйдзи умер, и трон перешел к Ёсихито. Теперь Ёсихито — император Тайсё. Ёсихито уже несколько лет активно занимался делами государственной важности и многие решения принимал за отца, к тому времени глубоко больного человека. Так что говорить о резкой перемене в жизни Ёсихито в 1912 г. не совсем корректно: он уже нес на плечах большой груз ответственности. Однако в 1916 г. Садако отметила в супруге явную перемену: он выглядел замкнутым, подавленным, его здоровье резко ухудшалось. Дальше — больше. Нрав Ёсихито становился абсолютно непредсказуемым, приводя в замешательство своей экстравагантностью. На парадах и военных смотрах, по нашим данным, Ёсихито (прекрасный наездник) мог внезапно упасть с лошади или в раздражении ударить солдата кнутовищем… Говорят, однажды он спрыгнул с седла и обнял пехотинца. В другой истории Ёсихито приписывается следующая выходка: выйдя на трибуну в парламенте с подготовленной для него речью, Ёсихито свернул речь в трубочку и использовал ее аки телескоп, «введя в оцепенение парламентариев».
    Правда о причинах такого разительного изменения в поведении Ёсихито держится в глубокой тайне по сей день. Большинство источников сходятся в следующем мнении: «вскоре после рождения Ёсихито заболел инфекционным менингитом, сказавшимся позже на его здоровье».
    Менингит — гнойное или серозное воспаление оболочек головного и спинного мозга. Ёсихито переболел неонатальным бактериальным менингитом. Младенческая смертность при этом заболевании составляла 80 процентов. Менингит дает тяжелые осложнения на всю жизнь. Болезнетворные бактерии поражают мозговые оболочки, вызывая к жизни целый букет различных патологий, в том числе гиперактивность и невнимательность (как в случае с Ёсихито). Поражение мозговых оболочек может протекать латентно на протяжении многих и многих лет. Стрессы, нервное переутомление ускоряют течение болезни многократно: у больного, как правило, меняется поведение, оно становится неадекватным, ослабевает интеллект. В начале XX века менингит был мало изучен, поэтому вышеперечисленные осложнения оставались практически неизвестными для японской медицины.
    В молодости, будучи еще наследным принцем, Ёсихито с успехом справлялся с болезнью. Но после смерти отца и восшествия его самого на императорский престол защитные силы организма дали сбой. Психологическое давление со стороны Ямагаты усугубило положение. Ёсихито пытался справиться с возрастающим нервным напряжением, заглушая его табаком, алкоголем и (по некоторым сведениям) женщинами. Такие вещи проделывал и его отец и, надо признать, проделывал их виртуозно и торжественно (как подобает императору). Однако в обстановке, характеризуемой падением Ито и подъемом Ямагаты, оказалось: то, что дозволено Мэйдзи, негоже для его наследника. «Великие герои» Сайго, Кидо и Окубо, а позже Ито потворствовали аппетитам Мэйдзи в условиях ожесточенной борьбы за власть в постсёгунской Японии. К тому времени, когда Ёсихито перенял у покойного отца бразды правления в стране, они умерли, и наивысшим единоличным влиянием обладал Ямагата. Но генерал ставил уже отличные от предшественников задачи и по-другому их решал. Ямагата выставлял на посмешище молодого императора, хотя насмехаться над самим Ямагатой не осмеливался никто. Странно, ведь Ёсихито — как-никак Сын Неба, а Ямагата, по меркам японской аристократии, — всего лишь выскочка, приблудшая во дворец прямиком с рисовых полей на откровенно крестьянских «утиных» ногах с характерно вывернутыми наружу ступнями…
    Некоторые критики Ёсихито изображают его заядлым распутником, пьянчужкой и обвиняют в том, что он-де сам и спровоцировал свое болезненное безумие. Как всегда, в слухах есть доля правды. Но не более того. И все-таки постараемся разобраться с «амурными делами» отца и сына. Некто Хара Кёи (японский политик) отмечал в личном дневнике следующее: многих не устраивала фривольность Ёсихито. Якобы император тащил в постель любую придворную даму, попадавшуюся ему на глаза. Императоры, если вспомнить историю, имели привилегию на наложниц. Тогда разве могло казаться странным поведение Ёсихито? Мэйдзи, к примеру, имел пять «официальных» наложниц и триста фрейлин. Мэйдзи и Ито устраивали веселые попойки… И вдруг после смерти Мэйдзи его наследнику категорически отказывают в подобной привилегии. Тайсё вступил в брак девственником. Это ли не двойной стандарт? Однажды Ёсихито попросил Ямагату привести ему женщину. Генерал коротко и резко ответил: «Нет, Ваше Величество, это невозможно». Авторство байки принадлежит самому Ямагате, проявившему достойную мужа принципиальность…
    Обвинения Тайсё в алкоголизме также нелепы: употребление спиртного для мужчины никогда не считалось в Японии особенно зазорным. Вопрос в количестве. Кидо утверждал: Мэйдзи пил так, что его советники выражали обеспокоенность, как бы «он не зашел слишком далеко» (то есть умер от интоксикации). А Садако якобы после свадьбы всерьез взялась за мужа: Ёсихито приходилось украдкой пробираться в буфетную комнату, быстренько опрокидывать чашечку сакэ и строго-настрого наказывать слугам «хранить секрет от моей жены». Мэйдзи имел в лице Ито достойного ценителя хорошо и с пользой провести время, а Ёсихито вынужден был недостойно изощряться из-за чашечки сакэ при Ямагате…
    Пересказанные выше анекдоты, как нам представляется, объясняются лишь одним, что времена Ито с Мэйдзи кончились, пришло время Ямагаты.
    То есть Ямагата предпочел трон императору. Возвеличивая трон, принижай императора. Поэтому-то Тайсё оказался таким некомпетентным и слабым. Человек, нанявший в свое время убийц для устранения политических противников, не погнушался выставить сына Мэйдзи «недостойным отца».
    Когда Ёсихито стал императором, Ямагата усилил давление, и нервная система Ёсихито, подорванная перенесенным в детстве менингитом, не выдержала и дала сбой. Поведение Ёсихито резко изменилось. Из несколько эксцентричного, простоватого и добродушного молодого человека он превратился в непредсказуемого, дерзкого и неугомонного бунтаря — прямую противоположность тому, что хотел бы видеть на троне Ямагата. Тайсё сопротивлялся Ямагате и, будучи упрямым и своевольным, продолжал сопротивление даже тогда, когда другой на его месте пошел бы на попятную. Ямагате ничего другого не оставалось, как пустить молву о неразумности и некомпетентности императора, дегенерата, пьяницы, слабохарактерного, недалекого. Ямагата мог себе это позволить, ведь он контролировал армию, полицию, тайную полицию и — что немаловажно — имел собственных людей в преступном сообществе. Кампанию по дискредитации Ёсихито провели грамотно и профессионально, ведь и поныне память о Ёсихито полна всяческих небылиц.
    Хватку Ямагаты пытались ослабить многие, в том числе императрица Садако. На стороне Садако стоял клан Сацума, уступивший пальму первенства клану Тёсю и желавший взять реванш. Их успех зависел от императора Тайсё и его способности противостоять манипуляциям и махинациям Ямагаты. Лорд — хранитель Малой печати генерал Ояма Ивао, человек из Сацума, выполнял роль буфера против Ямагаты. Ояма являлся двоюродным братом покойного генерала Сайго. В 1880 г. (еще до Ямагаты) он занимал пост военного министра и пользовался авторитетом в армии и правительстве. Супруга Оямы, христианка, входила в ближний круг вдовствующей императрицы Харуко, а позже и императрицы Садако, настроенных против Ямагаты. В конце 1916 г. престарелый генерал Ояма умер. Хранителем Малой печати стал человек Ямагаты барон Мацухара, выходец из клана Сацума, но всегда стоявший на стороне Ямагаты. После смерти генерала Оямы молодой император оказался один на один с Ямагатой (видимо, именно тогда ослабленная нервная система Ёсихито дала сбой, не справившись с психологическим давлением Ямагаты).
    Поведение Ёсихито не всегда являлось таким уж «безрассудным». Иногда под «безрассудством» кое-кто понимал попытки Ёсихито нарушить излишнюю заформализованность придворного протокола. К примеру, на аудиенции с министрами и советниками император мог зачерпнуть из коробки пригоршню сигарет и заявить: «Спасибо за ваши труды. А сейчас, вот, угощайтесь сигаретами!» Такова была натура Ёсихито, он пытался разрядить напряженность подобными обезоруживающими жестами. Иногда, пребывая в соответствующем настроении, император мог запросто позволить себе на аудиенции неожиданно для всех затянуть песенку или продекламировать стишок. Императору нравилось слушать военные гимны в исполнении гвардейцев, наблюдать за игрой в перетягивание каната в саду. Во времена Ито подобное поведение императора окружающие встретили бы смешками одобрения, не более. Во времена Ямагаты оно рассматривалось как верный признак безумия.
    Император прекрасно знал о разговорах за его спиной, но сделать ничего не мог. К сентябрю 1918 г. он окончательно замкнулся в себе, переживая глубочайшую депрессию и практически отойдя от дел. В декабре того же года состоялось открытие очередной сессии парламента, где император отсутствовал: его мучили сильные боли в пояснице и ногах. Последние семь лет жизни Ёсихито сопровождались постоянной депрессией. Мэйдзи также страдал депрессией несколько лет перед кончиной. В конце 1919 г. у Тайсё случился первый инсульт. Его речь становится невнятной, слабеет память, начинают отказывать ноги. Императрица Садако перевезла супруга поближе к морю и ухаживала за ним. Супруги редко выезжали в Токио, большую часть времени проводили в Хаяме, Нумадзу или Никко. После смерти Тайсё «вдруг» выяснилось, что он всегда рос болезненным и беспомощным и оставался таким до конца дней своих. Словно и не было детских спортивных игр и активной, жизнерадостной юности, не было и быть не могло никогда!
    Тайсё правил семь лет. В 1919 г. он негласно передал бразды правления старшему сыну — восемнадцатилетнему наследному принцу Хирохито, тремя годами позже официально ставшему регентом. В декабре 1925 г. у Ёсихито второй инсульт — он падает без сознания в купальне (гофмейстер Ёсихито, услышав подозрительный звук, врывается в купальню, застает императора на полу и вызывает врачей). В декабре следующего года снова удар, затем воспалительный процесс в легких и смерть. Тайсё встретил смерть в сорок семь лет в своем любимом дворце в Хаяме…
    После смерти Тайсё пришла пора новой перегруппировки сил в правящей верхушке вокруг наследного принца Хирохито. Из членов гэнро образца 1870-х гг. одному Ямагате удалось сохранить свое положение. В гэнро активную роль играл и его протеже князь Сайондзи. В конце концов вдовствующей императрице Садако удалось переиграть Ямагату. Садако пережила супруга на двадцать пять лет. Ее влияние усилилось после смерти императрицы Харуко в 1914 г. Позже по причине болезни Ёсихито Садако все активнее принимала на себя заботы о делах императорской семьи.
    Садако обладала сильным характером, железной волей и незаурядным умом. Как императрица, а позже вдовствующая императрица, Садако на протяжении четырех десятилетий оставалась у верховной власти. Ее влияние основывалось на двух составляющих. Первое, и самое очевидное, — она являлась родной матерью Хирохито, одного из самых долгоденствующих монархов в истории Японии, страны, где влияние матерей на сыновей трудно переоценить. Ямагата осмелился пойти на прямой конфликт с Садако и проиграл. Садако принадлежала к одному из пяти высших семейств клана Фудзивара. Воспитывалась квакерами, окружила ими себя во дворце. Интересно не то, что большая часть ее ближнего окружения исповедовала христианство, а то, что эти люди не принадлежали к синтоистским и буддийским общинам. Таким образом, ближайшее окружение Садако как бы отгораживало себя от посторонних влияний, придерживаясь иного мировоззрения и жизненной философии.
    Бисмарк внушал в свое время Ито: Япония не станет великой без принятия христианского вероучения. Жена и дочь Ито в детстве обучались под руководством японских квакеров. Дочь Ито посещала школу канадской протестантской миссии в Токио. Именно с подачи Ито в 1873 г. Мэйдзи подписал эдикт о веротерпимости, положивший конец пресловутому запрету деятельности христианских миссионеров в Японии. Новая волна миссионеров, главным образом протестантов, проникала в самые разные социальные слои японского общества: торговцев, промышленников, банкиров, преподавателей… К середине XX столетия христианская община в Японии оставалась относительно небольшой — около одного процента населения, однако в этот один процент входили члены правящей японской элиты. Поэтому реальное влияние христиан на положение дел в стране являлось существенно весомее, чем относительные цифры статистики.
    В шесть лет Садако пошла в Школу пэров. В этой школе, как нам известно, преподавало много учителей из общины квакеров. Учителям запрещалось вести уроки по основам христианства, и все же дети могли составить собственное мнение об этой религии, исходя из поступков великих женщин христианской Европы, таких как Жанна д’Арк и мать Джорджа Вашингтона. Среди школьных подружек Садако насчитывалось много христианок. Садако особенно сдружилась с Набэсимой Набуко, впоследствии их школьная дружба сыграет важную роль. Женами японских дипломатов высшего и среднего звена зачастую становились христианки. Элис Перри Грю, племянница коммодора Перри и супруга посла США в Японии Джозефа Грю, как мы помним, тоже была близкой школьной подружкой Садако.
    В 1870-х гг. осуществлен канонический перевод книг Нового Завета на японский язык. До 1942 г. ежегодно в Японию завозилось порядка 145 тысяч экземпляров Библии. Младший сын Садако, принц Микаса, одно время даже преподавал в Христианском университете в Токио. Садако лично выбрала в невесты второму сыну воспитанницу Школы пэров, христианку-квакершу. Христианки находились в ближайшем окружении императрицы Садако. С 1930-х гг. во главе многих департаментов императорского двора стояли христиане. Последней волей Садако стала просьба похоронить ее с соблюдением «несинтоистского» ритуала в дополнение к традиционному синтоистскому похоронному ритуалу. Второй сын Садако принц Титибу и вовсе запретил хоронить себя по-синтоистски.
    Садако и Ямагата были абсолютно разными людьми. После смерти Тайсё Ямагата взял прямой курс на столкновение с Садако и, как следствие, потерпел от нее сокрушительное поражение.

Глава 4
В КЛЕТКЕ

    Из четверых сыновей Садако старший — Хирохито — имел самую непредставительную внешность, будучи среднего, по японским меркам, роста: болезненный, со сгорбленной спиной, неуклюжий… Уже в детские годы придворные доктора отмечали у него прогрессирующее искривление позвоночника, а в зрелости этот физический недостаток лишь усугубился. Поэтому со стороны казалось, будто Хирохито постоянно втягивает голову в плечи. В детстве наследник иногда переходил на особую, как бы подпрыгивающую поступь и тогда становился похожим на птенца, выпавшего из гнезда. Его младший брат, принц Титибу, вспоминал: «Упав, он не знал, как встать на ноги!» Воспитатели всячески оберегали Хирохито. Ему не разрешалось ничего «опасного», например, прыжков со скамеечки для ног. Когда мальчик терял равновесие и падал, воспитатели тут же подбегали и помогали ему подняться. Если Хирохито заявлял о желании вместе с другими детьми попрыгать вниз с низкой ограды императорского сада, они затаив дыхание стояли рядом с распростертыми руками… Так что с физически активным в детстве и юности отцом (император Тайсё) Хирохито не шел ни в какое сравнение, не говоря уже о морских купаниях…
    Императорский двор, принимая очередного наследника династии, как правило, полностью менял предыдущую «методику воспитания» как не оправдавшую возложенных на нее надежд: так, Мэйдзи был избалован, Тайсё несдержан… С Хирохито следовало действовать иначе, в правильной комбинации. Чтобы обезопасить себя от бунтарской праздности Мэйдзи и оригинального в своем роде бунтарства Тайсё, императорский двор не спускал глаз с Хирохито и старался приучить его к зависимости то от детских воспитателей, то, позже, от советников с консультантами. Ямагата со своим протеже князем Сайондзи чувствовал бы себя увереннее, заставив Хирохито поверить в «нахождение консенсуса» с придворными сановниками. Хотя пресловутый «консенсус» не имел ничего общего с крайне необходимым для Японии реальным курсом на открытость и подотчетность высшей власти, являясь по существу ложью, иллюзией, так как Сын Неба неизбежно оказывался скованным чужими поступками и решениями.
    Целью новой стратегии императорского двора стало «создание» императора, формально участвовавшего в «коллективном процессе принятия решений», но не «опускавшего весло слишком глубоко в воду», дабы не провоцировать придворные группировки на непредсказуемые действия. Цель деликатная, очень деликатная… Когда князь Сайондзи станет главным советником Хирохито, он не единожды напомнит императору ее основные постулаты… Сам Сайондзи поставил себе целью сохранение «двоякости» положения трона: Хирохито информировали о состоянии дел, но он принимал решения вместе с гофмейстерами императорского двора. Да, бывали случаи, когда Хирохито действовал самостоятельно, как, например, при подавлении в 1936 г. восстания молодых офицеров, но тогда он был на редкость взбешен…
    Коллективные усилия императорского двора привели к впечатляющим результатам. Если отбросить в сторону один-два откровенных ляпсуса, Хирохито не проявлял аппетита к внебрачным отношениям, излишней жажды к горячительным напиткам, имел ровный характер! Он обладал исключительной сдержанностью и дисциплинированностью, а по отношению к независимым действиям своих министров, генералов и родных братьев отличался завидным хладнокровием, был корректен в речи, умел держать мысли и чувства при себе. Хирохито крайне редко позволял себе вспышки гнева — да и то только на закрытых встречах с единокровными братьями, иногда приходившими к нему с претензиями. Будучи, как и отец, с детства, как говорится, на виду, он норовил скрыться от соглядатаев в каком-нибудь укромном местечке, хоть на денек. «Я как птица в клетке», — часто говорил Хирохито с тоской в голосе…
    Хирохито родился через одиннадцать месяцев после свадьбы родителей — в 22 часа 10 минут 29 апреля 1901 г. Отец в тот день находился на приморской вилле в Хаяме. Со здоровьем у августейшего младенца дела обстояли хорошо. Хирохито не исполнилось и трех месяцев, когда его отлучили от матери и перевезли в дом графа Кавамуры. Мать горько переживала разлуку с сыном. Отец и дед единодушно считали, что шестидесятилетний Кавамура (член Тайного совета из клана Сацума) сможет уберечь наследника престола. Через год родился брат Хирохито принц Титибу, его также отправили к Кавамуре. Адмирал в отставке Кавамура был одним из тех в Тайном совете, кто, как правило, противопоставлял свои действия доминирующему клану Тёсю с Ямагатой во главе. Кавамуре доверили охранять мальчиков от когтей Ямагаты.
    Кавамуре доверили дело государственной важности, ведь процент смертности среди маленьких принцев являлся высоким. Кавамура подобрал трех кормилиц: мальчиков кормили каждые 2 часа 15 минут. Сам Кавамура следил за кормилицами, «как тень следует за субстанцией». Жена, дочь и племянницы Кавамуры помогали в уходе за малышами.
    В те дни богатое семейство Симадзу из клана Сацума особое внимание уделяло образованию собственных отпрысков, наняв в воспитательницы англичанку Этель Ховард, служившую раньше воспитательницей детей кайзера Вильгельма II. Кавамуру удовлетворяла «ее приверженность к воспитанию независимого духа, чувства благодарности и сочувствующего сердца». Так что Хирохито и Титибу выросли под ее просвещенным присмотром.
    Во многом благодаря развитию прессы детство Хирохито и Титибу вызывало большой интерес в Японии. Кавамура часто давал интервью: «Дети, и особенно дети из семейств высшего класса, склонны привередничать в еде. Были приняты надлежащие меры, чтобы два маленьких принца освободились от этой плохой привычки. Они частенько капризничают и упрямятся, но это совершенно естественно в их возрасте». Как-то Хирохито перестал есть, бросил палочки и завопил: «Не хочу!» Старик Кавамура внимательно посмотрел на ребенка и сказал строго: «Не нравится — не ешь. Другой еды не будет». И, произнеся сей вердикт, убрал тарелку с глаз долой. После оглушительной тишины наследник принялся хныкать: «Ладно, буду кушать, буду!» Кавамура, прослезившись, отвернулся от корреспондента. С тех пор наследный принц никогда не скандалил по поводу еды…
    Однажды заботы Кавамуры привели к отказу мальчиков слушаться. Выпрямившись во весь рост, он заявил сердито: «Как я устал от Вас, Ваше Императорское Высочество. Позвольте мне покинуть Вас навсегда». Хирохито залился слезами. Наказание одиночеством страшило малыша, а страх также использовался как средство воспитания. Одна из сиделок рассказывала детям особенно страшные истории, становившиеся причиной ночных кошмаров: Хирохито вспоминал, как однажды, проснувшись среди ночи, в ужасе увидел чью-то руку, нависшую над его сердцем…
    Со временем метод поощрений и наказаний возымел действие. Судя по всему, Хирохито с успехом прошел науку подавления своих желаний, приязни и неприязни, привык учитывать мнения других людей, общаться с ними. Согласно рассказам слуги, Хирохито в детстве, даже играя в «ловлю хвостиков» с братьями и другими детьми, «всегда играл строго по правилам и никогда не жульничал».
    Мальчиков поощряли играть в самураев. Хирохито очень любил белого коня-качалку с длинной гривой, спадающей на глаза, по прозвищу Белоснег.[18] На одной из детских фотографий Хирохито мы видим его в белом кружевном платье и в перчатках для верховой езды, сидящим с серьезным видом верхом на деревянном боевом коне. Позже Хирохито даст уже настоящему любимому коню такое же имя, но императорский двор предпочтет публично упоминать о коне по кличке Белый Снег[19] (в английском написании).
    Канродзи, бывший слугой у юного Хирохито, так описывал его внешность: «Широкий, умный лоб; открытые, ясные глаза и густые брови». Лицо Титибу — несколько шире, с резкими чертами, с «глазами и линией губ, говорящими о независимости характера». Титибу вспоминал, как, стоило ему оседлать деревянную лошадку, Хирохито подбегал к нему со словами: «Опасно, опасно!» Если Титибу начинал выклянчивать игрушки у брата, Хирохито немедленно отдавал их, прекрасно зная, что тот быстро потеряет к ним интерес. Воспитатели поддерживали такое поведение Хирохито. В Японии известно выражение «победа через поражение», и в исторической ретроспективе страны можно найти немало наглядных примеров жизнеспособности подобной тактики. Хирохито был щедр, но не настолько, чтобы отдать брату и трон, несмотря на тех, кто хотел бы видеть на троне Титибу.
    После смерти Кавамуры оба принца возвратились к родителям и стали жить во дворце Аояма, где образовался своеобразный детский сад, куда входили еще пять мальчиков, сыновей пэров. В детском саду имелись три комнаты, разделенные раздвижными дверьми. На полу лежали циновки татами, диванные подушки крепились ремнями к дворцовым колоннам (чтобы дети, устроив беготню, случайно не пострадали). Ежемесячно один день посвящали выезду из дворца. Хирохито очень любил походы в зоопарк. Став старше, наследник увлекся биологией.
    В семь лет Хирохито пошел в Школу пэров. Через год к нему присоединился Титибу, потом третий брат — принц Такамацу. Деканом Школы пэров (отделение мальчиков) служил толстяк Иси Кундзи по кличке Чурбан. Декан любил «заложить за воротник», но чувство долга удерживало его от дурной привычки все время пребывания наследника в школе. Когда Хирохито наконец получил аттестат, Чурбан провозгласил: «Теперь мне нужно наверстать упущенное за все десять лет!» Некоторые мальчики жили на полном пансионе, но три принца ежедневно ходили в школу пешком из дворца Аояма. Директор школы генерал Ноги вспоминал, как наследный принц чуть ли не на ощупь находил пуговицы на одежде и шнурки на ботинках. Хирохито страдал от близорукости: императорский двор официально не признавал за наследником дефекта зрения, поэтому очки ему не полагались. Многие проблемы Хирохито в школе возникали именно из-за близорукости. Мышцы и нервы противились насилию, неуверенная походка Хирохито являлась проявлением атаксии,[20] которой страдал в детстве и дед Хирохито, но в менее выраженной форме. Естественно, наследник не блистал в школе на занятиях по гимнастике. Впервые взяв в руки клюшку для гольфа, Хирохито послал мяч круто вверх прямиком в кусты… Постоянная фрустрация объясняла его погруженность в себя и его причуды. Возмужав, Хирохито научился скрывать неуклюжесть. Однако прогрессирующее искривление позвоночника — сколиоз — привело к тому, что одно плечо Хирохито опустилось, и скрыть сутулость он не мог при всем желании. К концу 1940-х гг. Хирохито стал на три дюйма ниже ростом, чем в молодости…
    Генерал Ноги был суров, но справедлив. Фанатик чистоты, он каждый вечер сам стирал свое белье. Обучал бою с мечами. Мальчики старшего возраста тренировались с настоящими мечами, отрабатывая удары на свиньях. В древности молодые самураи тренировались на телах казненных преступников.
    Ноги обожал лыжный спорт и скалолазание. Лично финансировал первую японскую арктическую экспедицию. К вящей радости директора, второй сын императора Титибу, заядлый спортсмен, оказался способным разделить его страсть к лыжне и скалам. Титибу к тому же стал неплохим гребцом, ходил на лодке вдоль побережья близ Хаямы. Старший брат в это время прогуливался по песку и собирал после отлива экземпляры для своей коллекции…
    Впрочем, существовал вид спорта, который любил и Хирохито, — сумо. В детстве он брал уроки этой борьбы и благодаря им научился тверже стоять на ногах, держать осанку. Любовь к сумо Хирохито пронес через всю жизнь. На одной из редких опубликованных фотографий мы видим широко улыбающегося Хирохито в возрасте девяти лет, ведущего поединок с тренером. Титибу сумо не интересовало абсолютно.
    Оба принца спали в одной комнате, находясь вместе днем и ночью вплоть до кончины деда Мэйдзи. Прошло время, и Хирохито официально стал наследным принцем и переехал во дворец Тогу. Изоляция в Тогу становится для меланхоличного Хирохито настоящим испытанием: он не умел легко заводить себе друзей. В своих воспоминаниях Титибу говорит о Хирохито с искренней любовью, приводит отрывки из бесед с ним. Они мечтали быть самураями, жить совсем иной жизнью!
    «Мой брат: Мне нравится жить просто, однако наше положение нас обязывает.
    Я: Верно. Мы не вольны в своих поступках.
    Мой брат: Даже аристократы не свободны.
    Я: Быть аристократом делу не поможет. Лучше б нам родиться самураями».
    В отличие от крайне стеснительного брата, Титибу слыл уверенным в себе молодым человеком с легким характером, веселым, приятным, напористым. Он был любимчиком деда. Периодически, в 1920-х, 1930-х и 1940-х гг., возникали слухи, будто Мэйдзи, или Тайсё, или назывался какой-либо иной клан, хотел бы видеть на троне Титибу. Чуть что, тут же во дворце начинали перешептываться, будто принц Титибу поступил бы лучше и добился бы большего… Кроме того, Титибу являлся любимчиком матери. Источники в венценосном семействе настаивают: Садако «очень любила» Титибу.
    Для продолжения образования августейших братьев основали специальное учебное заведение — так называемый «Институт наследного принца» (по сути, школа средней ступени). Возглавил школу знаменитый адмирал Того (выходец из клана Сацума), герой Цусимского сражения с русским флотом. Школа разместилась в деревянном здании в западном стиле на территории дворца Таканава. Здесь оборудовали учебные лаборатории и аудитории с наглядными пособиями, географическими картами и тому подобным. Хирохито лично ухаживал за комнатными растениями. Наследник с пятью однокашниками провели в стенах Института наследного принца семь лет. Подъем в 6 утра, завтрак, 20-минутная прогулка на свежем воздухе. Занятия — с 8.00. После занятий — обед. После обеда — часы самостоятельной работы. Ближе к вечеру — спортивные игры (бейсбол, теннис, гимнастика, верховая езда и фехтование). После ужина — короткая прогулка, свободное время, отбой. В свободное время Хирохито вел дневник (он начал его на шестом курсе, записи вел в дешевых записных книжках). За исключением разрозненных коротких отрывков, дневниковые записи Хирохито остаются по сей день неопубликованными и хранятся в закрытых архивах императорского двора. Хирохито не проявлял особых талантов в музицировании, искусствах и ремеслах, литературной композиции. Учебная нагрузка подстраивалась под него. Вышеперечисленные предметы не считались, впрочем, достойными особого внимания настоящего мужчины. Настоящий мужчина прежде всего должен быть воином! Хирохито, несмотря ни на что, оставался все тем же интровертом, излишне педантичным и насупленным. Воспитатели, памятуя об указаниях Ямагаты, нагружали наследного принца уроками верховой езды, военного дела, французского языка. Большинство детей японской знати обучалось английскому, но французский в то время оставался международным языком дипломатии и аристократии. Позднее Хирохито изучал и английский, но особенно не преуспел.
    Шло время, осанка и проблемы со зрением Хирохито становились предметом особой заботы двора. Деревья на южной стороне дворца спилили, чтобы наследник мог упражняться в фокусировании взгляда на океанскую гладь и таким образом укреплять глаза. Но зрение ухудшалось. Врачи советовали обзавестись очками. Императорский двор выступил категорически против. Сын Неба, и в очках? В конце концов Хирохито разрешили надевать очки в «домашней обстановке». Все братья Хирохито, за исключением Такамацу, страдали близорукостью. Для исправления осанки наследника изготовили специальное кресло. Хирохито предписывалось плотно удерживать предплечья на подлокотниках, грудь вперед. Для чтения предусматривалась специальная подставка на уровне глаз…
    По иронии судьбы, опасения по поводу здоровья Хирохито на поверку оказались в большинстве своем сильно преувеличенными. Титибу считали здоровее, атлетичнее, грациознее, скоординированнее в движениях, его манеры полагали более изысканными. И все же, несмотря на исключительно бурные зрелые годы, Титибу несколько последних лет жизни фактически являлся инвалидом и умер от туберкулеза в возрасте сорока лет. Хирохито же, несмотря на физические недостатки, дожил до преклонных восьмидесяти семи лет и до конца дней сохранял ясный ум.
    …Хирохито готовили к «великому одиночеству трона». По субботам он посещал родителей в императорском дворце. Раз в неделю приходили братья. В остальное время компанию ему составляли гофмейстеры, помощники, слуги и охрана. Изредка Хирохито удавалось посмотреть какой-нибудь кинофильм…
    3 ноября 1913 г. Хирохито официально провозгласили наследником престола. Здоровье отца к тому времени стало совсем плохим. Остро встал вопрос о помолвке. Хирохито участия в выборе собственной жены не принимал: так было всегда, с времен изначальных… В газетах публиковались фотографии возможных кандидаток. Поначалу их насчитывалось около десятка. Императрица Садако периодически наносила визиты в Школу пэров, подыскивая подходящих невест для сыновей. Наконец Тайный совет одобрил три кандидатуры. Одну из девушек предложил генерал Ямагата, то есть клан Тёсю. Остальные две, выбранные Садако и Тайсё, являлись ставленницами трех противоборствующих Тёсю кланов (Идзу, Хидзэн и Сацума). Тайная война продолжалась пять лет и была исключительно ожесточенной, даже по японским меркам. В японской прессе мелькали оскорбительные для кандидаток заметки, противники не гнушались грязными инсинуациями, подлой клеветой, и даже угрозами ритуального самоубийства. Неудивительно, ведь разыгрывалась последняя битва императрицы Садако с Ямагатой.
    До сих пор Ямагата сохранял за собой огромную власть. Нити его паутины тянулись к военному ведомству, полиции, тайной полиции, министерству юстиции, сановной бюрократии и уголовному миру. Достаточно сказать, что престарелому Ямагате было «запрещено уходить в отставку». Эта шарада означала следующее: Ямагата незаменим! Его влияние на дворец и правительство теперь объяснялось и присутствием «его людей», в свое время лично расставленных им. В эпоху Мэйдзи Ямагате пришлось «стушеваться» перед Ито, великим импресарио Реставрации. После насильственной смерти Ито влияние Ямагаты на Тайсё ограничивалось непредсказуемой натурой и упрямым сопротивлением молодого императора, поддерживаемого сторонниками противоборствующих Тёсю кланов под предводительством Сацумы. Не следует забывать: Япония имеет многовековую историю нейтрализации, изолирования, травли, смещения, убийства правящих императоров, зачастую сопровождавшуюся возведением на трон послушных чужой воле наследников. По его собственному признанию, Ямагата сподобил родную бабушку на самопожертвование… Неудача с Тайсё, таким образом, вынудила Ямагату быть «внимательнее» с Хирохито в выборе невесты. Выбор невесты для императора — тонкое искусство, совершенствовавшееся в Японии на протяжении двух тысячелетий. Супруга императора — это прямой доступ того или иного клана во дворец, господство над троном.
    Выбор Ямагаты пал на княжну Токико из регентствующей семьи Исидзё клана Фудзивара. Супруга покойного Мэйдзи была из Исидзё.
    Естественно, родители Хирохито имели влияние на выбор невесты, но пресловутый «консенсус» значительно нейтрализовывал это влияние. Интрига казалась неизбежной. Родители Хирохито нуждались в союзниках, разработав хитроумную стратегию «двух кандидаток». Первая кандидатура — княжна Масако, дочь князя Насимото. Масако являлась любимицей Садако и племянницей ее близкой подруги еще с детских лет Набэсимы Набуко. Родители девушки происходили из кланов Идзу и Хидзэн, ненавидевших Тёсю. Враг моего врага — мой друг, поэтому они были очень хорошими друзьями клана Сацума.
    Запасная кандидатура — княжна Нагако, старшая дочь князя Куни Куниёси. Леонард Мосли, автор книги о Хирохито, отмечает, что отец Нагако — «один из самых милых шельмецов в кругах японской аристократии». Якобы отец Нагако произвел на свет восемнадцать детей (девять — от супруги, девять — от наложниц). В действительности «шельмец» являлся Нагако дедом, а не отцом. Настоящий отец Нагако имел солидную репутацию и, как мы увидим ниже, он еще будет иметь возможность доказать это с присущим ему достоинством. В 1916 г., когда имя Нагако попало в список претенденток, ей исполнилось четырнадцать лет. Во дворец Нагако впервые вошла вместе с матерью в девять лет — визит вежливости императрице после смерти императора Мэйдзи, но уже тогда императрица Харуко отметила Нагако и даже попросила ее мать прислать фотографию дочери. В дальнейшем между Харуко и юной княжной установились теплые, доверительные отношения. Именно Харуко впервые завела с Садако разговор о Нагако в качестве возможной невесты для Хирохито.
    Привлекательная, серьезная девушка. У нее много подруг-христианок, для Садако это немаловажно. Что касается вероисповедания Нагако, то тут мы можем лишь строить предположения (как и с Садако), так как ни один из членов императорской семьи официально не признал себя приверженцем христианской веры. Синтоистские и буддистские фанатики, наличествующие в любой религии или культе, не простили бы им этого.
    Вопрос о женитьбе наследного принца стал причиной очередного витка напряженности в противоборствующих лагерях «изоляционистов» и сторонников большей открытости Японии для Запада. Ямагата манипулировал обоими лагерями с единственной целью — подорвать растущее влияние Садако.
    Императрица Садако и сама являлась умелым стратегом. Действовала осторожно и последовательно. Друзья характеризуют ее как «очаровательную, жизнерадостную, с тихим голосом», но всегда настороже. Задав вопрос, Садако теребила пальцами подол… Никто в императорском дворце не мог действовать без оглядки на ее силу и влияние. Императорский двор постепенно пополнялся ее агентами. Садако не позволяла гофмейстерам угрожать себе и контролировать поступки (гофмейстеры пытались регламентировать даже ее приватные встречи с подругами).
    Один из обозревателей, Коидзуми Синдзё, отмечал: «Садако — мудрая и чуткая женщина, с удивительной способностью рассуждать по-мужски здраво. Совершенно естественно, что многие наши ведущие персонажи, в особенности граф Макино и барон Сидэхара, искали благоприятную возможность говорить с ней».
    Восхищались Садако не все. Премьер-министр Хара, ставленник Ямагаты, горько сетовал на проблемы, вызванные «недееспособностью» императора Тайсё и растущим влиянием императрицы Садако. Хара не принадлежал к Тёсю, но его супруга происходила из Тёсю… Хара был озабочен давлением со стороны императрицы и ее союзников-христиан. Он горячился: «В последнее время обстановка складывается неблагоприятно: действовать приходится только с одобрения императрицы. Боюсь, такое положение может в будущем привести к опасным злоупотреблениям».
    Школа пэров представила подробный отчет об успеваемости кандидаток; глава императорского двора лично наносил визиты семьям; придворные медики скрупулезно прощупывали и простукивали каждый дюйм. Ничего подозрительного не обнаружили.
    К 1917 г. Ямагата, собрав достаточно сил, отклонил кандидатуру княжны Масако. Главным аргументом выдвинули то, что Масако не принадлежит к клану Фудзивара, — формальная отговорка, но именно по формальной причине легче всего и набрали большинство голосов против. Масако выдали замуж за корейского наследного принца, дабы установить более тесные отношения между двумя странами.
    Ямагату не устроила и княжна Нагако. Во-первых, ее выбрала Садако. Во-вторых, мать Нагако из враждебного клана Сацума (Симадзу). В-третьих, дед по отцовской линии являлся отъявленным противником Тёсю, стоял на стороне сёгуна в 1868 г. В 1875 г. его помиловал Мэйдзи, а восемь лет спустя его семейству — Куни — жаловали право называться частью императорской семьи. Ямагате необходимо было найти какую-то более весомую зацепку, иначе он рисковал проглотить горькую пилюлю.
    В январе 1918 г. Ямагата ненадолго покинул Токио. Садако и Тайсё спешно заключили негласное соглашение с родителями Нагако. Ямагата еще не успел вернуться, а уже объявили о состоявшейся помолвке. На этот раз Ямагату застали врасплох, и он с удесятеренной энергией принялся искать повод уничтожить девицу. Высказал возмущение, ведь его не поставили в известность, «не информировали о переговорах», не дали возможность «представить свои возражения». Все, что он смог, — выставить помолвку как «неофициальную».
    В качестве невесты Хирохито Нагако провела последующие два года в изучении придворных премудростей, протокола и этикета. За все это время она видела Хирохито несколько раз на официальных церемониях, и только.
    А Ямагата не терял времени даром. Он пошел в контрнаступление. На Тайсё оказывалось колоссальное давление, но он стоял на своем. В ноябре 1919 г. у него случился первый обширный инсульт. Восемнадцатилетний Хирохито принял на себя участие в официальных мероприятиях.
    Инсульт стал шансом. Теперь никто не мог знать, как долго протянет Тайсё. Тайсё — инвалид. Князь Сайондзи, Ямагата и премьер-министр Хара начали энергичную кампанию за официальный отход Тайсё от дел и объявления регентом Хирохито. Вместо того чтобы скрыть правду о состоянии здоровья императора, как это было в случае с Мэйдзи, Ямагата раструбил о болезни Тайсё в прессе. Состояние Тайсё ухудшалось день ото дня… Далее, Хара и Ямагата пришли к согласию в дележе власти: «Политика — дело правительства, а императорский двор — гэнро». Премьер-министр займется политической рутиной, Ямагата и Сайондзи возьмутся за разработку стратегии двора и влияние на Хирохито через барона Накамуру (главу императорского двора, выходца из Тёсю). Ямагата настоятельно рекомендовал премьер-министру Харе не злоупотреблять гостеприимством двора.
    Хирохито — регент! Вот теперь необходимо позаботиться о его браке. Что до произошедшей помолвки, ее еще не поздно объявить несостоятельной. Главное — отыскать компромат на Нагако или ее родственников. Люди Ямагаты трудились в поте лица, пытаясь найти хоть какую-то зацепку. Есть! В конце 1920 г. пресса взрывается сенсационной новостью о «тревожных событиях во дворце» — битве «в рядах влиятельных придворных и правительственных сановников». Журналист Морган Янг называет происходящее «отвратительной склокой на ступенях трона».
    Ямагата заговорил об ужасном генетическом пороке в семействе Нагако — по линии Симадзу — Сацума. Семейный врач Ямагаты доктор Хираи обнаружил некую статью в медицинском журнале, написанную специалистом по проблемам наследственности, где обсуждался вопрос о наследственном дальтонизме в семействе Симадзу. На основании статьи Ямагата заключил: предки Нагако страдали цветовой слепотой (дальтонизмом), значит, семейство Нагако имеет дурную наследственность! Не идя дальше, Ямагата тем не менее давал ясно понять, что у Сыновей Неба и без этого достаточно проблем биологического свойства.
    Без предварительных консультаций с императором, императрицей или наследным принцем Ямагата заслал к отцу Нагако, князю Куни, ходоков, взывая к чувству патриотизма, обращаясь с просьбой отозвать кандидатуру дочери от высочайшего рассмотрения и не подвергать императорский род генетическим напастям. Поддерживаемый премьер-министром Харой и бароном Накамурой, Ямагата настаивал на священном долге каждого японца защищать чистоту императорской родословной. Конечно, князь Куни не должен претерпеть излишних невзгод от изменения его с дочерью плана. Семейная пара уважаемых придворных аристократов из клана Тёсю заверила князя: он не останется внакладе в случае отмены помолвки.
    Князь Куни пришел в ярость. Он направил императрице Садако пространный меморандум, выдержанный в сухом официальном стиле: «Я… предпринял все от меня зависящие шаги в вопросе проверки сведений о случаях цветовой слепоты в моем роду, прежде чем принять августейшее предложение, и пришел к выводу, что вышеназванная особенность практически ничтожна… Есть только две причины, по которым я счел бы категорически неизбежным отменить помолвку моей дочери с Наследным Принцем. Первое — если Ваши Величества Император и Императрица и сам Наследный Принц полагают таковую отмену целесообразной. Второе — если мне представят неопровержимые доказательства того, что этот брак явится причиной неизбежной слабости императорского рода в будущем. Ваше Величество найдет засим приложенный полный отчет о природе заболевания цветовой слепотой в моем роду и возможности ее передаваемости… Прошу Ваше Величество изучить данный вопрос и облагодетельствовать меня Своим августейшим ответом».
    В самом деле, авторитетное медицинское исследование, приложенное Куни, сообщало не о «цветовой слепоте», а «цветовой слабости». Ямагату уличили в преувеличении.
    Ожидая ответа от императрицы Садако, князь Куни угрожал «опустить занавес и прекратить сей омерзительный эпизод» весьма радикальным способом. В письме к князю Фусими, противнику брака, отец Нагако хладнокровно анализирует сложившееся положение: «Именно императорский двор просил руки моей дочери. Если помолвка будет расстроена, инициатива должна исходить от него же. Следует отметить: в этом случае я буду вынужден дать ответ на поругание достоинства моего лично и моей семьи, лишив жизни как Нагако, так и себя».
    Нагако вопрошала у князя Фусими: «Принадлежит ли эта идея Их Величествам Императору и Императрице? Или некто посторонний поднял шум, стремясь досадить нам?»
    Угроза князя разнеслась быстро. Премьер-министра Хару поразило «удивительно недостойное поведение» Куни.
    Новость достигла берегов Темного океана… Ко всеобщему удивлению, головорезы Тоямы Мицуру, хранившие не одно десятилетие верность Ямагате, выступили против него. Темный океан занялся распространением памфлетов на Ямагату… Утверждают, будто учитель Хирохито по этике сумел настроить Тояму против Ямагаты, выразившего неуважение к трону. Толпы студентов вышли на улицы с лозунгами «Смерть Ямагате», «Накамура оскорбил императора». Ямагата усилил охрану. Возможно, клан Сацума потребовал у Темного океана вернуть какие-то долги…
    Большинство обозревателей выразили удивление развитием ситуации в скандальном ключе. Один из японских источников утверждал: Ямагате «нравилась» кандидатура княжны Нагако, и он «очень опечалился», прослышав о неполадках с ее генами. Как грустно, что отец девушки оказался черствым и безрассудным, заявив о своем плане выпустить кишки себе и дочери, дабы искупить позор! В конце концов сторонников «чистоты крови» (и Ямагату в том числе) превзошли сторонники «искупления позора». Угроза князя Куни покончить с собой и дочерью сыграла на руку противникам Тёсю. Журналист Морган Янг отмечал: «Непостижимо, почему всесильный Ямагата довел дело до подобного состояния». В декабре 1920 г. Ямагата обратился с письмом к князю Куни, где говорит о душевных метаниях по поводу состоявшейся без его ведома помолвки. Длина письма составила 12 футов.[21] Суть же проблемы излагалась несколькими мазками кисточки: «Помолвка состоялась за нашей спиной. Если бы нас поставили в известность о переговорах, то мы бы смогли загодя изложить Вам и свою скромную точку зрения».
    В излишней эмоциональности Ямагата зашел слишком далеко… Пятно такого размера оказалось чересчур заметным даже для старого паука. Союзнику Ямагаты, барону Накамуре, главе императорского двора, пришлось подать в отставку из-за промаха своего патрона. Противники Тёсю ликовали. Соль на рану добавило известие о назначении по-светски учтивого графа Макино (клан Сацума) на оставленную Накамурой должность.
    Один из стародавних врагов Ямагаты, лидер Конституционно-прогрессивной партии Окума, заявил: «Долг князя Ямагаты — незамедлительно подать в отставку со всех постов, не говоря уж о выходе из гэнро, и представить прошение о прощении императору и всей нации. В противном случае у него не будет никаких шансов успокоить японскую общественность, глубоко возмущенную его неблаговидной позицией». (Прямолинейный Окума любил повторять: на мне много шрамов, но ни одного со спины.)
    10 февраля 1921 г. в газетах опубликовали официальное заявление императорского двора о подготовке к церемонии бракосочетания наследного принца Хирохито. Ямагата обратился к императору с письмом, начинающимся традиционно: «Я всего лишь простой солдат». Ямагата просил об освобождении со всех постов, лишении придворного ранга, княжеского титула и государственных наград. Императрица Садако позволила просителю смиренно ожидать ее Высочайшего решения несколько месяцев. В конце мая 1921 г. Ямагата получил официальную аудиенцию у угасающего императора Тайсё, холодно передавшего ему письменный отказ в отставке. Генерала извинили. Все посты, титулы, лояльность к нему сохранялись (хороший пример «победы через поражение»). Император и императрица, которых он стремился унизить и уничтожить, сыграли более тонко и, наконец, простили его — поставили на место. Этот визит во дворец стал для Ямагаты последним.
    Публично генерала оправдали. Лично — уничтожили. Ямагата умер следующей зимой. На протяжении дальнейших трех десятилетий Садако и ее приверженцы будут оставаться доминирующей силой в делах дворца. В долгосрочной перспективе, однако, клан Тёсю сохранит особое влияние вплоть до конца Второй мировой войны, когда большинство привлеченных к суду военного трибунала союзников японских генералов окажутся выходцами из этого клана. Садако доживет до тех дней.

Глава 5
НА ВОЛЮ

    В то время как двор Ямато вел битву за невесту Хирохито, в Европе шла полномасштабная война, ставшая самой кровопролитной в мировой истории, а ее итоги привели к коренному изменению баланса сил в мире. К концу Первой мировой войны Соединенные Штаты Америки (вступившие в драку, когда исход войны был практически предрешен, и баснословно нажившиеся на продаже вооружений вкупе с предоставлением колоссальных кредитов) аккумулировали достаточно ресурсов для окончательного смещения с пьедестала ведущей мировой державы — Великобритании. Этот факт оказал глубокое и не до конца осознанное даже поныне влияние на Японию, внеся существенные коррективы во взаимоотношения Токио с Лондоном.
    Великобритания сыграла важную закулисную роль в событиях Мэйдзи. Она первой признала международную легитимность нового императора и правительства Реставрации в 1868 г. Как мы помним, британские торговцы активно содействовали молодым японским радикалам и ведущим кланам в их борьбе с сёгуном. Состоялись тайные сделки по продаже оружия, торговые союзы, кредиты. В последующие за победой антитокугавской коалиции несколько десятилетий Токио посетили члены британской королевской семьи, включая герцога Эдинбургского (в 1869 г.), принцев Альберта и Георга (в 1881 г.), герцога Коннаутского (в 1890 г.) и его сына принца Артура (в 1906 г.), от имени королевы наградившего императора Мэйдзи орденом Подвязки. В Японии побывали также члены августейших семейств России и Германии, но их визиты были не столь часты и омрачались проблемами дележа зон влияния в Северной Азии.[22] В начале XX века Великобритания проводила политику противодействия намечавшемуся альянсу Франции, Германии и России как в самой Европе, так и в Азии. В 1902 г. она заключила с Японией (рассматриваемой как возможный сильный союзник в Азии) двусторонний союз, крайне важный и для Японии. Британия поднимала ее международный авторитет и давала понять, что является единственным и истинным другом Японии. Воистину так.
    Одна из целей Мэйдзи — стать вровень с Западом. В XIX веке западные державы исповедовали принцип «дипломатии канонерок»: какая-либо из них прибегала к силе, проникая в часть Азиатского региона, а остальные устремлялись следом, требуя тех же привилегий. Азию фактически раскроили на колонии европейских сверхдержав, поделили на сферы влияния. Америка вступила в игру в 1898 г., отобрав Филиппины у испанской короны. Япония решительно стремилась избежать подобной незавидной участи.
    Ни одно азиатское государство не воспринималось Западом всерьез. Лишь в начале XX века Японии удалось заставить его считаться с собой. Япония добилась удивительных успехов в создании современных вооруженных сил. Японский МИД на равноправных условиях включился в Большую Игру. Важнейшей внешнеполитической задачей Японии стало вхождение в одну из могущественных коалиций ведущих мировых держав, дабы защитить себя от хищников вроде России[23] и обеспечить дипломатическую и экономическую поддержку японских коммерческих амбиций и территориальных притязаний к материковой Азии. Великобритания возглавила список возможных японских союзников, так как содействовала свержению сёгуна в событиях Мэйдзи и имела множество схожих с ней черт (таких, например, как островная обособленность, монархический строй с некоторыми общими традициями).
    У Британии, с другой стороны, имелось множество причин пойти на альянс с Японией. Не последней из них можно назвать усугубляющуюся проблему сохранения контроля над многочисленными колониальными приобретениями. Англо-японский альянс обязал Лондон и Токио действовать в одной упряжке по защите общенациональных интересов в Северной Азии. Британия содействовала Японии финансами во время трудного для Японии периода, когда та вела в 1904–1905 гг. войну с Россией. Британия оградила третьи страны от вовлечения в этот конфликт. В 1905 г. японский флот разгромил русский тихоокеанский флот. Британцы ликовали, ведь главного противника Британии в Большой Игре, Россию, «потрепали» корабли английской постройки (в большинстве своем). Победившая Япония запросила новые кредиты, которые в последующие несколько лет и предоставили англичане (иногда совместно с американцами). Япония приняла золотой стандарт. Триста обученных в Британии японцев получили работу по организации крепкой банковской системы и финансовых институтов в Японии. Англо-японский договор пролонгировали после окончания русско-японской войны и вновь в 1911 г. — после аннексии Японией Кореи (продемонстрировав таким образом всему миру британскую поддержку Японии в обеих войнах).
    Первая мировая война дала Японии шанс на дальнейшее усиление своего международного влияния; Япония вступила в войну на стороне союзника — Британии. Ее военный флот приступил к защите торговых коммуникаций англичан в Индийском океане, патрулированию подступов к Австралии и Новой Зеландии. Япония направила крейсер и четырнадцать эсминцев в Средиземноморье. Японские суда входили в состав конвоев британских военных транспортов, доставлявших живую силу и технику в Европу из Австралии и Новой Зеландии. Японская армия помогала поддерживать порядок в Сингапуре, Гонконге и Шанхае в то время, когда британские солдаты сражались в Европе. Японские вооруженные силы оккупировали германские владения в Тихоокеанском регионе и германскую военно-морскую базу в Циндао.
    После Первой мировой войны англо-японский альянс оказался под пристальным вниманием США. Вашингтон утверждал: Япония не до конца выполняла свои союзнические обязательства перед Великобританией, так как не участвовала в сухопутных операциях в Европе, а японские компании использовали войну как предлог для проникновения на прежде британские рынки в Восточной и Юго-Восточной Азии. В XIX веке в Азии доминировала Британия, но в XX веке инициатива полностью перешла к США.
    Соединенные Штаты к концу Первой мировой войны аккумулировали колоссальную экономическую мощь и на ее основе все жестче заявляли о собственных национальных интересах. Благодаря крупным военным кредитам, производству военной техники и вооружений, сельскохозяйственному производству и экспорту товаров широкого потребления США стали крупнейшей в мире нацией-кредитором. Ведущие мировые державы оказались в должниках у Америки. Исключение — Япония. Измотанная, деморализованная, стоящая на грани банкротства Великобритания встала перед выбором: США или Япония. Огромные военные кредиты (большинство из которых было выдано американским банкирским домом Моргана) предоставили Вашингтону сильнейшие рычаги влияния. Окрепший «Морган бэнк» сосредотачивает внимание на новых инвестиционных возможностях в Японии.
    Власть Британской короны в Азии клонилась к закату. Уже в недалеком будущем американские коммерческие интересы в этой части света потеснят британские. Британия еще попытается предложить США присоединиться к англо-японскому альянсу, что явило бы миру новые исторические перспективы. Однако США и Япония стали крупнейшими военно-морскими державами… Америка рассматривала Японию уже как своего главного вероятного противника в Тихоокеанском регионе и настроилась категорически против англо-японского альянса. Острота положения требовала экстраординарных дипломатических ходов. В 1921 г. решили отправить наследного принца Хирохито в пропагандистское по сути турне по Великобритании (и отчасти — по Западной Европе). Главным пунктом турне предполагалось сделать Лондон, где, как надеялись в Токио, такой беспрецедентный жест императорского двора будет воспринят адекватно в контексте противостояния с Вашингтоном, настаивающим на роспуске англо-японского альянса.
    До сих пор ни один японский император или наследный принц не выезжал дальше соседней Кореи (отец Хирохито, будучи наследным принцем, посетил ее в 1907 г.). В начале 1880-х гг. Мэйдзи планировал отправиться в Европу, но поездка не состоялась из-за опасений консервативно настроенных придворных за благополучие Сына Неба, окажись он в окружении иноземных влияний. Как бы то ни было, предпринятые Мэйдзи поездки по Японии показали: он плохо переносит дорогу, откровенно скучает и не знает, куда себя деть в пути. В Европе он чувствовал бы себя не лучше! Тайсё приглашали посетить США, но по медицинским показаниям поездка не состоялась. В отличие от Мэйдзи, деятельный Тайсё, вероятно, стал бы прекрасным гостем, но в то время Япония предпочла не «подзадоривать» Британию, не так давно наладив с ней доверительные экономические и военно-политические связи.
    Против визита Хирохито в Лондон выступала армейская «Группа контроля» ультра-националистского толка, набирающая вес в Токио. Рост влияния ура-патриотов чувствовался и в японском МИДе, где англофилы теряли позиции именно тогда, когда требовалось все их усилия для сбережения англо-японского альянса. Здесь будет уместно упомянуть два имени: Ёсида Сигэру и Мацудайра Цунэо. Оба в свое время работали в Лондоне, имели связи в английских правительственных кругах и наладили связи с ключевыми фигурами британского истеблишмента, разделявшими их приверженность делу укрепления дружбы между двумя странами.
    Поездка Хирохито заняла шесть месяцев. Кроме Англии, Шотландии и Франции наследный принц посетил Бельгию, Нидерланды, Италию и Ватикан. Пришедшее в последний момент приглашение посетить США отклонили, чем недвусмысленно продемонстрировали стойкую приверженность Японии стратегическому партнерству с Великобританией.
    Наследный принц покинул Йокогаму 3 марта 1921 г. на борту крейсера «Катори», сопровождаемого крейсером «Касима» (оба — британской постройки). Хирохито сопровождали конюшие двора, военные, слуги, советники, переводчики. В личную свиту входил пятидесятишестилетний двоюродный брат наследного принца — князь Канин Котохито — усатый красавец, подтянутый, стильный. (Князя Канина во Франции часто принимали за парижанина.) Шестидесятипятилетний граф Тинда Сутэми тоже входил в свиту. Он являлся советником Хирохито по политическим вопросам. Тинда получил образование в США, в 1916–1920 гг. служил послом в Лондоне, участвовал в мирных переговорах в Версале. Главным адъютантом Хирохито служил пятидесятитрехлетний Нара Такэдзи — протеже императрицы Садако. Среди остальных членов свиты следует отметить пятидесятидевятилетнего графа Макино (он позже станет главным гражданским советником трона и покинет этот пост в конце 1935 г.). Макино — высокий, худощавый, раздражительный, тонкогубый, прекрасно изъяснялся по-английски, в детстве провел восемь лет в США. В 1919 г. Макино, как и Тинда, принял участие в мирных переговорах в Версале. В свите состоял и Окамура Ясудзи, человек «Группы контроля» и один из членов трио, называвшего себя «Три Ворона».
    В портах захода Хирохито сходил на берег только в сопровождении охраны. Два бронежилета были всегда под рукой. Несмотря на опасения синтоистских жрецов, обошлось без инцидентов. После Окинавы все остановки на пути в Европу — Гонконг, Сингапур, Коломбо, Аден, Суэц, Порт-Саид, Мальта и Гибралтар — являлись британскими владениями. Благодаря англо-японскому соглашению наследного принца тепло встречали в каждом из портов, в его честь гремел салют из двадцати одного орудия с соблюдением всех формальных церемоний. Хирохито коротал время на борту в бассейне, сооруженном на палубе и, по свидетельствам очевидцев, показал себя отличным пловцом. Упражнялся в гольфе, посылая мячи в Индийский океан в предвкушении британского фарватера. Придворные опасались, что наследник может допустить какую-нибудь оплошность в Букингемском дворце или gaucherie[24] в Енисейском дворце, поэтому его каждодневно наставляли в особенностях английского этикета, тайнах французского вина и сыра. Часами он просиживал за столом, накрытым скатертью, уставленным столовым серебром и хрусталем. Хирохито посвящали в тонкости поведения на банкетах, обращению с ножом и вилкой в английском и континентальном стилях.
    На Мальте Хирохито впервые посетил оперу — «Отелло» Верди. Отдал дань уважения 77 японским военным морякам, похороненным на острове: их фрегат, сопровождавший конвой союзников во время Первой мировой войны, уничтожил противник.
    Позже началась паника по поводу гардероба. Ёсида, первый секретарь посольства Японии в Лондоне, нанял портного из «Севиль Роу» и отправил его в Гибралтар снять мерки. Затем портной спешно возвратился в Лондон и принялся за работу. Когда «Катори» прибыл в Портсмут, гардероб был готов. Никто и не предполагал, что Хирохито понадобится форма офицера британской армии — поэтому, когда Хирохито пожаловали чин почетного фельдмаршала британской армии, ему в спешке сошьют и такую. (В 1941 г., после нападения Японии на британские колонии в Азии, Хирохито будет лишен этого почетного звания.)
    А пока Хирохито отращивал свою школьную стрижку под «ёжик». Ему было необходимо подготовиться к появлению в Палате представителей английского парламента, приемам и обедам, визитам в британские банки, в Оксфорд, Кембридж и Эдинбург, в сельские имения и замки, на поля для гольфа, ручьи с форелью. Ему предстояло также стать кавалером ордена Подвязки.
    По-французски он изъяснялся весьма прилично; что же до английского, то и здесь наблюдался значительный прогресс. 9 мая 1921 г. «Катори» вошел в гавань Портсмута. На берегу Хирохито встретил принц Уэльский (вероятно, от смущения Хирохито не смог произнести ни слова на родном для принца языке). И к лучшему — официальные переводчики смогли «профильтровать» его речь. Августейшие особы добрались на поезде до Лондона. На вокзале «Виктория» их встретил король Георг V, и все вместе направились в карете в Букингемский дворец. По обеим сторонам дороги их восторженно приветствовали толпы англичан.
    Хирохито провел в гостях у Виндзоров три дня и три ночи. Вечером первого дня во дворце состоялся грандиозный банкет, самый пышный за военное и послевоенное время, где присутствовало сто двадцать восемь персон. Король Георг, произнося тост, упомянул о совместном с братом Альбертом визите в Японию в 1881 г., о том радушии, с которым их приняли император Мэйдзи и императрица Харуко.
    Японский военно-морской атташе в Лондоне адмирал Такэсита Исаму, бывший одним из переводчиков Хирохито в его турне по Великобритании, отмечал: «Высказывания наследника, сдержанные и убедительные, произносились сильным и уверенным голосом. Наследный принц держался с гостями непринужденно, как с британцами, так и с японцами. Приятная улыбка не покидала его уст. В Японии вряд ли кто мог вообразить, каким серьезным и по-приятельски свободным в действительности является Хирохито. Наследный принц держался ровно с любым собеседником, независимо от титула и общественного статуса, и всегда находил общую тему для разговора. Неудивительно, ведь в его венах течет древняя императорская кровь 2500-летней династии — и это чувствовал каждый».
    Ёсида Сигэру описывал прием, оказанный Виндзорами Хирохито, как «необыкновенный». Наследному принцу выразили «почтительное расположение» все слои британского общества, от высших до низших, утверждал Ёсида, объясняя таковое расположение «врожденными прекрасными качествами Хирохито, [его] простой и естественной naivete,[25] [его] добродетельной скромностью». Хирохито приветствовал Виндзоров «как родственников по крови».
    Коммуникабельность Виндзоров — в сравнении со строгим японским этикетом — нечто такое, чего ни Хирохито, ни его свита не видывали прежде. Король Георг мог запросто заглянуть в апартаменты Хирохито во время завтрака — в одних брюках, открытой рубашке, подтяжках и тапочках — и ничтоже сумняшеся похлопать наследного принца по спине (свита Хирохито от этого теряла дар речи).
    «Надеюсь, мой мальчик, — заявил Георг, — что Вы ни в чем не будете нуждаться, находясь здесь. Если Вам чего-нибудь недостает, только скажите! Никогда не забуду, как Ваш дед принимал меня и моего брата в Йокогаме. Всегда хотел отблагодарить его за оказанную любезность». Хохотнув, добавил: «Боюсь, однако, что у нас здесь нет гейш. Ее Величество не разрешает!»
    Хирохито был тронут… «Я чувствую себя глубоко польщенным, когда король Георг говорит со мной, как со своим сыном». Из дружеских бесед с королем Хирохито вынес «знание английской политической жизни, полученное из первых рук». Кроме того, Хирохито отметил очевидную любовь британских подданных к своему монарху.
    Лорд Керзон, министр иностранных дел Великобритании, дал прием в честь наследного принца в «Карлтон Хаус Террас». После ленча состоялось выступление балерины Анны Павловой (принятой японцами за «французскую танцовщицу»). Позже Керзон будет превозносить «интеллект, дружелюбие, достоинство манер и предупредительность» Хирохито, а премьер-министр Великобритании Ллойд Джордж назовет Японию «верным союзником». Все эти события с их «сердечностью и гомоном» представляли совершенную диковину для японцев, по крайней мере для японской аристократии. Несмотря на пострадавшую от излишней впечатлительности часть своей свиты, Хирохито преуспел в необычной для себя обстановке, и его повсюду принимали очень тепло.
    После Букингемского дворца японцы переехали в Честерфилд-Хаус в качестве гостей британского правительства. Последовали очередные приемы вперемежку с ознакомительными поездками. Хирохито надел новую для себя форму почетного британского фельдмаршала Санхерста, Алдерсхота и Кемберли. В Оксфорде наблюдал за регатой, в Кембридже посетил университетскую библиотеку, где его возвели в почетные доктора права. В Лондоне в течение часа позировал некоему Августу Джону (портрет ныне находится в императорском дворце в Киото). Счастливый художник отметил у Хирохито непослушный чуб, который его слуга постоянно пытался пригладить…
    19 мая — поездка по железной дороге на север, в Эдинбург. В Эдинбургском университете Хирохито получил очередную докторскую степень. Остановился во дворце Холируд, затем переехал в замок Блэр в Шотландии в качестве гостя герцога Этолла. Хирохито радушно встречали в шотландских деревеньках, где впервые лицезрели японских джентльменов. Официальные хроникеры Хирохито отмечали: «милые сельские девушки» украсили его венками из цветов. Это был блестящий ход — предоставить японцам возможность ощутить вкус простой сельской жизни, далекой от суетного церемониала Лондона.
    Замок Блэр являлся украшением громадного поместья. Здесь Хирохито много гулял по тропинкам узкой горной долины, ловил рыбу. Майлс Лэмпсон (один из организаторов программы визита наследного принца из МИДа Великобритании) пришел к заключению, что одним из «гвоздей программы» шотландского этапа визита следует признать «…посвящение наследного принца в благородное искусство проводки при ловле лосося». На прощальном банкете в честь Хирохито в Блэре представители ведущих английских и шотландских аристократических семейств округи свободно общались со своими слугами, пастухами и фермерами (пришедшими с женами и детьми). Вино и виски, завывание волынок, богатые и бедные пьют, поют и танцуют вместе… В конце праздника оркестр герцога исполнил национальный гимн Японии — Кимигайо — на волынках!
    Хоть Хирохито и не принимал участия в веселых танцах, вечер ему очень понравился. Зрелище танцующего с деревенской женщиной герцога и герцогини, отплясывающей с неотесанным фермером, вдохновило одного из членов свиты Хирохито на следующее глубокомысленное замечание: «Истинная демократия, без деления общества на классы!» Для «птицы в клетке» подобная атмосфера казалась удивительной и освежающей переменой, так не похожей на японский императорский протокол. Хирохито с энтузиазмом заявил: «Как бы было замечательно, если б [японская] императорская семья могла позволить себе нечто подобное и непосредственно общаться с народом!» На судоверфи в Глазго наследный принц был потрясен, когда рабочие, завидев его, не склонились в поклоне, а, наоборот, стремились пожать ему руку! По окончании визита в Шотландию герцог Этолл презентовал Хирохито добрую толику настоящего шотландского виски, чтобы было чем «промочить горло» на пути домой…
    Несмотря на туманную будущность англо-японского альянса, визит признали весьма успешным. Впервые в истории японская августейшая особа привлекла к себе пристальное внимание мировых масс-медиа. Лондонская «Таймс» назвала Хирохито «скромным и благородным принцем» и продолжила: «Одним из самых ценных активов наследного принца… является разительное сходство (как внешнее, так и по характеру) с дедом — великим императором [Мэйдзи]. Это сходство широко обсуждается на протяжении последних двух или трех лет, благодаря известиям о плохом самочувствии императора [Тайсё]. Наследный принц часто замешает его на аудиенциях с иностранными послами и других придворных мероприятиях. Следует заметить, многие придворные не скрывают слез, отмечая поразительную общность наследного принца с дедом в манерах и внешности».
    Советники Хирохито недоумевали. Хирохито вел себя настолько хладнокровно и уверенно, что пошли слухи, будто за границей находится не он, а его дублер. Прослышав об этом, принц Уэльский (будущий король Эдуард VIII) пошутил: впервые в жизни он оказался в компании с «призраком».
    Японская пресса освещала визит исключительно в сухом протокольном стиле. Лишь некий дамский журнал посвятил целый номер подробному описанию программы Хирохито в Европе, впечатлениям официальных лиц из императорской свиты, картам маршрутов и многочисленным фотографиям. Японок торжественно заверяли: наследный принц ведет себя с подобающим достоинством.
    Одна из загадок европейского турне Хирохито не разгадана и по сей день. Некий западный биограф утверждает, будто «в Японии не затихают слухи, как на каком-то этапе европейского турне Хирохито выпал из поля зрения своей свиты по крайней мере на 24 часа, развлекаясь с британскими гейшами». Якобы принц Уэльский сподвиг Хирохито на этот шаг в Букингемском дворце: поздно ночью, когда члены свиты сладко почивали, принц Эдуард умыкнул Хирохито прямо из-под носа и увез в один из лондонских закрытых борделей… Ну это уж слишком, господа! Японская сторона соблюдала строжайшие меры безопасности! Принц Эдуард, с другой стороны, имел весьма далекий от действительности публичный имидж этакого бонвивана[26] — возможно, здесь кроется отгадка живучести такого рода исторических небылиц.
    Если Хирохито и имел подобный «опыт», то больше шансов на его осуществление у него было в другом месте европейского турне — в Париже, в компании князей Хигасикуни, Асаки и Китасиракава, которых он называл «дядьями».
    Ведь, исключая великолепный обед в Елисейском дворце от имени французского президента и ответный банкет в стенах посольства Японии, остальная часть пребывания Хирохито во Франции считалась неофициальной. Хирохито показали Версаль. Наследный принц спустился в парижское метро, где получил строгое внушение от кондуктора за попытку втиснуться в переполненный вагон. «Я получил тогда изрядный нагоняй», — вспоминал позже Хирохито с кривой усмешкой… В отличие от Британии, где ему пришлось во многом полагаться на переводчиков, во Франции наследник чувствовал себя гораздо свободнее. Он изъяснялся и читал по-французски весьма недурно, поэтому инцидент со своим «Gallic reprimand»[27] в парижской подземке он с полным на то правом мог смаковать от души… Выйдя из метро, Хирохито засунул билет в карман. Он хранил его до конца своих дней, то есть до 1989 г.
    В компании троих «дядьев» Хирохито провел большую часть времени во Франции. Князья Асака и Хигасикуни являлись единокровными братьями, Китасиракава приходился им двоюродным братом. «Дядья» были одногодками, вместе учились в Школе пэров, после ее окончания все вместе поступили в Военную академию в Токио, получили офицерские чины, женились на дочерях императора Мэйдзи. Дочери Мэйдзи получили богатое приданое вкупе с обширными землями. Асака и Китасиракава построили по дворцу в Таканаве (самый южный район Токио). Вид из окон — на Токийский залив. Хигасикуни выстроил дворец в стиле «ар-деко» близ Йокогамы.
    Поначалу «дядьев» было четверо: князь Такэда Цунеёси женился на четвертой выжившей дочери Мэйдзи. В 1919 г. Такэда умер, но его сын позже станет их любимцем и сыграет важную роль в событиях Второй мировой войны.
    Родственное трио прибыло в Париж в 1920 г. Якобы Хигасикуни повздорил с императором Тайсё, и потому его выслали за границу, а двое приятелей добровольно присоединились к нему. Трио претендовало на труды на пользу отечеству в составе военного атташата при японском посольстве, а также на статус курсантов-заочников военной школы в Сен-Сире. В действительности все трое жили в праздности… Никакой военной формы — симпатичные молодые люди щеголяли в котелках, костюмах по последней парижской моде, носили усы. Недостатка в наличности не испытывали, все имели автомобили «бугатти» ручной сборки. Супруга Китасиракавы — принцесса Фусако — жила в Париже вместе с супругом. Они снимали дом рядом с Булонским лесом. Принцесса Фусако обставила дом дорогой мебелью, не скупилась на парижские наряды. Троицу принимали в высшем обществе (и не только, они частенько совершали походы в бордели и дешевые ресторанчики). Супруга князя Асаки ждала четвертого ребенка и вынужденно оставалась в Японии. Князь Хигасикуни с женой не ладил, слыл большим ценителем абсента и регулярно попадал на страницы парижской желтой прессы из-за своих эксцентричных выходок.
    Князья Хигасикуни, Асака и Китасиракава водили наследного принца обедать в ресторан «Лаперуз», где — к отвращению свиты — Хирохито ел улиток. Однажды ночною порой Хирохито, будто бы в компании Хигасикуни, посетил один из самых знаменитых борделей в городе всех влюбленных — «Сфинкс». Слухи об этой истории живы доныне, хотя никаких свидетельств тому во французских архивах не обнаружено. Архив школы в Сен-Сире сгорел во время американских бомбежек во Вторую мировую войну.
    Существовали и другие маленькие радости… В Амстердаме Хирохито посетил Национальный музей и фабрику по огранке алмазов. Отведал феттучини с королем Италии Виктором Эммануилом. Встретился с папой в Ватикане. Посетил Неаполь, руины Помпей, увидел Везувий. Наконец европейское турне завершилось. Хирохито возвратился на борт крейсера «Катори» и отбыл в двухмесячное плаванье к японским берегам. Премьер-министр Японии Хара отмечал в своем дневнике: «Поездка прошла великолепно. Императорская семья и Япония уже скоро будут пожинать ее добрые плоды».
    Но ожидания не оправдались. В июне 1921 г., уступив давлению со стороны США (Хирохито тогда пребывал в Европе), Великобритания ответила отказом на предложение Японии пролонгировать англо-японский договор. (Многие в Британии выразили глубокую озабоченность; японцы пребывали в шоке.) Впоследствии Уинстон Черчилль по поводу самороспуска англо-японского альянса заявил буквально следующее: «[Роспуск альянса произвел] глубокое впечатление на Японию и был воспринят там как акт небрежения азиатской державы западным миром. Многие связи, которые в будущем могли бы сослужить добрую службу в деле сохранения мира на земле, были утеряны».
    Как-то вдруг не только Россия (тогда Советский Союз), серьезный противник, но и Британия получила от Японии ярлык «вероломной державы». Американские маневры по низведению англо-японского альянса в небытие в последующие десятилетия потеряли какую-то часть своей силы, однако именно тогда был дан злополучный толчок, сподвигший Японию на поступки в неблагоприятном для США направлении и в конечном счете столкнувший Японию с США лоб в лоб на Тихом океане. Токио оказался в изоляции — без друзей, без союзников, а в сентябре 1940 г. заключил Тройственный пакт с Германией и Италией…
    Еще меньше бросалась в глаза перемена в степени влияния в самой Японии настроенных пробритански (и проамерикански) приверженцев космополитизма из элиты, включая не одну тысячу японцев, обучавшихся или путешествовавших за границей. Британская поддержка являлась жизненно важной в их трудах на пути большей открытости Японии внешнему миру, по избавлению от болезненной ксенофобии. Англо-британский альянс предоставлял Японии прочный международный статут и склонял стрелку дипломатических весов в пользу приверженцев разрешения международных проблем скорее посредством переговорного процесса, чем грубой силой. Очередную пощечину японцы получили на мирных переговорах в Версале, где США и Австралия (с мощной подачи доморощенных шовинистов с их воплями о «желтой угрозе») заблокировали предложение внести пункт о расовом равенстве народов.
    С концом англо-японского альянса в Токио расширила политическое влияние армейская «Группа контроля». Хирохито еще не возвратился из заграницы, а уже предпринимались первые активные действия по подготовке военного противостояния с Западом. Князья Хигасикуни, Асака и Китасиракава стали, как представляется, одними из наиболее законспирированных армейских функционеров «Группы контроля». К тому времени двое из «Трех Воронов» уже находились в европейских столицах в статусе военных атташе, позже к ним присоединился третий «ворон» — Окамура из свиты Хирохито. В Баден-Бадене состоялась их конспиративная встреча, где в том числе обсуждались вопросы по согласованному возвращению «воронов» в Токио, предстоящим действиям генералитета по укреплению своих позиций и подготовке к войне. При поддержке японских дзайбацу под «индустриальной крышей» на территории американских Филиппин, голландской Вест-Индии и некоторых других началось строительство секретных военных объектов: подземных комплексов (якобы шахт), всепогодных взлетно-посадочных полос (на удаленных плантациях), крытых доков для стоянки подводных лодок (в береговых скалах) с позициями стационарной корабельной артиллерии (для защиты от нападения со стороны Южно-Китайского моря). Лишь недавно в распоряжение исследователей попали документальные свидетельства о начале такого рода подготовки еще в 1921 г. (то есть когда распался англо-японский альянс, или за два десятилетия до японской атаки США в Перл-Харборе).
    Несмотря на наметившийся регресс в отношениях с Альбионом, европейское турне Хирохито оказало на наследного принца живительный эффект. Брат Титибу свидетельствовал: «По-видимому, есть и такие, кто полагает, будто выросший в условиях затворничества [Хирохито] не осознает собственной несвободы. Я так не думаю… Я получил [от него] письмо, где он недвусмысленно заявляет о своих чувствах: „В Англии я впервые ощутил себя по-настоящему свободным человеком“… Полагаю, [он] весьма тяготился ограничениями, налагаемыми на него в императорском дворце».
    В разговоре с Титибу Хирохито обронил: «Как человек я впервые познал свободу в Англии». Вновь и вновь он возвращался к образу птицы, отлученной от неба прутьями клетки. Поездка по Европе «дала птице возможность полета». Позже Хирохито скажет своему помощнику генералу Хондзё Сигеру: «Я наслаждался свободой в Европе. Хочу быть свободным как птица».
    Тремя годами позже Титибу смог на личном опыте понять, что имел в виду брат, когда вспоминал о Европе. Третьему брату — принцу Такамацу — дозволяли меньше. В дневнике Такамацу есть такие строки: «Быть может, я никогда не узнаю свободы, стремясь к ней всем моим существом». Разница в возрасте между Хирохито и Титибу составляла каких-то четырнадцать месяцев. Такамацу моложе Титибу на два с половиной года, поэтому он не сблизился с Хирохито, как Титибу. Такамацу никогда, можно сказать, не ладил с Хирохито. Придет время, когда Хирохито подвергнет младшего брата критике за «проблемы» и «недостаточное почтение к авторитету».
    Хирохито и Титибу вели дневники, до сих пор хранящиеся императорским двором за семью печатями, поэтому нам мало что известно об их личных взглядах и чувствах. Все, что мы имеем, — опосредованные свидетельства и воспоминания советников, приятелей, сторонних наблюдателей. Пожалуй, единственное, что у нас есть, так сказать, из первых уст, — опубликованные в начале 1990-х гг., выдержанные в строгом стиле мемуары супруги принца Титибу. В случае с принцем Такамацу дело обстоит иначе. В 1990-х гг. в одном из складских помещений обнаружили некоторые из его дневников, а вдова Такамацу опубликовала их на японском языке, несмотря на протесты со стороны императорского двора. В обнародованных дневниках перед нами предстает образ молодого принца, полного гнева, духа неповиновения и сомнений в собственных силах. В шестнадцать лет (тогда Хирохито находился за границей) Такамацу делает следующую запись: «Когда я задал адъютанту вопрос, касающийся его постоянного присутствия рядом, он сказал, что директор Судзуки приказал ему сопровождать меня везде, включая классные комнаты. Я расплакался. Начинался урок, мне следовало успокоиться. Куда бы я ни направлялся в стенах школы, они идут за мной. Почему они не доверяют мне передвигаться самостоятельно? В школе адъютанты подчиняются указаниям директора. В конце концов, мне самому решать, что делать, и не обращать на них внимание. Я не могу им приказывать. Но ведь это ужасно! Теперь и впредь я буду держаться с ними холодно».
    На отдельном листке дневника за 1929 г. он пишет: «Не пойму, почему императорская семья должна служить в армии? И, главное, есть ли необходимость в самой семье? Не могу отделаться от мысли о бесполезности императорской семьи. Так как Японией правит „императорский род с времен изначальных“, то, возможно, наследный принц должен продолжить его, как заведено: конечно, желательно иметь и кого-то в резерве. Однако резервистов должно быть разумное количество. Полагаю, никто покуда так и не определил их необходимое число. По-моему, хватило бы одного или двух. Если задаться таковым вопросом, единственной причиной мне самому оставаться в лоне августейшей семьи следует признать сию вероятность служить запасным. Притом я не считаю себя ничего не решающим членом императорской семьи, но все же не уверен, что мое нахождение в настоящем качестве вещь самодостаточная. Самое бытие, единственный долг запасного, означает незамысловатое „быть“ и вести себя паинькой: каковы его личные добродетели и познания, значения не имеет. То есть я хочу сказать, императорская семья замкнута сама на себя, у нее нет деятельного компонента. В каком-то смысле я признаю разумность таковой замкнутости, и в то же время практикуемое теперь обучение членов императорской семьи никак не откликается на зов современности. По крайней мере учителя не предоставляют им возможности самим докопаться до истины». О «нахождении в резерве» Такамацу заявлял: «нет ничего нелепее» такой участи.
    Приведенные выше выдержки из дневниковых записей Такамацу рисуют перед нами образ вдумчивого, тонко чувствующего и, с позволения сказать, несколько меланхоличного молодого человека, волею судеб замкнутого в удушающей атмосфере императорской семьи, связанного по рукам и ногам суровыми ограничениями (касающимися мельчайших аспектов его личной жизни), среди усердных соглядатаев и доносчиков, неотступно следующих за ним по пятам. Такамацу, должно быть, остро ревновал старших братьев к их относительной свободе, живя, по его собственному определению, «как таракан в горах». Вскоре Такамацу поймет: даже «свобода Хирохито» на поверку оказывается иллюзорной…
    Перемена в Хирохито, вернувшегося в Токио из заморских стран, стала очевидной для всех. Японская пресса пророчествовала о скором «изгнании излишних предосторожностей» в деле сближения императорского дома с простым людом. Хирохито действительно подошел к той опасной черте, за которой начиналась территория «простого люда». Хирохито теперь запросто посещал скачки, по вечерам его могли видеть на раутах высшей японской аристократии — приветливой, льстивой… На завтрак наследник предпочитал ветчину, яйца. Любил шоколад. Играл в гольф в брюках-гольф! Одевался по-европейски (за исключением церемониала), его личные покои во дворце обставили мебелью из Европы.
    В ноябре 1921 г. Хирохито стал принцем-регентом, а в следующем месяце решил организовать во дворце Асака неформальное мероприятие «по случаю возвращения домой». Приглашение получили все старые товарищи по Школе пэров. Виски герцога Этолла решили по этому случаю не жалеть. Хирохито самолично открыл вечер, заявив: «В последующие два часа забудьте о том, что я наследный принц. Отбросим церемонии!» Молодежь разразилась воплями одобрительного приветствия и приступила к делу. Граммофон крутил пластинки, привезенные из Лондона и Парижа; подавали спиртное. Непринужденно, весело; гофмейстеры — в ужасе. Князь Сайондзи отчитает Хирохито, как мальчишку — но позже. Больше такое «веселье» во дворце Хирохито не будет устраивать никогда.
    Через полгода, в апреле 1922 г., Японию с государственным визитом посетил принц Уэльский (совершавший кругосветный вояж на крейсере королевского флота «Ринаун»). Принцу оказали все полагающиеся по протоколу почести… Хирохито предложил принцу Уэльскому сыграть в гольф. Вышли на лужайку, оба — в брюках-гольф. Хирохито удалось попасть по мячу только после нескольких холостых свингов… Спасая августейшего игрока от потери лица, принц Эдуард заявил: «Как-то раз я выдал страшный хук». Эдуард совершил поездку по Японии: Йокогама — Киото — Нара — Кагосима. В Кагосиме Эдуард взошел на борт «Ринауна» и продолжил турне. Непринужденные манеры Эдуарда не остались без внимания в Японии — блюстители императорского двора и бровью не повели.
    Их опасения касательно «беспутной жизни» Хирохито только подтвердились и окрепли, когда дворец настигло известие об ужасной трагедии в Париже. В 1923 г. — в первоапрельский «день всех дураков» — князь Асака, княгиня Фусако и ее супруг князь Китасиракава попали в дорожную аварию… Они возвращались из Кальвадоса (путешествие — на день) в «бугатти» Китасиракавы с опущенным верхом. Китасиракава согнал шофера (француз Виктор Далиат) на переднее пассажирское сиденье и сам сел за руль. Князь Асака и княгиня Фусако расположились на заднем сиденье с фрейлиной Фусако, Элизабет Сови (внучкой французского генерала Тиссьера). В 4 часа 30 минут пополудни (после неспешного обеда в Довиле, не оставившего чувства «сухости во рту») «бугатти» продолжил движение в Париж по двухполосному шоссе. Огромные платаны проносились мимо… Близ нормандской деревеньки Фарьер-ла-Кампань (145 км к югу от Парижа) князь Китасиракава не без самодовольства заметил, что на спидометре видит стрелку близ 120 км/час. На узкой дороге, как ни крути, это очень быстро. Князь, обгоняя очередную впереди идущую машину, повернул руль немного резче, чем следовало. «Бугатти» вынесло с шоссе, и он на полном ходу врезался в платан. Искореженный автомобиль перевернуло. Китасиракава и шофер нашли быструю смерть. Князя Асаку выбросило из машины, и он остался жив, отделавшись множественными переломами левой ноги и сломанной челюстью. Княгиня Фусако пострадала гораздо серьезнее Асаки: переломы обеих ног, раздробленная коленная чашка, глубокая рана на голове… Мадмуазель Сови повредила правое колено. (Очевидцы трагедии помогли Сови выбраться из искореженного «бугатти», и она мужественно помогала вызволять остальных пострадавших.)
    Тело князя Китасиракавы выставили для торжественного прощания в посольстве Японии во Франции. Три недели к нему несли венки и синтоистские подношения: карп, рис, домашняя птица, овощи, вода. Отправка в Японию, кремация. Княгиня Фусако и князь Асака остались в парижском госпитале, выписавшись только через год с небольшим. Супруга Асаки, княгиня Нобуко, прибыла в Париж и посвятила себя уходу за мужем. Когда у пострадавших появилась реальная возможность вернуться в Японию, княгиня Нобуко и князь Хигасикуни сопроводили их к родным берегам. Занавес.

Глава 6
ПРИЗРАК ЯМАГАТЫ

    В конце лета 1923 г., то есть спустя несколько месяцев после дорожной трагедии во Франции, Хирохито и Нагако занялись подготовкой к намеченной на ноябрь свадьбе. Ожидаемое свадебное торжество — радость, притом не столько за счастливых молодых, сколько по поводу окончания длившейся почти семь лет борьбы с кланом Тёсю. Неуемный Ямагата наконец покинул их навсегда, отправившись к праотцам, по крайней мере все так думали. Но в субботний день 1 сентября 1923 г. неприкаянный дух генерала Ямагаты произнес-таки последнее заклятье: земная твердь дрогнула, и яростные подземные толчки сотрясли долину Канто. Хирохито и его невеста не пострадали, от Токио остались одни руины, а свадьбу пришлось отложить.
    В тот злополучный день ничто не предвещало беды. Рабочая неделя, как обычно, закончилась в полдень. В отеле «Империал» (повышенной сейсмоустойчивости, архитектор Фрэнк Ллойд Райт) шли последние приготовления к торжественному открытию. Многие горожане отправились поближе к побережью или на Гинзу[28] за покупками и развлечениями. В 50 милях к югу от Токио по дну залива Сагами проходит древний тектонический разлом. 1 сентября 1923 г. этот разлом стал эпицентром сильнейшего землетрясения, продолжавшегося страшных пять минут. Густонаселенную равнину Канто трясло, как пыльную ветошь ветром. В Токио и Иокогаме — ужас разрушения. К безучастному небу взвилось фантастическое желтое облако, стремительно разрастающееся в гигантскую плотную марь из пыли и щебня, поднятого с городских руин. После первых толчков на побережье обрушилось чудовищное цунами высотой 36 футов.[29]
    Десятки тысяч построек из дерева и бумаги, выстоявших не одно землетрясение, на этот раз не смогли противостоять разгулу стихии, будучи повержены и охвачены огнем, перекинувшимся с оказавшихся под завалом зажженных кухонных жаровен и плит. Первыми вспыхнули циновки и ширмы из рисовой бумаги. Вскоре ветер разнес пламя по всему Токио, превратив город в гигантский костер. Беснующийся огонь нанес городу больший ущерб, чем само породившее его землетрясение. Люди в ужасе пытались спастись от надвигавшейся на них со всех сторон стены огня. Людские потоки сходились на берегах реки Сумида, гигантские столбы огня и дыма ревели над головами. Люди бросались в воды Токийского залива, но и там не находили спасения. 100 тысяч тонн нефтепродуктов из разорвавшихся от небывалого жара цистерн на базе ВМФ в Йокосуке вылилось в залив. Огненная буря ревела всю ночь. К воскресному утру Токио лишился 300 тысяч зданий и построек. От двух третей города остались обугленные головешки, повторные толчки стихли к вечеру. В понедельник утром находящиеся в полубессознательном состоянии от пережитого горожане начали разгребать руины в поисках тел своих родных. Всего в Токио погибло около 140 тысяч человек (из полуторамиллионного населения города). Материальный ущерб оценивался в 2 процента национального богатства. Два миллиона человек лишились крова.
    Утром 1 сентября Хирохито работал во дворце. Утверждают, что при землетрясении он оставался совершенно спокоен и не покидал стен дворца. Гофмейстер Канродзи — единственный, кто находился рядом с императором. Некоторые примыкающие к дворцу постройки уничтожил огонь, однако сам дворец, огражденный от них широким рвом, избежал «геенны огненной».
    Как правило, неунывающие японцы быстро справляются с последствиями землетрясений. Но на этот раз в разрушенных городах вспыхнули массовые беспорядки, подавить которые правительственным силам удалось только через две недели. Масштабы бедствия оказались воистину катастрофическими. Продукты питания, питьевая вода закончились в мгновение ока. Пожарные оказались бессильны. Беспомощные власти, дабы отвести народный гнев в безопасное для себя русло, занялись подстрекательством против корейцев, китайцев и членов левых партий, обвинив их в поджогах, грабежах, изнасилованиях, убийствах… Ультраправые воспользовались ситуацией для провокаций против иммигрантов и левых. Аппарат полиции и тайной полиции, как заведено, в очередной раз использовал прессу для распространения «нужных» слухов. В Токио и пригородах Хирохито объявил военное положение. В вооруженных силах объявили мобилизацию. Якобы Корея готовилась напасть… В этой обстановке — в качестве ответной меры — корейцев на территории Японских островов следовало уничтожить. Отряды экстремистов высыпали на улицы в поисках жертв… Одна из японских газет в те дни писала: японское правительство дало лицензию на убийство корейцев, так как они вкупе с социалистами готовили грандиозный заговор против Японии. Оболваненные толпы калечили и убивали любого, заподозренного в принадлежности к корейской или китайской национальности, к социалистам. Вместе с полицией и военные отряды экстремистов начали устраивать облавы в бедных кварталах, убивать тысячи бедняков, чья нищета прямо свидетельствовала против них, — такие всегда за социалистов. «Корейская внешность», акцент — получи дубинку или копье под ребро! В то время в Японии проживало около 80 тысяч корейцев. Преступления против них документально засвидетельствованы. Японские вояки похвалялись: «Наши кавалеристы в восторге от кровавой охоты на корейцев».
    Во время пожаров в Токио известный в народе лидер социалистической партии пытался вывести людей в безопасное место — через ров на территорию императорского дворца, но тут же был «арестован» агентами тайной полиции, задушившими его в толпе. Жену и малолетнего сына социалиста также задушили… Около 1300 «выявленных социалистов-мятежников» бросили в тюрьмы.
    В конце концов правительство покончило с разгулом террора, но не отказалось от выдвинутых ранее корейцам обвинений в подстрекательстве к беспорядкам и насилию.
    С восстановлением порядка в городе Хирохито лично объехал разрушенные кварталы. В военной форме, верхом — через Гинзу, через парк Уэно (в зоопарке животные остались невредимы). Хирохито разрешил укрываться в парке, жертвовал обездоленным деньги. В императорском рескрипте он выразил высочайшее соболезнование жертвам стихии и объявил о переносе даты своего бракосочетания на более поздний срок. Между тем будущей свояченице Хирохито со своим семейством пришлось укрываться в канализационной трубе в ожидании окончания строительства нового дома. Равнина Канто — крупнейший аграрный регион Японии. Разрушенные фермы, хранилища не прибавляли оптимизма. Той зимой даже представителям элиты пришлось включить в свой рацион тапиоку[30] и консервированную фасоль (гуманитарную помощь из США).
    Америка помогала не только фасолью. Джек Морган выделил стопятидесятимиллионный заем на реконструкцию Японии (громадная сумма по тем временам), купив для себя «кусок японского будущего». Банкирский дом Морганов имел с Японией полувековую историю сотрудничества: начало положил отец Джека (Дж. Пирпонт Морган) в эпоху Реставрации Мэйдзи.
    Морган мог позволить себе предоставлять такие гигантские займы. Соединенные Штаты после Первой мировой войны скопили немалый избыток ликвидности от «военного бизнеса». «Морган бэнк» являлся крупнейшим кредитором армии и военного флота Великобритании, правительства Франции. В годы Первой мировой войны Морганы заключили коммерческих сделок на три миллиарда американских долларов, с избытком ликвидности в 30 миллионов долларов. Был пятисотмиллионный англо-французский заем (Морган добился шести процентов годовых, от щедрот своих отказавшись от каких-либо иных комиссионных). Всего «Морган бэнк» в годы войны выдал кредитов на общую сумму полтора миллиарда долларов! Банковский дом Морганов стал сильнейшим титаном в мире бизнеса. Теперь его величали «главным американским кредитором», «мудрецом с Уолл-стрит». Финансовые ресурсы дома Морганов завоевывали своим владельцам достойное место в Вашингтоне и в мире, превратив его фактически в особый департамент правительства США. Морганы теперь играли по-крупному — в мировых масштабах. В сфере их интересов в том числе находилась и Азия; Томас Ламонт направился в Японию для «изучения обстановки».
    Выпускник Гарварда, Ламонт быстро дорос до поста вице-президента «Бэнкерс траст», где и попал в поле зрения Джека Моргана. В 1911 г. Ламонт стал самым младшим по возрасту партнером дома Морганов. В Первую мировую войну молодой партнер Ламонт занимался финансированием и закупкой американской военной техники, продовольствия и тому подобного для нужд Франции и Великобритании, после войны — репарационными выплатами Германии. Ламонт являлся прирожденным дипломатом, умел расположить к себе, но не менее успешно впадал в самообман. Наиболее ярко это его последнее качество проявилось в Японии.
    В 1920 г., с благословения министра торговли Герберта Гувера и Госдепартамента США, Джек Морган направил Ламонта в Азию. В Китае — беспорядки, его раздирают на части военные, в его городах гудят забастовки, не затихают студенческие демонстрации, осуждающие Версальский договор, якобы предоставивший Японии контроль над германскими зонами влияния в Китае. Ламонта мутило от Китая и китайцев, его возмущала вопиющая коррупция и мздоимство в стране. «Китайцы, — писал Ламонт, — так и не стали единой нацией… Коррупция… порицается… и чуть ли не повсеместно практикуется, без стыда и совести». Ламонт делает вывод, что политическая нестабильность и культивация коррупции решают вопрос об инвестициях в Китай отрицательно, и рекомендует «Морган бэнку» воздержаться от капиталовложений в эту страну.
    Япония — другое дело. Китайцы представлялись Ламонту неряхами, грязнулями и дегенератами, японцы — чистюлями, проворными и нарядными, квалифицированными и прямыми как стрела. По Ламонту выходило: Япония есть не что иное, как азиатская Британия во плоти. Подобно Америке, Япония поднялась на Первой мировой войне, накопила золотишко. США стали для Японии главным торговым партнером, Япония становилась для США важным рынком сбыта американских товаров. В Японии Ламонта развлекали сливки японской финансовой элиты: семейства Мицуи, Мицубиси, Ивасаки, ослепившие его великолепием своих жилищ и знаменитых японских садов. Перед ним предстали радушные либералы, трудящиеся в поте лица на благо открытия Японии новым веяниям. Благостный Ламонт видел вокруг опрятную и умиротворенную страну. Должно быть, везде так же прибрано, опрятно и чисто… Ламонт не разглядел запрятанной глубже глубокого структурной коррупции в японском государстве.
    «Коррупция в Японии, — утверждает Карел ван Вольферен, — легитимизирована ее систематическим свершением. Она столь хорошо организована и превратилась в столь не подпадающую под правовую ответственность неотъемлемую часть японской системы, что большинство японских граждан и иностранных резидентов не видят истинных ее размеров, в то же время признавая ее как „часть системы“». Японские коррупционеры не тянут опрометчиво ручонки за всякой мелочью, как неотесанные китайцы, получая все, нужное им для жизни, через внутривенное питание.
    Во времена Реставрации Мэйдзи богатейшие семейства Японии причудливым образом переплелись с политическими тяжеловесами в Токио и бюрократией, созданной ими для управления реформируемыми государственными институтами. В 1870-х гг. гэнро вложил немалую долю конфискованных у сёгуната Токугава финансовых средств в строительство новых заводов и фабрик, железных дорог и коммерческих предприятий. Позже многие из них приватизировали, также весьма причудливым образом. Итак, образовались четыре ведущих конгломерата, или дзайбацу, во главе них встали родственники и близкие друзья членов гэнро. Дзайбацу — замкнутая коммерческая империя с шахтами, рабочими, фабриками, банками, страховыми компаниями, океанскими лайнерами и внешнеторговыми организациями. Можно сказать, их во многом смоделировали с преклонной, почтенной и приносящей доход империи семейства Мицуи, в свое время финансировавшей не одно поколение сёгунов династии Токугава и вовремя переключившейся на поддержку и лояльность Мэйдзи. Назовем первые дзайбацу поименно: Мицубиси, Сумитомо, Ясуда, Ивасаки. Из членов «первого состава» гэнро расстановка сил выглядела следующим образом: Ито — близок к Мицубиси, Иноуэ — к Мицуи, Окума — к Ивасаки, Ямагата — к Сумитомо (протеже Ямагаты князь Сайондзи являлся родным братом главы Сумитомо). В начале XX века появится и активно поддержит захватнические планы военной верхушки в Токио «свежая поросль» дзайбацу (в том числе — Ниссан).
    «Влиятельные люди из Токио», руководители дзайбацу, бюрократы всех мастей зачастую строили отношения друг с другом по проверенным временем принципам общего родства, выгодных браков, памяти о «совместной учебе», мздоимства, махинаторской приватизации, липовых аукционов на благо личного обогащения и, само собой, блага реформирования Японии в современную, индустриально развитую державу. Увиденное Ламонтом в Японии зеркально отражало американскую преуспевающую элиту, к которой принадлежал он сам, поэтому он не оценил, или не удосужился оценить, реальный масштаб столь мастерски осуществляемой коррупции в этой стране. Скандалы, когда нужно, конечно, случались, но быстро сходили на нет. Настоящих виновников не найти, козел отпущения — вот он, на виду! (Театральные представления с участием руководителей корпораций и министров правительства, прилюдно рыдающих и осознающих свои ошибки, есть не что иное, как очередная сценка комического представления, которое не следует принимать так уж близко к сердцу в современной Японии.) Японские правительства так и не предприняли действенных мер по обузданию национальных финансовых сюзеренов, по реформе финансовой системы, объясняя, что таковые якобы были бы равносильны коллективному самоубийству.
    Последующие несколько лет Ламонт занимался подготовкой к крупному коммерческому кредиту в адрес Японии. Японский банк запросил 30 миллионов американских долларов на строительство железной дороги в Южной Маньчжурии. Американские промышленники воротили нос от такого рода сделок. Они хотели вкладывать деньги в саму Японию, а не в японские предприятия на территории материковой Азии, собственноручно порождая здесь конкурентов американскому бизнесу. Землетрясение в Японии сыграло им на руку, американские инвесторы оживились. Банковский дом Морганов выделил стопятидесятимиллионный заем со сроком погашения 30 лет, образованием выкупного фонда и номинальным доходом в 6,5 процента. Еще 25 миллионов фунтов стерлингов предоставил лондонский синдикат «Морган Гренфелл». Вот теперь Ламонт мог быть доволен собой — японское правительство претендовало на титул «постоянного клиента» Морганов. Вышло так. Да не так, как предполагал Ламонт.
    В конце декабря 1923 г. последним «толчком» землетрясения в Канто стал выстрел в Хирохито, направлявшегося с кортежем через Тораномон. Пуля прошла мимо, ранив гофмейстера. Стрелявший — некто Нанба Дайсукэ, сын члена парламента (консерватор, из клана Тёсю). Тайная полиция, с учетом сложившейся обстановки, сочла возможным провести операцию по распространению в народе слухов, ясно указывающих на близость Нанбы к коммунистам.
    Пока суд да дело, стрелявшего казнили. Как позднее предполагалось, убийца принадлежал к ультраправым, решившим запугать императорскую семью и изолировать ее от общества, дабы самим контролировать подступы к трону. Вернувшийся из европейского турне Хирохито ясно дал понять: отныне предпочтение будет отдаваться большей открытости трона. Служба безопасности дворца (а в аппарате тайной полиции служил не один бывший протеже Ямагаты), предвидя угрозу, использовала инцидент с террористом Нанбой как предлог для усиления охранных мероприятий в отношении Хирохито еще жестче, чем раньше, изолируя его от «опасных контактов». По свидетельству младшего брата Хирохито, принца Микасы, жизнь Хирохито «разительно изменилась после инцидента у Тораномон». Неудивительно, такова плата за популизм.
    В остальном жизнь переменилась к лучшему. 26 января 1924 г. Хирохито и Нагако наконец стали законными супругами. За стенами дворца толпа скандировала «Бандзай!» («Да здравствует император!»). Гофмейстер Канродзи отмечал: народ воспринял известие о свадьбе как «яркое и подающее надежды событие посреди унылой и удручающей действительности». Церемонию провели по синтоистскому обряду в семейном храме на территории дворца, жених и невеста облачились в традиционные японские одежды. Хирохито, держа в руке священное зеркало из отполированной бронзы, глядя в его мистическую глубину, торжественно объявил 123 императорам-праотцам известие о своей женитьбе. Было приглашено семьсот гостей: принцев и принцесс, князей и княгинь, придворных, министров (в традиционных одеяниях и военной униформе). Придворные дамы — в ярких кимоно; кто-то одет по-европейски. Чужеземцев на церемонию не пригласили. Среди приглашенных — Тояма, крестный отец «Темного океана», ведущий ультраправый ура-патриот. По окончании церемонии венценосная чета в сопровождении кортежа направилась во дворец Акасака. Улицы столицы оцепили полицией и войсками. Школьники приветственными криками нарушали подобающую тишину… По случаю великого торжества этот день в стране объявили нерабочим. Народные гулянья, костюмированные процессии прошли повсеместно.
    Среди подарков для новобрачных находилось и несколько подобающих случаю «пособий для новобрачных». Несомненно, невеста Хирохито являлась девственницей; что до самого жениха, то по некоторым свидетельствам выходит, будто бы Тайсё (когда Хирохито исполнилось шестнадцать лет) присылал сыну гейшу. Возможно, его дядя, князь Хигасикуни, однажды сводил племянника в парижский публичный дом «Сфинкс». Если нет, то пособия оказались как нельзя более кстати: в японском обществе, придающем огромное значение воспитанию в детях прилежания и усердия, о половом воспитании говорить не принято. Благопристойные семейства, когда приходило время, дарили молодым подходящие к случаю книги, иллюстрированные эротическими сценками, дабы дети «растили свой сад». Хирохито и Нагако преуспели в «садоводческом искусстве», однако сын-наследник родился у них не скоро.
    6 декабря 1925 г. появился на свет первый ребенок — девочка. В 1926 г. Тайсё умер после второго инсульта, осложненного воспалительным процессом в легких. Хирохито взошел на трон. У него нет наследника, поэтому принц Титибу формально остается его преемником. В феврале 1927 г. дворец облетела радостная весть о новой беременности Нагако. В сентябре 1927 г. Нагако подарила супругу второго ребенка — снова девочку. Принц Такамацу записывает в дневнике: «Снова принцесса… Какая досада! Как жаль, что не мальчик!» С рождением наследника давление на «запасных» уменьшилось бы.
    Рассудительная вдовствующая императрица Садако принялась за подготовку к новой женитьбе, на этот раз своего любимого сына.
    Принц Титибу производил должное впечатление — высок ростом, ладно сложен. Титибу — скалолаз, игрок в теннис; прекрасно говорил по-французски и по-английски; учился за границей, прежде чем ступить на достойную мужа стезю военной службы. В отличие от Хирохито Титибу не вел затворнический образ жизни. Идеалистически настроенные «сослуживцы» Титибу высказывались при нем вполне откровенно, и Титибу не скрывал от них собственного мнения (при условии сохранения конфиденциальности). Очевидно, его по-настоящему беспокоило бедственное положение земледельцев, всех угнетенных… Как когда-то отец, Титибу настаивал на равенстве с друзьями-офицерами, отказываясь от особых привилегий. Его сотоварищи с восхищением в голосе говорили, что он «не дурак выпить, но никогда не пьянеет». Денно и нощно тайные агенты не спускали с Титибу глаз. Многие молодые армейские и морские офицеры искренне верили: Титибу служил бы отечеству на посту императора гораздо лучше старшего брата. По характеру Титибу не являлся заядлым конспиратором и особо не таился в приверженности идеям реформ. Имеются свидетельства: именно он стоял за по крайней мере двумя кровавыми заговорами против правящей элиты во время бурных событий 1930-х гг.
    Но вряд ли Титибу всерьез помышлял о троне. Он не испытывал склонности к «этой ужасной жизни», не обладал должной стойкостью и ответственностью. Мать потакала Титибу, а он, оставаясь обходительным и обворожительным сыном, пользовался всеми привилегиями предполагаемого престолонаследия. По существу, вполне вероятного…
    В начале 1925 г. Титибу (все еще лейтенант сухопутных войск) временно покинул Японию — для путешествия по заграницам, свободный от официальных обязанностей. Шестнадцать месяцев Титибу совершенствовался в английском с преподавателем-англичанином, покорял швейцарские Альпы, играл в теннис и гольф, совершал конные прогулки, ходил в кино и по магазинам, танцевал, посещал вечеринки и наслаждался ролью обеспеченного плейбоя, пусть и под присмотром шталмейстеров. Развеявшись, Титибу поступил на учебу в Оксфорд (Магдален Колледж), где стал значительной фигурой (с книжками под мышкой; деловитый; одевался в спортивном стиле, модном у студентов). Титибу планировал провести в Оксфорде по крайней мере год. Специализацией он избрал новейшую историю Великобритании, политологию и экономику. Однако через каких-то два месяца Титибу отозвали домой — плохо с отцом. Титибу надеялся вернуться в Англию через несколько месяцев для продолжения учебы, но вернуться удалось спустя десяток с лишним лет.
    Путь домой (в компании с бароном Хаяси) пролегал через США — так короче. Через три дня, проведенные вдали от британских берегов на борту судна, Титибу получил каблограмму с известием о смерти отца. В Нью-Йорке принца встретил японский посол в США Мацудайра Цунэо — жизнерадостный, луноликий «коротышка-толстячок», заядлый игрок в гольф. Он повез принца в Вашингтон для передышки перед предстоящей поездкой по железной дороге в Калифорнию. Президент США Калвин Кулидж пригласил принца в Белый дом на получасовую беседу. Каких-либо иных протокольных или неформальных мероприятий в честь Титибу в США не проводилось по понятной причине. Принц отдыхал в резиденции своего посла. Госпожа Мацудайра — Набэсима Набуко — являлась близкой подругой матери Титибу, а ее племянница в свое время — кандидаткой номер один в невесты Хирохито. По сравнению с отнюдь немалой частью японской аристократии, этими «лягушками в колодце», члены семейства Мацудайра были космополитами, прекрасно ориентировавшимися в западной культуре. До Вашингтона Мацудайра работал в Лондоне, слыл профессионалом своего дела. Дети, включая старшую семнадцатилетнюю дочь Сэцуко, ходили в одну из самых престижных частных школ Вашингтона, «Сидвелл Фрэндс», принадлежащую общине квакеров. (Не за горами то время, когда Сэцуко станет одной из ключевых фигур японской императорской семьи. Счастливому девичьему времени под родительским крылом придет конец.)
    «Сидвелл Фрэндс» пользовалась большой популярностью у семей дипломатов. Учеба детей в этой школе дорогого стоила. Здесь учились многие будущие американские знаменитости, включая, к слову, Чарльза Линдберга.[31] В «Сидвелл» Сэцуко приобрела особый акцент, характерный для южных штатов США. Она побеждала в школьных спортивных соревнованиях по теннису, посещала уроки бальных танцев, не тушевалась в компании самых экзотических персонажей на дипломатических приемах. Друг семьи из Госдепа США Джозеф Грю, изредка балующий своих слушателей парочкой слов в описании требующего хотя бы двух десятков, охарактеризовал Сэцуко как «по-настоящему красивая».
    Сэцуко отличалась от молодой императрицы Нагако в той же степени, в какой Титибу являлся непохожим на Хирохито. Сэцуко родилась в городе Уолтон-он-Темз (ее отец тогда работал третьим секретарем в посольстве Японии в Великобритании), и ее по праву можно назвать англофилом. Слава принца Титибу не очень-то ослепила ее. Несколькими годами ранее (еще до встречи в Вашингтоне) Сэцуко и Титибу виделись в Токио, позже императрица Садако пригласила семейство Мацудайра во дворец перед назначением в Вашингтон. Принц не обмолвился тогда с Сэцуко ни словом. Впоследствии она с иронией в голосе вспоминала: «Мое первое впечатление о Его Высочестве Принце — блики от очков и подтянутая, рослая фигура».
    На второй встрече — в Вашингтоне — Титибу уделил ей внимание, поинтересовался успехами в школе и в спорте. Поживший за границей принц выглядел солидно, но и Сэцуко головы не потеряла, она намеревалась поступать в университет. Замужество — для девушек постарше, романтика — для Голливуда. Сэцуко считала себя реалисткой.
    На следующий день принц покинул Вашингтон и в середине января 1927 г. прибыл в Йокогаму. Спустя несколько месяцев у Хирохито вновь рождается дочь. Вдовствующая императрица Садако направляет тайного эмиссара в посольство в Вашингтоне (граф Кабаяма, стародавний друг Садако, учился в США) с поручением убедить посла и госпожу Мацудайра дать согласие на брак Сэцуко с принцем Титибу.
    Мацудайра, «низенький толстячок» с виду, являлся незаурядным государственным мужем с поистине эпической биографией. Посол был четвертым сыном знаменитого смутьяна Мацудайра Катамори, феодала клана Идзу. В свое время Катамори, один из предводителей «альтернативного» движения за сближение императора с сёгуном, выступал против физического устранения сёгуна. Поначалу самураи клана Идзу поддерживали войска клана Сацума, оборонявшего императорский дворец в Киото от нападений клана Тёсю (Мэйдзи тогда исполнилось одиннадцать лет, и он, как мы помним, был свидетелем тех событий). Семейство Мацудайра, таким образом, считалось заклятым врагом Тёсю. С падением сёгуна армия феодала Мацудайра отошла в замок Вакамацу в княжестве Идзу. После ожесточенной и длительной осады войска антисёгунской коалиции захватили замок, а Мацудайра обвинили в государственной измене. Хотя он оказался в стане проигравших, лично Мацудайра всегда оставался верен императору, так что в конечном счете честь семьи была восстановлена, сам клан Идзу оправдан, Мацудайра же сохранил свое место среди японской привилегированной элиты.
    После окончания Токийского университета отец Сэцуко поступил на службу в японский МИД. Карьера развивалась успешно: первая загранкомандировка — Китай; по возвращении — директор американо-британского бюро МИД; со временем — посол в США, глава МИД; в годы Второй мировой войны — глава императорского двора.
    Перспектива выдать дочь за принца Титибу всполошила семейство Мацудайра. Конечно, такое замужество престижно в самом высоком смысле этого слова, однако на невесту ложился тяжелейший груз ответственности. Атмосфера в японском посольстве в США стала мрачной, безрадостной, унылой. Сэцуко ничего не сообщили, в ее жизни ничего не изменилось. Ее родители допоздна засиживались с Кабаямой, но граф провалил свою миссию, и ему пришлось возвратиться в Токио ни с чем. К удивлению Сэцуко, по прошествии нескольких недель граф вновь появился в Вашингтоне с каменным выражением лица. Снова ночные посиделки, снова разговоры-уговоры с родителями. Буквально на следующий день Кабаяма послал за Сэцуко и объявил девице о цели визита, передав ей от имени вдовствующей императрицы предложение выйти замуж за принца Титибу. Сэцуко потеряла дар речи: «Я растерялась и слышала голос графа чуть жива». Родители исчерпали все мыслимые контраргументы: недостаточно высокое происхождение, семейное клеймо противников Реставрации, некоторая несдержанность и своеволие в характере дочери. Наконец они предоставили ей право самой принять решение… Дочь ответила отказом, удалилась к себе и отказывалась принимать пищу, проплакав в одиночестве три дня.
    Сэцуко переживала не зря. Вступление в брак для японки означает неминуемое прощание с отчим домом и переход в зависимость от семьи мужа даже при самом удачном раскладе. А для Сэцуко брак с Титибу означал принятие правил императорского двора с его назойливыми и вездесущими гофмейстерами. Удушающий придворный протокол положит конец ее личной независимости, изолирует от родителей и близких. Родители должны будут обращаться к ней с манерной вычурностью, от нее устранят прежних подруг. Она должна будет жить «за облаками», то есть на бесконечном удалении от простых людей. Не об этом Сэцуко мечтала, строя планы на будущее: она хотела жить свободно и независимо, как современная женщина. Забыть девичьи мечты, став узницей трона?
    Прорыдав три дня и три ночи, Сэцуко капитулировала. Если такова ее участь, нужно принять ее достойно. Граф Кабаяма отправился в Токио.
    Последовали многочисленные формальности. Сэцуко не имела аристократического титула, поэтому ее формально удочерил дядя-виконт. После окончания учебы в «Сидвелл Фрэндс» Сэцуко переехала в Токио и прошла ускоренный курс придворного этикета под личным началом вдовствующей императрицы. Обычно августейшие невесты обучаются этикету несколько лет — Сэцуко уделили три месяца интенсивной подготовки. (Патефонные пластинки с записями джазовой музыки и иные западные «штучки» запретили строго-настрого.)
    В благоприятный, по мнению придворных знатоков науки о магических числах, день для обряда бракосочетания — 28 сентября 1928 г. — Сэцуко разбудили очень рано, дабы успеть должным образом сделать прическу и облачить ее в традиционный синтоистский свадебный наряд. Волосы густо напомадили маслом из камелий, уложили в прическу в форме сердечка, коса — до пояса. Нижнее кимоно — из шелка алого цвета. Сверху — плиссированные пурпурные кюлоты, «предназначавшиеся, вероятно, для великанши; мои пятки находились там, где полагалось быть ее коленям, а остальное длинным шлейфом волочилось позади». Одеяние состояло из двенадцати слоев, наряд невесты весил 16 килограммов, или 35 фунтов.
    Невесту доставили на церемонию в карете императорского двора темно-бордового цвета. На пути во дворец ее приветствовали ликующие толпы, размахивающие национальными флажками. (Демонстрацию организовал императорский двор; ничего «спонтанного» не допускалось.) Карета остановилась у порога храма Касикодоро на территории императорского дворца. Принц Титибу обменялся с Сэцуко традиционными поклонами. Сэцуко провели в гардеробную, где на голову ей водрузили трехлучевую диадему, а в руки дали веер из кедрового дерева — символ скромности. О начале синтоистского обряда возвестили флейты и свирели. Жрец нараспев принялся читать молитву. Титибу со скипетром шел впереди невесты. У алтаря сел по правую руку, Сэцуко села по левую руку от жениха. На древнем придворном наречии Титибу обратился с речью к богам: «В этот знаменательный час, в этот знаменательный день мы предстаем как жених и невеста пред очами Твоими. Мы произносим клятву супружеской верности. Отныне и во веки вечные мы даем обет взаимной любви и супружеского согласия».
    Отпив по глотку священного зеленого чая, Титибу и Сэцуко поднялись с колен. Торжественную тишину вспорол 21 выстрел из орудийного ствола. Гвардейцы с императорскими штандартами двигались впереди кареты новобрачных, выехавших из дворца по мосту Нидзу. Кавалеристы в шлемах с белым плюмажем расчищали перед каретой путь к дворцу Акасака, толпы скандировали «бандзай». Во дворце Акасака молодых ожидали четыре августейшие тетушки — дочери Мэйдзи: принцесса Асака, принцесса Хигасикуни, принцесса Такэда и овдовевшая, пострадавшая в дорожной аварии принцесса Китасиракава. Банкет, официальное фотографирование, и Сэцуко удалилась в свой новый будуар, где сняла с себя тяжелые одеяния и помыла голову — «отвратительное испытание», так как мыло в смеси с бензином нещадно щипало глаза новобрачной. Смыв с волос помаду, Сэцуко уложила их в европейскую прическу, надела европейское платье: на правом плече (пересекая грудь по диагонали) красовалась лента ордена Священной Короны первого класса, заколотая бриллиантовой брошью; бриллиантовая тиара венчала голову. В таком облачении Сэцуко вновь позировала перед фотографами, а Титибу (в военной форме лейтенанта пехоты, в руке — шляпа с плюмажем) присоединился к супруге.
    Покончив с фотографами, новобрачные вернулись в императорский дворец и предстали пред очи Хирохито и Нагако. Затем направились во дворец вдовствующей императрицы; Садако благословила молодых. Вечерело, когда молодые возвратились во дворец Акасака. Сэцуко переоделась в черное кимоно с вышивкой (океанские волны, золотые и серебряные журавли). Самый младший брат, тринадцатилетний Суми (принц Микаса), кадет военной подготовительной школы, прибыл с визитом. За окнами дворца волновалось людское море. Повинуясь порыву, Титибу вышел на балкон и приветствовал толпу. Для члена императорской семьи общение напрямую с народом считалось недопустимым. Толпа от неожиданности сначала затихла, а затем разразилась шквалом аплодисментов и выкриков.
    Спустя несколько недель двадцатишестилетнего принца Титибу зачислили слушателем в военную академию. В последующие три года он с прилежанием корпел над учебниками — после ужина и вплоть до глубокой ночи. Сэцуко как-то попыталась отвлечь мужа, на что Титибу ответствовал такими словами: «У многих слушателей в академии очень стесненные жилищные условия, но они вынуждены делать те же задания, что и я. У многих к тому же маленькие дети орут без умолку, а я могу заниматься в тишине и роскоши. У меня нет отговорок».
    Зато после полуночи супруги катались на роликах по коридорам верхних этажей дворца Акасака. Поначалу слуги решили, что это гром! По выходным супруги играли в теннис (в дождливую погоду — в сквош). Сэцуко, несмотря на запрет, крутила джаз. У принца имелась и своя личная коллекция пластинок, к тому же он неплохо танцевал.
    Сэцуко, как оказалось, напрасно боялась свекрови. Вдовствующая императрица буквально осыпала ее подарками и даже придумывала для нее новые наряды. Сэцуко с мужем частенько хаживали к ней в гости, все вместе они смотрели кинофильмы (включая голливудские картины «Веселая вдова», «Том Сойер», «Марокко» с Марлен Дитрих в главной роли). Вдовствующая императрица, в свою очередь, навещала молодых в их замке. В будущем степень доверительности и сердечного участия, оказанная императрицей Садако супруге Титибу, станет беспрецедентной по отношению к супругам трех остальных ее сыновей. Суровые правила придворного протокола строго регламентировали дружеские визиты Сэцуко к Хирохито и Нагако. Со временем Хирохито еще более отдалится от Титибу. Неформальные контакты между двумя августейшими братьями практически сойдут на нет.
    Позже Сэцуко придет к следующему выводу: ее брак с Титибу являлся тайной надеждой вдовствующей императрицы на «большее сближение Англии, Америки и Японии». Садако волновала будущность Японии в когорте мировых держав и ее отношения с другими странами. Садако надеялась, что влиятельные иностранные визитеры воспримут принца и принцессу Титибу как представителей новой Японии. Супругов Титибу отличали изысканные манеры, прекрасное образование, космополитизм. Титибу придерживались современных взглядов, держались непринужденно и открыто. К сожалению, «лягушек в колодце» было еще ой как предостаточно…
    Несмотря на успех с британским турне, Хирохито продолжал чувствовать себя неловко и натянуто на аудиенциях с иноземцами. Супруги Хирохито вели замкнутый, несколько аскетичный образ жизни, в сущности, не имели настоящих друзей, доступ к ним даже ближайших членов императорской семьи жестко ограничивался. Вдовствующая императрица пыталась организовать «семейные посиделки» — Хирохито с Нагако не пришли ни разу. Император позволял себе спиртное в исключительно редких случаях, а императрица Нагако сама испытывала гнет суровых протокольных ограничений, уходящих корнями в глубокое прошлое императорского двора. Говорят, японки вольны в поступках в возрасте до семи лет и после шестидесяти.
    Очевидцы в императорском дворце характеризовали брак Хирохито как «предупредительную близость» и «прекрасный союз». Летом чета Хирохито отдыхала на приморской вилле, проводя прогулки по побережью в неизменной компании гофмейстеров двора. В Токио в часы досуга чета много читала, гуляла по дорожкам императорского сада. Хирохито являлся прекрасным знатоком ботаники, знал наименования всех растений в саду. Чета прикармливала диких уток, журавлей и лебедей в императорских прудах. Птицы узнавали их: черный лебедь, как заправский японский олигарх, буйно бил крыльями и зло шипел, отгоняя соперников. Нагако, обладавшей приятным голосом, нравилось музицировать за пианино и вместе с мужем слушать патефон. Кроме того, Нагако страстно любила пинг-понг, и Хирохито часто наблюдал за ее игрой. Во дворце имелось поле для гольфа (9 лунок), после полудня супруги частенько упражнялись на нем. Нагако обучилась гольфу уже после свадьбы, дабы угодить супругу, но особого интереса к игре не проявляла. Когда Нагако не выходила на поле, лебеди и гофмейстеры могли наблюдать императора в одиночестве, с клюшкой в руке.
    Хирохито всерьез увлекся морской биологией. На территории дворца выстроили лабораторию общей площадью 1600 квадратных футов (во главе ее поставили бывшего школьного учителя биологии Хирохито). Нагако помогала супругу собирать крошечные создания в приливных бассейнах. Облаченная в белое кимоно, императрица медленно шла по песку, подавая императору сачок или неся тубус для забора образцов. Зимой в снежные дни император с кем-нибудь из молодых гофмейстеров проводил час-два на лыжне, спускаясь с пологих склонов на территории дворца. Вряд ли Хирохито с Нагако раскатывали на роликах по дворцу.
    Когда во дворец привезли дочерей, счастье родителей не знало границ. Хирохито ловил для них головастиков в пруду, а любимым занятием венценосного семейства стала игра в прятки. Бывало, император настолько увлекался игрой с дочерьми, что гофмейстерам приходилось отрывать его для неотложных дел. Кроме того, гофмейстеры заботились о недопущении просачивания в прессу фотографий императорской семьи на отдыхе.
    Комната дочерей соединялась с покоями родителей длинным коридором — громадный шаг вперед по сравнению с традиционной полной изоляцией родителей от детей в недалеком еще прошлом. Императрица Нагако навещала дочерей и сама кормила их, пела им колыбельные и, как утверждают, даже меняла подгузники. Такое поведение не приветствовалось императорским двором, не заинтересованным во «вмешательстве» в воспитательный процесс. Придворные жаловались: Нагако испортит детей, и они вырастут своевольными и непослушными!
    У Нагако на четвертом году замужества внезапно заболела «необъяснимой болезнью» (по некоторым источникам — пневмонией) и через шесть дней умерла ее вторая дочь (шестимесячная принцесса Сатико). В сентябре 1929 г. Нагако опять родила девочку (принцесса Кадзуко). По сведениям одного из японских исследователей, вскоре после родов некая придворная дама заявила Нагако, что «таково проклятье Ямагаты» и императрица никогда не подарит императору наследника. В марте 1931 г. японская нация вновь с надеждой ожидала двойного гудка сирены из императорского дворца (один сигнал — девочка, два — мальчик). Увы, сигнальный гудок возвестил о появлении на свет четвертой девочки (принцесса Ацуко).
    В прежние времена подобная проблема решалась указом императора об усыновлении ребенка одного из родственников либо признания наследником сына официальной наложницы. Хирохито же стал первым за последние 150 лет истории императорской династии родным сыном императрицы! Японские источники утверждают, будто за спиной Хирохито готовилось решение о возрождении института официальных наложниц императора. Граф Танака Кокэн, самый горячий поборник движения «за другую женщину», с пеной у рта пытался убедить в этом каждого, кто, по его мнению, имел хоть какое-то влияние на императора. Танаке было за восемьдесят, он занимал на тот момент посты президента Школы пэров и министра императорского двора, зная, как говорится, все ходы и выходы. По слухам, Танака самолично выбрал в наложницы Хирохито трех чрезвычайно привлекательных девиц, подготовив на каждую подробное досье с фотографиями и пытаясь через некоего гофмейстера «прозондировать» настрой Хирохито… Согласно этим источникам, Хирохито будто бы категорически отказался от затеи подобного рода. Якобы Хирохито в разговоре с Нагако обмолвился, что даже если трон и перейдет со временем к одному из его братьев или их наследников, то его это мало заботит… В течение десятилетия (1921–1931 гг.) Хирохито продолжал движение по стезе фундаментальной трансформации собственной личности: от честолюбивого молодого плейбоя до этакого рассеянного профессора, стоящего в сторонке от близкого к извержению жерла вулкана (то есть заговоров, кровопролития, социальных и политических потрясений в Японии в недалеком уже будущем).
    За стенами дворца сгущались грозные, зловещие тени. Прошло десять лет с тех пор, как Хирохито принял на себя обязанности императора. Ужасающее по масштабам землетрясение в Канто — ничто по сравнению с грядущими потрясениями. Великий японский эксперимент «открытости Западу» оказался на поверку сопряжен с множеством «дурных напастей». Небрежение, оказанное азиатской расе в Версале, и крах англо-японского альянса внесли сумятицу в умы прогрессивной японской общественности, породили сомнения в неправоте сторонников изоляционизма, разыграли аппетиты ультраправых. Многовековая островная паранойя получила свежий стимул, японское общество вступило (как говорят в Японии) в «темную долину». Провалы японской дипломатии, углубляющийся экономический кризис в стране спровоцировали очередной виток заговоров и интриг в рядах японской военно-политической верхушки, заговорившей о своих традиционных территориальных притязаниях к материковой Азии. Отвергнутая высокомерным Западом, уязвленная Япония почувствовала себя загнанной в угол и решилась впредь идти собственным, милитаристским путем. Россия — тогда Советский Союз — могла рассматриваться Японией в качестве прямой угрозы, однако Великобритания и США (ненадежные теперь друзья) также в перспективе могли оказаться таковыми. Тон Токио стал резким. Токио обратился внутрь, копя агрессию. Имея в активе поверженную Корею, японский Генштаб увеличивал интенсивность разведывательно-диверсионных операций на территории Маньчжурии и северных районов Китая.
    Поборники дружбы с Западом дискредитировали себя… Еще до начала Первой мировой войны американская пресса взахлеб твердила о так называемой «желтой угрозе» и якобы готовящемся вторжении в Калифорнию. «Белокожие» политики, лидеры профсоюзов и журналисты подливали масла в огонь. В 1924 г. Конгресс США принял закон о запрете японской иммиграции. Прокитайское лобби заговорило о «спасении» Китая, «привязке» Китая к американскому евангелизму. Перспектива обращения миллионов китайцев в христианство самым широким образом обсуждалась на страницах американских журналов и газет, и одновременно эти же издания вешали об угрозе японского нападения на Америку… Обе упомянутые перспективы сейчас выглядят откровенно смехотворными, однако в то время они заморочили голову многим добропорядочным американцам.
    В условиях ежедневной рутины (если так можно выразиться), то есть в сугубо частном и утилитарном порядке, японцы очень заботятся о том, как они выглядят в глазах окружающих. В международных отношениях — другое, тут у них опыта явно маловато. Репутация Японии на международной арене в 1920-х гг. серьезно пострадала, причем главным образом именно из-за неумелых действий японской стороны. Задиристый тон во внешней политике неуместен. Пропагандистская кампания, развернутая в японской прессе против Китая, якобы стремящегося под японский протекторат и молящего о «спасении от участи быть под Россией», глубоко возмутила международную общественность. Особую озабоченность выразил Вашингтон, прокитайское лобби в США воспользовалось этим моментом для развертывания нового крестового похода против Японии: дело Китая — правое, Япония — воплощенное зло! (О договоре США и Японии, подписанном после оккупации Японией Кореи, никто и не вспоминал. А ведь тогда Япония закрыла глаза на американскую аннексию Филиппин.)
    В 1920-х гг. в Японии наблюдался бурный рост промышленного производства — очередная иллюзия! В действительности национальное богатство прибрал к рукам избранный круг лиц. Правительство, коррумпированное сверху донизу и находящееся под эксклюзивным контролем этого круга, осуществляло функцию прикрытия истинных хозяев. Японская сельская глубинка бедствовала, сельчане бежали в большие города в поисках хоть какого-то заработка, вливаясь в многочисленную армию местной бедноты. Во времена Мэйдзи население Японии составляло 30 миллионов человек. К концу первого десятилетия правления Хирохито японцев насчитывалось уже 65 миллионов. Работодатели манипулировали наемной рабсилой как заправские феодалы, упирая на «традиционные культурные ценности»: коммерческая компания — единая сплоченная семья, во главе которой стоит босс-благодетель, «заботящийся» о каждом, если этот каждый будет всецело предан ему лично. Ну а если работяги предпочитают тянуть лямку в условиях крайнего убожества и нищеты, то это их личные проблемы… На острове близ Нагасаки «Мицубиси» располагала мощными угольными шахтами. Рабсила — заключенные, изгои общества, разорившиеся крестьяне и законтрактированные рабочие из Кореи и Маньчжурии — находилась здесь фактически в рабском положении. На острове имелось большое кладбище. На территории Японии тысячи и тысячи девочек (возраст — от одиннадцати лет) вынуждены были торговать собой. «Антиправительственные» выступления, забастовки, любая форма протеста жестоко подавлялись полицией. Актуальные идеи социальной справедливости и борьбы за гражданские права трудящихся тем не менее выкорчевать с корнем ей все же никак не удавалось. В японских университетах пользовались определенной популярностью кружки промарксистского толка, куда вступало немало молодых людей из обеспеченных семей. Став взрослее, они, как правило, охладевали к своей влюбленности в учение о социальном равенстве представителей рода человеческого. Коммунистическая партия Японии, основанная в 1922 г., через каких-то десять лет, по сути, подпольной деятельности захирела и сникла, утратив жизнеспособность из-за бесконечных внутрипартийных склок и пустячных перебранок.
    В 1925 г. Токио решился на экстравагантный демократический жест, даровав всеобщее избирательное право подданным мужеского пола. Зачастую японское правительство одной рукой дает — другой отбирает: в том же 1925 г. приняли так называемый «Закон о сохранении мира», предусматривающий смертную казнь за любые антимонархические и антигосударственные идеи или действия. Император — недосягаем, государственные сановники — иже с ним, ведь они исполняют его волю! «Закон о сохранении мира» фактически заказал дорогу в парламент членам левых партий, ибо, решись таковые пойти на выборы с открытым забралом, они тут же получили бы альтернативное место на тюремных нарах за «антиправительственную» агитацию.
    Через три года, в 1928 г., вышеупомянутый закон доработали в сторону ужесточения. Агитация за отмену права частной собственности, любая критика государственной политики карались смертью либо пожизненным заключением. «Разносчикам опасных идей» не имели права апеллировать к суду присяжных. Министр образования Хатояма не допускал и мысли о рассмотрении подобных дел судом присяжных, являясь стопроцентным поборником драконовских мер: требовал избавиться от «бунтовщиков» — школьных преподавателей, осмелившихся «будоражить» учеников; добивался отставки профессора юридического факультета Киотского университета — тот вздумал рассуждать о «неравноправии» социального и правового статуса женщины в японском обществе и выступать поборником толстовских идей об ответственности общества за преступления, совершаемые отдельными индивидуумами. Хатояма понимал гражданские права и свободы как «свободу делать то, что должно, и не делать того, что не должно». Позже Хатояма вынужден будет подать в отставку с поста министра образования. Против него самого заведут дело о «даче и получении взяток, торговле почетными учеными степенями, уклонении от уплаты налогов и фальсификации сведений о доходах по акциям акционерных обществ». (Хатояма не уйдет с политической сцены, посыпав голову пеплом. В 1954 г., после вывода с территории Японии американских оккупационных сил, он займет пост премьер-министра.)
    Прежде чем Хатояме придется пережить неприятный эпизод в своей биографии, он и его коллеги по кабинету министров в поте лица трудятся над новой доктриной обожествления императора. В ноябре 1928 г. Хирохито официально вступил на престол. Церемонию интронизации Хирохито провели в императорском дворце в Киото. Четырьмя днями позже императора объявили прямым наследником богини солнца Аматэрасу. Синтоистская церемония, в полном соответствии с весьма расплывчатой мифологией, призвана была еще раз напомнить японцам: Хирохито — воплощение верховного божества, а тени за троном (Хатояма, к примеру) — его верховные жрецы.
    Церемония церемонией, но кризис в стране усугублялся. Проблемы, если даже перебить всех, кто говорит о них вслух, тем не менее сами собой не рассосутся. Японская элита, в свою очередь, запричитала: общество обуржуазилось донельзя, коммерсанты отбились от рук, молодежь вульгарна… Танцклубы устраивают рекламные чайные церемонии, кишат гейшами; в ночных клубах Гиндзы девицы с короткой стрижкой фланируют в коротких юбчонках, на театральных подмостках резвится кордебалет… Реальный кризис в стране, однако, был гораздо глубже.
    За два года до биржевого краха на Уолл-стрит (в 1929 г.) в Японии разразился тяжелейший банковский кризис (в конце 1990-х гг. страна также пережила нечто подобное). Колоссальные денежные средства, ссужаемые крупнейшими японскими банками национальным заемщикам, зачастую реально не меняли хозяев, так как везде во главе стояли одни и те же люди, их родственники, «проверенные» друзья. Банкиры с легким сердцем расставались с деньгами, выдавая их под ничем не обеспеченные обязательства. Стоит ли волноваться, если сделки согласованы иначе? Аудит — формальность! Шальные деньги, сверхприбыли! Все предпосылки к рекордным показателям экономического роста! А когда пришло время платить по долгам — нет денег (или, прибегая к специальной экономической терминологии — кризис ликвидности)… В 1927 г. японское правительство выделило два миллиарда иен «экстренной помощи», пытаясь спасти страну от краха национальной банковской системы (то есть не подвести «своих людей» из элиты, пусть и создавших определенные экономические проблемы в стране). Из 1422 коммерческих банков, оперирующих тогда в стране, кризис 1927 г. не удалось пережить более 800.
    Биржевой крах на Уолл-стрит в 1929 г. разорил около половины японских мелких и средних коммерческих предприятий. В период с 1929 по 1931 г. японский экспорт сократился на 43 процента, закупочные цены на внутреннюю сельхозпродукцию реально упали на 50 процентов.
    Японское сельское хозяйство переживало далеко не лучшие времена. Большинство крестьянских хозяйств лишь арендовало землю у крупных землевладельцев, и, как следствие, львиная доля собранного ими урожая уходила на оплату аренды и налоги. Аграрная реформа в стране давно назрела, но на практике все оставалось по-старому. Фермеры пытались свести концы с концами, увеличивая производство менее затратного шелкопряда. Рисоводы до половины своего дохода получали как раз за счет шелководства. Японский шелк экспортировался главным образом на американский внутренний рынок, поэтому кризис 1929 г. стал для японских производителей шелка настоящей трагедией. Землевладельцы сгоняли с земель разорившихся крестьян, налоговые инспекторы угрожали арестом… 1930 г. вошел в историю Японии как один из самых голодных в XX веке. Крестьяне вымирали целыми деревнями. В городах — безработица, длиннющие очереди за продовольственной пайкой. Отчаявшиеся семьи продавали детей в бордели. В шести префектурах на северо-востоке Японии 60 тысяч девушек продали в сексуальное рабство лишь за один 1934 г. — и это официальные данные из архивов японского МВД. В масштабах Японии в 1930-е гг. — 200 тысяч ежегодно (в школы гейш, считавшиеся не худшим уделом, в бордели и рестораны).
    Правящая элита снова обратила взоры на Тома Ламонта и «Морган бэнк». Ламонт прибыл в Японию во время банковского кризиса 1927 г., стремясь выяснить, как помочь своим друзьям. Ламонту организовали аудиенцию у императора Хирохито, наградили орденом Восходящего Солнца. Вернувшись в Нью-Йорк, Ламонт засучил рукава. В 1931 г. «Морган бэнк» предоставил японскому правительству кредитов на общую сумму 263 миллиона американских долларов (кредиты, полученные Японией после землетрясения в Канто, реструктурировали в 1930 г.). В июне 1931 г. Морганы ссудили деньгами японское коммерческое предприятие на Тайване. Был также реструктурирован двадцатипятимиллионный кредит, выданный «Йокогама спиши бэнк»[32] на стабилизацию японской национальной валюты.
    Японские ура-патриоты завопили о заговоре «западных расистов» против Японии, якобы спровоцировавших биржевой крах на Уолл-стрит в корыстных целях. Японская элита, вместо того чтобы всерьез взяться за реформирование национальной банковской системы и финансовых институтов, наведение порядка в стране, занялась арестами и казнями «оппозиционеров», склоками в собственных рядах.
    Ультра-националисты и их союзники из армейской среды громогласно требовали наказать виновных министров — «пустых политиканов» — и провести в стране национализацию, сосредоточив всю полноту власти в одной «железной руке». Одновременно следовало построить мощную империю, руководствуясь правом сильного, как Запад в прошлом веке.
    Левые, уж какие сохранились, твердили о необходимости социальной революции, спасении крестьян и рабочих от гнета беспросветной нищеты, свержении императора и «проклятой» элиты, плетущей бесконечные козни вокруг трона.
    Центристов — членов просвещенной элиты, обладающих богатством по праву рождения, — устраивало настоящее положение вещей. Существующий расклад приносит им немалый доход, зачем что-то менять? В этой среде самопожертвование никогда не представляло особой ценности. Экономический кризис, конечно, есть, и тем не менее его удастся успешно преодолеть. Помогут Великобритания и США! Кроме того, следует активнее инвестировать национальные ресурсы в развитие севера — Хоккайдо, и в материковые колонии — Корею и Южную Маньчжурию. Военные и реакционеры — ужасны, леваки — ужасны вдвойне, хоть и не столь многочисленны. Вдовствующая императрица Садако, принц и принцесса Титибу относили себя к центристам.
    Таким образом, перечисленные три основных игрока на внутриполитическом поле Японии являлись, пускай и каждый сам по себе, «истинными» реформаторами страны! Общая главная цель — избавиться от личных противников… Пока игроки боролись, кризис только крепчал.
    В стране, где реальная демократия рассматривалась как некое болезненное отклонение от нормы, убийства и террор вошли в разряд национальных видов спорта в 30-х гг. XX века.

Глава 7
ЗЛЫЕ ДУХИ

    Принц Такамацу, третий сын императора, начал активнее заявлять о себе сразу после свадьбы своего брата Титибу. В 1925 г. он окончил военно-морскую академию в чине второго лейтенанта[33] и следующие три года посвятил углубленному изучению военных наук. Весной 1930 г. ему наконец объявили высочайшее разрешение выехать в заграничную поездку (сроком не более четырнадцати месяцев, по европейским странам, а также США и Канаде), но при одном условии — он должен жениться. Заграничное турне, таким образом, следовало понимать как свадебное путешествие, вознаграждение за согласие связать себя узами Гименея. Мы можем лишь гадать, как Такамацу воспринял подобное условие. В недавно опубликованных выдержках из дневников Такамацу имеется тем не менее недвусмысленный намек на его нетрадиционную сексуальную ориентацию. «Противоположный пол абсолютно не влечет меня. Неужели я гомосексуалист? Если да, то мне не найти партнера, гомосексуальность — табу». Если бы Такамацу не приходился братом Хирохито, его положение было бы не таким безнадежным… Как отмечает японист Ян Бурума, в Японии гомосексуализм никогда не считался болезненным отклонением от нормы и не преследовался по закону, если гомосексуалист официально состоял в традиционном браке. «Многие века гомосексуальность не только не осуждалась, но представлялась более-менее рафинированной формой любви… таковой являлась воинская традиция: солдаты-геи — хорошие солдаты, или по крайней мере так считалось».
    В 1920-х гг. Виндзоры (с которых японская императорская династия так любила брать пример) безуспешно пытались хранить «секрет полишинеля» — гомосексуальную ориентацию Георга, герцога Кентского, младшего сына королевы Марии и короля Георга V. Герцог имел привлекательную внешность, слыл щеголем. Как и Такамацу (имевшего, к слову, самую яркую внешность среди своих братьев), Георг носил погоны военно-морского офицера. Главным отличием Георга от Такамацу следует признать его большую удаленность от линии престолонаследия, так что Георг мог позволить себе жить так, как считал нужным. Он не скрывал любовную связь с драматургом Ноэлем Ковардом, их часто видели вместе в ночных гей-клубах, при полном макияже. Король Георг заметил однажды: «Подобным типам следовало бы пускать себе пулю в лоб».
    У нас нет документальных свидетельств о переживаниях вдовствующей императрицы Садако по поводу своего третьего сына. Судя по всему, она предпочла занять активную позицию. Мать выбрала в невесты Такамацу девицу потрясающей красоты, можно сказать, самую красивую японскую княжну своего времени. Девятнадцатилетняя княжна Кикуко, будучи на шесть лет моложе Такамацу, как и жених, прекрасно разбиралась в модах, одеваясь всегда исключительно изящно. На фотографии, сделанной вскоре после церемонии их бракосочетания в феврале 1930 г., Кикуко одета в кокетливое облегающее не отрезное платье без рукавов с заниженной талией в стиле «эмансипе», руки — в длинных белых перчатках, прическа — короткая, султан из страусовых перьев… Борьба за Кикуко, как водится, потребовала усилий: семейство Кикуко будто бы страдало наследственными психическими отклонениями… Действительно, Кикуко буквально «славилась» своим нравом. Мать Кикуко происходила из семейства Арисугава (входящего в одно из четырех регентствующих семейств). Родословная отца восходила к сёгунам клана Токугава. Некий легковерный западный журналист, уже после свадьбы Такамацу, утверждал в своей статье, будто молодые «женились по любви». И дальше — молодые знали друг друга с детства, и «уже тогда стало ясно: в один прекрасный день они станут мужем и женой»!
    Через два месяца после бракосочетания молодые отбыли в кругосветное путешествие. Такамацу, как японскому принцу и теперь уже капитану императорского флота, оказывались полагающиеся знаки внимания в портах захода. В июне высокая чета прибыла в Англию. По пути в Букингемский дворец ее радостно приветствовал народ. Такамацу держался скованно, зато Кикуко чувствовала себя в своей стихии! Вечером, на банкете от имени английского короля, «все внимание сосредоточилось» на одетой в европейское платье из серебристой парчи японской принцессе. От имени императора принц Такамацу наградил короля Георга орденом Восходящего Солнца. Совсем незадолго до этого торжественного момента в Лондоне заключили англо-японский договор, оговаривающий ряд пороговых значений в строительстве военных флотов.
    Лондонский договор был «мягче» по отношению к Японии, чем Вашингтонский,[34] однако в самой Японии так не считали. Такамацу принимал сторону тех, кто придерживался умеренной позиции и выступал против эксцессов военно-морского строительства. Он выразил надежду, что новый договор положит конец гонке вооружений между Японией и Западом, послужит «на пользу всего мира», так как Такамацу последовательно выступал против усиления роли военщины в Японии.
    После Лондона чета провела шесть недель в Париже, затем «инкогнито» вернулась в Британию — полюбоваться осенними красками, и повторила часть маршрута Хирохито по Шотландии. Зиму молодые провели в Лиссабоне, Севилье, Риме, Афинах и Анкаре. Далее — путешествие на борту «Аквитании» в Нью-Йорк. На борту судна, бросившего якорь в Гудзонском порту, Такамацу дал свое первое интервью американской прессе. «Нью-Йорк таймс» писала: «Принц говорит по-английски, но не слишком хорош в нем и потому прибегает к услугам своих переводчиков. У принца нет для Америки заявлений официального характера… [однако]: „Я ожидаю увидеть своими глазами то, что сделало Америку великой нацией, и лично встретиться со многими ее выдающимися представителями… Я много читал об Америке“». Чета, по заверению газеты, любит кататься на лыжах, принцесса играет на пианино и поет, умеет танцевать, но на публике не танцует. Такамацу описывался как «стройный, улыбчивый молодой человек», Кикуко — как «изящная и очаровательная красавица». Свиту Такамацу беспокоило количество вопросов о личной жизни молодых.
    Том Ламонт и банкирский дом Морганов организовали торжественный проезд четы по улицам Нью-Йорка (с осыпанием серпантином и конфетти). На Пятой авеню пятьдесят тысяч человек приветствовало кортеж Такамацу, путь которому расчищала кавалерия на гарцующих лошадях! В Вашингтоне на вокзале «Юнион-стейшн» чету встретил лично президент Герберт Гувер. Вечером того же дня в Белом доме состоялся протокольный обед, где присутствовал и сам Ламонт, к этому времени ставший одним из наиболее доверенных лиц в окружении Гувера. Вечером следующего дня посол Японии в США дал ответный прием в отеле «Мейфлауэр», пригласив на него две тысячи человек. По окончании приема состоялся обед на пятьдесят персон, включая генерала Дугласа Макартура, занимавшего в то время пост начальника штаба сухопутных войск США, а по окончании Второй мировой войны сыгравшего одну из главных ролей в решении участи японской императорской династии.
    Хирохито направил Гуверу телеграмму, изъявляя в ней благодарность за теплый прием, оказанный его брату. Гувер в ответ заметил: молодожены «совершенно покорили наши сердца». Августейшая чета вернулась в Токио в июне 1931 г. на борту океанского лайнера «Титибу Мару».
    Через двенадцать месяцев, в июне 1932 г., Джозефа Грю (не без подачи Ламонта) назначили послом США в Японии. Токио воспринял назначение Грю с особой теплотой: тому имелись весомые причины — в 1853 г. коммодор Перри наглядно продемонстрировал тогдашнему сёгуну мощь американского военного флота, войдя с армадой в Токийский залив. С тех самых пор потомки Перри пользовались в Японии особым авторитетом. Супруга Грю, Элис Перри, являлась правнучатой племянницей коммодора. Элис прекрасно говорила по-японски и, будучи лично знакома с императрицей Садако, поддерживала с ней дружескую связь. Отец Элис, Томас Сэджент Перри, слыл известным бостонским интеллектуалом. Мать происходила из рода Кабот, имевшего в те времена громадное влияние в бостонском высшем свете. У американского поэта Джона Боссиди есть такие замечательные строки: «Вот старый добрый город Бостон, / Откуда боб с трескою родом; / Здесь Лоуэллсы благоволят Каботам, / Каботы Богу по субботам». Вот как! В 1897–1900 гг. семейство Перри проживало в Токио: отец преподавал английскую литературу в университете Кэйо (первый негосударственный университет в Японии; многие будущие лидеры Японии учились в его стенах). Элис довольно быстро научилась говорить по-японски и завела подружек в Школе пэров, одной из которых стала скромная девочка по имени Набэсима Набуко, христианка, познакомившая Элис со своей подружкой Садако (будущей императрицей). Дочь Набуко в будущем станет принцессой Титибу… Так что «школьный багаж» супруги придется Джозефу Грю очень кстати на новом посту.
    У рода самого Грю также имелись ценные связи в Азии. Джозеф происходил из семьи бостонских банкиров, некогда страховавших «опиумные клипперы», принадлежавшие «Рассел энд компани». Родители Грю находились на короткой ноге с могущественными американскими семейными кланами: Форбсами, Делано и Рузвельтами. Богатство и авторитет этих семейств говорили сами за себя, поэтому «парням» типа Джо Грю оставалось одно — «соответствовать». После окончания Гротона Джо поступил в Гарвардский университет, в компании с Франклином Рузвельтом одновременно подвизался в штате «Кримсон».[35] В 1902 г., по окончании учебы, родители отправили Джо в кругосветное путешествие. Охота на горного козла на Памире, на медведя в Кашмире, на тигра в Китае… Какое-то время в Японии… В Бостон Джо возвратился с двадцатью двумя местами багажа и слугой по имени Судзуки. Путешествие приохотило Джо к экзотике, и он выразил желание поступить на службу в Госдепартамент. Родители Джо взялись найти отпрыску достойное место. Тем временем Джо познакомился с Элис на одном из светских приемов…
    «Когда я увидел ее в домашней обстановке стоящей у камина в кимоно веселенькой расцветки, я не устоял и предложил ей выйти за меня замуж». Судзуки исполнял роль Купидона, носил Элис цветы и записки, болтал с ней по-японски. Джо обучался европейским языкам в приготовительной частной школе, но выучить японский не мог при всем желании, так как почти оглох после перенесенной болезни. С Джо следовало разговаривать громко, иначе у собеседника создавалось впечатление, что тот «где-то далеко».
    Еще до женитьбы Джо Грю предложили должность в консульском отделе посольства США в Египте. В те времена дипломатическое поприще почиталось скорее приятным великосветским уделом, чем чисто гражданской службой с ее иерархией и законами. Друзья президента, финансисты предвыборной кампании, оставшиеся не у дел политики назначались на высокие дипломатические посты. За границей их обслуживали канцелярские служащие и атташе. Большинство высокопоставленных дипломатов являлись, строго говоря, материально независимыми «любителями», на службе у коих состояли в качестве секретарей молодые люди — также не бедствовавшие прежде (подобно Грю). Для начала Госдеп положил Грю 600 долларов ежегодно, но что деньги — деньги не проблема! В 1905 г. Грю женился на Элис и вместе с ней отправился к берегам Нила. В последующие несколько лет Грю давил на родителей, чтобы те через президента Теодора Рузвельта подыскали ему местечко покомфортней. Из Египта Грю перевели в Мексику, потом в Россию, а в 1908 г. он наконец получил долгожданный перевод в посольство в Германии. В те незабываемые денечки накануне Первой мировой войны ночная жизнь в Берлине была просто великолепна! Грю жили превосходно — в их распоряжении находились несколько автомобилей, прислуга. Изысканные вина, камерные концерты, немецкая знать… Как правило, Грю проводил в служебном корпусе американского посольства пару-тройку часов, не более. Утро начиналось с совершенствования игры на пианино (два часа), потом пешая прогулка от дома до посольства. Вечера посвящались бесконечным суаре.
    Берлинские высшие «касты» по сути близки бостонским, а дипломатия вершилась на разного рода приемах, вечерах, балах. Тугоухость мешала Грю расслышать, что именно происходит вне все же ограниченного кружка местной аристократии. Он избегал контактов с германскими политиками, артистами и интеллектуалами, полностью изолировав себя от «простолюдинов». Имел на примете одного-двух журналистов, в личных беседах сообщавших ему об умонастроениях берлинской улицы… Грю тем не менее стал неплохим управленцем. Любил обстоятельность. В ранге первого секретаря лично выбирал кукурузные хлопья для посла. Обладая поразительной памятью, гонял своих сотрудников почем зря.
    Грю удерживал в голове имена всех более-менее значимых членов берлинского бомонда: кто что пьет, в какие игры играет и кто кому кем приходится — но по какой-то причине события 1914 г. стали для него полнейшим сюрпризом. Грю питал к Германии и ее народу искреннюю симпатию. В письмах домой и депешах в Государственный департамент он высоко оценивал действия германского правительства и военных. И не понимал, почему тон ответных писем из дома являлся порой откровенно холодным, — родня попросту пыталась вернуть его к реальности. Грю потом утверждал, что попался на удочку немецкой пропаганды, доверчиво заглотив «крючок, наживку и грузило». Он считал (впрочем, как и многие немцы): Россия, Великобритания и Франция замыслили войну, так как завидовали германским успехам и благосостоянию. Но в Вашингтоне считали иначе…
    Америка (еще до объявления войны Германии) уже принимала тем не менее в ней активнейшее участие экономически: предоставляла кредиты союзникам; торговала продовольствием, ширпотребом и военной техникой, одновременно оказывая гуманитарную помощь страдающим народам Европы, независимо от национальной принадлежности. То есть в полном соответствии со своей пуританской природой сочетала прибыль и благотворительность. В обязанности Грю в военные годы вменялось в том числе руководство гуманитарной программой Герберта Гувера в Германии. Будущий американский президент проявил себя тогда как «скромный миллионер», как квакер (некогда сколотивший состояние в Азии, будучи горным инженером), который теперь мог позволить себе приумножать свое богатство, не забывая вершить благие дела в масштабах всей планеты.
    В апреле 1917 г. Соединенные Штаты вступили в войну. Американские дипломаты и административно-технический персонал посольства спешно покинули Германию. Вернувшись в Америку, Грю пытался «выправить» свой прогерманский имидж участием в разъездной пропагандистской кампании, публично обратившись к 24 тысячам человек за одиннадцать дней! Теперь он вовсю костил немцев, этих «беспутных варваров» и «международных преступников».
    Конец Первой мировой войны застал Грю в Версале — здесь он работал в команде Герберта Гувера, состоящей из американских консерваторов-миллионеров. Гувер и Грю налаживали отношения с влиятельными членами японской делегации, включая князя Сайондзи и графа Макино — высокопоставленных советников японского императора. В 1920-е гг. Грю служил в посольстве в Лондоне, устанавливал деловые контакты с послом Японии в Великобритании Мацудайрой, чья супруга Набуко приходилась подругой детства Элис Грю.
    По возвращении на родину Джо принял участие в подготовке к выборам президента США от республиканцев (1928 г.), отвечая за контакты партии с финансовыми кругами Бостона, Филадельфии и Нью-Йорка. Президент-республиканец Гувер переехал в Белый дом, но буквально на следующий год в октябре произошел известный крах Нью-Йоркской фондовой биржи. Демократы вешали всех собак на Гувера, но тому с грехом пополам удалось продержаться до конца своего первого и последнего президентского срока. В 1932 г. к власти пришел Франклин Рузвельт. Несмотря на незадавшееся президентство патрона, в «обойме» остались многие люди Гувера, включая генерала Дугласа Макартура (сохранившего пост начальника штаба сухопутных сил США) и Грю (уехавшего послом в Японию).
    Во времена Великой депрессии японский рынок сохранил для американских экспортеров статус важнейшего в Азиатском регионе. Сохранение и усиление позиций американского бизнеса в Азиатско-Тихоокеанском регионе — наипервейшая задача Грю на новом для себя посту в Токио. Гувер, Морган, Ламонт и другие республиканцы ратовали за доктрину так называемого «перехода к стабилизации мировой экономики через усиление роли крупного международного частного капитала» — в его независимой от пограничных барьеров транснациональной ипостаси. В Азии и Тихоокеанском регионе США следовало активнее использовать экономические рычаги влияния; руководствоваться политикой кнута и пряника для достижения должной степени сотрудничества с США, мира и процветания. Сторонники рузвельтовского «нового курса» — не кто иные, как будущие большевики! Как раз в последнем американские республиканцы и многие представители японской элиты разительно сходились во взглядах. Либерал — значит, большевик!
    Грю через родство имел выход на банкирский дом Морганов. Бабушка Джо по материнской линии принадлежала к общине квакеров, хотя сам он воспитывался в лоне епископальной англиканской церкви. Джейн Нортон Грю (двоюродная сестра Грю) вышла замуж за Джека Моргана. В глазах японцев Джо, таким образом, предстал как ставленник влиятельной американской «дзайбацу Морган». В Токио, как и в Бостоне, кровные «межсемейные» узы подразумевали очень многое. Благодаря семейным связям Джо и Элис с особенным радушием принимались «сливками» японской аристократии и бизнеса.
    Чета Грю прибыла в Японию в неспокойные времена. В 1930 г. группа военных офицеров, фаталистически назвавшая себя «Общество цветущей вишни» (цветы так недолговечны!), замыслила свергнуть гражданское правительство. Офицеры намеревались положить конец чехарде сменяющих друг дружку политиканствующих правительств, поставив во главе военного режима генерала Угаки. Заговор провалился — Угаки неожиданно отказался иметь с организаторами дело. На токийском железнодорожном вокзале в ноябре 1930 г. молодой заговорщик застрелил премьер-министра Хамагути.
    Это убийство стало очередным звеном в длинной цепи политических убийств тех лет. Японские военные и их сподвижники не жалели патронов. Страна должна расширить свою территорию за счет материковой Азии! Молодые армейские идеалисты свято верили: их император находится в плену у «порочных» советников. А началось все в 1928 г. с убийства китайского военачальника Чжана Цзолиня — его подорвали в вагоне поезда японские военные. Видимо, Хирохито ничего не знал о готовящемся покушении на Цзолиня (когда ему доложили о свершившемся и предположили, что за убийством стоят японские военные, рвущиеся в бой за Маньчжурию, Хирохито не гневался). Роль Хирохито оставалась неясной несколько десятилетий — однако он лично санкционировал мероприятия по сокрытию обстоятельств убийства Цзолиня. Один из японских исследователей утверждает: император таким образом оставил без возмездия террористический акт, оправдал действия военных и спровоцировал их на повторение подобных «операций». Так что сцену уже подготовили для новых убийств, взрывов и заговоров — армия последовательно расширяла контроль над материковой Азией. Токио особо не путался под ногами…
    Убийством китайского военачальника в Маньчжурии хотели спровоцировать маньчжуров на прямой военный конфликт с японцами. Тогда Япония «обязана» была бы ответить и захватить Маньчжурию силой. На деле потребовалось еще три года провокаций для осуществления плана. В 1931 г. подполковник Исихара Кандзи спланировал и воплотил так называемый «маньчжурский инцидент» — вину возложили на китайскую армию. В результате Япония оккупировала 440 тысяч квадратных миль маньчжурской земли. Истинная роль Хирохито снова оказалась непонятной, и только в 1990 г., после публикации дневниковых записей главного советника Хирохито, кое-что прояснилось. Вот запись от 22 сентября 1931 г. (то есть за три дня до маньчжурского инцидента): «В 4.20 пополудни начальник штаба Каная имел аудиенцию у императора, на которой просил императора дать добро на отправку общевойсковой бригады [в Маньчжурию с места дислокации в Корее]. В разговоре со мной император заметил: на этот раз ничего не поделаешь, но [армия] в дальнейшем должна быть более осторожной в своих действиях». И ниже: «Когда я поинтересовался мнением Его Величества относительно наказания начальника штаба и командующего Квантунской армией [в Маньчжурии], выяснилось: по всей вероятности, в конечном счете первый отделается полученным на следующий день предупреждением, а командующего [Квантунской армией] ждет незначительное взыскание».
    На Западе действия японских военных в Маньчжурии встретили понимание. Оккупация Маньчжурии, полагали там, является для Японии единственным выходом из социального и финансового кризисов. Маньчжурия — идеальный источник продовольствия и природный ресурсов для японской промышленности. Западные финансисты типа Тома Ламонта выразили поддержку действиям Японии в Маньчжурии, безапелляционно обвинив китайских военных в обострении напряженности. Президент США Гувер выступил с публичным осуждением действий Японии В Маньчжурии, и только. Маньчжурия стала японской вотчиной, император Пу И[36] сохранял над ней лишь видимость «власти».
    Хирохито выразил озабоченность по поводу возможных международных экономических санкций и даже прямого военного конфликта с Америкой и Британией. Японский император потребовал от советников предоставления четких прогнозов развития событий «в случае объявления великими державами экономического эмбарго или открытых враждебных действий с их стороны». Пройдет еще десяток лет, и гром действительно грянет. Из записок помощников Хирохито следует: Хирохито еще до 1931 г. предвидел неизбежность войны с Западом в случае продолжения боевых действий своей армии на территории материковой Азии. Император, таким образом, фактически санкционировал преступные действия военных, ограничившись показушной «взбучкой виновников». Хирохито не являлся пассивным наблюдателем, он славословил свою «героическую армию» за то, что она «косила врага огнем, как сорную траву…». И заявлял: «Я глубоко ценю ее неколебимую верность».
    По существу, реальное противодействие агрессивным действиям Японии оказал только Китай, объявивший бойкот японских товаров. В 1932 г. японский экспорт в Китай упал на 90 процентов. Японцев убивали на улицах китайских городов. В Шанхае устраивались символические казни Хирохито, по городу носили его портреты с бумажными кинжалами в сердце. Такую «прекрасную» возможность нельзя было упускать! Японские провокаторы, обрядившись буддийскими монахами, спровоцировали в Шанхае уличную потасовку, двух «монахов» убили. В это время японские военные корабли «как раз» стояли на рейде в шанхайском порту «для защиты японских коммерческих интересов», на реке Вангпо также имелось некоторое количество хорошо вооруженных японских кораблей. Моряки высадили десант, к нему присоединились около 30 тысяч японцев, проживающих в Шанхае. Сопротивление японцам оказали регулярные китайские войска, расквартированные в пригородах. Вскоре к японцам подошло пятидесятитысячное подкрепление. Город бомбила тяжелая артиллерия и авиация, целые кварталы стерли с лица земли. Несколько тысяч европейцев и американцев своими глазами наблюдали за происходящим из относительно безопасного городского района, так что если действия японских вояк в Маньчжурии сошли Токио с рук, то «умопомрачительные зверства» японцев в Шанхае осудило все мировое сообщество. Том Ламонт сокрушался по поводу «японской ошибки» (ошибки убивать на виду у Запада), «поставившей крест на предоставлении (в будущем] каких-либо новых кредитов [Токио], как на инвестициях, так и на банковских операциях». Посол Ёсида заявил: нападение на Шанхай явилось «грубейшим просчетом». В будущем, однако, такие «просчеты» будут повторяться снова и снова…
    Незадолго до приезда Грю в Токио в 1932 г. группировка молодых японских военных, называющая себя «Братством крови», осуществила убийство министра финансов Иноуэ и барона Дана (главы крупнейшего дзайбацу «Мицуи»). Необходимо спасти Японию от «тлетворного влияния»! Позднее, 15 мая 1932 г. (Элис и Джо находились в пути в Японию), убили семидесятивосьмилетнего премьер-министра Инукаи — он выступал против японской экспансии в Маньчжурии и стремился заключить мир с Китаем. В ясный солнечный воскресный полдень убийцы подъехали к резиденции премьера на такси, перестреляли из пистолетов охрану и ворвались внутрь. Телохранитель успел предупредить Инукаи и просил его скрыться, но убеленный благородными сединами старец не послушался: «Я хочу говорить с этими людьми. Я встречусь и переговорю с ними, они должны меня понять». Инукаи пригласил убийц в кабинет, сел за письменный стол и предложил «молодым людям» по сигарете. Вытянул одну себе… Убийцы несколько раз выстрелили Инукаи в голову, практически в упор, и выбежали из кабинета. Когда одна из служанок отважилась войти, Инукаи сидел там же, за письменным столом, обхватив кровоточащую голову руками. Премьер попросил служанку зажечь ему сигарету, которую продолжал удерживать в уголке рта: «Попросите тех молодых людей вернуться. Я хочу говорить с ними». Вечером того же дня Инукаи умер. (В тот же день были предприняты попытки подрыва банка «Мицубиси», управления токийской полиции, совершено покушение на графа Макино.)
    В день убийства Инукаи принц и принцесса Титибу наблюдали за соревнованиями по легкой атлетике. По возвращении во дворец чету поразило количество полицейских в оцеплении. «Мы чрезвычайно обеспокоились, — писала принцесса позднее, — принц немедленно отбыл во дворец императора и дворец вдовствующей императрицы». В императорском дворце у Титибу состоялся разговор с Хирохито на повышенных тонах. (Титибу «вел себя неподобающе».) Титибу разделял взгляды молодых офицеров, настаивающих на необходимости проведения в стране глубоких преобразований. Титибу утверждал: убийцы премьер-министра никакие не радикалы с коммунистами, но идеалисты, волей отчаянного положения в стране решившиеся на подобный поступок во имя всего японского народа. Заговорщики почитают своего императора и стремятся к усилению роли трона путем избавления дворца от коррумпированных и вредящих делу советников! Хирохито не согласился с братом по всем пунктам.
    В юности братья разделяли некоторые идеалистические взгляды. Хирохито ревновал короля Георга к народной любви. Но Токио — не Лондон. Отношения японского императора со своим народом строились не как европейское «король — народ», а скорее как «римский папа — народ». После десятилетия сомнений и придворной игры Хирохито стал отражать мысли своих услужливых и любезных престарелых главных советников: реформы крайне опасны; их пытаются навязать радикалы-леваки, замыслившие разрушить существующий баланс сил и поставить трон под удар. Вспыхнувшая в 1932 г. ссора между братьями стала следствием столкновения многих интересов. Столкновения, которое будет повергать Японию из кризиса в кризис на протяжении более чем двух десятилетий (по существу, до конца XX века). Очень важно разобраться в его причинах.
    Военные играли в придворной возне первую скрипку, разделившись на два лагеря. В первом — наивные молодые радикалы, образовавшие организацию «Путь императора». Радикалы идеализировали трон. Многие — друзья Титибу, готовые ради друга пройти огонь, воду и медные трубы. Радикалы верили в идеалы Реставрации Мэйдзи, священную роль императора. Система не работает из-за советников, вредящих императору! Если нужно, они готовы прибегнуть к силе и избавить правительство от «порочных», очистив путь для проведения социальных реформ и излечения японского общества от поразившей его тяжелой немочи. Молодые радикалы выступали за национализацию, защиту прав крестьян и рабочих, составляющих подавляющее большинство населения Японии. Подобные взгляды вконец переполошили их еще недавних сторонников из среды умеренной элиты, устрашившихся перспективы конфискации собственности и на дух не переносящих любую форму строительства общества всеобщего процветания. Говоря по правде, молодых офицеров правильнее было бы отнести к правым радикалам. Но в любом случае элита считала радикализм ненормальным явлением. В конце концов молодые офицеры, на свою беду, обрекли себя на поражение именно из-за пресловутой искренности мотивов. Предельная откровенность ведь хороша не во всех случаях — вот элита и почувствовала себя неуютно… В том числе и император.
    Высокопоставленные офицеры, объединенные в «Группу контроля», составляли вторую группировку, терпеливо и последовательно ведущую Японию к военной диктатуре. Группировка манипулировала молодыми офицерами «Пути императора», фактически превратив их в марионеток и использовав для уничтожения гражданских политиков вроде Инукаи. Большинство армейских генералов предпочло публично не «марать» себя участием в политических интригах. Генералы глубокомысленно рассуждали о необходимости реформ (нечто подобное в свое время проделывал Ямагата), без излишней шумихи занимаясь мздоимством и привлечением «спонсорских средств» крупного капитала, стремясь во что бы то ни стало выбиться в члены правящей элиты. Молодые офицеры мало-помалу сознавали: старшие чины беззастенчиво манипулируют ими, но путь к отступлению им был отрезан.
    «Группа контроля» предложила императору стратегический план выхода Японии из экономического кризиса. Согласно стратегам из Генштаба, Японии надлежало покорить материковую Азию, задействовав ее ресурсы на строительство могучей империи. Следующий этап — тотальная война с Западом. Руководство «Группы контроля» не вполне сходилось лишь в тактике, не решив, когда и где должно нанести первый удар: в советской Сибири, на юге Китая или лучше пока остановиться на укреплении позиций в покоренных Корее, Маньчжурии и Тайване? В любом случае необходимо увеличить военный бюджет и не мешать армии наводить порядок на оккупированных территориях. «Группа контроля» нуждалась в молодых офицерах, поскольку молодежь горяча и стремится в бой первой — то за идеи «новой Реставрации», то для «чистки правительства от порочных» и тому подобного.
    Но молодые офицеры не горели желанием умирать в тотальной войне. «Отношения Японии, — утверждал один из них, — с Россией, Китаем, Британией и Соединенными Штатами в настоящее время настолько обострены, что любой неверный шаг может вовлечь нашу священную родину в пучину войны и полного краха».
    И все-таки в случае начала активных действий против правительства члены «Пути императора» рассчитывали на определенную поддержку «Группы контроля». Кумиром молодых военных стал генерал Араки — лихой фанатик, убедивший своих молодых почитателей в том, что все беды Японии исходят от коррумпированных гражданских, опутавших императорский трон. Встав во главе военного министерства, генерал Араки дал добро на ношение офицерами мечей, запрещенных после волны самурайских восстаний XIX века. Дарованная привилегия еще больше укрепила высокопоставленных военных в их бахвальстве в эти и без того непростые для Японии времена.
    Подавляющее большинство японских граждан пребывало в абсолютном неведении относительно истинной подоплеки разворачивавшихся в Токио событий. Убийцы обвиняли своих жертв во всех смертных грехах. Генерал Араки выразил восхищение действиями «чистых и наивных молодых людей», которые-де верили, что поступают «во благо японской империи». Отложим в сторону вопрос: в самом ли деле несчастные жертвы такие негодяи? — но зададимся другим: неужели убийцы — наивные идеалисты?
    Около половины группировки молодых офицеров являлись выходцами из крестьянских семей. В 1920-х гг. (свирепствующая инфляция, «рисовые бунты», землетрясение в Канто, крах японской банковской системы 1927 г., крах на Уолл-стрит, Великая депрессия) они пришли в военные академии. Амбициозные и энергичные, они возмущались неспособностью — или нежеланием — сменяющихся гражданских правительств улучшить жизнь своих подданных. Они понимали: богатеющему уютному мирку элиты нет дела до народных страданий. Подавляющее большинство солдат являлись выходцами из голодающих крестьянских семей, в безысходности продающих дочерей в бордели. Гражданские правительства приходят и уходят — жизнь народа становится все горше! Элита безжалостна, своекорыстна; советники императора — негодяи, тунеядцы! Япония стоит на пороге социального распада и нравственной деградации!
    Думается, некий молодой офицер выразил мнение многих своих товарищей, сделав следующую запись в дневнике: «Посмотрите вокруг! Что стало с нашей любимой родиной?.. Гэнро узурпировал власть императора. Министры ведут себя бесстыдно. А парламент? И эти люди решают государственные дела?… Правящая клика повторяет одни и те же ошибки в международных делах, внутренней политике, экономике, образовании, обороне… Япония стоит на пороге национальной катастрофы». Необходимо действовать, иначе Япония обречена!
    В действительности Реставрация Мэйдзи не покончила с феодализмом в Японии, она, как говорят сами японцы, лишь «перекрасила вывеску». Элита с ее богатствами готова была предоставить рядовым японцам не более чем «косметическую демократию». Веками императоры и сёгуны держали народ в черном теле, обложив его непомерными налогами — пускай простолюдины борются за выживание: тогда на смуту у них не хватит ни сил, ни свободного времени.
    Молодые офицеры наделяли Хирохито качествами небесной доброты и святости, верили: предатели-советники манипулируют им и искажают его волю. Они верили в Хирохито — если не верить в него, что же остается? Почему нужно верить Хирохито — таким вопросом не задавался никто. Хирохито не следовало «верить» (и они в этом скоро убедятся), ведь он сам являлся частью элиты, стоял на страже ее интересов. Князь Сайондзи и иже с ним затратили многие годы на то, чтобы Хирохито покончил с юношеским идеализмом; Сайондзи, получив прямые устные указания императора, зачастую предпочитал не исполнять их: «приказы» не «закреплялись письменно». Не исполнялись, дабы избежать возможных осложнений, вернее, принять здравые решения на основе консенсуса… Хирохито не следовало упускать из виду пример британской конституционной монархии. Неопределенность, дельфийская метода — пусть другие разбираются, что именно имел в виду император, в зависимости от обстановки. Поменьше светской власти, побольше магии!
    Хирохито-главнокомандующий не пользовался авторитетом в армии — молодые офицеры знали об этом не понаслышке, ведь генералы в Маньчжурии далеко не всегда удосуживались исполнять высочайшие приказы. Командование Квантунской армии на словах выражало абсолютную преданность трону — и подвергало императора язвительной критике «в своем кругу». Генералы питали отвращение к его сугубо ученому виду, к расплывчатым распоряжениям, к его заботе о простых солдатах. Они презирали его за неуклюжесть. Те из них, кто имел возможность лично видеть императора, насмехались над его скрюченной спиной и треском, издаваемым шейными позвонками и плечевыми суставами при повороте венценосной головы! Генералы полагали, у Хирохито не будет наследника: император слишком много времени проводит за игрой в маджонг[37] с императрицей Нагако…
    В 1930 г. поползли слухи о «необходимости сместить Хирохито». Некоторые чуть ли не в открытую величали Хирохито посредственностью и рассуждали о его отречении. В 1933 г. главный советник Хирохито своими ушами слышит разглагольствования некоторых генералов о «недостаточной дальновидности Его Величества». «Общество цветущей вишни» прямо говорило о перспективе «пугнуть императора самурайским мечом». В случае отречения Хирохито на трон «должен» взойти принц Титибу — гораздо менее предсказуемый молодой человек, союзник молодых реформаторов. Лишь сие обстоятельство «смущало» старую гвардию…
    Принц Титибу еще в военной академии открыто заявил о своей «симпатии к реформаторам». Положение крестьян катастрофическое! Титибу лично беседовал с заключенными в тюрьмы дезертирами, решившимися бросить свою часть, чтобы помочь бедствующим родителям… В 1947 г. Титибу придерживался тех же позиций: «Тем, кто в настоящее время составляет правящий класс — политикам и новым бизнес-магнатам, следует всерьез поразмыслить над своим поведением и вести образ жизни, соответствующий общему положению нации».
    По окончании военной академии Титибу в чине капитана определили в Третий полк, расквартированный в пригороде Токио, под начало командира полка генерала Ямаситы. Ямасита — военный с бочкообразной грудной клеткой, выходец из бедной крестьянской семьи. Титибу быстро сошелся с однополчанами своего возраста. Однажды он доверительно заявил лейтенанту: «Я согласен с Вашей идеей о необходимости проведения реформ в Японии. Прошу считать меня Вашим товарищем». Одним из ближайших друзей Титибу в полку стал капитан Андо Тэрудзё, сын профессора университета Кэйо. Приветливый Титибу завоевал популярность среди молодых офицеров, чего не скажешь об офицерах высшего ранга. Титибу держался с сослуживцами на равных, отказываясь от особых привилегий, за исключением права на личного адъютанта. Этот адъютант как-то обмолвился: в 1931 г. Титибу якобы симпатизировал заговорщикам «Общества цветущей вишни». А на следующий год, мы уже упоминали об этом выше, Титибу поссорился с Хирохито, настаивая на необходимости реформ после убийства премьер-министра Инукаи. Вскоре тайная полиция усилила негласное наблюдение за Титибу. В 1933 г. — новый заговор. Попытка смутьянов «заменить» Хирохито Титибу кончилась провалом. Императорский двор перевел Титибу в Генеральный штаб — подальше от смутьянов, поближе к «Группе контроля». На прощальной вечеринке в полку друг Титибу капитан Андо заявил: «Принц Титибу, пожалуйста, попросите императора перевести нас под его прямое командование». На что Титибу огрызнулся: «Не будь дураком, ты думаешь, это так просто?» Титибу понял: старший брат предпочитает иметь дело как раз с теми, против кого выступают молодые офицеры. Несмотря на перевод в Генштаб, информаторы доносили о продолжении неформальных встреч Титибу с бывшими однополчанами. Связь поддерживалась через адъютанта. Титибу имел на руках копии программных заявлений реформаторов. Спустя год Хирохито, однако, заметил: его брат начинает «исправляться» и теперь уже не идет на поводу у молодых реформаторов.
    Тогда и произошел прелюбопытнейший случай: князь Коноэ (одаренный государственный деятель, открытый для перемен куда больше, чем многие другие вокруг него) выступил с предложением назначить принца Титибу на пост лорда — хранителя печати, отправив престарелого графа Макино на покой. Благодаря такому маневру Титибу-реформатор стал бы одним из главных советников императора. Предложение незамедлительно спустил на тормозах не кто иной, как князь Сайондзи, заявивший: Титибу получит слишком много полномочий. Мы можем лишь гадать, как пошли бы дела, прими Сайондзи предложение Коноэ. Возможно, удалось бы отвратить многие трагические события. На предполагаемом высоком посту Титибу, быть может, удалось бы направить ход грядущих событий в более благоприятное для реформаторов русло. Как знать, возможно, Титибу изменил бы свои взгляды и встал на сторону противников реформ?
    В июне 1932 г. чета Грю прибыла в Йокогаму. В Токио — тишь да благодать. После замшелого посольства в Анкаре чета Грю обживается в новой резиденции. Само посольство также недавно перестроено после землетрясения. Американское посольство в те времена стояло на вершине пологого лесистого холма, откуда открывался замечательный вид на центр Токио. Массивные двери с ручками из бронзы, парадная лестница из тикового дерева, филенка из древесины ореха, бальный зал, зал для банкетов… Идеальное место для приятных встреч со старыми друзьями! Чета Грю проведет в Токио десять великолепных лет. В те времена конкуренцию американскому посольству в Японии составляли более 30 иностранных дипломатических миссий. Старый друг американского посла граф Макино предупредил: дела в Японии обстоят иначе, чем раньше, «теперь доминируют военные». Макино и его с Грю общие друзья — семейство Мацудайра, зять Макино, посол Ёсида, — обладают уже не тем влиянием, что прежде.
    Через восемь дней после прибытия чету Грю приняли во дворце император и императрица. В честь Грю устроили обед на двадцать четыре персоны (включая Макино, чету Титибу и чету Мацудайра). Элис сидела по левую руку от Хирохито, Джо — справа от Нагако. Элис, исходя из требований протокола, обращалась к Хирохито через переводчика — его роль любезно исполнял граф Макино. Фрейлина двора переводила Джо, нашедшего императрицу Нагако прекрасной хозяйкой, выведавшей «чуть ли не всю историю нашего с Элис семейства».
    23 декабря 1933 г. в 7 часов утра Элис разбудила мужа. Сирена в императорском дворце возвестила о рождении мальчика! Два гудка! Наследник, наконец-то! Малыша назвали Цугуно Мийя Акихито. После десяти лет замужества, пятый ребенок Нагако! На торжествах во дворце чета Грю лицезрела «лучезарных» императора с императрицей. Хирохито даже поинтересовался у Грю самочувствием посольского пса по кличке Самбо, ставшего придворной знаменитостью, угодив на самое дно крепостного рва вокруг дворца. То-то было шуму!
    Чета Грю, в отличие от пса, вела себя осторожнее: как в Берлине накануне Первой мировой войны, так в Токио накануне Второй мировой войны посол США контактировал с избранными членами японской элиты. Обжегшись на симпатиях к германским милитаристам, Грю обращался образцово сурово с японскими, прилежно информируя Вашингтон о пагубном росте влияния военщины в Токио. Главными «источниками» Грю о положении дел в высших эшелонах власти служили «гражданские» — Мацудайра, Макино, Ёсида («командные игроки», что бы они там ни заявляли) и чета Титибу (то выражавшая, то отрицавшая свою приверженность реформам). Грю и не пытался толком разобраться в умонастроениях простого люда (рабочих, крестьян, военнослужащих, торговцев), составлявшего 90 процентов населения Японии. Ближний круг вдовствующей императрицы Грю считал самым ценным источником информации. Ведь в этот круг входит интеллектуальная элита Японии… Меньше всех понимавшая, что происходит в стране на самом деле!
    Особым доверием Грю пользовался граф Макино, возглавлявший списки «порочных» по версии младореформаторов. Грю впервые сошелся с Макино еще в Версале, считая его «по-настоящему великим человеком». Макино — сын героя Реставрации Мэйдзи Окубо «Деспота» (в свое время безжалостно расправившегося с генералом Сайго и убитого мстителями в 1878 г.) — получил образование в США, служил послом в Италии и Австралии. После кончины Ямагаты занял пост лорда — хранителя печати, стал главным официальным советником императора и главным человеком клана Сацума при дворе. (Князь Сайондзи (клан Тёсю) — главный «неофициальным» советником Хирохито.)
    Макино выступал убежденным приверженцем так называемой «теории маятника». Согласно этой теории, власть в Японии «раскачивается» то влево, то вправо. Макино утверждал: до сих пор маятник находится в левом секторе, то есть секторе международной кооперации Японии. Однако совсем скоро маятник качнется в противоположном направлении, к «ксенофобному национализму». Недостатком вышеприведенной теории следует признать следующий факт: на практике в тогдашней Японии «левого сектора» не было и в помине. Только вправо — без «тик», один «так». То, что Макино живописал как динамичное колебательное движение от экстремизма к умеренности и наоборот, по существу — лишь движение меча из ножен и обратно в ножны!
    Еще одно «доверенное лицо» Грю — отец принцессы Титибу, его старый друг еще по Лондону и Вашингтону. Семейство Мацудайра проводило столько времени с четой Грю, что сотрудники американского посольства шутили: Мацудайра стали постоянными резидентами посольства. Мацудайра по приезде Грю в Токио занимал высокую должность в МИДе, а вскоре стал главой императорского двора.
    Посол Ёсида тоже являлся любимцем Грю. Именно молодому дипломату Ёсиде поручили в Лондоне в 1921 г. срочно найти портного для Хирохито. Сына гейши Ёсиду когда-то усыновил богатый японский бизнесмен. В 1887 г. приемный отец умер, оставив одиннадцатилетнему наследнику Ёсиде многомиллионное состояние. Богатство сделало Ёсиду независимым, бесцеремонным, заносчивым. В 1907 г., поступив на службу в МИД, он женился на прелестной старшей дочери графа Макино, Юкико. Юкико — полная противоположность Ёсиде по характеру. Утонченная, впечатлительная Юкико посещала католическую женскую школу в Токио, обучалась в Вене игре на скрипке. Владела немецким и английским языками. Замужество стало для нее катастрофой. Ёсида утверждал: он обращается к жене только по-английски, потому как «если говорить с ней по-японски, дело кончается скандалом; мои познания в английском не настолько глубоки, чтобы использовать его для перебранок с ней». Юкико блистала в Лондоне, очаровав британское общество. Вернувшись в Токио, Юкико поддерживала теплые, дружеские отношения с Элис Грю.
    Чета Грю ощущала себя в Токио, как в милом сердцу Бостоне. В самом деле, семейства Макино, Ёсида, Мацудайра точь-в-точь напоминали бостонских Сэлтонстоллов, Сэдгвиков и Пибоди. Японцы вкрадчиво-льстиво заверяли, будто пресловутый «маятник» в любой момент качнется в их сторону. Семейства хотели действовать на благо мира, убеждая друг друга в либеральном пацифизме Хирохито. Если бы волей случая посол Грю столкнулся с кем-то из японских фанатиков, он, возможно, сделал бы весьма неожиданное для себя открытие. Как утверждает японский историк Накамура Масанори, в те времена умеренных политических деятелей и фанатиков многое объединяло. И те и другие сходились в фундаментальных принципах внешней политики, разнясь в «менее существенных» вопросах стратегии и сроков ее воплощения. Грю ждал «перемены». Ее час пробьет, как стало совершенно ясно впоследствии, когда рак на горе свистнет.
    В 1933 г. генералу Араки, которого западные наблюдатели прочили «будущим сёгуном», удалось удивить всех, подав в отставку под предлогом ухудшения здоровья. Араки уступил дорогу еще более грозному, чем он сам, генералу Нагате Тэцудзану (руководитель «Группы контроля», некогда один из трех военных атташе-заговорщиков, называвших себя «Три ворона», тайно встречавшихся в 1920-х гг. в Баден-Бадене и планировавших тотальную войну с Западом). Младореформаторы оказались в незавидном положении. Уже спустя месяц после назначения Тэцудзана главой Бюро по военной политике его подчиненные писали в своих аналитических записках о высокой вероятности «чрезвычайных волнений политического характера» в Японии в 1935–1936 гг. Согласно их прогнозам, молодые офицеры пойдут на дальнейшее обострение внутриполитической обстановки. В предполагаемых условиях армия должна быть готова на решительные действия! Нагата готовился загнать «молодежь» в ловушку. В ноябре 1934 г. военная полиция арестовала группировку молодых заговорщиков. «Заговорщиков» спровоцировал и предал капитан Цудзи Масанобу — союзник генерала Нагаты.
    Теперь, когда генерал Араки освободил дорогу, молодые офицеры планировали заручиться поддержкой другого своего героя — генерала Мадзаки. «Группе контроля» удалось убедить императора в «опасном влиянии» Мадзаки. Вот наглядный пример того, что Хирохито отворачивается от реформаторов, ратовавших, по сути, за наделение его самого большими полномочиями и большей подотчетностью правительства перед ним. В действительности Хирохито не нуждался в «чрезмерной власти», его наипервейшая задача заключалась в сохранении статус-кво. Молодые офицеры, поклонявшиеся ему, заранее обрекли себя на провал.
    Испугавшись движения младореформаторов, Хирохито перевел Мадзаки в Военный совет, где его влияние стало минимальным. Молодые офицеры начали горячиться, не понимая, кто стоит за переводом Мадзаки. Подозревая в этом генерала Нагату, они объявили ему войну. В середине августа 1935 г. бравый молодец подполковник Аидзава Сабуро решительно вошел в кабинет Нагаты, обнажил меч и пригвоздил хозяина к двери кабинета, как мотылька иглою… Начальник токийской военной полиции присутствовал при этом. Позднее он божился, что безуспешно пытался вмешаться… Аидзава беспрепятственно вышел из кабинета своей жертвы и стал неподалеку ожидать ареста. В коридоре Аидзава столкнулся с генералом Ямаситой, пожавшим ему руку и произнесшим: «Спасибо». Аидзава покончил с одной из самых мрачных фигур всеяпонского масштаба…
    Убийство Нагаты, военный трибунал над убийцей не могли пройти мимо внимания Хирохито. Император заявил военному министру: «Эти молодые люди зашли слишком далеко. Приказываю принять решительные меры и положить всему конец». Первую дивизию — гнездо заговорщиков — в начале 1936 г. решили отправить в Маньчжурию. Необходимо действовать, иначе будет поздно! «Из предосторожности» принца Титибу перевели в расположение 31-го полка, дислоцирующегося на северной оконечности Хонсю,