Скачать fb2
Хрустальный грот

Хрустальный грот

Аннотация

    Это — самая прославленная «артуриана» XX в!
    Не просто фэнтези, но — ЛИТЕРАТУРНАЯ ЛЕГЕНДА, озаряющая тьму давно прошедших времен светом безграничного воображения…
    Не просто увлекательные приключения, но — истинная Высокая магия и истинный, высокий дух первоначального, полузабытого артуровского мифа…
    Это — чудо, созданное великолепным пером Мэри Стюарт.
    Сказание о деяниях Мерлина, величайшего из магов Британии, и Артура, благороднейшего из британских королей. Сага о любви женщины, которую когда-нибудь назовут Гвиневерой, и славного рыцаря, которого еще не назвали Ланселотом. Повесть о королеве-колдунье, верившей в судьбу, и принце-бастарде, тщетно пытавшемся судьбу превозмочь.
    Это — драгоценный подарок для всех, кому хочется еще раз оказаться в мире Артура.
    Не пропустите!


Мэри Стюарт Хрустальный грот

МЕРЛИН

    Памяти Молли Крейг с любовью
О Мерлин, маг в хрустальном гроте,
Где день меж бриллиантов бродит!
Найдется ль на земле певец,
Чья песнь по борозде проходит,
Что прочертил Адам-отец
В полях, в прибое, в небосводе?
О, где бегун, что избежит
Своей же тени, сердцем века
Пробьется, как пожар во ржи,
И яблоко вернет на ветку?
Открыть ли в колдовстве небрежном
Лик юной девы в грезе страшной,
День — что в покров оделся снежный,
И Время, запертое в башне?..
[1]

ПРОЛОГ
КНЯЗЬ ТЬМЫ

    Теперь я старик. Немолод я был и тогда, когда корона легла на чело Артура. События лет, пробежавших с того славного дня, предстают предо мною куда тусклее, чем те, что предшествовали ему, словно жизнь моя была деревом, что расцвело с появлением этого отрока. Ныне, когда предназначение мое исполнено, листва на сем древе пожелтела и меня самого ожидает лишь молчанье могилы.
    Все старики в этом схожи друг с другом: недавние события словно затягивает белесым туманом, а давно минувшие дни предстают во всем великолепии чудесных картин и красок. Даже сцены из моего далекого детства возвращаются ко мне отчетливо и ясно: словно расцвеченные всеми цветами радуги, очерченные резко и точно, будто миниатюра красочного манускрипта или фруктовое деревце, льнущее к беленой стене, или залитые солнцем знамена на фоне грозового неба.
    Все краски в моих воспоминаниях много ярче, чем были они на самом деле. Воспоминания, что приходят ко мне теперь, в темноте, я вижу глазами детства, свежим взором ребенка. Эти сцены так далеки от меня, боль того времени их покинула. И они разворачиваются предо мною словно картины чужой жизни. Словно все это случилось не со мной, не с той хрупкой оболочкой плоти и кости, в которой когда-то обитала эта память, а с иным Мерлином — юным, свободным и легким, как воздух, как весенние ветры, как птица, чье имя дала мне мать.
    Поздние воспоминания — иные: они проносятся горячим ветром и игрой теней на темной стене, как приходит все, увиденное в огне. Вот где я их собираю — в реве пламени. Это Видение — один из немногих трюков — я не стал бы звать их силой, — что остались со мной теперь, когда я стар и, лишившись былого могущества, стал наконец простым смертным. Я все еще Вижу… неясно и не с триумфом или с бравадой и не под грохот фанфар и литавр, как бывало то прежде, а так, как дети видят сны наяву или картинки в пламени. Я, как и прежде, умею вызвать огонь и заставить пламя погаснуть — это самое простое волшебство, которому легче всего научиться и которое забывается последним. Чего не вызвать мне в снах, то Вижу я в танцующих языках пламени, в красном сердце огня и в бесчисленных зеркалах хрустального грота.
    Самая первая из этих картин видится мне словно за танцем огня. Это — не моя память, но позднее вы поймете, как и откуда мне это известно. Назовите это не столько воспоминаньем, сколько сном о прошлом, памятью крови, чем-то, что осталось во мне от него с тех пор, когда он еще носил меня в своем теле. Я верю, что такое возможно. Правильно будет начать с того, кто был до меня и кто будет вновь, когда меня не станет.
    Вот что случилось той ночью. Я это Видел, и повесть моя о том дне — истина.

    В пещере было темно и промозгло, но, собрав сухие ветки, он разжег небольшой костер, угрюмо дымивший и дававший мало тепла. Весь день шел дождь, и с ветвей у входа в пещеру мерно скатывались капли. Этот небольшой водопад уже переполнил каменную чашу вокруг источника, так что вода то и дело плескала через край, пропитывая землю вокруг.
    Ему не сиделось у костра; несколько раз он выходил из пещеры. Вот и теперь он спустился к подножию утеса, где в рощице стоял его стреноженный конь.
    С наступлением сумерек дождь прекратился, но стал подниматься туман, наползая седой пеленой, пока не превратил деревья в закутанные в белесые саваны привидения, а пасущегося коня — в волшебное создание, тихо плывущее над мглистой завесой словно лебедь. Сам конь был серой масти и казался еще более призрачным от того, что жевал почти беззвучно; его хозяин разорвал узорчатый платок и обмотал дорогой материей удила, чтобы случайное позвякивание не выдало его присутствия. Бляхи на удилах были позолочены, а порванный платок — из шелка, поскольку молодой человек был сыном короля. Если его схватят, то убьют. Ему минуло всего восемнадцать лет.
    Вдалеке послышался топот копыт: кто-то поднимался по узкой долинке. Молодой человек повернул голову; дыхание его участилось, а в руке блеснул меч. Серый конь перестал щипать траву и поднял голову из тумана. Ноздри его затрепетали, но он не издал ни звука. Человек улыбнулся. Топот копыт раздавался уже совсем рядом — и вот, по загривок утопая в тумане, из сумерек возник гнедой пони. Всадник был маленьким и хрупким и кутался от ночной прохлады в темный просторный плащ. Пони остановился и, вскинув голову, громко и пронзительно заржал. Всадник что-то раздраженно воскликнул и, соскользнув на землю, схватил его под уздцы, стараясь заглушить ржание своим плащом. Всадником оказалась совсем юная девушка, которая беспокойно оглядывалась по сторонам до тех пор, пока не увидела под сенью деревьев молодого человека с обнаженным мечом в руке.
    — От тебя шума, как от кавалерии на рысях, — с улыбкой заметил он.
    — Я выехала к утесу раньше, чем думала. В тумане все выглядит так странно.
    — Тебя никто не видел? Ты доехала благополучно?
    — Вполне. Я два дня не могла вырваться. Днем и ночью по всем дорогам рыскают дозоры.
    — Я догадывался об этом, — улыбнулся он. — Но ты все же приехала. Давай мне поводья.
    Юноша отвел пони под деревья, чтобы стреножить его в укромном месте. Потом он обнял и поцеловал девушку.
    Спустя какое-то время она оттолкнула его.
    — Мне нельзя задерживаться. Я привезла вещи, и даже если я не смогу приехать завтра… — Девушка замолкла, заметив, что конь его оседлан, что к седлу приторочена дорожная сума, а упряжь из предосторожности обмотана тканью. Ее руки вспорхнули на грудь мужчины, а он поймал их будто птиц и только крепче прижал к себе девушку. — Вот так, — со вздохом произнесла она. — Я знала. Я знала, еще когда спала сегодня ночью. Ты уезжаешь.
    — Я должен… Сегодня…
    Она молчала целую минуту. Затем просто спросила:
    — Сколько у нас времени?
    Он не стал притворяться, что не понимает ее.
    — Час-два, не больше.
    — Ты вернешься, — решительно сказала девушка. — Нет. Не сейчас, — остановила она его, заметив, что он хочет возразить. — Все уже сказано, и на разговоры нет больше времени. Я лишь имела в виду, что с тобой ничего не случится и что ты благополучно возвратишься. Я знаю, что говорю. У меня есть дар предвидения. Ты вернешься.
    — Едва ли нужно Предвидение, чтобы это знать. Я должен вернуться. И тогда, быть может, ты послушаешь меня…
    — Нет, — снова перебила его она, теперь почти гневно. — Это не имеет значения. К чему разговоры? У нас остался всего час, а мы тратим его на пустые слова. Пойдем.
    А он уже вытягивал булавку с драгоценным навершием, которой был заколот ее плащ. Вот он обнял девушку за плечи и повел ее к пещере.
    — Ты права, пойдем внутрь.

КНИГА I
ВЯХИРЬ

1

    В тот день, когда вернулся домой мой дядя Камлах, мне едва-едва исполнилось шесть лет.
    Я запомнил его таким, каким впервые увидел: высокий молодой человек, нравом горячий, как и мой дед, с голубыми глазами и рыжеватыми волосами, как у матери, которые казались мне верхом совершенства. Он появился в Маридунуме на закате сентябрьского дня, с ним прискакал небольшой отряд. Поскольку тогда я был совсем мал, то играл на женской половине, в длинном старинном покое, где ткали в светлое время дня мать и ее придворные дамы. Моя мать сидела за ткацким станком. Я помню выходившую из-под ее пальцев ткань: алую с узкой узорчатой каймой зеленым по краю. Я сидел у ног матери на полу и играл сам с собой, гоняя по полу бабки. Косые лучи солнца из окна ложились на потрескавшуюся напольную мозаику лужицами яркого золота. Монотонно гудели над грядками пряных трав пчелы, и даже мерное постукивание ткацкого станка звучало отчего-то сонно. Женщины переговаривались над прялками, но негромко, склонив друг к другу головы, а Моравик, моя кормилица, та просто спала на своем табурете в озерце солнечного света.
    Но вот тишину внутреннего двора разорвал топот копыт, затем — крики. Ткацкий станок умолк, а вместе с ним затихло и негромкое бормотанье придворных дам. Моравик коротко всхрапнула и, внезапно проснувшись, недоуменно уставилась перед собой. Моя мать сидела очень прямо, вскинув голову и прислушиваясь. Челнок выпал из ее руки. Я заметил, как ее глаза встретились с глазами Моравик.
    Я был на полдороге к окну, когда Моравик резко окликнула меня; в ее голосе прозвучало нечто такое, что заставило меня остановиться и покорно вернуться к ее табурету. Кормилица поспешно принялась поправлять на мне одежду, расправлять складки туники, даже пригладила мне волосы, так что я понял, что прибывший гость — важная персона. Меня взволновало и одновременно удивило то, что меня, очевидно, собирались представить ему; я привык, что в те дни меня прятали от глаз гостей. Я терпеливо ждал, пока Моравик с трудом расчесывала мои непокорные вихры, обмениваясь поверх моей головы тихими фразами с матерью; из их разговора я не понял ничего. Да я и не прислушивался. Я вслушивался в цокот копыт во дворе и крики мужчин, язык которых был мне смутно знаком: это был не валлийский и не латынь, а кельтское наречие, похожее на говор Малой Британии. Моравик, моя кормилица, была родом из тех земель, и потому на ее наречии я говорил так же свободно, как и на своем родном языке.
    Я услышал раскатистый смех моего деда, и ему ответил другой, незнакомый мне голос. Потом дед, наверное, увел приезжего в дом, потому что голоса стихли, и снаружи слышались только бряцанье сбруи и топот лошадей, которых уводили в конюшни.
    Вырвавшись из рук Моравик, я подбежал к матери:
    — Кто это?
    — Мой брат Камлах, сын короля.
    Не глядя на меня, она указала на упавший челнок. Я поднял его и подал матери. Медленно, будто во сне, она снова вернулась к работе.
    — Значит, война закончилась?
    — Война давно закончилась. Твой дядя был при дворе верховного короля на юге.
    — А теперь он возвратился потому, что умер дядя Дивед? — Дивед был наследником, старшим сыном короля. Он скончался внезапно, в муках, причиной которых была желудочная колика; его вдова Элейна, которую он оставил бездетной, возвратилась к своему отцу. Разумеется, ходили обычные в таких случаях слухи об отравлении, но никто не воспринимал их всерьез. Диведа все любили: он был отважным воином и человеком осмотрительным и осторожным, но там, где следовало, проявлял немалую щедрость.
    — Говорят, ему придется взять себе жену. Он женится, мама? — Я был взволнован, чувствовал себя значительным — раз уж мне известны столь важные вещи — и предвкушал свадебный пир. — Он женится на Керидвене, теперь, когда дядя Дивед…
    — Что? — Челнок остановился; мать, вздрогнув, резко обернулась. Но, видно, выражение моего лица утишило ее гнев, потому что, когда мать заговорила, из ее голоса исчезли гневные нотки, хотя она по-прежнему хмурилась, и я услышал, как Моравик возмущенно зацокала языком у меня за спиной. — Откуда, скажи на милость, тебе это известно? Ты слышишь слишком многое и часто не понимаешь смысла услышанного. Забудь об этом и попридержи язык. — Челнок засновал снова, но уже медленнее. — Послушай меня, Мерлин. Когда они придут посмотреть на тебя, постарайся вести себя тихо. Понимаешь, о чем я говорю?
    — Да, мама. — Я все отлично понял. Я на горьком опыте научился не попадаться под руку королю. — Но придут ли они взглянуть на меня? И почему на меня?
    Повисло недолгое молчание, а когда она наконец ответила, в голосе ее звучала горечь, которая вмиг состарила ее, сделав почти такой же старой, как Моравик:
    — А ты как думаешь почему?
    Ткацкий станок снова яростно клацнул. Мать заправляла в него зеленую нить; я видел, что она совершает ошибку, изменяя узор, но мне понравилось то, что выходило из-под ее рук, поэтому я промолчал. В старинном покое вновь воцарилась сонная тишина. Стоя возле матери, я наблюдал за ее работой, пока грубая мужская рука не отдернула полог у двери, чтобы впустить двух мужчин.
    Они, казалось, заполнили собой все помещение; рыжая и седая головы едва не задевали потолочные балки. На моем деде было голубое, цвета барвинка, отороченное золотом одеяние. Камлах был в черном. Позднее я узнал, что он всегда носил черное; на пальцах у него и в застежке плаща на плече переливались самоцветные камни. Рядом со своим отцом он казался хрупким и молодым и в то же время проворным и ловким, как лис.
    Мать встала. Одета она была в домашнее темно-коричневое платье, такого цвета бывают торфяники осенью. Ее рассыпавшиеся по темной ткани волосы отливали золотом. Но ни один из вошедших не удостоил ее и взглядом. Можно было подумать, что, кроме меня — худенького мальчика, стоявшего подле ткацкого станка, — в старинном покое никого нет.
    Дед мотнул головой и произнес одно лишь слово:
    — Вон.
    Тихо зашелестев юбками, женщины поспешили безмолвно удалиться. Моравик не двинулась с места, напыжившись для храбрости, как куропатка, но суровый взгляд голубых глаз на мгновение задержался на ней, и она последовала за остальными. Ее смелости хватило лишь на то, чтобы, проходя мимо мужчин, возмущенно фыркнуть. Глаза короля снова обратились ко мне.
    — Бастард твоей сестры. Вот погляди, — пренебрежительно начал король. — Шесть лет недавно исполнилось. Вытянулся, как сорняк, а похож на нас не больше, чем можно ждать от дьяволова пащенка. Только посмотри на него! Глаза черные, волосы тоже, а хладного железа боится все равно что подменыш из полых холмов. Если мне скажут, что сам дьявол его породил, поверю всему, до единого слова!
    Обернувшись к матери, мой дядя обронил лишь одно слово:
    — Чей?
    — Глупец, ты что, думаешь, мы ее не спрашивали? — ответил за нее дед. — Ее секли до тех пор, пока женщины не сказали, что у нее будет выкидыш, но все равно не выжали из нее ни слова. А может, мало мы ее секли, без этого отродья все б было лучше — а то старухи плетут какую-то чушь о дьяволах, которые приходят в темноте, чтобы возлечь с молодыми девами, но если посмотреть на этого выродка, то в их болтовню можно поверить.
    Камлах смотрел на меня с высоты своих шести футов. Глаза у него были голубые и такие же ясные, как у моей матери, и румянец во всю щеку. На его сапогах из мягкой оленьей кожи желтыми комьями засохла грязь, а от него самого пахло потом и лошадьми. Он пришел взглянуть на меня, даже не удосужившись помыться и сменить одежду с дороги. Я помню, как он пристально смотрел на меня; мать молча стояла рядом, а дед хмурился из-под бровей и дыхание из его груди выходило учащенно и с хрипом — как это бывало всегда, когда он давал волю ярости.
    — Подойди сюда, — сказал дядя.
    Я сделал пять-шесть шагов. И, не осмеливаясь подойти ближе, остановился. С трех шагов дядя Камлах казался еще огромнее. Он возвышался надо мной, подпирая стропила потолка.
    — Как тебя зовут?
    — Мирддин Эмрис.
    — Эмрис? Дитя света, принадлежащее богам?.. Едва ли такое имя пристало последышу демона.
    Его мягкий тон меня ободрил.
    — Еще меня зовут Мерлинус, — рискнул добавить я. — Так римляне называли сокола.
    — Сокол! — рявкнул дед и презрительно фыркнул, вскинув руки так, что звякнули наручьи.
    — Маленький, — попробовал оправдаться я и умолк под задумчивым взглядом дяди.
    Он потер подбородок, а затем, приподняв брови, глянул на мою мать.
    — Странное имя для ребенка из христианской семьи. Ниниана, может, это был римский демон?
    — Возможно. Откуда мне знать? Было темно, — вздернула она подбородок.
    Мне показалось, что на лице дяди мелькнула тень не то веселья, не то удивленья, но тут король яростно рубанул воздух рукой, словно мечом.
    — Видишь? Все, чего от нее можно добиться, — лишь ложь, сказки о волшебстве и дерзость! Принимайся за работу, девка, и пусть твой ублюдок не попадается мне на глаза! Теперь, когда вернулся твой брат, мы найдем мужчину, который заберет вас обоих, чтобы вы не путались у нас под ногами! Камлах, я надеюсь, ты понял, почему тебе надо поскорей сыскать себе жену и произвести на свет сына, а то и двух, поскольку это все, что у меня осталось.
    — Ну, я совсем не против, — непринужденно отозвался Камлах. На меня перестали обращать внимание. Они уходили, и никто меня не тронул. Я расцепил занемевшие пальцы и стал медленно, по полшага, отступать назад.
    — Однако, господин, у тебя самого молодая королева, и, мне сказали, она в тягости.
    — Это не имеет значения. Тебя надо женить, и как можно скорее. Я — старый человек, а времена теперь неспокойные. Что же до этого мальчишки, — я вновь замер, — забудь о нем. Кто бы ни породил его, если он не объявился за шесть лет, то нет причин полагать, что он сделает это сейчас. Да будь его отцом сам верховный король Вортигерн, и тот бы от него отказался. Кому нужен угрюмый сопляк, все время прячущийся по углам? С другими детьми и то не играет — боится, наверное. Он и собственной тени боится.
    Король отвернулся. Поверх моей головы встретились взгляды Камлаха и матери. Они словно говорили друг с другом без слов. Затем Камлах снова посмотрел на меня и вдруг улыбнулся.
    Я до сих пор помню, как осветился старинный покой, хотя солнце уже скрылось, а с ним ушло и его тепло. Скоро принесут свечи.
    — Что ж, — заметил Камлах, — в конце концов, он всего лишь птенец сокола. Не будь так жесток к нему, господин. В свое время ты нагонял страх и не на таких храбрецов.
    — Ты имеешь в виду себя? Ха!
    — Уверяю тебя.
    Уже стоя на пороге, король кинул на меня быстрый взгляд из-под сросшихся бровей, и, недовольно хмыкнув, перебросил через руку плащ.
    — Хорошо-хорошо, пусть будет по-твоему. Клянусь ранами господними, я голоден. Время ужина давно миновало — но, надо думать, ты сперва захочешь помокнуть в бане, по этой твоей проклятой римской моде. Предупреждаю, топок с твоего отъезда никто не разжигал…
    Еще не закончив своей речи, он резко повернулся, взмахнув синим плащом, и вышел прочь. У меня за спиной с облегчением вздохнула мать и села, прошелестев юбками. Дядя протянул мне руку:
    — Пойдем, Мерлин, поговори со мной, пока я буду мыться в вашей холодной уэльсской воде. Принцам нужно хорошенько узнать друг друга.
    Я словно прирос к месту. Молчание матери тяжелым плащом легло мне на плечи: она сидела неподвижно, затаив дыхание.
    — Пойдем, — мягко повторил Камлах и снова улыбнулся мне.
    Я подбежал к нему.

    В тот вечер я забрался в подпол.
    Здесь бывал только я один; в этом тайном убежище я скрывался от детей годами старше меня и играл в собственные свои одинокие игры. Мой дед был прав, говоря, что я прячусь по углам, но прятался я не из страха, хотя когда сыновьям его вассалов удавалось поймать меня, следуя его примеру (как обычно следуют примеру взрослых дети), они делали меня жертвой в своих жестоких военных играх. Правда и то, что поначалу туннели гипокауста, обветшалой и заброшенной отопительной системы римских времен, служили мне укрытием, тайником, в котором я мог скрыться, чтобы побыть наедине с собой. Но вскоре я уже находил удивительное удовольствие в исследовании огромного лабиринта темных, пахнущих землей камер и переходов, расположенных прямо под полами дворца.
    В давно минувшие времена дворец моего деда был обширной виллой одного знатного римлянина, который приказал расчистить под пашни и пастбища земли на несколько миль вверх и вниз по реке. Господская половина виллы уцелела, хотя и она не избежала разрушительного воздействия времени и войн, а также по крайней мере одного пожара, уничтожившего половину главного здания и часть правого крыла. Старые пристройки для рабов остались почти нетронутыми, они с четырех сторон замыкали просторный внутренний двор, где трудились слуги и повара. Баня тоже сохранилась, хотя ее стены во многих местах были подлатаны новой более грубой кладкой, а крыша, там, где старая совсем прохудилась, была небрежно настлана соломой. На моей памяти огонь в топках не разводили ни разу, а воду для купания грели в котлах на кострах во внутреннем дворе.
    Вход в мой тайный лабиринт вел через отверстие в топке в особом, отведенном для печей помещении: в стене под треснувшим и проржавевшим котлом располагалась маленькая дверца, высотой едва ли по колено взрослому мужчине, скрытая зарослями щавеля и крапивы и огромным выгнутым бронзовым осколком, отвалившимся от самого котла. Пробравшись внутрь, можно было проникнуть в подпол под банными залами, но баня так долго стояла в запустении, что гипокауст под ней стал, даже на мой вкус, слишком темным и замусоренным. Я обычно отправлялся в другую сторону, в проход, ведший к господской части дворца.
    Здесь древняя система подачи горячего воздуха была построена столь добротно, что даже теперь в низком подполе было сухо и дышалось легко, а на кирпичных столбах, подпиравших пол, до сих пор держалась штукатурка. Разумеется, местами столбы обрушились или со свода гипокауста попадали камни, но арочные проемы, ведшие из одного помещения в другое, были надежно скреплены известкой и вполне безопасны, так что, не увиденный и не услышанный никем, я легко добирался до самых королевских покоев.
    Если бы меня обнаружили, то, наверное, подвергли бы наказанию худшему, чем простая порка: сам того не желая, я подслушал с десяток тайных советов и, уж конечно, стал свидетелем нескольких любовных свиданий, но тогда это не приходило мне в голову. Вполне естественно, что никто во дворце и подумать не мог бы, что ему грозит опасность быть подслушанным; в давние времена гипокауст чистили мальчишки-рабы не старше десяти лет — было в лабиринте несколько мест, в которые даже я протискивался с трудом. Лишь однажды я был на грани разоблачения: однажды летним днем, когда Моравик полагала, что я играю с мальчишками во дворе, а они, в свою очередь, думали, что я прячусь за ее юбками, рыжеволосый Диниас, мой главный мучитель, столкнул с высокого дерева, на котором они играли, ребенка младше его годами. Тот сломал ногу и поднял такой крик, что Моравик стремглав примчалась на место происшествия и, обнаружив мое отсутствие, поставила на ноги весь дворец. Я услышал шум и вылез из-под котла, запыхавшийся и покрытый грязью, как раз в тот момент, когда кормилица начала искать меня в том крыле, где находилась баня. Я тогда чего-то наплел и отделался надранными ушами и хорошей взбучкой, но этот случай послужил мне предупрежденьем. С тех пор я не отваживался спускаться в гипокауст при свете дня, а отправлялся туда только по вечерам, незадолго до того, как Моравик ложилась спать, или ночами, когда мне не спалось, а кормилица уже храпела на своем тюфяке. К тому времени большая часть дворца тоже погружалась в сон, но если бывал пир или если дед допоздна засиживался с гостями, я прислушивался к звукам голосов и пению. Иногда я добирался до покоев моей матери и слышал, как она разговаривала со своими женщинами. Но однажды ночью я услышал, что она молилась, громко и вслух, как делают, когда никого рядом нет, и в ее молитву вплеталось мое имя — Эмрис, а еще — рыданья. После этого случая я предпочитал пробираться другим путем, пролегавшим мимо королевских покоев, где почти каждый вечер в окружении своих фрейлин молодая королева Олвена пела под звуки арфы, пока музыку и пенье не прерывали тяжелые шаги короля в коридоре.
    Но я забирался в подпол не для того, чтобы подслушивать. Гораздо важнее для меня было — и теперь я ясно это вижу — побыть одному в потаенной темноте, там, где над человеком властны только он сам и смерть.
    Обычно я забирался в укромный уголок гипокауста, который называл «моя пещера». Некогда «пещера» была частью главного дымохода, но задолго до моего рождения его перекрытие обрушилось, и в образовавшуюся дыру теперь виднелось небо. Это место зачаровало меня с того дня, как я, взглянув на небо в полдень, увидел бледную, но четко различимую звезду. С тех пор, пробираясь сюда ночью, я сворачивался калачиком на подстилке из украденной из конюшен соломы и следил за медленным круговоротом звезд, заключая уговор с небесами: если, пока я здесь, в дымоход заглянет луна, следующий день принесет мне исполненье сокровенного желанья.
    В тот вечер я увидел луну. Полная и сияющая, она стояла прямо над проломом, и на мое обращенное к небу лицо лился свет столь белый и чистый, что мне казалось, будто я пил его, как воду. Я не отваживался пошевелиться, пока она не исчезла, а за ней — и маленькая яркая звезда, подобно собаке всегда сопровождавшая луну.
    Возвращаясь, я прополз под комнатой, которая до того пустовала, а теперь наполнилась голосами.
    Разумеется. Комната Камлаха. Мой дядя был не один; я не знал имени бывшего с ним человека, но, судя по выговору, это был один из воинов его отряда. Еще раньше я узнал, что эти воины родом из Корнуолла. У незнакомца был густой, раскатистый голос, так что я мог уловить только несколько слов из сказанной им фразы — боясь задерживаться на одном месте, я как можно быстрее старался проползти меж столбами и не издать при этом ни звука.
    Я уже уперся в стену, отыскивая сводчатый лаз в соседнее помещение, как вдруг задел плечом разбитую вытяжную трубу, и неплотно державшийся кусок обожженной глины, загремев, упал на пол.
    Голос корнуэльца внезапно оборвался.
    — Что это?
    Затем из разбитой трубы донесся голос моего дяди, причем так отчетливо, будто он говорил мне в самое ухо.
    — Ничего. Крыса, наверное. Гремело под полом. Говорю тебе, дворец разваливается на части. — Наверху отодвинули кресло, и тяжелые шаги направились в дальний от меня угол комнаты. Голос стал глуше. Мне показалось, что я услышал звон кубка и бульканье наливаемого напитка. Медленно-медленно я начал продвигаться вдоль стены к лазу.
    Дядя возвращался.
    — …пусть даже она откажет ему, невелика важность. Она здесь не останется, во всяком случае, лишь до тех пор, пока моему отцу хватает сил противиться епископу и держать ее при себе. Уверяю тебя, раз она устремилась мыслями к тому, что она называет двором всевышнего, мне нечего бояться, даже если он заявится сюда собственной персоной.
    — Ну, раз уж ты так ей веришь…
    — О да, я ей верю. Я расспрашивал повсюду и везде слышал одно и то же. — Он засмеялся. — Кто знает, может, нам еще придется благодарить судьбу за то, что есть кому замолвить за нас словечко при этом ее небесном дворе до того, как будет сыграна эта партия. И, как мне говорили, своим благочестьем она еще всех нас спасет — если только захочет.
    — Что ж, тебе это может понадобиться, — заметил корнуэлец.
    — Возможно.
    — А мальчик?
    — Мальчик? — переспросил мой дядя. Он остановился, затем его мягкие размеренные шаги послышались вновь. Я весь обратился в слух. Мне надо было услышать. Я не вполне осознавал, почему мне это необходимо. Меня не слишком волновало то, что меня звали бастардом, трусом или дьяволовым отродьем. Но в ту ночь над проломом стояла полная луна…
    Дядя возвратился. Его голос звучал ясно, беззаботно и снисходительно.
    — Ах да, мальчик. На первый взгляд смышленый ребенок, и, пожалуй, его здесь недооценивают… он довольно приятный, если говорить с ним учтиво. Я приближу его к себе. Запомни это, Алун, мне нравится мальчик…
    Он позвал слугу, чтобы тот снова наполнил кувшин вином, и, воспользовавшись этим, я поспешил ускользнуть.
    С этого все и началось. Целыми днями я повсюду сопровождал Камлаха, а он терпел мое присутствие и даже поощрял его. Мне и в голову не приходило, что мужчине двадцати одного года не всегда может быть по нраву, что за ним по пятам следует шестилетний щенок. Моравик бранилась, когда ей удавалось меня поймать, но мать моя казалась довольной и просила кормилицу оставить меня в покое.

2

    Лето в тот год выдалось жаркое. В окрестных землях все было мирно, и первые дни по возвращении домой Камлах предавался безделью, отдыхая в усадьбе или объезжая с отцом или своей свитой созревшие для жатвы поля и долины, где спелые яблоки уже опадали с деревьев.
    Южный Уэльс — чарующий край с зелеными холмами и глубокими долинами, с просторными и золотистыми от полевых цветов заливными лугами, на которых тучнеет скот, с дубовыми лесами, где привольно резвятся олени, и с временами сизыми, временами прозрачно-голубыми скалистыми нагорьями, где весной кукует кукушка, а по зиме рыщут волчьи стаи и где даже в снежный буран мне доводилось увидеть, как просверкивает случайная молния.
    Маридунум примостился там, где открывается в море эстуарий, в устье реки, которая на военных картах обозначена как Тобий, но валлийцы называют ее Тиви. В этом месте холмы расступаются, образуя ровную и широкую долину, и Тиви течет по глубокому руслу, через болота и заливные луга, плавно извиваясь между пологими берегами.
    Город стоит на высоком северном берегу, откуда подземные воды стекают в большую реку сотней ручьев. В глубь страны ведет старый военный тракт до самого Каэрлеона, а с юга к Маридунуму можно проехать по отличному каменному мосту в три пролета, от которого поднимается мимо королевской усадьбы в гору мощеная улица и оканчивается на городской площади. Кроме дома моего деда и старых казарм при построенной еще римлянами крепости, в которых дед разместил своих солдат и потому поддерживал их в хорошем состоянии, лучшим строением в Маридунуме считался христианский женский монастырь, расположенный на берегу реки, неподалеку от дворца. Там в молитвах доживали свой век несколько святых отшельниц, называвших себя Общиной святого Петра. Однако большинство жителей города звали это место Тир Мирддин[2] — по названию святилища старого бога: с незапамятных времен резной божок стоял в своей нише под огромным дубом прямо против ворот обители Святого Петра. Еще ребенком я слышал, как город именовали Каэр-Мирддин: неверно, как считают многие ныне, что его так назвали так в мою честь. На деле и меня, и город, и холм за ним, из которого бил священный источник, назвали в честь бога, которому поклонялись на вершинах холмов и утесов. После событий, о которых я собираюсь здесь поведать, город со всеобщего согласия был переименован в мою честь; но все же бог Мирддин был здесь задолго до меня, и если мне сейчас принадлежит его холм, то лишь потому, что он делит его со мной.
    Усадьба моего деда, старый дворец среди фруктовых садов, обнесенных каменной стеной, стояла над самой рекой. Если залезть на склоненную яблоню, а с нее перебраться на саму стену, то сверху хорошо видны дорога и мост через реку, по которым проезжают путники с юга, и корабли, поднимающиеся по реке с приливом.
    Хотя мне не позволяли лазать на дерево за яблоками — я должен был довольствоваться падалицей, — Моравик никогда не запрещала мне взбираться на стену. Сидя верхом на стене, я был все равно что часовой на посту: это означало, что моя кормилица первой во дворце узнавала о прибытии гостей и гонцов или о возвращении домой конных отрядов или просто слуг. В конце сада имелась слегка приподнятая терраса, защищенная полукруглой кирпичной стеной, укрытая от ветра, стояла там каменная скамья, на которой Моравик любила вздремнуть над своею прялкой; солнце припекало здесь так жарко, что на плиты террасы выбирались погреться ящерицы, а я со своего наблюдательного пункта выкрикивал новости.
    Однажды жарким полднем, дней восемь спустя возвращения домой Камлаха, я, как обычно, удобно устроился на верхушке стены. Ни на мосту, ни на дороге, ведущей в долину, не было ни души, лишь на пристани разгружали с местной барки зерно и горстка зевак собралась поглазеть на работы; да еще под стеной усадьбы слонялся старик в плаще с капюшоном; старик то и дело нагибался, собирая падалицу.
    Я взглянул через плечо на укромный уголок Моравик. Моя кормилица спала, уронив на колени веретено; из-за распушившейся белой шерсти оно напоминало взорвавшийся семенами камыш. Я швырнул на землю недоеденную падалицу, которую грыз перед тем, и запрокинул голову, изучая запретные верхние ветви, густо усеянные плодами, желтевшими на фоне неба.
    Я прикинул, что до одного я мог бы дотянуться. Яблоко было круглое и блестящее и, казалось, прямо на глазах доспевало под жарким солнцем. Рот у меня наполнился слюной. Найдя удобный сук, чтобы поставить на него ногу, я принялся карабкаться на дерево.
    До заветного плода оставалось всего две ветви, когда меня остановил пронзительный оклик, раздавшийся со стороны моста. Вслед за этим криком послышались быстрый цокот копыт и бряцанье металла. Что было сил вцепившись в ветку над головой, я попробовал, прочен ли подо мной сук, а потом, осторожно раздвинув листья, глянул на мост. К городу направлялся конный отряд. Во главе его в одиночестве ехал на высоком гнедом жеребце мужчина с непокрытой головой.
    Это был не Камлах и не мой дед, он также не мог быть одним из их приближенных или владельцем небольшого замка в округе — его герб и значок были мне незнакомы. Когда отряд подъехал ближе, уже готовясь съехать с моста, я разглядел, что и сам предводитель мне незнаком: он был черноволос, чернобород и в иноземных одеждах, а на груди у него сверкало золото. Наручьи у него тоже были золотые, в ладонь шириной. В отряде, насколько я мог судить, было не меньше полусотни человек.
    Король Горлан из Ланаскола. Я не знал, как и откуда так четко и ясно возникло у меня в голове это имя. Может, я когда-то слышал его в лабиринте гипокауста? Были ли это несколько слов, неосторожно произнесенных в присутствии ребенка? Или это было и вовсе во сне? На мгновенье меня ослепило сверканье щитов и наконечников копий в полуденном солнце. Горлан из Ланаскола. Король, что приехал жениться на моей матери и забрать меня с собой за море. Она станет королевой. А я…
    Король Горлан уже послал коня вверх по взбирающейся на холм мощеной улице. Я начал осторожно сползать с яблони.
    «А что, если она откажет ему?» Я узнал этот голос; он принадлежал корнуэльцу. А за ним я вспомнил и слова моего дяди: «Если она и откажет ему, это не будет иметь значенья… мне нечего бояться, даже если он сам заявится сюда».
    Отряд неторопливо съехал с моста. Бряцанье оружия и топот копыт эхом отдавались в неподвижном воздухе.
    Он приехал. Вот он.
    До верхушки стены было рукой подать, когда я вдруг оскользнулся на ветке и чуть не упал. К счастью, я крепко держался за сук руками и в водопаде листьев и лишайников благополучно соскользнул к развилке, как раз в тот момент, когда раздался пронзительный голос кормилицы:
    — Мерлин! Мерлин! Господи помилуй, куда подевался этот мальчишка?
    — Здесь… здесь, Моравик… уже спускаюсь.
    Я спрыгнул в высокую траву. Она отложила на скамью веретено и, подхватив юбки, бросилась ко мне.
    — Что там происходит на мосту? Я слышала лошадей, судя по шуму, их там целый отряд… Святые угодники, дитя, посмотри, что стало с твоей одеждой! Разве я не чинила тебе тунику на этой неделе? А теперь только погляди на нее! Тут дыра, в которую можно кулак просунуть, и к тому же вывозился в грязи с ног до головы, как сын нищего!
    Я вывернулся из-под ее руки.
    — Я упал. Прости. Я спешил слезть, чтобы все тебе рассказать. Там правда конный отряд — иноземцы! Моравик, это — король Горлан из Ланаскола! У него красный плащ и черная борода!
    — Горлан из Ланаскола? Неужели? Оттуда всего миль двадцать до того места, где я родилась! Интересно, зачем он пожаловал?
    — Разве ты не знаешь? — удивился я. — Он приехал, чтобы взять в жены мою мать.
    — Ерунда!
    — Это правда!
    — Разумеется, нет! Думаешь, я бы об этом не знала? Лучше бы тебе не говорить таких слов, Мерлин. У тебя могут быть неприятности. С чего ты это взял?
    — Не помню. Кто-то сказал мне. Наверное, мама.
    — Неправда, и ты это знаешь.
    — Тогда, возможно, я где-то слышал.
    — Где-то слышал, где-то слышал… Верно говорят, что у поросят длинные уши. Подумать, сколько ты всего слышишь, так твои уши должны уже волочиться по земле! Чему ты улыбаешься?
    — Ничему.
    Она уперла руки в бока.
    — Ты опять подслушивал разговоры, не предназначенные для твоих ушей. Я уже тебя предупреждала. Неудивительно, что люди такое о тебе судачат.
    Обычно я сдавался и, проговорившись, старался уйти от опасной темы, но в тот раз возбуждение лишило меня рассудительности.
    — Это правда, вот увидишь — это правда! Какая разница, где я это услышал? Если уж на то пошло, я сам этого сейчас не помню, но это правда! Моравик…
    — Что?
    — Король Горлан — мой отец. Настоящий отец.
    — Что?! — На сей раз вопрос резанул меня будто пила.
    — Разве ты не знала? Даже ты?
    — Нет, я не знала. И ты этого не знаешь. И если ты хоть словом об этом обмолвишься… Откуда тебе известно его имя? — Она схватила меня за плечи и резко встряхнула. — Откуда ты знаешь, что это король Горлан? Никто ничего о его приезде не говорил, даже мне не сказали.
    — Говорю тебе, я не помню точно, что я слышал и где. Просто я слышал где-то его имя — это все, и я знаю, что он приехал переговорить с королем и посвататься к моей матери. Мы поедем в Малую Британию, Моравик, и ты вместе с нами. Тебя ведь это порадует, а? Там твой дом. Возможно, мы будем неподалеку…
    Она крепче стиснула мою руку; я замолк и только тут с облегчением увидел бегущего к нам через яблоневый сад слугу моего деда. Он совсем запыхался.
    — Велели привести к королю… Мальчика… В большой зал… Быстрее.
    — Кто это? — требовательно спросила Моравик.
    — Король приказал не мешкать. Я повсюду искал мальчика…
    — Кто это?
    — Король Горлан из Малой Британии.
    Кормилица негромко зашипела, словно вспугнутая гусыня, и уронила руки.
    — А при чем здесь мальчик?
    — Откуда мне знать? — Слуга хватал ртом воздух — день стоял жаркий, а он был тучен и не собирался любезничать с Моравик, чье положение кормилицы бастарда было, на взгляд слуг, лишь чуть выше моего собственного. — Я знаю только, что послали за госпожой Нинианой и мальчиком, и, сдается, кое-кого ждет хорошенькая взбучка, если король оглянется в поисках мальчика, а того не окажется под рукой. Король пришел в крайнее волнение, когда ему сообщили о приезде гостя со свитой, помяни мои слова.
    — Ладно-ладно. Возвращайся и передай, что через пару минут мальчик будет в зале.
    Слуга поспешил прочь, а кормилица повернулась и схватила меня за руку.
    — Святые угодники на небесах! — Из всех жителей Маридунума у Моравик было самое большое собранье амулетов и талисманов; я не помню случая, чтобы она прошла мимо придорожного святилища, не воздав хвалу обитавшему в нем божеству, хотя на людях она всегда слыла христианкой и — особенно ввиду каких-либо неприятностей — становилась крайне набожной. — Сладкоголосые херувимы! Ну почему именно сегодня этому ребенку вздумалось обрядиться в лохмотья?! Пошевеливайся, иначе нам обоим несдобровать. — Она потащила меня за собой по дорожке к дому, деловито взывая к своим святым и подгоняя меня, наотрез отказываясь даже упоминать о том обстоятельстве, что насчет гостя я оказался прав. — Милосердный, милосердный святой Петр! Зачем я ела за обедом этих жирных угрей, а затем так крепко уснула? Именно сегодня! Вот, — она втолкнула меня в нашу комнату, — снимай с себя эти отрепья и надень приличную тунику; тогда мы вскоре узнаем, что уготовил тебе Господь. Поторапливайся, малый!
    Комната, в которой я жил вместе с Моравик, была маленькой и темной и примыкала к помещеньям для слуг. Там всегда пахло стряпней с кухни, но мне это нравилось, так же как нравилась поросшая лишайниками груша, льнувшая к стене под окном, в ветвях которой пели летом по утрам звонкоголосые птицы. Моя кровать стояла под самым окном. Кровать была совсем простая, из положенных на две деревянные колоды досок; у нее не было никаких украшений, не было даже изголовья или изножья. Помню, как Моравик, думая, что я не слышу, ворчливо жаловалась другим слугам, что эта каморка — не самые подходящие покои для внука короля, но мне она говорила, что ей удобнее жить рядом с другими слугами. Я же и в самом деле не чувствовал никаких неудобств, поскольку она следила за тем, чтобы у меня был чистый сенник и шерстяное одеяло, ничуть не хуже того, которое покрывало кровать моей матери в большой комнате, рядом с покоями деда. Сама Моравик спала на тюфяке у двери, прямо на полу. Иногда она делила свою постель с огромным волкодавом, беспокойно ерзавшим у нее в ногах, чесавшимся и ловившим блох, а иногда с Сердиком — конюхом из саксов, которого когда-то, очень давно, захватили в плен во время одного из набегов захватчиков с Саксонского берега на Уэльс; Сердик решил обосноваться в Маридунуме, взяв в жены местную девушку. Год спустя жена его умерла в родах, и ее ребенок тоже, но сакс так и остался в усадьбе деда и был, по-видимому, вполне доволен своей жизнью и положеньем.
    Однажды я спросил Моравик, которая вечно ворчала из-за вони и блох, почему она позволяет волкодаву спать в каморке. Не помню, что она мне ответила, но, хоть об этом не было сказано ни слова, я понял, что собаку пускают сюда для того, чтобы она лаем предупредила нас, если ночью кто-то попытается проникнуть в комнату. Сердик, разумеется, был не в счет: завидев его, пес не только не поднимал шума, а даже радостно стучал по полу хвостом и безропотно уступал ему место на тюфяке. До некоторой степени Сердик служил здесь ту же службу, что и пес, — помимо всего прочего. Моравик об этом никогда не заговаривала, поэтому я тоже молчал. Считается, что ребенок всегда спит крепким сном, но еще тогда, будучи совсем мал, я нередко просыпался среди ночи и лежал совершенно неподвижно, глядя за окно на звезды, поблескивающие в переплетенье ветвей груши, словно яркие серебристые рыбки, запутавшиеся в темной сети. То, что происходило между Моравик и Сердиком, не значило для меня ровным счетом ничего, разве что я сознавал, что конюх помогал охранять меня ночью так же, как кормилица стерегла меня днем.
    Моя одежда хранилась в деревянном сундуке, стоявшем у стены. Сундук был очень старый, с филенками, расписанными сценами из жизни богов и богинь; думаю, его когда-то привезли из самого Рима. Сейчас рисунки затерлись, а краска была вся в трещинах и в патине и местами осыпалась, но на крышке еще можно было разглядеть смутные, словно тени, линии, складывавшиеся в сцену, что разыгрывалась будто в пещере: здесь были бык, мужчина с ножом и еще кто-то, державший в руке сноп колосьев, а в верхнем углу, почти совсем затертая, виднелась фигура, опиравшаяся на посох; вокруг ее головы простирались во все стороны лучи наподобие солнца. Изнутри сундук был обит кедром, и Моравик, сама стиравшая мне одежду, убирала ее в сундук, перекладывая сладко-пряными травами из сада.
    В спешке отбросив крышку так резко, что та ударилась о стену, кормилица достала лучшую из двух моих приличных туник — зеленую с красной каймой, крикнула, чтобы ей принесли воды. Одна из служанок тут же прибежала с кувшином да еще получила нагоняй за то, что расплескала воду на пол.
    Задыхаясь, снова явился тучный слуга, чтобы поторопить нас — за его усердие на него же и накричали, — но через мгновение меня уже волокли вдоль колоннады, а затем провели под большой аркой в главную часть дома.
    Зал, в котором король принимал гостей, представлял собой длинную высокую комнату с полом, выложенным белыми и черными каменными плитами; в центре его помещалось мозаичное изображение бога, у ног которого присел леопард. Мозаику испещрили царапины и шрамы — слишком часто по ней волоком тащили тяжелую мебель, сделало свое дело и то, что по ней постоянно и безжалостно стучали тяжелые сандалии. Одна стена зала открывалась в колоннаду; в ближнем ко входу ее конце зимой прямо на плитах пола разводили костер, обложив кострище крупными булыжниками. Пол и стены вокруг этого варварского кострища почернели от копоти. В дальнем конце зала несколько ступеней вели к возвышению, на котором стоял большой трон моего деда, а рядом кресло поменьше — для его королевы.
    Дед сидел на троне, по правую руку от него стоял Камлах, а слева сидела королева Олвена. Она была его третьей женой: годами моложе моей матери, темноволосая, молчаливая и довольно простодушная девушка с молочно-белой кожей и косами до колен, которая умела петь, словно птичка, и отлично вышивать, но более ничего. Мать, думаю, одновременно и любила, и презирала ее. В любом случае вопреки всем ожиданиям они вполне сносно ладили между собой, и я слышал, как Моравик говорила, что жизнь матери стала намного легче после того, как год назад умерла вторая жена короля Гвиннета. Не прошло и месяца после ее смерти, как место на супружеском ложе короля заняла Олвена. Даже если бы Олвена, сталкиваясь со мной, осыпала меня тумаками и насмешками, как это делала Гвиннета, я все равно, наверное, полюбил бы ее за пение, но она всегда была добра ко мне, хотя ее рассеянную безмятежность, казалось, ничто не в силах было поколебать. А когда король отсутствовал, новая королева учила меня музыке и позволяла играть на своей арфе до тех пор, пока я не научился сравнительно точно выводить мелодию. Она говорила, что у меня есть слух, но мы оба знали, что сказал бы король, узнай он о ее потворстве, поэтому держали ее доброту и наши уроки в тайне даже от моей матери.
    Теперь она не замечала меня. Никто не обратил на меня внимания, за исключением моего кузена Диниаса, стоявшего на ступенях подле кресла Олвены. Диниас был незаконнорожденным сыном моего деда от рабыни-наложницы. Это был крупный мальчик семи лет с волосами, такими же рыжими, как у его отца, и с таким же вспыльчивым нравом. Он был довольно силен и совершенно бесстрашен и пользовался благосклонностью короля с того дня, когда в возрасте пяти лет без разрешения оседлал одного из коней своего отца — горячего гнедого трехлетку, который пронес его через весь город и сбросил, ударившись грудью об ограду. Король собственноручно выпорол Диниаса, а потом наградил кинжалом с позолоченной рукоятью. С тех пор Диниас претендовал на титул принца — по крайней мере среди остальных детей во дворце — и относился к другому бастарду, то есть ко мне, с полным презрением. Сейчас он смотрел на меня ничего не выражавшими глазами, но его левая рука — та, которую не мог видеть король — сделала оскорбительный жест, а потом безмолвно и выразительно рубанула вниз.
    Я задержался в дверях; кормилица одернула на мне тунику сзади и легонько подтолкнула меня в спину между лопаток:
    — Иди. Выше голову. Он тебя не съест… — И, будто опровергая свои слова, тут же загремела амулетами и забормотала молитву.
    Большой зал был полон. Многих из собравшихся я знал, но было также несколько чужаков, которые, очевидно, приехали сегодня. Их предводитель сидел по правую руку от короля в окружении своей свиты. Да, это был тот самый крупный черноволосый мужчина, которого я видел на мосту. Я узнал окладистую бороду, нос, похожий на клюв хищной птицы, и могучие плечи, закутанные в алый плащ. По другую руку от короля, но не на самом возвышении, а на ступенях, ведущих к нему, стояла моя мать с двумя своими дамами. Меня порадовало, что одета она по-королевски: длинное сливочно-белое одеяние ниспадало до самого пола прямыми ровными складками, словно было выточено из свежего молодого дерева. Волосы она не заплела, и теперь они темными струями окутывали ее плечи и спину. Поверх платья был наброшен голубой плащ с медной застежкой. В ее неподвижном лице не было ни кровинки.
    Меня настолько одолевали собственные страхи: жест Диниаса, безучастное лицо и потупленные глаза матери, молчание собравшихся в зале людей и гулкая пустота побитой мозаики, по которой мне предстояло пройти, — что я даже не осмелился взглянуть на своего деда. Все еще никем не замеченный, я сделал шаг вперед. Внезапно король хлопнул обеими руками по подлокотникам трона, словно ударила копытами лошадь, вскочил на ноги и яростно оттолкнул тяжелое кресло, процарапавшее дубовые доски возвышения.
    — Клянусь светом! — Его лицо побагровело, и рыжеватые брови буграми сошлись над яростными голубыми глазками. Он гневно взирал сверху вниз на мою мать и так шумно втянул носом воздух, собираясь заговорить, что это было слышно у самых дверей. Тогда бородач, вставший вместе с ним, произнес что-то с незнакомым мне выговором, одновременно Камлах тронул короля за локоть и что-то шепнул ему на ухо.
    Король помолчал, а затем глухо произнес:
    — Как хочешь. Потом. Выведи их отсюда. — Затем, обращаясь к моей матери, он отчеканил: — Это еще не конец, Ниниана. Обещаю тебе. Шесть лет. Клянусь богом, с меня довольно! Пойдем, милорд.
    Он перебросил через руку полу плаща, кивнул своему сыну, спустившись с возвышения, взял бородатого мужчину под локоть, а затем направился вместе с ним к двери. Следом прошествовала кроткая овечка, королева Олвена со своими дамами, а за ними — улыбающийся Диниас. Моя мать не сдвинулась с места. Король прошел мимо, не удостоив ее ни словом, ни взглядом. Толпа придворных разошлась в стороны, освобождая ему путь, как расступается стерня под напором плуга.
    Я остался один в трех шагах от двери, выпучив глаза и не в силах сойти с места. Когда король надвинулся на меня, я очнулся и уже было повернулся, чтобы убежать в переднюю комнату, но сделал это недостаточно быстро.
    Он внезапно остановился, отпустил руку Горлана и круто повернулся ко мне. Взметнулся синий плащ, хлестнув меня краем по глазу, отчего тот наполнился слезами. Моргая, чтобы не дать воли слезам, я поглядел на деда. Горлан стоял рядом. Он был моложе моего дяди Диведа. Он тоже гневался, но скрывал свои чувства, к тому же гнев его был обращен не на меня. Горлан, казалось, удивился такой задержке и спросил:
    — Кто это?
    — Ее сын, которому твоя милость собирался дать имя, — едко промолвил дед.
    Сверкнуло золото на узорчатом обручье; огромный кулак короля взвился, а потом опустился снова, сбив меня с ног, — словно мальчишка прихлопнул муху. Мимо меня прошуршал синий плащ, потом прошагали сандалии короля, а за ними без малейшего промедления проследовали сандалии Горлана. Над моей головой прозвенел прелестный голосок склонившейся ко мне Олвены, но король гневно окликнул ее, и она, отдернув руку, поспешила за ним вместе с остальными.
    Я поднялся с пола, оглядываясь в поисках Моравик, но ее нигде не было видно. Она прошла прямиком к моей матери и не видела происшедшего. Я стал протискиваться к ним сквозь толпу челяди и придворных, но прежде, чем я добрался до матери, ее безмолвные женщины окружили ее тесным кольцом, провожая из зала, — вышли они в другую, дальнюю дверь. Никто из них даже не оглянулся.
    Кто-то заговорил со мной, но я не ответил. Я выбежал под колоннаду, пересек главный двор и оказался в залитом тихим солнечным светом саду.

    Мой дядя Камлах нашел меня на террасе Моравик.
    Лежа ничком на горячих каменных плитах, я наблюдал за ящерицей. Изо всех событий того дня это я помню ярче всего: ящерица, прижавшаяся к горячему камню в двух шагах от моего лица. Тело ее, словно отлитое из зеленоватой бронзы, неподвижно, если не считать мелко бьющегося горла. У нее были крохотные аспидные глазки и пасть цвета спелого арбуза. Длинный острый язык выскальзывал из пасти, подобно крохотному хлысту. Мелко прошуршав коготками по камню, ящерка пробежала по моему пальцу и юркнула в щель между плитами.
    Я повернул голову. Ко мне через сад шел дядя Камлах.
    Он поднялся по трем низким ступенькам на террасу, ступая почти неслышно в изящно зашнурованных сандалиях, и остановился, глядя на меня сверху вниз. Я не поднимал глаз. Во мху между камнями росли крохотные белые цветы, размером не больше глаз ящерицы, но каждый цветок был так же совершенен, как самая изысканная резная чаша. До сих пор я помню узор на них так хорошо, словно вырезал его собственными руками.
    — Подними голову, — произнес дядя.
    Я не шелохнулся. Он подошел к каменной скамье и сел лицом ко мне, расставив колени и свесив между них сцепленные руки.
    — Посмотри на меня, Мерлин.
    Я повиновался. Довольно долго он молча изучал меня.
    — Мне все время твердили, что ты не любишь играть в шумные игры, что ты убегаешь от Диниаса, что из тебя никогда не получится воин или даже мужчина. И все-таки, когда король сбил тебя с ног тумаком, от которого любая его гончая убежала бы, поскуливая, в конуру, ты не издал ни звука и не пролил ни слезинки.
    Я ничего не ответил.
    — Думаю, ты совсем не такой, каким тебя считают, Мерлин.
    Я по-прежнему хранил молчанье.
    — Ты знаешь, зачем приехал Горлан?
    Я решил, что лучше будет солгать.
    — Нет.
    — Он приехал просить руки твоей матери. Если бы она согласилась, ты отправился бы с ним в Малую Британию.
    Я тронул один из цветков указательным пальцем. Цветок опал, как дождевик, осыпался и исчез. Я тронул еще один на пробу.
    — Ты меня слушаешь? — резче обычного произнес Камлах.
    — Да. Но если она ему отказала, это едва ли имеет значение. — Я поднял глаза. — Не так ли?
    — Ты имеешь в виду, что не хочешь уезжать? Я подумал было… — Он нахмурил светлые брови, совсем как мой дед. — К тебе относились бы с почтением, и ты стал бы принцем.
    — Я и так принц. И больше принцем, чем сейчас, никогда не стану.
    — Что ты хочешь этим сказать?
    — Если она отказала ему, — произнес я, — он не может быть моим отцом. Я думал, что он — мой отец. Я полагал, он поэтому приехал.
    — Что тебя заставило так думать?
    — Не знаю. Мне казалось… — Я замолк. Я не в силах был объяснить Камлаху, что имя Горлана явилось мне вспышкой ослепительного света. — Я просто решил, что он — мой отец.
    — Только потому, что ты все это время ждал его. — Голос дяди был спокоен и ровен. — Такое ожидание неразумно, Мерлин. Тебе пора взглянуть правде в глаза. Твой отец мертв.
    Я опустил руку на холмик мха, сминая его о камень. Глядел, как белеют от напряжения мои пальцы.
    — Она тебе это сказала?
    — Нет. — Он пожал плечами. — Но если бы он был жив, то давно бы уже объявился. Ты сам должен это понимать.
    Я молчал.
    — А если он жив, — продолжал дядя, пристально глядя на меня, — и все-таки не приехал, значит, и горевать об этом не стоит, так?
    — Да, если не считать того, что, как бы низок он ни был родом или нравом, это могло бы избавить мою мать от многого. И меня тоже. — Я убрал руку, и мох распрямился опять, но цветы исчезли.
    Дядя кивнул:
    — Возможно, для нее было бы разумнее принять предложение Горлана или какого-либо другого принца.
    — Что с нами будет? — спросил я.
    — Твоя мать хочет удалиться в обитель Святого Петра. А ты… ты смекалист и умен, и мне говорили, что ты умеешь немного читать. Ты мог бы стать священником.
    — Нет!
    Его брови вновь сошлись у переносицы.
    — Это хорошая жизнь. Воина из тебя не выйдет, это уж точно. Почему же тебе не избрать судьбу, которая соответствует твоему характеру, и место, где ты будешь жить в безопасности?
    — Не нужно быть воином, чтобы желать свободы! А если меня запрут в монастыре, пусть даже в обители Святого Петра, я совсем ничего не достигну… — Меня словно прорвало. Я говорил с жаром, но вдруг заметил, что мне не хватает слов. Я не мог объяснить того, чего толком не понимал сам. Я с надеждой посмотрел на дядю. — Я останусь с тобой. Если ты не найдешь мне применения… я убегу и поступлю на службу к другому принцу. Но мне хотелось бы остаться с тобой.
    — Ну, о таких вещах рано пока говорить. Ты слишком юн. — Он поднялся на ноги. — Лицо болит?
    — Нет.
    — Тебе следует позаботиться о ране. А теперь пойдем со мной.
    Он протянул мне руку; взяв ее, я пошел с ним. Камлах повел меня через фруктовый сад, прямо к арке, ведущей в личный сад моего деда.
    Я замедлил шаг, не желая идти дальше.
    — Мне туда нельзя.
    — Ты уверен? Даже со мной? Твой дед занят приезжим королем и тебя не увидит. Пойдем. У меня есть для тебя кое-что получше падалицы с яблони. С утра здесь собирали абрикосы, и, проходя через сад, я отобрал из корзины лучшие.
    С грациозностью большой кошки он шагнул под арку. И я последовал за ним мимо бергамота и лаванды туда, где, распятые у залитой солнцем стены, росли абрикосовые и персиковые деревья. От запахов фруктов и пряных трав клонило в сон, из голубятни доносилось томное воркованье. У моих ног лежал спелый бархатистый абрикос. Я ковырнул его носком сандалии, так что он покатился, открыв большое пятно гнили, вокруг которого копошились осы. Тень накрыла плод. Надо мной стоял дядя, в каждой руке он держал по абрикосу.
    — Я же сказал тебе, что у меня есть кое-что получше, чем падалица. Вот. — Он подал один плод мне. — И если тебя станут бить за кражу, то им придется наказать и меня. — Он улыбнулся и откусил от своего абрикоса.
    Я так и остался стоять с большим чудесным абрикосом в сложенной лодочкой ладони. Воздух в саду был знойный и неподвижный, и тишину нарушало лишь жужжанье насекомых. Плод отливал золотом и пах солнцем и сладким соком. Его кожица на ощупь походила на пушистое брюшко пчелы. Мой рот вдруг наполнился слюной.
    — В чем дело? — спросил дядя. Голос его прозвучал встревоженно и раздраженно. Сок абрикоса стекал по его подбородку. — Парень, нечего стоять и разглядывать его! Давай ешь! С ним же все в порядке, верно?
    Я поднял голову. Сверху на меня смотрели голубые, хищные, как у лисы, глаза. Я протянул ему абрикос:
    — Мне он не нужен. Он черный внутри. Посмотри, все же насквозь видно.
    Он резко втянул в себя воздух, словно собираясь что-то сказать, но тут за стеной послышались голоса: по-видимому, садовники несли пустые корзины к утреннему сбору фруктов. Наклонившись, Камлах выхватил из моей руки абрикос и швырнул им о стену. Золотистая мякоть, влажно чмокнув, расплескалась по кирпичу, вниз потек сок. Между нами тревожно прожужжала согнанная с дерева оса. Камлах отмахнулся от нее странным, резким движеньем, потом глянул на меня, и слова его внезапно засочились ядом:
    — Держись от меня теперь подальше, дьяволово отродье. Слышишь? Держись от меня подальше.
    Он утерся тыльной стороной ладони и широким шагом направился к дому.
    Я остался стоять на месте, глядя, как по горячей стене стекает абрикосовый сок. На сок опустилась оса, поползла по липкой дорожке и внезапно, жужжа, упала спинкой на землю. Полосатое тельце выгнулось, жужжание переросло в визг, когда оса отчаянно попыталась взлететь, и вот она затихла.
    Этого я почти не видел, потому что к горлу у меня подступил комок, грозящий вот-вот задушить меня, а затем золотистый вечер словно поплыл предо мной, потерял очертанья и растворился в слезах. Это были первые на моей памяти слезы.
    Мимо розовых кустов садовники шли с корзинами на головах. Повернувшись на пятках, я выбежал из сада.

3

    В моей комнате не было никого — даже волкодава. Взобравшись на свою кровать и опершись локтями на подоконник, я стал смотреть в окно. Так я стоял долго, никто не шел; я был совсем один, а за окном дрозд свиристел в ветвях груши, и со внутреннего двора, из-за закрытой двери кузницы доносились глухие и мерные удары молота, и скрипел ворот, приводимый в движенье мулом, устало ходившим вокруг колодца.
    Моя память слабеет. Теперь я уже не мог бы сказать, сколько времени прошло, прежде чем гул голосов и звон посуды дали мне знать, что на кухне начались приготовленья к вечерней трапезе. Не могу я припомнить и того, насколько сильно пострадал тогда от королевской десницы, но когда конюх Сердик распахнул дверь, а я оглянулся на звук, он остановился как вкопанный и сказал:
    — Помилуй нас, Господи. Что ты делал? Играл в загоне для быков?
    — Я упал.
    — Ах, ты упал! Удивительно, почему пол всегда оказывается для тебя вдвое тверже, чем для других детей? Кто это тебя так разукрасил? Наш молочный кабанчик Диниас?
    Когда я промолчал, он подошел ближе. Сердик был небольшого роста, с кривыми ногами, коричневым, словно дубленым лицом и копной светлых волос. Стоя, как сейчас, на кровати, я мог смотреть ему прямо в глаза.
    — Вот что я тебе скажу, — начал он. — Когда ты немного подрастешь, я научу тебя кое-чему. Не обязательно быть высоким, чтобы взять верх в драке. Поверь мне, достаточно знать пару-тройку хитрых трюков. А их следует знать — особенно если ты ростом с воробья. Послушай, я могу справиться с молодцом, который вдвое тяжелее меня, и с женщиной тоже, если дело дойдет до борьбы. — Он засмеялся, отвернулся, чтобы сплюнуть, но вспомнил, где находится, и ограничился тем, что откашлялся. — Не думаю, что такому высокому парню, как ты, когда станешь взрослым, понадобятся в драке мои уловки, да и в обращении с девушками тоже. Сдается, у тебя останется шрам. — Он кивнул на пустой тюфяк Моравик: — Где она?
    — Ушла с моей матерью.
    — Тогда тебе лучше будет пойти со мной. Я позабочусь о твоей ране.
    Вот так и вышло, что на рассеченную скулу мне наложили лошадиную мазь и я разделил ужин с Сердиком в конюшне, сидя на соломе, в которую то и дело любопытно тыкалась мордой гнедая кобыла, а мой собственный раскормленный пони, натянув веревку, провожал взглядом каждый кусок пищи, который мы отправляли в рот. Наверное, Сердик знал пару-тройку трюков и для обращения с поварами: ячменные лепешки были свежие, каждому из нас досталось по половинке куриной ноги и по ломтю соленой ветчины, а пиво было холодное, свежее и ароматное.
    Когда Сердик принес еду, по его виду я понял, что он уже все знает. Должно быть, весь дворец только об это и говорил. Но он лишь молча подал мне ужин и опустился рядом со мной на солому.
    — Тебе рассказали? — спросил я.
    Он кивнул, пожевал, а затем, между двумя кусками мяса с хлебом, заметил:
    — У него тяжелая рука.
    — Он взъярился от того, что мать отказалась выйти замуж за Горлана. Он хочет отдать ее замуж из-за меня, но до сих пор она отказывалась даже говорить о свадьбе. А теперь умер мой дядя Дивед, и остался только Камлах, и из Малой Британии пригласили Горлана. Думаю, это дядя Камлах убедил деда пригласить его, поскольку он боится, что если она выйдет замуж за принца из Уэльса…
    На этом месте Сердик меня оборвал с удивленным и в то же время испуганным видом:
    — Замолчи сейчас же, малыш! Откуда ты все это знаешь? Готов поклясться, твои родственники не болтают при тебе о таких важных вещах! Если это Моравик не удержала язык за зубами…
    — Нет. Это не Моравик. Но я знаю, что это правда.
    — Именем Громовержца, откуда тебе известны такие подробности? Рабы насплетничали?
    Я скормил последний кусок своей лепешки кобыле.
    — Если ты клянешься языческими богами, Сердик, это тебе несдобровать, Моравик уж тебе задаст.
    — Ах так. В такие неприятности нетрудно впутаться. Давай выкладывай, с кем ты говорил?
    — Ни с кем. Я просто знаю. Я… я не могу объяснить как… А когда она отказала Горлану, мой дядя Камлах был так же зол, как и дед. Он боится, что мой отец приедет и женится на матери, а его выгонит. Конечно, он не признается в своих опасениях деду.
    — Разумеется. — Сердик смотрел прямо перед собой, забыв даже жевать, из уголка его раскрытого рта стекала слюна. Он поспешно сглотнул. — Боги знают… Господь знает, где ты это слышал, но это похоже на правду. Ладно, продолжай.
    Гнедая кобыла толкала меня в спину, обдавая мне шею сладким дыханием. Я отмахнулся от нее.
    — Это все. Горлан разгневан, но его задобрят подарками. А мою мать в конце концов отпустят в обитель Святого Петра. Вот увидишь.
    Наступило долгое молчание. Сердик проглотил свое мясо и выбросил кость за дверь, где на нее набросились две жившие при конюшне дворняжки и тут же затеяли грызню.
    — Мерлин…
    — Да?
    — Ты поступишь мудро, если никому больше не расскажешь об этом. Ни одной душе. Понимаешь?
    Я промолчал.
    — Есть вещи, которых ребенок не понимает. Высокие материи. Да, согласен, о них все судачат, но что касается принца Камлаха… — Сердик опустил руку на мое колено, сжал его и встряхнул. — Я тебе вот что скажу: он очень опасен. Оставь эти дела и держись от него подальше, держись в тени. Я никому не расскажу, можешь на меня положиться. Но ты… ты не должен болтать лишнего. Это может плохо кончиться даже для законнорожденного принца или для такого королевского любимца, как этот рыжий выродок Диниас, а для тебя тем более… — Он еще раз встряхнул мое колено. — Ты слушаешь меня, Мерлин? Ради спасения собственной шкуры молчи и не вставай у них на пути. И признайся мне, кто рассказал тебе об этом.
    Я подумал о темной пещере в подполе и небе, сверкавшем над проломом.
    — Никто мне не говорил. Клянусь.
    Когда же Сердик нетерпеливо заворчал, явно встревоженный, я посмотрел прямо на него и рассказал столько правды, сколько осмелился.
    — Признаюсь, я слышал об этом. Иногда люди говорят у тебя над головой, не подозревая, что ты их слышишь, или просто считая, что ты их не понимаешь. Но иногда, — здесь я выдержал паузу, — словно кто-то обращается ко мне и я будто что-то вижу… А иногда звезды говорят со мной… я слышу голоса и музыку в темноте. Это похоже на сон.
    Он поднял руку, словно желая защититься. Я подумал, что он крестится, но затем увидел знак от дурного глаза. Тут он, по-видимому, устыдился своего страха и опустил руку.
    — Так оно и есть, это сны, ты прав. Похоже, ты спал в каком-нибудь углу, а над тобой болтали, о чем не следовало, и ты услышал то, что не предназначалось для твоих ушей. Я совсем забыл, что ты всего лишь ребенок. Когда ты так смотришь… — Он умолк и пожал плечами. — Но пообещай никому не рассказывать об услышанном.
    — Хорошо, Сердик. Я обещаю тебе. Если ты кое-что мне скажешь.
    — Что же?
    — Кто мой отец?
    Он поперхнулся пивом, затем осторожно смахнул пену и, положив рог, выжидательно поглядел на меня.
    — Почему ты вдруг решил, что мне это известно?
    — Я полагал, что Моравик могла тебе сказать.
    — А она знает? — удивился он так искренне, что я сразу ему поверил.
    — Когда я ее спрашивал, она просто отвечала, что есть вещи, о которых лучше не говорить.
    — Тут она совершенно права. Но мне все-таки кажется, что это обыкновенная отговорка и она знает не больше других. Но если ты спросишь меня, юный Мерлин, хотя ты, конечно, этого не спрашиваешь, то я тебе скажу вот что: держись-ка ты подальше и от этого. Если бы твоя вельможная мать хотела, чтобы ты знал, кто твой отец, она бы сама тебе это сказала. Нет сомнений, ты и так довольно скоро все узнаешь.
    Я заметил, как он снова сложил знак от дурного глаза, хотя на этот раз спрятал руку. Я открыл было рот, собираясь спросить, верит ли он в сказки, но тут Сердик подобрал свой рог и поднялся на ноги.
    — Ты пообещал мне держать язык за зубами, так?
    — Помню, что обещал.
    — Я наблюдал за тобой. Ты идешь свой дорогой, и временами мне кажется, что ты ближе к природе, чем к людям. Ты знаешь, что мать назвала тебя именем сокола?
    Я кивнул.
    — Ладно, вот тебе предмет для размышлений. Забудь пока лучше о соколах. Их много вокруг, по правде сказать, слишком много. Ты когда-нибудь наблюдал за вяхирями, а, Мерлин?
    — За теми, что пьют из фонтана вместе с белыми голубями, а затем снова улетают в лес? Конечно, наблюдал. Я кормил их зимой вместе с голубями.
    — У меня на родине говорят, что у вяхирей много врагов, потому что у них нежное мясо и вкусные яйца. Но вяхири живут и благоденствуют, так как вовремя успевают улететь прочь. Госпожа Ниниана может называть тебя маленьким соколом, но ты еще далеко не сокол, молодой Мерлин. Ты всего лишь вяхирь. Помни об этом. Живи тихо и убегай вовремя. Помни мои слова. — Он кивнул и протянул руку, чтобы помочь мне встать. — Рана все еще болит?
    — Жжет.
    — Значит, уже заживает. Ссадина пустячная, скоро пройдет.
    В самом деле, рана зажила, даже следа от нее не осталось.
    Но я помню, что в ту ночь не мог заснуть от жгучей боли; Сердик и Моравик тихо лежали в своем углу, наверное, из страха, что это из их бормотанья я выудил сведенья для опасных речей о моей матери, Горлане и Камлахе.
    Как только они уснули, я выбрался из постели, переступил через собаку и бегом направился к лазу в подпол.
    Но из услышанного той ночью я ничего не запомнил, только голос Олвены, мелодичный, как у дрозда, который пел незнакомую мне песню о дикой гусочке и охотнике с золотой сетью.

4

    После этих событий жизнь вновь вошла в привычную колею. Думаю, мой дед наконец смирился с отказом матери выйти замуж. Почти неделю отношения между ними были натянутыми, но присутствие Камлаха, который быстро занял прежнее свое место в семье и в усадьбе, словно никуда и не уезжал, сделало свое дело, и в предвкушении славного охотничьего сезона король позабыл свой гнев, и все вновь пошло своим чередом.
    Для всех, кроме, наверное, меня. После случая в саду Камлах перестал привечать меня, а я в свою очередь перестал ходить за ним по пятам. Мне показалось, он не затаил ко мне вражды: раз или два защитил меня в мелких потасовках с другими детьми; он даже стал на мою сторону против Диниаса, который попал к нему в милость после меня.
    Но я больше не нуждался в подобном заступничестве. Тот сентябрьский день, помимо поучений Сердика о вяхире, преподал мне и другие уроки. С Диниасом я справился сам. Однажды вечером, пробираясь по дороге к своей «пещере» под его спальней, я случайно услышал, как он и его прихлебатель Брис смаковали подробности вечерней вылазки: они выследили Алуна, товарища Камлаха, отправившегося на свиданье к одной из служанок, а потом из укрытия наблюдали за развитием событий — от самого начала до сладострастного финала. Когда на следующее утро Диниас подстерег меня, я не убежал, а, повторив пару фраз из ночного разговора, спросил, видел ли он уже Алуна. Диниас сперва изумленно воззрился на меня, покраснел, потом побледнел (потому что у Алуна рука была тяжелая и характер ей под стать) и бочком отошел прочь, украдкой сложив за спиной знак от дурного глаза. Если ему хочется считать это волшебством, а не обычным шантажом — пусть считает. После этого, даже появись в Маридунуме верховный король и объяви он во всеуслышанье, что я его сын, никто из мальчишек ему бы не поверил. Меня оставили в покое.
    Что было весьма кстати, поскольку в ту зиму часть пола в банях обрушилась. Мой дед посчитал опасным весь подпольный лабиринт, а потому приказал насыпать в подпол отравы для крыс и заложить все входы.
    Итак, словно звереныш, выкуренный из норы, я вынужден был учиться жить среди людей.
    Спустя приблизительно полгода со дня приезда Горлана, когда на смену холодному февралю пришли набухающие почками мартовские дни, Камлах начал настаивать, сперва в разговорах с моей матерью, а затем и с дедом, чтобы меня научили читать и писать. Мать, думаю, была благодарна ему за такое проявленье интереса ко мне; мне и самому было приятно, и я приложил все усилья, чтобы выказать это, хотя после происшествия в саду не питал иллюзий относительно его побуждений. Но я не видел вреда в том, чтобы позволить Камлаху считать, будто мое отношение к участи священника начинает меняться. Повторяемые матерью слова о том, что она никогда не выйдет замуж, подкрепленные частым ее уединением в кругу приближенных дам и не менее частыми визитами в обитель Святого Петра, где она беседовала с настоятельницей и заезжими священниками, рассеяли наихудшие Камлаховы опасенья, что мать может выйти замуж за принца из Уэльса, а тот впоследствии станет претендовать от ее имени на Маридунум, или же что явится однажды мой неизвестный отец, чтобы предъявить свои права на нее и узаконить мое рождение, или хуже того, что он окажется человеком достаточно влиятельным и могущественным, чтобы силой отобрать королевство. Камлаху не было дела до того, что бы ни случилось, я все равно не представлял для него особой опасности — и теперь еще меньше, чем когда-либо: незадолго до Рождества он взял себе молодую и знатную жену, и уже к началу марта стало видно, что она в тягости. Даже все более очевидную беременность королевы Олвены Камлах мог не принимать в расчет, поскольку благосклонность к нему его отца, короля, не знала границ, и маловероятно, что когда-нибудь угроза его положению будет исходить от столь юного брата.
    Будущее Камлаха было прочно: он славился как храбрый воин, знал, как заставить людей любить себя, и в равной мере умел проявлять безжалостность и здравый смысл. Безжалостность его проявлялась в том, что он пытался сделать со мной в саду, а здравый смысл — в безразличной доброте после того, как решенье моей матери избавило его от угрозы. Но, как нередко я замечал за людьми честолюбивыми или наделенными властью, они боятся даже намека на угрозу своему могуществу. Он не обретет покоя до тех пор, пока не поприсутствует на моем рукоположенье и не выпроводит за пределы дворца.
    Какими бы ни были побужденья Камлаха, приезду моего учителя я обрадовался. Этот грек был некогда переписчиком в Массилии, но допился до долговой ямы и в конечном итоге — до рабства. Теперь его приставили ко мне. В благодарность за перемену в своем положении и избавленье от непосильного труда он учил меня хорошо и без религиозного рвенья, сужавшего круг предметов, каким меня обучали священники матери.
    Деметрий был человек приятный и обладавший талантом к языкам и бесплодным умом. Его единственным развлеченьем были игра и (в случае выигрыша) выпивка. Временами, когда он выигрывал достаточно, я находил его, склонившегося над книгами, погруженным в счастливый и беспробудный сон. Я никому не рассказывал об этом; наоборот, радовался возможности заняться собственными делами. Он был благодарен мне за молчанье и в свою очередь, когда я раз или два прогулял уроки, держал язык за зубами и не пытался выяснить, где я провел это время. Я легко нагонял упущенное и делал успехи более чем достаточные, чтобы удовлетворить мать и дядю Камлаха, так что мы с Деметрием уважали тайны друг друга и неплохо ладили между собой.
    Однажды августовским днем, почти год спустя после приезда Горлана ко двору моего деда, я оставил Деметрия мирно спящим после утреннего похмелья, а сам отправился верхом к холмам за городом.
    Прежде я уже несколько раз ездил этой дорогой. Быстрее всего было проехать мимо под стенами, а дальше — по военной дороге, ведущей через холмы к Каэрлеону, но это означало, что придется ехать через город, где меня, возможно, увидят и начнут задавать ненужные вопросы. Поэтому я избрал путь вдоль берега реки. Прямо с конного двора, через ворота, которыми почти не пользовались, можно было выехать на широкую ровную тропу, проложенную лошадьми, волочившими барки с зерном. Тропа тянулась вдоль реки на довольно большое расстояние, мимо монастыря Святого Петра, повторяя плавные изгибы Тиви до самой мельницы, — дальше барки не заходили. Я никогда прежде не заезжал за мельницу, но там шла тропинка, ведущая в сторону от нее, через военный тракт и далее по долине притока, который помогал вращать мельничные жернова.
    Стоял жаркий, нагонявший дремоту день, напоенный запахом папоротников. Над рекой, сверкая в солнечных лучах, сновали стрекозы, а над густыми луговыми травами гудели, словно мухи над сладким творогом, тучи всевозможных мошек.
    Копыта моего пони мерно цокали по спекшейся глине тропы. Навстречу нам попался большой серый в яблоках тяжеловоз, тянувший от мельницы пустую барку, — было время прилива, так что коняга шел почитай что налегке. Мальчишка, сидевший на его холке, весело окликнул меня, а рулевой на барке поднял в приветствии руку.
    Возле мельницы не было ни души. Только что разгруженные мешки с зерном сложили на узком причале. Около них под палящим солнцем разлегся пес мельника; пес не потрудился даже приоткрыть глаза, когда я натянул поводья в тени построек. На длинном прямом отрезке военного тракта надо мной тоже никого не было. В старой римской кульверте в насыпи дороги журчал ручей, и я заметил, как в пене блеснула выпрыгнувшая из воды форель.
    Пройдет еще несколько часов, прежде чем меня кинутся искать. Я направил пони вверх по насыпи к старому тракту, выиграв недолгую битву, когда пони заупрямился и хотел повернуть на тракте домой, а затем пустил его рысцой по тропинке, ведущей вдоль ручья к холму.
    Вначале тропинка, извиваясь, взбиралась по крутому берегу ручья, но потом, вырвавшись из зарослей терновника и тонкого дубняка, которыми поросла лощина, по плавной дуге поднималась вверх по открытому северному склону.
    Жители города выпасали на этом склоне овец и крупный скот, поэтому трава кругом была словно подстрижена. Я проехал мимо пастушка, отдыхавшего под кустом боярышника неподалеку от овец; это был местный дурачок, который уставился на меня невидящим взором, перебирая кучу камней, которыми он сгонял овец в стадо. Когда я проезжал мимо, он поднял гладкую зеленоватую гальку, и я подумал было, что он собирается швырнуть ею в меня, но пастушок запустил галькой в парочку откормленных ягнят, отбившихся от стада, после чего вновь погрузился в дремоту. Ближе к реке, там, где трава была выше, паслось стадо черных коров, но пастуха я нигде не заметил. А еще дальше, у подножия холма, возле крохотной хижины, я увидел маленькую девочку со стадом гусей.
    Тропинка вновь пошла в гору, и мой пони замедлил шаг, осторожно огибая редкие деревца. Нас окружали заросли густого орешника, среди скатившихся сверху валунов, наполовину скрытых кустами шиповника, пробивались юные рябинки, и высокие папоротники-орляки задевали брюхо моего пони и мои сандалии. Под орляком в зарослях листовиков сновали кролики; пара назойливых соек, сидя на безопасной высоте, бранью спугнула лису, укрывшуюся под низким грабом. Почва на склоне была, думаю, слишком твердая, чтобы на ней остались отпечатки подков, но я не заметил ни примятого папоротника, ни сломанных веточек, которые сказали бы мне, что недавно здесь проехал всадник.
    Солнце стояло высоко. Пролетевший легкий ветерок загремел твердыми зелеными плодами боярышника. Я пришпорил пони. Теперь среди дубов и остролистов стали попадаться сосны с красноватыми в солнечных лучах стволами. Склон становился все круче, и по мере того как тропинка карабкалась в гору, из-под слоя дерна все чаще выглядывали проплешины седых валунов, и земля между ними пестрела дырами кроличьих нор. Я не знал, куда ведет тропинка, не испытывал ничего, кроме радости свободы и одиночества. Ничто не подсказало мне, какой это был день или какая путеводная звезда направила меня к дальним холмам. В те дни будущее было скрыто от меня.
    Мой пони замедлил шаг, и я очнулся. Тропа раздваивалась, но ничто не подсказало мне, какую дорогу предпочесть. Обе они терялись из виду, с разных сторон огибая чащу. Пони решительно повернул влево, поскольку эта тропинка спускалась вниз по склону холма, и я, верно, дал бы ему волю, но в это мгновение прямо передо мной тропу слева направо пересекла низко летящая птица и тут же скрылась за деревьями. Передо мной промелькнули заостренные крылья, рыжие и серовато-синие перья, хищный темный глаз и загнутый клюв сокола-мерлина. По этой причине (что было все-таки лучше, чем отсутствие всякого повода) я повернул пони вслед исчезнувшей птице и ударил его пятками в бока.
    Тропа поднималась, оставляя по левую руку чащу, но подъем этот был пологий. Слева от меня сосны стояли так тесно, что под ними было совсем темно, к тому же поваленные деревья заплели гроздовник и омела — чтобы пробраться через такую чащу, пришлось бы прорубать себе путь топором. Я услышал хлопанье крыльев — невидимый вяхирь выпорхнул из своего убежища и полетел в глубь леса. Вяхирь полетел влево. Я же на сей раз направился за соколом.
    Со стороны речной долины и города меня теперь скрывал лес. Пони осторожно ступал вдоль края пологой долинки, на дне которой журчал неширокий ручей. На его противоположном берегу длинные, поросшие дерном откосы переходили в щебенчатую осыпь, которую венчали сине-серые, сверкавшие на солнце скалы. Склон, по которому я ехал, порос редкими зарослями боярышника, отбрасывавшими долгие косые тени, выше снова начиналась осыпь и увитый плющом утес, а еще выше в небе над ним с криками, звеневшими в прозрачном воздухе, кружили клушицы. Если бы не эти деловитые крики, то в долине царила бы полная тишина, ненарушаемая даже эхом.
    Копыта пони глухо стучали по твердой земле. Было жарко, хотелось пить. Теперь тропинка бежала вдоль утеса футов двадцати в высоту, у подножия которого бросали тень на тропинку заросли боярышника. Где-то наверху, совсем близко, журчала вода.
    Я остановил пони и соскользнул на землю. Затем завел его в тень, привязал там, а сам отправился искать источник.
    Скала у тропы была сухой, на склоне я не заметил родничков, которые, стекая сверху, подпитывали бы ручей. Но звук журчащей воды был отчетливым, я не мог ошибиться. Сойдя с тропы, я стал карабкаться вверх по траве рядом со скалой и наконец оказался на небольшом пятачке дерна — на сухой лужайке с разбросанным по ней кроличьим пометом. За лужайкой круто вверх поднимался еще один скалистый утес.
    В скале была пещера. Круглое отверстие входа казалось маленьким и очень правильным, словно это была высеченная людьми арка. По одну сторону, справа от меня, склон состоял из замшелых камней, когда-то давно сорвавшихся сверху и поросших теперь дубами и рябинами, чьи ветви затеняли вход в пещеру. По другую сторону, всего в нескольких шагах от арки, бил источник.
    Я подошел к нему поближе. Небольшой родничок выдавал слабый блеск воды, сбегавшей из трещины в скале в округлое углубление, похожее на каменную чашу. Вокруг чаши было сухо — выходит, вода не переливалась через край. Скорее всего источник бил из скалы, вода собиралась в каменную чашу, а затем через другую трещину в камне просачивалась вниз, подпитывая ручей на дне горной долинки. В чистой воде были видны каждый камешек, каждая песчинка на дне чаши. Над самой чашей склонился папоротник-листовик, край водоема был укрыт мхом, а под ним пышно росла свежая трава.
    Став на колени у каменной чаши, я уже было собрался приникнуть губами к воде, как вдруг увидел ковшик. Он стоял в крошечной нише среди папоротников.
    Ковшик величиной с ладонь был сделан из коричневого рога. Подняв его, я обнаружил полускрытую папоротником резную фигурку деревянного божка. Я узнал его. Я видел его прежде — под дубом в Тир Мирддине. Здесь, на вершине холма под открытым небом, он был в своих владеньях.
    Я наполнил ковш и выпил, пролив несколько капель на землю для бога.
    А потом вошел в пещеру.

5

    Пещера была просторнее, чем казалась снаружи. Всего пара шагов под сводом входа — а шаги у меня были тогда совсем маленькими, — и пещера расступилась, образуя просторный грот, потолок которого терялся в тени. Было темно, однако — хотя я сперва не заметил этого и не искал причины — где-то находился невидимый источник света, словно наполнявший все пространство слабым мерцанием. Когда глаза мои немного привыкли к темноте, я увидел, что пол ровный и что впереди нет никаких преград.
    Я медленно двинулся вперед, напрягая зрение и чувствуя, как во мне нарастает волнение, которое всегда вызывали у меня пещеры. Кто-то переживает такие ощущения у воды, кто-то, насколько мне известно, — на возвышенностях, кто-то ради такого же головокружительного удовольствия раскладывает огонь; меня же всегда манили глубины леса или глубины земли. Теперь я понимаю почему; но тогда я был всего лишь шестилетним мальчишкой, который обнаружил нечто новое, нечто, что мог бы назвать своим в мире, где ему не принадлежало ничего.
    В следующее мгновение я застыл как вкопанный; радостное возбуждение захлестнуло меня словно вода — что-то шевельнулось в сумраке справа от меня.
    Я стоял неподвижно, напрасно напрягая зрение. Ничего.
    Прислушиваясь, я затаил дыхание. Ни звука. Я раздул ноздри, осторожно втягивая воздух пещеры. Никакого запаха — ни человека, ни зверя. Мне показалось, что к естественным запахам дыма, сырых камней и земли примешивается еще какой-то незнакомый мне странный затхлый запах. Я знал, хотя и не мог словами передать свои ощущения, что, будь в пещере со мной кто-то еще, воздух в пещере был бы иным. Но пространство вокруг казалось совершенно пустым. Здесь не было никого.
    Я решился позвать в темноту, но тихо произнес лишь одно слово, по-валлийски:
    — Приветствую.
    Шепот так быстро вернулся ко мне в виде эха, что я понял: совсем недалеко впереди — стена; затем эхо, зашелестев, потерялось под сводом пещеры.
    Я уловил какое-то движение. Сперва я принял его за усиленный эхом шепот, но шорох все нарастал, напоминая шелест женского платья или занавеси, колеблемой сквозняком. Что-то пронеслось мимо моей щеки, пискнув бесстрастно и пронзительно, почти на пределе слышимости. Последовал второй писк, а потом чешуйка за чешуйкой посыпались с потока пронзительно кричащие тени, словно листья, подхваченные ветром, или рыбы, попавшие в водопад. Это были потревоженные мной летучие мыши, они поднялись из своих гнездовий под сводом пещеры и устремились в залитую дневным светом долину. Они вылетали из-под низкой арки входа наподобие струйки дыма.
    Я стоял не шевелясь и раздумывал, не они ли были причиной того странного затхлого запаха. Мне казалось, что я улавливал их запах, когда они пролетали мимо, но это было совсем не то. Я не боялся, что они зацепят меня: в темноте или при свете, какой бы ни была их скорость, летучие мыши никогда ни с чем не сталкиваются. Думаю, они настолько приспособлены к полету, что ощущают, как воздушная струя расступается перед препятствием, и облетают его, подобно уносимым потоком воды лепесткам. Они пролетали мимо — верещащая волна летучих созданий между мной и стеной. Из детского любопытства, чтобы посмотреть, что сделает этот стремительный поток, проверить, как он отклонится, я сделал шаг к стене. Ничто меня не коснулось. Поток разделился и продолжал движение, обдавая обе мои щеки струями подрагивающего воздуха. Будто меня и вовсе там не было. Но в то же мгновение, когда я сдвинулся с места, сдвинулось и существо, которое я заметил вначале. А затем моя рука натолкнулась не на стену, а на металл, и я понял, кем было это существо. Я встретился со своим отражением.
    На стене висел лист металла, отполированный до тусклого блеска. Так вот он, источник рассеянного света в недрах пещеры. Гладкая поверхность прислоненного к стене зеркала улавливала свет от входа в пещеру и отбрасывала его в темноту. Я видел, как мое отражение зашевелилось в нем подобно привидению, когда отшатнулся от зеркала, и заставил себя опустить руку, метнувшуюся к кинжалу у пояса.
    Поток летучих мышей у меня за спиной иссяк, и в пещере воцарилась тишина. Вновь обретя уверенность в себе, я остался стоять на месте, с интересом разглядывая себя в зеркале. У моей матери когда-то было такое, старинная безделушка из Египта, но со временем она посчитала эту вещицу суетной и спрятала навсегда. Конечно, я часто видел свое лицо, отраженное в воде, но до того момента никогда не видел отражения своего тела.
    Передо мной стоял темноволосый мальчик, настороженный, с расширенными от любопытства, тревоги и возбуждения глазами. При слабом освещении мои глаза казались совершенно черными; волосы тоже были черные, чисто вымытые и густые, но подстриженные и причесанные куда хуже, чем грива моего пони. Тунику и сандалии постеснялся бы надеть даже раб. Я улыбнулся, и зеркало тут же отразило эту внезапную улыбку, которая совершенно изменила мой облик; на месте замкнутого молодого зверька, готового драться или убегать, проступило существо смышленое и живое, мягкое и доброжелательное. Даже тогда я знал, что его удавалось увидеть лишь немногим.
    Но стоило мне наклониться, чтобы провести рукой по металлу, преображенное существо исчезло, уступив место маске настороженного зверька. Зеркало было холодным и гладким, недавно отполированным. Кто бы его ни повесил — а это, наверное, был тот же человек, который пользовался роговым ковшиком у источника, — он ушел совсем недавно или все еще жил здесь и в любой момент мог вернуться и меня обнаружить.
    Я не особенно боялся. Я насторожился, увидев ковшик, но стоять за себя люди учатся с младых ногтей; к тому же я вырос в сравнительно мирные времена, по крайней мере для нашей долины. Однако всегда следует помнить, что на дороге или в лесу ты можешь повстречать каких-нибудь дикарей, разбойников или бродяг, и любой мальчишка, отдававший предпочтение одиночеству, как я, должен был уметь постоять за свою шкуру. Я был жилистым, сильным для своего возраста и вдобавок имел кинжал. То, что мне было всего семь лет, как-то не приходило мне в голову; ведь я, Мерлин, законнорожденный или нет, все-таки оставался внуком короля. Я продолжил исследовать пещеру.
    Следующей вещью, обнаруженной мною в шаге от зеркала, был большой ларец, на котором мои руки сразу нащупали трут и кресало, а также большую, грубо слепленную свечу, неприятно пахнувшую овечьим салом. Рядом с этими предметами — ощупывая ларец дюйм за дюймом — я, не веря себе, обнаружил череп барана с превосходно сохранившимися рогами. В крышку ларца были вбиты гвозди, с которых, по-видимому, свисали клочки кожи. Однако, тщательнее ощупав эти обрывки, я почувствовал под высохшей кожей какие-то хрупкие кости. Это были летучие мыши, распластанные и пригвожденные к дереву.
    Действительно, найденная мною пещера оказалась полной сокровищ. Если бы я нашел золото или оружие, то они едва ли взволновали меня сильнее. Движимый любопытством, я потянулся к трутнице.
    И тут я услышал, как он возвращается.
    Сперва я подумал, что хозяин пещеры, наверное, увидел моего пони, но затем понял, что он идет с противоположной стороны — спускается с холма. Я слышал, как из-под его ног по осыпи скатывались камешки. Камешек с плеском упал в источник возле пещеры — было уже слишком поздно. Я услышал, как человек спрыгнул на траву возле водоема.
    Вновь наступило время вяхиря. Сокол был забыт. Я метнулся в глубь пещеры. Когда он отклонил ветви, затенявшие вход, ворвавшегося на короткий миг света хватило, чтобы указать мне дорогу: наклонно уходившая вверх задняя стена пещеры, выступ скалы и, на высоте двух моих ростов, довольно широкий уступ. Вспышка солнечного света, отраженного зеркалом, выхватила темный угол над уступом, достаточно широкий, чтобы укрыть меня. Мягкие, разношенные сандалии позволяли двигаться почти беззвучно, и я, легко вскарабкавшись на уступ, забился в этот темный угол. Только тут я обнаружил, что этот темный закуток был на самом деле расселиной в скале, ведущей, судя по всему, в другую, меньшую пещеру. Я скользнул в проход, как выдра скатывается с речного берега.
    Похоже, он ничего не услышал. Ветви, опустившиеся за спиной человека, когда тот вступил в пещеру, вновь скрыли свет. Шаги, ровные и неторопливые, принадлежали мужчине.
    Если бы я дал себе труд подумать надо всем этим, то, наверное, пришел бы к выводу, что в пещере никого не бывает по крайней мере до захода солнца, что владелец этого жилища уходит на охоту или по другим делам и возвращается лишь с наступлением темноты. Не было смысла жечь свечу, когда снаружи ослепительно сияло солнце. Возможно, сейчас он пришел сюда, чтобы занести домой добычу, и вскоре снова уйдет, дав мне шанс убраться восвояси. Я надеялся, что он не заметит моего пони, привязанного в зарослях боярышника.
    Затем я услышал, как он, с уверенностью человека, знающего дорогу и с завязанными глазами, подошел к свече и трутнице.
    Даже тогда я не почувствовал страха. Меня беспокоила лишь одна мысль, или, скорее, ощущение: это было ощущение тревоги и крайнего неудобства пещеры, в которую я заполз. Она оказалась крошечной, не больше крупного чана для окрашивания тканей, и почти такой же, как чан, формы. Пол, стены и потолок сливались вокруг меня в единый непрерывный овал. Будто я оказался внутри большой сферы; более того, сферы, усаженной гвоздями или с внутренней стороны сплошь ощетинившейся крохотными зазубренными камешками. Казалось, не было ни дюйма, свободного от острых кремниевых осколков, и, наверное, только благодаря своему маленькому весу я не порезался, пока ощупью искал место, где можно было бы прилечь. Я нашел пятачок более или менее ровной поверхности и свернулся на нем, подтянув колени к подбородку и напряженно вглядываясь в еле видное отверстие. Потихоньку я вытянул из ножен свой кинжал, так чтобы оружие оказалось у меня под рукой.
    Послышалось шипение и быстрые удары кремня по железу, занялся трут и, неожиданно ярко в темноте, полыхнул свет. Затем возникло ровное, все нараставшее свечение — это человек зажег сальную свечу.
    Точнее, я должен был увидеть медленно нараставший свет, но вместо него вспыхнула искорка, которая тут же превратилась во всепоглощающий пожар, словно с ревом полыхнули просмоленные дрова, сложенные для костра на сторожевой башне. В мой грот вливался, вспыхивая, алый и золотой, багровый и белый, невыносимо яркий свет. Я отшатнулся от него, теперь уже до смерти напуганный, нечувствительный к боли и порезам, и съежился под колючей стеной. Пылала, заполнившись огнем и светом, вся сфера.
    Я действительно находился в сфере, круглом помещении, пол, стены и свод которого покрывали кристаллы. Они были столь же хрупкими, как и стекло, и такими же гладкими, но я никогда не видел такого прозрачного стекла; никогда не видел и такого стекла, которое сверкало бы как алмаз. Именно за алмазы я сперва и принял их по детскому своему разумению. Я был внутри сферы, выложенной алмазами, миллионами горящих алмазов, каждая грань которых лучилась светом, отражая его от одного драгоценного камня к другому. В этом свете была и радуга, и реки, и россыпи звезд; переливы складывались в ползущего вверх по стене багряно-алого дракона, а ниже дракона проплывало девичье лицо с закрытыми глазами. Свет вливался в мое тело будто в распахнутое окно.
    Я закрыл глаза. Когда я открыл их вновь, то увидел, что золотистый свет съежился и теперь сосредоточился на участке стены размером не больше моей головы, и это пятно, где уже не было никаких видений, отбрасывало сверкавшие изломанные лучи.
    Из нижней пещеры не долетало ни звука. Пришедший не шевелился. Я не слышал даже шороха его одежды.
    Потом свет сместился. Искрящийся диск медленно пополз по хрустальной стене. Меня била дрожь. Теснее прижавшись к острым камням, я старался не попасть в него. Отступать было некуда. Свет медленно двигался по кругу. Вот он коснулся моего плеча, моей головы, и я пригнулся, сжавшись от страха. Тень от моего движения метнулась по сфере, словно зыбь от ветра, пронесшегося над прудом.
    Свет остановился, отступил и застыл, мерцая в кристаллах на прежнем месте. Затем он погас. Но, как ни странно, мерцание свечи осталось — обыкновенный ровный желтый свет за расселиной, ведущей в мое убежище.
    — Выходи.
    Голос произнес это слово негромко и ясно, совсем не так, как в гневе выкрикивал приказы мой дед, но в нем слышалась таинственная уверенность человека, привыкшего повелевать. Мне и в голову не пришло ослушаться этого голоса. Я пополз по острым кристаллам к выходу из грота. Затем медленно выбрался на уступ, выпрямился, прижавшись спиной к стене большой пещеры, сжимая в правой руке кинжал, и лишь тогда посмотрел вниз.

6

    Огромная (или мне так тогда показалось) фигура в длинном одеянии из коричневого домотканого полотна стояла между мной и свечой. Мне видна была седая борода; в свете свечи волосы, тоже седые, казались нимбом вокруг головы. Лицо незнакомца скрывалось в тени, и выражения его было не разобрать. Правую руку он прятал в складках одежды.
    Я замер в настороженном ожидании.
    — Спрячь свой кинжал и спускайся вниз, — все тем же спокойным и загадочно властным тоном произнес незнакомец.
    — После того, как увижу твою правую руку, — возразил я.
    Выпростав руку из коричневых складок, незнакомец поднял ее ладонью вверх. В руке у него ничего не было.
    — Я безоружен, — серьезно сказал он.
    — Тогда посторонись, — сказал я и прыгнул. Пещера была просторная, и стоял он под самой стеной. Приземлившись почти на середине пещеры, я, не успел он и шагу ступить, одним духом проскочил мимо него и оказался перед самым выходом. Но, по правде говоря, он даже не шевельнулся. Отводя в сторону нависшие пологом у входа ветви, я услышал у себя за спиной смех.
    Этот звук пригвоздил меня к месту, заставил обернуться.
    Теперь, когда я стоял спиной к входу, проникавший свет заливал пещеру, и я смог ясно разглядеть незнакомца. Передо мной стоял старик; основательно поредевшие на макушке волосы свисали на уши безвольными прядями, жесткая седая борода была неровно подстрижена. В мозолистые руки въелась застарелая грязь, но сами эти руки когда-то были тонкими и сильными, с длинными изящными пальцами. Теперь же раздувшиеся подобно червям старческие вены обезобразили их узлами и буграми. Но меня поразило лицо старика: тонкое, с запавшими щеками, оно походило на череп; под высоким челом хмурились кустистые брови, сходившиеся у переносицы над глазами, в которых я не увидел следа прожитых лет. Эти большие, близко посаженные глаза были поразительно ясными и головокружительно серыми. Нос походил на тонкий клюв, а растянувшийся в смехе почти безгубый старческий рот открывал на удивление здоровые зубы.
    — Вернись. Тебе нечего бояться.
    — Я и не боюсь. — Отпустив ветви, я с показной храбростью вернулся в пещеру и остановился в нескольких шагах от старика. — Чего мне тебя бояться? Ты знаешь, кто я?
    С мгновение он молча разглядывал меня, словно размышляя.
    — Давай посмотрим. Темные волосы, темные глаза, стан танцовщика и повадки молодого волка… или мне следовало бы сказать «молодого сокола»?
    Я опустил руку с кинжалом.
    — Так значит, ты меня знаешь?
    — Скажем так: я знал, что однажды ты придешь, а сегодня я сразу понял, что в пещере кто-то есть. Что, по-твоему, заставило меня вернуться так рано?
    — Откуда ты узнал, что кто-то пришел? Ах да, конечно. Ты видел летучих мышей.
    — Возможно.
    — Они всегда так поднимаются?
    — Только если пришел чужой. Твой кинжал, господин.
    Я заткнул кинжал за пояс.
    — Никто не называет меня «господин». Я бастард, иными словами, незаконнорожденный. А это значит, что я принадлежу только себе и никому больше. Меня зовут Мерлин, но это тебе, наверное, известно.
    — А мое имя — Галапас. Ты голоден?
    — Да, — сказал я с некоторым сомнением, вспомнив о черепе и мертвых летучих мышах.
    К немалому моему замешательству, он понял. Серые глаза подмигнули.
    — Как насчет фруктов и медовой коврижки? И сладкой воды из источника? Что может быть вкуснее, пусть даже и в доме короля?
    — В такой час в доме короля не получишь ничего подобного, — честно признался я. — Благодарю тебя, мой господин. Я буду рад отобедать с тобой.
    Он улыбнулся:
    — Никто не называет меня «господин». Я, как и ты, не принадлежу никому. Иди посиди на солнышке, а я вынесу еду.
    Фрукты оказались яблоками, которые с виду и на вкус были точно такими же, как в саду моего деда. Я даже пару раз украдкой взглянул на моего хозяина, чтобы рассмотреть его при свете дня, размышляя, не видел ли я его когда-нибудь на берегу реки или в городе.
    — У тебя есть жена? — спросил я. — Кто печет коврижки? Они очень хороши.
    — Нет, жены нет. Я же сказал тебе, что никому не принадлежу, в том числе и женщине. Ты еще увидишь, Мерлин, как на протяжении всей твоей жизни мужчины, а заодно и женщины будут стараться окружить тебя «оградой», но ты будешь проскальзывать меж прутьев или гнуть или плавить их по своему желанию, пока однажды, по собственной воле, ты сам не возведешь стены, чтобы уснуть в их тени… А коврижки мне дает жена пастуха: она печет их столько, что хватит и на троих, и достаточно добра, чтобы поделиться со мной из милосердия.
    — Выходит, ты отшельник? Святой человек?
    — Разве я похож на святого?
    — Нет.
    Это было правдой. В то время, насколько помню, я боялся только святых отшельников, которые иногда забредали в город, проповедуя и прося милостыню. Эти появлявшиеся всегда поодиночке странные люди с безумным блеском в глазах вели себя надменно и шумно, а смрад от них шел, как от груды потрохов, сваленных у бойни. Порой было трудно определить, какому богу они служат. Кое-кто из них, если верить передававшимся шепотом сплетням, были друидами, которых указы различных королей поставили вне закона, хотя в селеньях Уэльса они без особых помех отправляли свои ритуалы. Другие, таких было немало, поклонялись старым богам — местным божествам, — и поскольку популярность богов менялась в соответствии со временем года, служители их в соответствии с календарем переходили на службу тому богу, который обещал наибольшие пожертвования. Так иногда поступали даже христианские проповедники. Впрочем, настоящих проповедников обычно легко было распознать, потому что они были самым грязными. Римские боги и их жрецы прочно окопались в своих ветшающих храмах, но и они безбедно существовали на пожертвования. Святая церковь проявляла сильное недовольство ситуацией, но поделать ничего не могла.
    — Там, возле источника, я видел бога, — рискнул заговорить я.
    — Да, это Мирддин. Он одолжил мне свой источник, и свой полый холм, и свое тканное светом небо, а взамен я возношу ему хвалы. Неразумно пренебрегать местными богами, кем бы они ни были. В конечном счете они все едины.
    — Если ты не отшельник, кто же ты?
    — В данный момент наставник.
    — У меня есть домашний учитель. Он родом из Массилии, но на самом деле он бывал даже в Риме. Кого ты учишь?
    — До настоящего времени никого. Я стар и устал и поселился здесь ради одиночества и моих изысканий.
    — Зачем у тебя в пещере мертвые летучие мыши, те, что лежат на ларце?
    — Я их изучаю.
    Я удивленно уставился на него:
    — Изучаешь летучих мышей? Как можно их изучать?
    — Я изучаю их строение, то, как они летают, спариваются, питаются. Их способ жизни. Не только летучих мышей, но и прочих зверей, рыб, растений, птиц — все, что я вижу.
    — Но это не изучение! — Я воззрился на него с удивлением. — Деметриус — это мой учитель — твердит мне, что наблюдать за ящерицами и птицами значит попусту тратить время, все равно что спать. Хотя Сердик — он мой друг — советовал мне изучать повадки вяхирей.
    — Зачем?
    — Потому что они быстрые и тихие и держатся в стороне от всех. Потому что они откладывают всего по два яйца, но, хотя все охотятся на них — люди, звери, ястребы, — вяхирей все же гораздо больше, чем других птиц.
    — К тому же их не сажают в клетки. — Старик отпил воды, внимательно глядя на меня. — Итак, у тебя есть учитель. Выходит, ты умеешь читать.
    — Конечно.
    — И по-гречески?
    — Немного.
    — Тогда пойдем со мной.
    Галапас встал и направился в пещеру. Я пошел следом. Старик вновь зажег свечу — выходя из пещеры, он погасил ее, чтобы не жечь напрасно свечное сало — и при свете поднял крышку ларца. Под ней оказались свернутые в плотные свитки книги, гораздо больше, чем в моем представлении существовало на всем свете. Я смотрел, как старик выбирает свиток, потом опускает крышку.
    — Вот, смотри. — Он осторожно развернул книгу.
    Я восхищенно глядел на тонкий, как паутина, но отчетливый рисунок скелета летучей мыши. Рядом с рисунком аккуратными, но едва разборчивыми греческими буквами шли фразы, которые я тут же, забыв даже о присутствии Галапаса, начал разбирать по слогам.
    Через минуту или две его рука легла мне на плечо.
    — Возьмем ее наружу. — Он вытащил гвозди, удерживавшие на крышке одно из высушенных кожистых телец, и осторожно положил летучую мышь себе на ладонь. — Задуй свечу. Рассмотрим ее вместе.
    Вот так, без дальнейших вопросов и церемоний, начался мой первый урок у Галапаса.

    Лишь когда солнце почти коснулось крон деревьев на краю долины и вверх по склону холма поползли длинные тени, я вспомнил, что меня ожидает иная жизнь и что я забрался слишком далеко. Я вскочил на ноги:
    — Мне нужно идти! Деметриус ничего не скажет, но если я опоздаю к ужину, то меня станут расспрашивать, почему я задержался.
    — А ты не собираешься им рассказывать?
    — Нет, не то мне запретят приходить сюда.
    Он улыбнулся, но промолчал. Сомневаюсь, что тогда я заметил ту невысказанную предопределенность, что лежала в основе нашей беседы: он даже не поинтересовался ни тем, как я попал к нему, ни тем, что привело меня сюда. Будучи всего лишь ребенком, я тоже принимал это как должное, но из вежливости все же спросил:
    — Я ведь могу прийти снова?
    — Разумеется.
    — Я… трудно сказать, когда это будет. Не знаю, когда мне удастся вырваться… То есть когда я буду свободен.
    — Не беспокойся. Я узнаю, когда ты соберешься ко мне, и буду ждать тебя.
    — Как ты узнаешь?
    Длинные ловкие пальцы аккуратно сворачивали книгу.
    — Так же, как и сегодня.
    — Ах да! Я совсем забыл! Ты имеешь в виду, что я войду в пещеру и выгоню наружу летучих мышей?
    — Можно сказать и так.
    Я радостно засмеялся:
    — В жизни не встречал такого человека, как ты! Подавать дымовые сигналы летучими мышами! Мне никто не поверит, расскажи я об этом, даже Сердик.
    — Ты не расскажешь об этом даже Сердику.
    Я кивнул:
    — Ты прав. Вообще никому. А теперь я должен идти. До свидания, Галапас.
    — До свидания.

    Так и повелось с тех пор. Текли дни, месяцы… Как только представлялась возможность, один, а иногда даже два раза в неделю я скакал через долину к пещере. Галапас явно знал, когда я должен появиться, потому что к моему приезду он почти всегда ждал меня с разложенными книгами; но если его нигде не было видно, я поступал, как мы договорились, — выгонял из пещеры летучих мышей, как бы посылая ему дымовой сигнал. За недели летучие мыши привыкли ко мне, и требовалось два-три точных броска камнем в потолок, чтобы выгнать их из пещеры. Впрочем, со временем необходимость в таких сигналах отпала: во дворце привыкли к моим отлучкам и перестали донимать меня вопросами, так что я мог заранее договариваться с Галапасом о дне следующего приезда.
    Моравик все больше предоставляла меня самому себе: в конце мая родила королева Олвена, а с появлением в сентябре сына Камлаха Моравик прочно утвердилась в дворцовой детской как ее полноправная правительница и забросила меня так же внезапно, как птица оставляет свое гнездо. Я все реже видел мою мать, которая, казалось, вполне довольствовалась обществом своих дам, и потому я остался практически полностью на попечении Деметриуса и Сердика. У Деметриуса были свои причины радоваться выпадавшему ему свободному дню, а Сердик был моим другом. Он, не задавая вопросов, расседлывал моего забрызганного грязью и взмыленного пони, иногда лишь позволяя себе подмигнуть и отпустить непристойное замечание насчет того, где это меня носило, что означало шутку и воспринималось как таковая. Теперь моя комната принадлежала мне одному, если не считать волкодава, который по привычке проводил со мной ночи, но охранял он меня или нет, я не знал. Подозреваю, что нет; я был в относительной безопасности. В стране царил мир, и извечные слухи о вторжении из Малой Британии вполне можно было сбросить со счетов; Камлах жил в согласии с отцом; я, как считали домашние, с готовностью стал на краткий путь, который приведет меня в тюрьму, определенную саном священника. А посему, после того как Деметрий объявлял, что закончил свой урок, я волен был отправляться, куда мне вздумается.
    Никого больше в долине я никогда не видел. Пастух жил здесь, в жалкой хижине у опушки леса, только летом. Других жилищ в долине не было, а тропой, идущей позади пещеры Галапаса, ходили лишь олени и овцы. Она никуда не вела.
    Отшельник был хорошим учителем, а я схватывал все на лету. Впрочем, я вряд ли считал времяпрепровождение с ним уроками. Геометрию и языки мы оставили Деметриусу, а религию я постигал с исповедником матери; поначалу учиться у Галапаса было все равно что слушать заезжего сказителя. В молодости он побывал на другом конце света, путешествовал по Эфиопии, Греции и Германии, объездил все земли вокруг Срединного моря; он видел удивительные вещи и приобрел удивительные умения. Старик давал не вполне приземленные знания: как собирать и высушивать для хранения травы, как использовать их в лечебных снадобьях, а еще как выделять из этих трав определенные хитрые лекарствия и даже яды. Галапас заставлял меня изучать строение птиц и животных — на мертвых птицах и овцах, которых мы находили на склонах горы, а однажды — на мертвом олене — я узнал, как устроены внутренние органы и кости тела. Он научил меня останавливать кровотечение, складывать перелом, удалять дурную плоть и прочищать рану, чтобы она лучше заживала. Он научил меня даже — хотя и гораздо позже — на одурманенном куреньями животном, как сшивать сухожилия и мышцы нитью. Помню, что первым волшебством, которому он меня обучил, было заговаривать бородавки; это так просто, что под силу и любой женщине.
    Однажды Галапас достал из ящика книгу и, развернув ее, спросил:
    — Знаешь, что это такое?
    Я уже привык к схемам и чертежам, но на этом рисунке ничего не мог разобрать. Надписи были по-латыни, я прочитал слова — «Эфиопия» и «Счастливые острова», а в самом углу справа — «Британия». Весь рисунок был испещрен извивающимися линиями и цепями холмов, словно поле, над которым потрудились кроты.
    — Это горы?
    — Да.
    — Значит, это картина мира?
    — Карта.
    Я никогда прежде не видел карты. Поначалу я ничего не мог на ней понять, но со временем и с течением нашей беседы я увидел мир на листе бумаги таким, как видит его с высоты птица: дороги и реки — словно разбегающиеся от центра нити паутины или тайные нити, что приводят пчелу к цветку. Подобно тому как человек отыскивает известный ему ручей и следует вдоль него через болота и пустоши, так и с помощью карты можно проехать из Рима в Массилию или из Лондона в Каэрлеон, ни разу не спросив дороги и не разыскивая подорожных вех-камней. Искусство картографии было изобретено греком Анаксимандром, хотя некоторые полагают, что первыми придумали карты египтяне. Карта, которую показал мне Галапас, была срисована из книги Птоломея Александрийского. После того как он объяснил мне, что к чему, и мы вместе изучили карту, Галапас попросил меня достать дощечку и самому начертить карту — карту моей страны.
    Когда я закончил, он заглянул мне через плечо:
    — Что это у тебя в центре?
    — Маридунум, — с удивлением ответил я. — Видишь, вот мост, здесь река, это — дорога через рынок, а ворота казарм вот тут.
    — Я это вижу. Но я не просил тебя рисовать твой город, Мерлин. Я сказал: твою страну.
    — Весь Уэльс? Откуда мне знать, что находится за горами на севере? Я никогда не заезжал так далеко.
    — Я тебе покажу.
    Он отложил дощечку и, взяв заостренную палочку, стал чертить в пыли, объясняя свой рисунок. Из-под его руки постепенно выходил большой треугольник, охватывавший не только Уэльс, но и всю Британию и даже дикие земли за Великой стеной, населенные варварами. Он показывал мне горы и реки, дороги и города, Лондон и Каллеву, селенья и городки, тесно сгрудившиеся на юге, вплоть до городов и крепостей у конца паутинок-дорог — Сегонтиума, Каэрлеона и Эборакума, и города, расположившиеся вдоль самой Великой стены. Он говорил обо всем этом как о единой стране, хотя я мог бы назвать ему имена королей, правивших в дюжине упомянутых им мест. Я запомнил все это лишь из-за того, что произошло потом.
    Вскоре, когда настала зима и звезды рано проступали на небе, Галапас поведал мне об их названиях и о силе каждой из них и о том, как можно составлять звездные карты точно так же, как мы составляли карты городов и дорог. Двигаясь по небу, говорил Галапас, звезды творят музыку сфер. Сам он был несведущ в музыке, но, узнав, что Олвена научила меня играть, помог мне построить арфу. Оглядываясь назад, я думаю, что поделка у нас получилась грубая, к тому же небольшая — с остовом и передней колонкой из красного ивняка с берега реки Тиви и струнами из волоса, выдернутого из хвоста моего пони. По словам Галапаса, у арфы принца должны быть струны из золотой и серебряной проволоки. Но, пробив дырочки в медных монетах, я смастерил из них крепления для струн, а из полированной кости — ключ и колки, затем вырезал на деке сокола, моего побратима, и решил, что инструмент у меня получился лучше, чем у Олвены.
    И правда, моя арфа была столь же певуча, сколь и ее, с тем же сладким шепчущим голосом, который словно ткал мелодии из воздуха. Хотя Диниас давно оставил меня в покое, считая себя воином, а меня — сопливым клириком, арфу я все же хранил в пещере. Я не стал бы держать во дворце хоть сколько-то для меня ценную вещь, если не мог запереть ее в своем сундуке, а арфа для этого была слишком велика. Дома музыкой мне служило щебетание птиц в ветвях груши, да и Олвена по-прежнему пела еще иногда. А когда молчали птицы и ночное небо лучилось морозным светом, я прислушивался к музыке звезд. Но так никогда ее и не слышал.
    Но однажды, когда мне было уже двенадцать лет, Галапас сам заговорил о хрустальном гроте.

7

    Всем известно, что при детях о самом важном зачастую просто не говорят. Наверное, ребенок инстинктивно распознает, что есть вещи слишком большие, слишком значительные для его лет, не обсуждая их, но храня их в памяти, он питает их своим воображением, пока они не разрастаются до размеров чрезмерных и гротескных, так что в результате могут стать питательной почвой для волшебства, равно как и для кошмаров.
    Так случилось и с хрустальным гротом.
    Я никогда не рассказывал Галапасу о том, что мне довелось там пережить. Даже самому себе я не решался признаться в том, что видел иногда в игре света и пламени. Это — сны, убеждал я себя, воспоминания, добытые из самых глубин памяти, пустые домыслы, наподобие голоса, рассказавшего мне о Горлане, или видения яда в абрикосе. И, обнаружив, что Галапас никогда не упоминает внутренний грот, что бронзовое зеркало завешено всякий раз, когда бы я ни входил в пещеру, я и сам молчал о нем.
    Однажды я приехал к Галапасу зимним днем, когда дорога от мороза сверкала и звенела, а мой конь выдыхал носом пар, будто самый настоящий дракон. Конь бежал резво, вскидывая головой и натягивая удила, и как только я повернул от леса вверх по долине, сорвался на легкий галоп. В конце концов я перерос пони своего детства, добрую молочно-белую лошадку; теперь же я гордился моим маленьким сивым уэльсским коньком, которого назвал Астером.
    Есть порода уэльсских горных пони, выносливых, стремительных и очень красивых, с точеной узкой головой, маленькими ушами и крепкой изогнутой шеей. Стада диких пони издревле бродили среди холмов Уэльса, в прошлом эти пони скрещивались с лошадьми, которых римляне завезли с Востока. Астера поймал и объездил мой кузен Диниас; Диниас гонял его как мог последние несколько лет, а затем бросил лошадку ради настоящего боевого коня. Попал ко мне он непослушным, со множеством дурных привычек и разорванным ртом, но после привычной мне мелкой тряски он, казалось, не шел, а стлался, и стоило ему преодолеть свой страх передо мной, оказался привязчив как собака.
    Давным-давно уже я соорудил для своего пони убежище на зиму. Подножие скалы, в которой скрывалась пещера Галапаса, почти скрывалось в зарослях боярышника, в самую чащу этих зарослей мы со стариком натаскали камней и сложили из них небольшой загон, задней своей стороной упиравшийся в скалу. Обложив его стены сухими ветвями и настелив ими крышу, я принес внутрь пару охапок папоротника, так что импровизированное стойло получилось не только теплым и прочным, но и незаметным для чужих глаз. Потребность хранить в тайне наши встречи была еще одной темой, которую мы никогда не обсуждали открыто. Я догадался и без подсказок, что Галапас по-своему помогал мне избежать участи, уготованной для меня Камлахом, поэтому — хотя со временем я получил большую свободу действий — я принимал все меры предосторожности, чтобы не допустить разоблачения, изобретая бесчисленное множество причин для своих отлучек и отыскав с дюжину различных тропинок, ведущих в долину.
    Я завел Астера в загон, снял с него седло и уздечку, повесил их на колышек, затем бросил ему корм из седельной сумки и, заложив вход толстой ветвью, быстро пошел к пещере.
    Галапаса дома не было, но ушел он совсем недавно, о чем свидетельствовали угли, тлевшие в жаровне у входа в пещеру. Я поворошил их, пока не заплясали язычки пламени, а затем устроился с книгой поближе к теплу. Мы не договаривались в тот день о встрече, но времени у меня было предостаточно, так что я не стал выгонять мышей, а просто какое-то время мирно читал.
    Не знаю, что заставило меня внезапно отложить книгу, именно в тот день изо всех дней, когда я оставался один в пещере, чтобы, пройдя мимо завешенного зеркала, заглянуть в расселину, через которую я пытался убежать пять лет назад. Я говорил себе, что мною движет лишь любопытство, желание узнать, действительно ли она такова, какой я ее помню, или, быть может, хрусталь, подобно моим видениям, — лишь плод моего воображения. Каковы бы ни были мои побуждения, я быстро взобрался на уступ и, опустившись на четвереньки, заглянул внутрь.
    Внутренний грот был темным и безжизненным, ни один отблеск огня не проникал туда. Я осторожно пополз вперед, пока не наткнулся руками на острые кристаллы. Они были вполне реальными. Даже тогда, не признаваясь самому себе, откуда такая спешка, почему я то и дело одним глазом поглядываю на вход в основную пещеру и прислушиваюсь, не идет ли Галапас, я соскользнул с выступа и, подхватив плотную кожаную куртку, которую снял, устраиваясь у огня, метнулся назад, бросив ее в отверстие грота. После чего полез туда сам.
    С расстеленной на полу кожаной курткой в округлом гроте стало сравнительно уютно. Я лежал неподвижно. Тишина была абсолютной. Когда мои глаза привыкли к темноте, я стал различать едва видное серое свечение, исходившее от кристаллов, но в нем не было и следа волшебства, которое приносил врывавшийся в пещерку свет.
    Должно быть, где-то имелась трещина, по которой поступал воздух, поскольку даже в этом темном замкнутом пространстве ощущался слабый ток воздуха, холодная ласка сквозняка. А за движением этой холодной нити пришли и звуки, которых я ждал: шаги, приближавшиеся по схваченным морозом камням…
    Когда несколько минут спустя в пещеру вошел Галапас, я уже сидел у огня, опираясь локтем на свернутую куртку и сосредоточенно изучая книгу.
    За полчаса до наступления сумерек мы отложили книги. Однако я и не думал собираться в обратный путь. Жарко пылал огонь в жаровне, наполняя пещеру теплом и мерцающим светом. Какое-то время мы оба сидели молча.
    — Галапас, я хочу спросить тебя кое о чем.
    — Да?
    — Помнишь тот день, когда я впервые пришел сюда?
    — Прекрасно помню.
    — Ты знал, что я приду. Ты меня ждал?
    — Разве я так сказал?
    — Ты же знаешь, что сказал. Откуда тебе было известно, что я буду здесь?
    — Я видел тебя в хрустальном гроте.
    — А, это конечно! Ты повернул зеркало, так что на меня упал свет свечи, и ты заметил мою тень. Но я не об этом спрашиваю. Я имел в виду, откуда ты знал, что я именно в тот день собирался поехать вверх по долине?
    — Именно на этот вопрос я и ответил, Мерлин. Я знал, что ты поднимаешься по долине, потому что еще до твоего приезда я видел тебя в гроте.
    В молчании мы глядели друг на друга. Огоньки мерцали и перешептывались между нами, пригибаясь под легким сквозняком, уносившим дым из пещеры. По-моему, я тогда только кивнул в ответ на его слова. Это немногое я понимал. Спустя некоторое время я просто спросил:
    — Ты мне покажешь?
    Он еще мгновение внимательно разглядывал меня, а затем поднялся на ноги.
    — Время пришло. Зажги свечу.
    Я повиновался. Крохотный огонек затеплился золотом, расцветил тени, отбрасываемые пляшущим пламенем жаровни.
    — Сними покрывало с зеркала.
    Я потянул за край, и все покрывало упало мне на руки шерстяным комом. Я уронил его на стоявшую у стены кровать Галапаса.
    — А теперь взбирайся на уступ и ложись.
    — На самом уступе?
    — Да. Ложись на живот, головой к расселине, так чтобы ты мог заглянуть вовнутрь.
    — Разве ты не хочешь, чтобы я вошел внутрь?
    — И взял с собой куртку вместо подстилки?
    Я был на полпути к уступу. Резко обернувшись, я увидел, как он смеялся.
    — Бесполезно, Галапас. Ты и так все знаешь.
    — Однажды ты отправишься туда, куда я не в силах буду последовать за тобой даже магическим зрением. А теперь ложись, помни, ты не должен шевелиться, и смотри.
    Я лег ничком на уступ. Он был широкий и плоский, я удобно устроился, пристроив голову, как на подушку, на сложенные руки, и заглянул в расселину.
    Голос Галапаса внизу негромко произнес:
    — Ни о чем не думай. Бразды пока в моих руках. От тебя не требуется ничего. Только смотреть.
    Я услышал, как он пересек пещеру и подошел к зеркалу.

    Пещера оказалась больше, чем я предполагал. Ее свод терялся в вышине, а пол был гладко утоптан. Я заблуждался и насчет кристаллов: свечение, отражавшее свет факелов, исходило лишь от лужиц на полу и от одного-единственного места на стене, где тонкий потек влаги выдавал источник, бивший где-то выше.
    Факелы, вставленные в трещины в стенах пещеры, были дешевые: из тряпок, набитых в потрескавшиеся рога, — изделия, забракованные ремесленником. В спертом воздухе они угрюмо чадили. Хотя в пещере было холодно, люди работали обнаженными, если не считать набедренных повязок, пот стекал по их спинам, а они, не останавливаясь, мерными, бесшумными ударами врубались в скалу. Там, где уши должно было бы закладывать от грохота, царила мертвая тишина, но видно было, как ходят, вздымаются мускулы, блестящие от пота в свете факелов. Плоский выступ нависал над полом на высоте колена, а под ним, распластавшись на спинах в лужицах сочащейся влаги, два человека болезненными укороченными ударами долбили скалу в нескольких пальцах от своих лиц. На запястье одного из них я заметил морщинистый и блестящий рубец от старого клейма.
    Один из каменотесов у гранитной стены согнулся в кашле, потом, бросив взгляд через плечо, подавил приступ и вновь принялся за работу. В пещере становилось светлее; свет исходил из квадратного отверстия, открывавшегося как дверной проем в поворачивающий за угол туннель: кто-то шел по туннелю, неся свежий факел — хорошего качества.
    Появились четыре мальчика, грязные от пота и каменной пыли и обнаженные, как и остальные в пещере; они несли глубокие корзины, а за ними шагал мужчина, одетый в коричневую тунику в пятнах влаги. В одной руке мужчина держал факел, а в другой — табличку, которую внимательно изучал, нахмурив брови, тем временем мальчишки, подбежав к стене пещеры, стали насыпать в корзины осколки камней. Некоторое время спустя надсмотрщик подошел к стене и внимательно осмотрел ее, подняв факел повыше. Люди отошли назад, видимо, обрадовавшись передышке, а один из них заговорил с надсмотрщиком, показывая сперва на выработку, а затем в дальнем конце пещеры на сочившуюся там влагу.
    Мальчики, наполнив и утрамбовав свои корзины, потянули их от стены. С ухмылкой пожав плечами, надсмотрщик достал из кошеля серебряную монету и уверенным движением игрока подбросил ее в воздух. Рабочие склонились посмотреть, что выпало. Тогда каменотес, говоривший с надсмотрщиком, повернулся к скале и с размаху всадил в трещину клин.
    Трещина расширилась, и, затмевая свет, взметнулось облако пыли. А вслед за пылью хлынула вода.

    — Выпей, — сказал Галапас.
    — Что это?
    — Один из моих отваров, не твоя настойка. Он совершенно безвреден. Пей.
    — Спасибо. Галапас, сейчас грот по-прежнему хрустальный. В моем… сне он был совсем иным.
    — Забудь пока об этом. Как ты себя чувствуешь?
    — Странно… Я не могу объяснить. Кажется, со мной все в порядке, только голова болит, но… вот только это ощущение какой-то пустоты, как у раковины, которую сбросил моллюск. Нет, я — будто тростник, у которого вынули сердцевину.
    — Свирель для ветра. Да. Спускайся к огню.
    Когда я вновь сел на свое место с чашей подогретого вина в руках, он спросил:
    — Где ты был?
    Я рассказал ему об увиденном, но когда я стал расспрашивать его о том, что это значило и что ему известно об этом, он лишь покачал головой:
    — Думаю, это уже выше моего понимания. Я знаю только, что ты должен поскорее допить свое вино и отправляться домой. Ты представляешь себе, сколько времени провел, лежа на уступе? Луна взошла.
    Я вскочил на ноги:
    — Уже? Должно быть, время ужина давно миновало. Если меня хватятся…
    — Тебя не будут искать. Сейчас происходят другие события. Отправляйся, узнай все сам… и помни, что и ты — их часть.
    — Что ты имеешь в виду?
    — Только то, что сказал. Любыми средствами постарайся поехать с королем. Вот, не забудь. — Галапас сунул мне в руку мою куртку.
    Я, словно слепой, смотрел прямо перед собой.
    — Он уезжает из Маридунума?
    — Да, но ненадолго. Я не знаю, сколько времени займет его поездка.
    — Он не возьмет меня с собой.
    — Это зависит от тебя. Боги будут сопутствовать тебе, Мирддин Эмрис, только если ты сам ступишь на их тропу. А для этого потребна смелость. Надень куртку, прежде чем выходить. Снаружи холодно.
    Я сердито сунул руку в рукав.
    — Ты все видел — то, что происходит на самом деле, а я… я только пялился в хрусталь с отраженным в них огнем и вот теперь заработал ужасную головную боль, и все напрасно… Какой-то глупый сон о рабах в старой шахте. Галапас, когда ты меня научишь видеть, как ты?
    — Прежде всего, я уже вижу волков, которые съедят тебя и Астера, если ты не поспешишь домой.
    Он рассмеялся себе в бороду, будто сказал что-то необычайно смешное, так что мне ничего не оставалось, кроме как сбежать из пещеры и вниз по склону, чтобы оседлать своего пони.

8

    Над головой висел ломоть луны, четверть от полного круга, и света он давал ровно столько, чтобы не сбиться с пути. Пони пританцовывал, чтобы разогреть кровь, и натягивал повод сильнее обычного, навострив уши в сторону дома в предчувствии ожидавшего его ужина. Мне приходилось то и дело с усилием сдерживать его, поскольку тропа обледенела и я боялся свалиться. Сознаюсь, впрочем, последнее замечание Галапаса тревожно звенело у меня в голове, и по склону холма я пустил Астера гораздо быстрее, чем это было бы безопасно. Однако эта моя тревога вскоре была позади, поскольку мы быстро достигли мельницы и ровной тропы.
    Здесь дорогу было ясно видно, поэтому я вонзил пятки в бока пони, и остаток пути мы проскакали галопом.
    Как только вдалеке показался город, я понял, что там что-то происходит. На тропе у реки было пусто, что немудрено, поскольку городские ворота давно уже закрыли, но сам город светился множеством огней. За стенами факелы, казалось, горели повсюду, и за воротами слышались крики и топот. Соскользнув с седла у ворот конюшенного двора, я уже был готов к тому, что они закрыты и придется или стучать, или провести ночь на улице, но едва я подошел ближе, как одна створка отворилась, и Сердик, держа в одной руке закрытый с трех сторон фонарь с одинокой свечой, поманил меня внутрь.
    — Я слышал, как ты подъехал. Весь вечер прислушивался. Где ты был, маленький герой-любовник? Должно быть, девушка сегодня была особенно нежна с тобой.
    — Твоя правда. Обо мне спрашивали? Меня хватились?
    — Насколько мне известно, нет. У них и без тебя полно сегодня забот. Дай мне повод, устроим пока Астера в амбаре. На большом конном дворе сейчас слишком оживленно.
    — Почему? Что там происходит? Шум слышен за целую милю. Неужели война?
    — Нет, а жаль; хотя, возможно, все к тому идет. Сегодня после обеда прибыл гонец: верховный король приближается к Сегонтиуму, заляжет там на пару недель. Твой дед выезжает завтра, поэтому все должно быть готово к отъезду как можно скорее.
    — Понимаю. — Войдя за ним следом в амбар, я остановился, глядя, как Сердик расседлывает Астера, рассеянно сворачивая в жгут выдернутый из скирды пучок соломы. Жгут я подал его конюху через холку пони.
    — Король Вортигерн в Сегонтиуме? Зачем он там?
    — Говорят, чтобы сосчитать головы. — Сердик коротко фыркнул, изображая смех, и начал чистить пони.
    — Ты имеешь в виду, он собирает своих союзников? Выходит, были разговоры о войне?
    — Разговоры о войне и не прекращались с тех пор, как этот ваш Амброзий засел в Малой Британии, опираясь на короля Будека, но людская память хранит то, о чем лучше не говорить.
    Я кивнул. Не могу точно припомнить, когда мне рассказали, поскольку никто не говорил об этом открыто, но все знали историю о том, как нынешний верховный король заполучил трон. Он стал регентом после внезапной кончины молодого короля Константина. Много разных слухов ходило вокруг этой смерти. А младшие братья Константина, не дожидаясь подтверждения или опровержения этих слухов об убийстве, бежали к своему кузену Будеку в Малую Британию, оставив королевство Волку и его сыновьям. Раз в год, а то и чаще слухи распространялись словно из ниоткуда: будто король Будек собирает юным принцам армию; будто Амброзий отправился в Рим, а Утер поступил наемником на службу к повелителю Восточной Империи или, дескать, он женился на дочери короля Персии; будто два брата собрали армию в четыреста тысяч человек и вот-вот вторгнутся в Великую Британию, чтобы предать огню и мечу всю ее землю от одного берега до другого; или что они придут с миром, подобно архангелам, и без единого сражения изгонят саксов с восточного побережья. Но минуло свыше двадцати лет, а ничего такого не случилось. О возвращении Амброзия говорили теперь как о чем-то уже свершившемся и ставшем легендой — так говорят о приезде в Британию Брута и троянцев спустя четыре поколения после падения Трои или о путешествии Иосифа к Тернистому холму вблизи Авалона. Или как о втором пришествии Христа — хотя когда однажды я повторил этот слух при матери, она так разгневалась, что я больше никогда не пытался шутить на сей счет.
    — Ну да, конечно, — съязвил я, — вновь приближается Амброзий, не так ли? А если серьезно, Сердик, зачем верховный король приезжает в Северный Уэльс?
    — Я же сказал тебе. Объезжает владения и пытается сколотить в преддверии весны поддержку себе и своей саксонской королеве.
    При упоминании о ней он сплюнул на пол.
    — Зачем ты это сделал? Ты ведь сам сакс.
    — Это было очень давно. Теперь я живу здесь. И кто, как не эта светловолосая стерва, толкнула Вортигерна на мошенничество? И конечно, ты не хуже меня знаешь, что с тех пор, как она улеглась в постель верховного короля, северяне хозяйничают в этой земле словно пожар на вересковой пустоши, так что теперь он не может ни воевать с ними, ни откупиться от них. И если правда то, что о ней говорят, можешь быть уверен, ни один из законнорожденных сыновей короля не доживет до короны. — Сердик говорил очень тихо, почти шепотом, и все же, оглянувшись через плечо, не слушает ли кто, снова плюнул и сложил знак от дурного глаза. — Да тебе и самому все известно… или было бы известно, если бы ты больше слушал старших вместо того, чтобы тратить время на книги и прочую чепуху или якшаться с народом из полых холмов.
    — Так вот куда я, по-твоему, хожу?
    — Разное судачат. Я не задаю вопросов. И не желаю ничего знать. А ну-ка тише! — Это уже относилось к пони. — Сердик обошел Астера, чтобы приняться за другой его бок. — Поговаривают, что саксы опять высадились к северу от Рутупии и на сей раз они запросили столько, что даже Вортигерну этого не снести. С наступлением весны ему придется воевать.
    — И моему деду вместе с ним?
    — Именно на это он надеется, не сойти мне с этого места. Ладно, беги, если хочешь получить свой ужин. На тебя никто не обратит внимания. На кухне сущая кутерьма творилась, когда я час назад попытался перехватить кусок.
    — Где мой дед?
    — Откуда мне знать? — Склонив голову, Сердик настороженно глянул на меня поверх крупа лошади. — Что это ты задумал?
    — Я хочу поехать с ним.
    — Ха! — фыркнул он и бросил сечку для пони. Ничего ободряющего в этом возгласе не было.
    — Мне пришло в голову поглядеть на Сегонтиум, — упрямо возразил я.
    — А кому не хочется? Я тоже страсть как хочу увидеть его. Но если ты задумал попросить короля… — Он оборвал себя на полуслове. — Конечно, тебе пора поехать куда-нибудь, повидать пару-тройку мест, немного встряхнуться: это пошло бы тебе на пользу, но я не могу поручиться, что это произойдет. Ты же ни за что не пойдешь к королю?
    — Отчего же? Самое большее, что он может, — отказать мне.
    — Самое большее? Юпитер-громовержец, вразуми этого парня! Послушай моего совета, забирай свой ужин и отправляйся в постель. К Камлаху тоже не суйся. Он только что выдержал настоящую битву со своей женой и теперь все равно что горностай с больным зубом… Ты что, серьезно говорил?
    — Боги будут сопутствовать тебе, Сердик, только если ты сам ступишь на их тропу.
    — Что ж, отлично, но у некоторых из них могут найтись огромные копыта, чтобы по тебе потоптать. Как ты хочешь, чтобы тебя похоронили? По-христиански?
    — Я не возражаю. Думаю, что довольно скоро созрею для крещения, если дать волю епископу, но до тех пор я официально ни к кому не нанимался.
    — Надеюсь, мне зададут жару, когда наступит моя очередь, — засмеялся Сердик. — Это очищает. Ладно, не желаешь слушать — не слушай, но не стоит встречаться с ним на пустой желудок, только и всего.
    — Это я тебе обещаю, — ответил я и пошел добывать себе ужин. Поев, я переоделся в пристойную тунику и отправился на поиски деда.
    К немалому моему облегчению, Камлаха с ним не было. Короля я нашел в его опочивальне: он развалился в просторном кресле перед ревущим пламенем в очаге, у ног его дремали любимые волкодавы. Сперва я решил, что женщина, сидевшая на стуле с высокой спинкой по другую сторону огня, — королева Олвена, но затем узнал в ней свою мать. Перед моим приходом она шила, но теперь застыла, уронив руки на колени, и белая ткань недвижно покоилась поверх складок коричневого одеянья. Она с улыбкой обернулась ко мне, но во взгляде ее стояло удивление. Один из волкодавов забил хвостом по полу, а другой открыл глаз, обвел взглядом комнату и снова задремал. Дед сердито глянул на меня из-под насупленных бровей, но заговорил довольно доброжелательно:
    — Ладно, парень, не стой там. Проходи-проходи, устроил тут проклятый сквозняк. Закрой дверь.
    Я подчинился и подошел ближе к огню.
    — Позволь поговорить с тобой, мой господин.
    — Ты уже со мной говоришь. Что тебе нужно? Возьми табурет и садись.
    Табурет стоял возле стула моей матери. Я отодвинул его, показывая тем самым, что не нуждаюсь в ее покровительстве, и сел на равном расстоянии между ними.
    — Ну? Давненько я тебя не видел, не правда ли? Корпел над своими книжками?
    — Да, господин, — ответил я и, исходя из правила, что лучше нападать, чем обороняться, сразу перешел к делу: — Меня… меня не было сегодня после обеда, я ездил верхом и…
    — Куда же?
    — По дороге вдоль реки. У меня не было определенной цели, просто хотелось поупражняться в верховой езде, поэтому…
    — Да, не мешало бы.
    — Ты прав, мой господин. Поэтому я прозевал гонца. Мне передали, что ты завтра уезжаешь.
    — Ну а тебе что с того?
    — Только то, что мне хотелось бы поехать с тобой.
    — Тебе хотелось бы? Хотелось бы? С чего это вдруг?
    На языке у меня вертелось с дюжину подходящих случаю фраз. Мне показалось, что моя мать поглядела на меня с сожалением, а дед ждал моего ответа с безразличием и раздражением, лишь едва-едва смиряемыми любопытством. Я же просто сказал правду:
    — Потому что мне уже двенадцать лет, а я ни разу не выезжал из Маридунума. Потому что я знаю, что если все выйдет по воле моего дяди, то вскоре я окажусь взаперти в этой долине или в каком другом месте, чтобы учиться и стать клириком, и прежде, чем это произойдет…
    Ужасные брови стали опускаться.
    — Ты пытаешься втолковать мне, что не желаешь учиться?
    — Нет, как раз этого я хочу больше всего на свете. Но образование ценится выше, если человек немного повидал мир. Мой господин, это в самом деле так. Если бы ты позволил мне сопровождать тебя…
    — Я еду в Сегонтиум. Это тебе сказали? Это не праздная охота, а длительное и тяжелое путешествие, в котором нет места для плохих наездников.
    Я словно старался встать с тяжелым грузом на плечах, попытка не отвести взгляд от свирепых голубых глаз деда всегда действовала на меня так.
    — Я не тратил времени зря, господин, и теперь у меня отличный пони.
    — Ну да, конечно, тот, которого объездил Диниас. Что ж, он как раз по тебе. Нет, Мерлин, я не беру детей.
    — Значит, и Диниаса ты тоже оставляешь?
    Я услышал, как охнула мать. Голова деда, уже отвернувшегося от меня, дернулась, поворачиваясь снова ко мне. Руки его вцепились в подлокотники кресла, но он не ударил меня.
    — Диниас — мужчина.
    — Тогда и Маэль с Дуахом поедут с тобой, мой господин?
    Это были его пажи, по возрасту младше меня, которые всегда сопровождали деда.
    Мать открыла уже было рот, чтобы что-то сказать, но дед жестом остановил ее. В свирепых глазах под нахмуренными бровями появился интерес.
    — От Маэля с Дуахом есть польза. А какая польза от тебя?
    Я спокойно смотрел на него.
    — До сих пор небольшая. Но разве тебе не говорили, что на языке саксов я говорю, как на родном, что я читаю по-гречески, а моя латынь лучше вашей?
    — Мерлин… — начала было мать, но я не обратил на нее внимания.
    — Я мог бы добавить сюда также знание бретонского и корнуэльского, но сомневаюсь, что они пригодятся тебе в Сегонтиуме.
    — А можешь ли ты назвать мне хоть одну подходящую причину, — сухо произнес дед, — почему я должен объясняться с королем Вортигерном на любом другом языке, кроме валлийского, учитывая то, что родом он из Гвенты?
    По его тону я понял, что победил. Опустить взгляд было для меня теперь, все равно что с облегчением покинуть поле боя. Сделав глубокий вдох, я смиренно ответил:
    — Нет, мой господин.
    Он громко расхохотался своим лающим смехом и пинком перевернул на живот одну из собак.
    — Что ж, возможно, в конце концов, несмотря на твой вид, в тебе и сохранилась капля нашей крови. По крайней мере у тебя хватило мужества, когда понадобилось, схватиться со старым псом в его конуре. Хорошо, можешь собираться. Кто поедет с тобой?
    — Сердик.
    — Сакс? Скажи ему, чтобы собирал твои вещи. Мы отправляемся с рассветом. Ну, чего ты ждешь?
    — Хочу пожелать спокойной ночи моей матери.
    Я встал с табурета и приблизился к ней, чтобы поцеловать. Я не часто делал это, и она снова поглядела на меня с удивленьем.
    У меня за спиной дед резко бросил:
    — Не на войну уезжаешь. Не минет и трех недель, как снова будешь дома. Проваливай.
    — Да, мой господин. Благодарю тебя. Доброй ночи.
    Выйдя за дверь, я целых полминуты стоял, прислонившись к стене, и дожидался, пока замедлится кровь, толчками бившая мне в голову, и перестанет першить в горле. «Боги лишь тогда будут сопутствовать тебе, если сам ты ступишь на их тропу. А для этого потребна смелость».
    Я переборол подступившую тошноту, вытер потные ладони о перед рубахи и побежал искать Сердика.

9

    Вот так я впервые покинул Маридунум. В то время это представлялось мне величайшим приключением на свете: выехать по прохладе на утренней заре, когда звезды на небе еще не погасли, быть своим в тесной группе шумных и общительных мужчин, сопровождающих короля и Камлаха. Надо сказать, что большинство мужчин в этой небольшой процессии были полусонными и угрюмыми и ехали мы, почитай, в полном молчании; наше дыхание клубилось в морозном воздухе, а копыта лошадей высекали искры из аспидно-серой от изморози дороги. Даже позвякивание упряжи отдавало холодом, а я так задубел, что уже почти не чувствовал в руках поводьев и помышлял лишь о том, чтобы удержаться на возбужденном пони, иначе меня с позором отправили бы назад, не отъехав и мили от дому.
    А теперь, поскольку рассказы о детстве всегда утомительны, а предстоит поведать еще о многих славных делах, я поскорее перескочу через наше путешествие в Сегонтиум, которое длилось восемнадцать дней. Там я впервые увидел короля Вортигерна, который к тому времени уже свыше двадцати лет был верховным королем Британии. Разумеется, я немало слышал о нем — в равной мере и правды, и выдумок. Вортигерн был суровым человеком, каким и должен быть тот, кто захватил трон, прибегнув к убийству, и удерживал его на крови. Но он проявил себя сильным королем во времена, когда потребна была сила, и нельзя поставить только ему в вину то, что его затея с призванием на помощь наемников-саксов вышла из-под его власти, как выскальзывает из окровавленной руки острый клинок, чтобы разрезать до кости эту самую руку. Он платил, снова платил, а затем вел войну; и теперь большую часть года он дрался, как волк, сдерживая орды, бешено накатывавшие с Саксонского берега. О нем говорили — с уважением — как о свирепом и кровожадном тиране, а его саксонскую жену, королеву Ровену, с ненавистью звали ведьмой. И хотя мое воображение с детства подпитывали сплетни и басни кухонных рабов, я скорее с любопытством, нежели со страхом ожидал встречи с ними.
    В любом случае мне нечего было бояться; верховного короля я видел лишь издали. Снисходительность моего деда простиралась не далее разрешения ехать в его обозе; а там со мной считались не более — а на самом деле менее — чем с его пажами Маэлем и Дуахом. Мне предоставили самому искать себе места в безымянной толпе мальчишек и слуг, а поскольку среди сверстников я не завел себе друзей, это означало, что я сам должен был заботиться о себе. Позже мне пришлось благодарить судьбу за то, что в те немногочисленные оказии, когда я оказывался в толпе, окружавшей двух королей, Вортигерн меня не заметил, а мой дед и Камлах вообще забыли о моем присутствии.
    Мы провели неделю в Сегонтиуме, который валлийцы называют Каэр-ар-Вон, потому что он находится как раз напротив Моны — острова друидов. Сам город, подобно Маридунуму, раскинулся по берегам многочисленных проток реки Сейнт, там, где она впадает в море. Сегонтиум располагает великолепной гаванью и крепостью, воздвигнутой на возвышении приблизительно в полумиле от морского берега. Эти массивные укрепления, возведенные еще римлянами для защиты гавани и города, более ста лет пребывали в запустении, пока Вортигерн не приказал восстановить хотя бы часть стен и валов. Немного ниже на склоне холма протянулось еще одно укрепление, возведенное много позже, если не ошибаюсь, Максеном, дедом убитого Константина, для защиты от набегов ирландцев.
    Местность здесь была более величественной, чем наши холмы и долины в Южном Уэльсе, но, на мой взгляд, скорее более грозной, чем красивой. Возможно, весной и летом луга меж протоками устья покрывались нежной зеленью, но той зимой, когда я впервые увидел Сегонтиум, горы вздымались за ним, словно грозовые тучи, подножия и склоны их топорщились серым и голым лесом, а сланцевые синие вершины венчались шапками снега. А позади них, словно великан над карликами, возвышалась повитая тучами великая вершина Мэль-и-Виддфа, которую саксы теперь называют Снежной горой, или Сноудоном. Это величайшая во всей Британии гора и обиталище многих богов.
    Сколько бы ни судачили в городе о привидениях, Вортигерн обосновался в Башне Максена. Его армия — в те дни он не отваживался выезжать без эскорта в тысячу воинов — квартировала в крепости. Благородные рыцари из свиты моего деда жили с королем в башне, а обоз, к которому принадлежал и я, разместили в удобном, хотя и несколько прохладном месте возле западных ворот крепости. Нас принимали с почестями, Вортигерн не только состоял в дальнем родстве с моим дедом, но и, судя по всему, сбывалось «пророчество» Сердика о том, что верховный король «сколачивает себе поддержку».
    Верховный король был крупным смуглым мужчиной, с широким мясистым лицом и черными, начинавшими седеть волосами, густыми и топорщившимися словно щетина дикого кабана. Черные волосы покрывали и его руки и торчали из ноздрей. Королевы при нем не было; Сердик шепнул мне, что король не отважился привезти ее в земли, где саксов не особенно жалуют. Когда я возразил на это, что его самого принимают доброжелательно лишь потому, что он позабыл о своих саксах и стал добрым валлийцем, конюх засмеялся и закатил мне оплеуху. Полагаю, не моя вина, что я никогда не умел вести себя по-королевски.
    Распорядок нашего дня был незатейлив. Почти до самых сумерек мы охотились, а с наступлением темноты возвращались к кострам, напиткам и обильной еде, после чего короли и их советники удалялись для переговоров, а их свита развлекала себя игрой в кости, распутством, ссорами или какими-нибудь иными утехами, по своему выбору.
    Прежде я никогда не охотился; это занятие было чуждо моей природе, к тому же здесь все выезжали гурьбой, что мне и вовсе не нравилось. К тому же такая охота всегда таила в себе немалую опасность: у подножия холмов водилось множество дичи, и в дикой гонке за добычей немудрено было свернуть себе шею. Но я не видел другого способа посмотреть на окружавшую меня страну. Кроме того, мне предстояло выяснить, почему Галапас так настаивал на моей поездке в Сегонтиум. А потому я выезжал на охоту ежедневно. Несколько раз я падал, но серьезно не пострадал, отделавшись лишь многочисленными ссадинами и синяками, и мне удалось избежать внимания со стороны сколько-нибудь важных лиц. Однако не нашел я и того, что искал. Ничего необычного я не видел, и ничего не произошло, если не считать того, что значительно улучшилось мое искусство верховой езды, а вместе с ним и манеры Астера.
    На восьмой день нашего пребывания в Сегонтиуме мы отправились в обратную дорогу; и сам верховный король, охраняемый сотней всадников, выехал на старый тракт, дабы пожелать моему деду спокойного возвращения.
    Первая часть нашего пути проходила по узкому лесистому ущелью, где несла свои быстрые воды глубокая река и где нашим лошадям приходилось между утесами и водой идти по одной, в лучшем случае по две в ряд. Путешествуя таким отрядом, можно было не опасаться нападения, поэтому мы ехали не таясь, наполняя ущелье топотом копыт, звоном уздечек и звуками мужских голосов. Иногда к этим звукам присоединялось карканье ворон, слетавших с утеса, чтобы посмотреть на нас. Эти птицы, что бы ни говорили, не ждут шума битвы; я видел, как они долгие мили сопровождали вооруженные отряды, дожидаясь смертельной схватки.
    Но в тот день ничто нам не угрожало, и около полудня мы выехали к тому месту, где верховный король должен был покинуть нас и возвратиться домой. Там сливались две реки, а узкое ущелье расступалось, переходя в широкую долину. Оба берега широкой реки были закованы в обледенелые сланцевые валуны, и сама река, вздувшаяся от таяния снегов, неспешно несла свои бурые воды на юг. У слияния рек находился брод, от которого начиналась прямая как стрела дорога, ведущая по возвышенности прямо на юг, к Томен-и-Муру.
    Мы остановились, не доезжая брода, на северном берегу. Вожди свернули в укромную ложбину, с трех сторон обрамленную густо поросшими лесом склонами. Рощицы безлистой ольхи и густые заросли камышей свидетельствовали о том, что летом эта ложбина превратится в болото. В тот декабрьский день почва была крепко схвачена морозом, но ложбина была укрыта от ветра, и солнце в ней пригревало нечастым теплом.
    Здесь наш отряд остановился отдохнуть и перекусить. Короли расположились отдельно, а неподалеку от них сели обедать остальные члены королевской свиты. Среди них я заметил и Диниаса. Я же, как обычно, оказался не со свитой, не с воинами и даже не со слугами, а потому, поручив Астера заботам Сердика, не присоединился ни к кому. Вскарабкавшись немного вверх по склону, я обнаружил небольшую, поросшую лесом лощинку, в которой можно было посидеть одному, незаметно для других. За спиной у меня была прогретая солнцем скала, из-за которой доносились приглушенное позвякивание уздечек пасущихся лошадей, бормотание мужских голосов, внезапные взрывы хохота, сменяемые тишиной и снова бормотанием, из чего я понял, что в ход пошли кости, чтобы скоротать время, пока короли закончат прощаться. Над моей головой высоко в холодном небе парил сокол, крылья которого в солнечных лучах отсверкивали бронзой. Я думал о Галапасе и его бронзовом зеркале и спрашивал себя, зачем я сюда приехал.
    Внезапно у меня за спиной раздался голос короля Вортигерна:
    — Сюда. Ты смело можешь поверить мне свои мысли.
    Вздрогнув от удивления и испуга, я резко обернулся и тут же понял, что король и человек, с которым он разговаривал, находились по другую сторону укрывавшей меня скалы.
    — Мне сказали, пять миль в любом направлении… — Голос верховного короля стал глуше; он отвернулся. Я услышал шаги по замерзшей земле, шорох и треск опавшей листвы и скрежет подбитых гвоздями сапог по камням. Они удалялись. Стараясь не шуметь, я встал и осторожно выглянул из-за скалы. Поглощенные разговором, Вортигерн и мой дед шагали рядом между деревьями.
    Помню, я колебался. Что, в конце концов, они могли еще сказать друг другу, о чем уже не переговорили наедине в Башне Максена? Мне не верилось, что Галапас отправил меня на их встречу простым соглядатаем. Но для чего же тогда? Возможно, бог, на чью тропу я ступил, послал меня сюда лишь ради сегодняшнего дня, вот для этого. Неохотно я повернулся, чтобы последовать за ними.
    Не успел я ступить и шагу, как меня довольно грубо схватили за локоть.
    — И куда это ты собрался? — требовательно, но едва слышно спросил Сердик.
    Я раздраженно сбросил его руку:
    — Будь ты проклят, Сердик! Я чуть из кожи вон не выпрыгнул! Какое тебе дело до того, куда я собрался?
    — Я здесь затем, чтобы присмотреть за тобой.
    — Только потому, что я взял тебя с собой. Никто не приказывал тебе шпионить за мной все эти дни. Или, может, тебе приказали? — Я пристально посмотрел на него. — Ты и прежде следил за мной?
    — По правде сказать, — ухмыльнулся он, — я и не думал трудиться, слишком хлопотно. А может, нужно было?
    — Кто-нибудь приказал тебе следить за мной сегодня? — настаивал я.
    — Нет. Но разве ты не видел, кто пошел в ту сторону? Это были Вортигерн с твоим дедом. Будь я на твоем месте, то хорошенько подумал бы, прежде чем идти за ними следом.
    — Я не собирался идти следом, — солгал я. — Просто хотел осмотреться вокруг.
    — Тогда я бы поискал другое место. Они особо предупредили, чтобы свита оставалась на месте. Я пришел предупредить тебя, вот и все. Они были настроены очень серьезно.
    Я снова сел.
    — Отлично, благодарю за заботу. А теперь, пожалуйста, оставь меня. Вернешься и предупредишь, когда пора будет двигаться в путь.
    — А ты не рванешь отсюда в ту же минуту, как я повернусь к тебе спиной?
    Кровь прилила к моим щекам.
    — Сердик, я приказываю тебе уйти.
    — Послушай, я знаю тебя и знаю, чего ждать, когда ты выглядишь вот так, как сейчас, — упорствовал он. — Трудно сказать, что у тебя на уме, но когда у тебя так блестят глаза, это сулит кому-то неприятности, и обычно этим кем-то бываешь ты. Что же мне делать?
    — На сей раз неприятности ожидают тебя, — разъярился я, — если ты сейчас же не сделаешь так, как я тебе велю.
    — Нечего тут изображать из себя короля, — заявил конюх. — Я лишь хотел уберечь тебя от порки.
    — Я понимаю это. Извини меня. Я хотел… кое-что проверить.
    — Но мне-то ты можешь об этом рассказать, ведь так? Я вижу, как тебя все эти дни что-то грызет. Что же это?
    — Я и сам не знаю, — честно ответил я. — В этом ты не сможешь мне помочь. Забудь. Послушай, а короли не говорили, куда они идут? Уж конечно, они могли наговориться в Сегонтиуме или по дороге сюда?
    — Они отправились на вершину утеса. Там есть место на самом конце кряжа, откуда долину видно со всех сторон как на ладони. Говорят, там когда-то стояла древняя башня. Ее называли Динас Бренин.
    — Королевская Твердыня? А большая это была башня?
    — Теперь там ничего, кроме кучи камней. А что?
    — Я… ничего. Интересно, когда мы тронемся в путь?
    — Говорили, через час. Слушай, почему бы нам не спуститься вниз и не сразиться в кости?
    — Нет, спасибо, — улыбнулся я. — Я что, оторвал тебя от игры? Прости.
    — Не извиняйся. Я все равно проигрывал. Ладно, оставлю тебя одного, но ты не сделаешь какой-нибудь глупости, правда? Нет смысла рисковать своей шеей. Помни, что я говорил тебе о вяхире.
    И в то же самое мгновение над нами, хлопая крыльями, стрелой пронесся вяхирь, обдав нас струей морозной пыли. Сверху на него готовился напасть мой побратим-мерлин.
    Вяхирь немного изменил свой полет, встретив на пути склон горы, и метнулся вверх, почти касаясь склона, как скользит по гребню вздымающейся волны чайка. Вяхирь стремился к густым зарослям у края лощинки, до земли ему было не больше фута, и нападение могло обернуться для сокола немалой опасностью, но, очевидно, он умирал с голоду, едва вяхирь подлетел к зарослям, мощная птица камнем упала на него.
    Крик, яростно пронзительное «куик-ик-ик» сокола, треск ломающихся ветвей, а затем — ничего. Несколько перышек, словно снежинки, лениво опустилось на землю.
    Я побежал вверх по склону.
    — Он поймал вяхиря! — Было ясно, что произошло; обе птицы, сцепившись, влетели в заросли и рухнули наземь. Судя по тишине, очевидно, они, оглушенные, обе лежали в чаще.
    Заросли представляли собой густое переплетение ветвей, почти полностью покрывавших крутой склон лощины.
    Яростно разметывая во все стороны ветви, я продирался сквозь кусты. Упавшие перья указывали мне путь. И вот я нашел их. Вяхирь был мертв. Он лежал ничком, распластав крылья, как в момент падения на камни; яркие капли крови размазались алым по переливающимся перышкам шеи. Поверх вяхиря лежал сокол. Острые когти глубоко вонзились в спину вяхиря, хищный клюв наполовину погрузился в тело жертвы. Сокол был еще жив. Когда я склонился над птицей, ее крылья слегка шевельнулись, а голубоватое веко приподнялось, открыв свирепый темный глаз. Задыхаясь, подошел Сердик и похлопал меня по плечу.
    — Не трогай его. Он поранит тебе руки. Позволь мне.
    Я выпрямился.
    — Вот что произошло с твоим вяхирем, Сердик. Не пора ли нам позабыть о нем? Нет, не трогай их, не надо. Мы заберем его, когда будем возвращаться.
    — Возвращаться? Откуда?
    Я молча показал на квадратный черный проем, словно дверь внутрь горы за чащей, как раз в том направлении, куда летели птицы. Вход, невидимый случайному взору, доступный лишь тому, кто, сообразуясь с какой-либо причиной, проложил себе дорогу сквозь переплетение ветвей.
    — Зачем нам туда? — спросил Сердик. — Судя по виду, это штольня заброшенной шахты.
    — Да. Именно ее я и собирался осмотреть. Зажги огонь и пошли.
    Он начал возражать, но я быстро осадил его:
    — Можешь идти или оставаться, это твое дело. Но дай мне огонь. И поторопись, у нас мало времени.
    Я направился ко входу в шахту, а он, все еще бормоча что-то себе под нос, принялся собирать пригоршни сухой травы и веток, чтобы смастерить из них факел.
    Сразу за входом, там, где рухнули сгнившие подпорки, путь нам преградила куча мусора и обвалившихся камней, но дальше проход был свободен, и в глубь горы уходила почти ровная подземная галерея. Я мог продвигаться, почти не пригибаясь, а Сердику, который был небольшого роста, приходилось лишь слегка сутулиться. Пламя сделанного на скорую руку факела отбрасывало нам под ноги кривые тени. В полу проступили борозды, оставленные корзинами, которые вытягивали наружу, а на стенах и потолке виднелись следы от кирок и зубил, при помощи которых прорубили этот туннель.
    — Куда, во имя всех богов, мы, по-твоему, идем? — Голос Сердика у меня за спиной дрожал от напряжения. — Послушай, давай повернем. В старых штольнях небезопасно. Свод может рухнуть.
    — Он не рухнет. Не дай погаснуть факелу, — даже не остановившись, отрезал я.
    Туннель свернул вправо и начал полого опускаться вниз. Под землей совершенно теряешь способность ориентироваться; там нет ни малейшего движения воздуха, которое, погладив тебя по щеке, способно дать хоть какую-то подсказку даже в кромешной темноте. Но я догадывался, что, следуя за поворотами, мы медленно, но верно пробираемся в самое сердце горы, на которой некогда стояла древняя королевская башня. Время от времени влево и вправо открывались проходы, но нам не грозила опасность: мы шли по главной галерее, а скала казалась довольно прочной. Местами нам попадались обвалившиеся с потолка или стен камни, а однажды путь почти полностью преградила осыпь, но я перелез через нее, а дальше туннель был свободен.
    Сердик перед осыпью остановился. Подняв повыше факел, он смотрел мне вслед поверх камней.
    — Во имя всех богов, Мерлин, вернись! Это даже не глупость. Говорю тебе, такие места очень опасны, а мы лезем в самое чрево скалы. Одни боги знают, кто обитает там внизу. Пойдем назад, парень.
    — Не трусь, Сердик. Здесь места много, ты легко пролезешь. Давай же. Скорее…
    — Вот этого я не сделаю. Если ты сию минуту не выберешься оттуда, клянусь, я уйду и расскажу обо всем королю.
    — Послушай, это очень важно. Не спрашивай меня почему. Но готов поклясться, что там нам ничто не угрожает. Если ты боишься, тогда отдай мне факел и возвращайся.
    — Ты же знаешь, что я не могу так поступить.
    — Да, знаю. Ты побоишься вернуться к ним и рассказать обо всем, верно? А если ты бросишь меня здесь и со мной что-нибудь случится, что тогда, по-твоему, с тобой будет?
    — Правду они говорят, когда называют тебя дьявольским отродьем, — пробурчал Сердик.
    Я рассмеялся.
    — Когда мы выберемся наружу, можешь говорить мне, что хочешь, однако сейчас поторопись, Сердик, очень прошу. Обещаю, с тобой ничего не случится. В воздухе сегодня не чувствуется беды, и ты сам видел, как мерлин-сокол указал нам на вход.
    Разумеется, он последовал за мной. Бедняга Сердик, ему ничего другого не оставалось. Но, когда он снова оказался рядом, я заметил, что сакс смотрит на меня искоса и левой рукой делает знак против дурного глаза.
    — Не задерживайся, — попросил он. Только и всего.
    Шагов через двадцать за поворотом перед нами открылась пещера.
    Я жестом попросил Сердика поднять повыше факел. У меня отнялся язык. Это огромное пространство в самом сердце горы, вырубленное рукой человека, эта тьма, почти не рассеиваемая пламенем факела, эта мертвая неподвижность воздуха, в которой я отчетливо слышал биение собственного сердца, — безусловно, это было то самое место. Я узнавал полозы и груды щебня на полу, отметины на стенах, иссеченную и разбитую кайлами скалу, из которой прорвалась вода. Купол свода скрывался в кромешной тьме над головой, а в углу ржавела груда оставшегося от насоса железа. Блестящая влага на стене уже не напоминала ленточку, а превратилась в мерцающую завесу сырости, а в том месте, где в моем видении были лужицы и сочилась из-под нависшего выступа вода, теперь раскинулось широкое гладкое озеро. Почти треть поверхности пола скрылась под водой.
    В воздухе стоял странный, ни на что не похожий запах — дыхания воды и живой скалы. Где-то наверху капала вода, и звук был таким отчетливым и ясным, словно маленьким бронзовым молоточком били по металлу. Забрав у Сердика коптящую вязанку хвороста, наш импровизированный факел, я подошел к краю озера и, подняв факел как можно выше, наклонился, вглядываясь в темную воду. Там ничего не было видно. Свет отражался от воды, как от металла. Я ждал. Свет дрожал, вспыхивая, и тонул во тьме. Ничего там не было, только мое отражение, словно призрак в зеркале Галапаса.
    Я отдал факел Сердику, который не произнес ни слова. Все это время сакс следил за мной широко раскрытыми глазами.
    Я тронул его за руку:
    — Теперь мы можем возвращаться. В любом случае огонь скоро погаснет. Пошли.
    На обратном пути мы не разговаривали, спеша пробраться извилистой галереей, мимо осыпи, мимо обвалившихся подпорок штольни, и, наконец, вышли на морозный воздух. Небо было бледное, молочно-голубое. На его фоне зимние деревья казались хрупкими и тихими, а березы белели подобно костям. Снизу послышался зов рога, настойчивый и требовательный в неподвижном, словно стальном воздухе.
    — Они уходят.
    Сердик загасил факел о замерзшую землю. Я полез вниз через заросли. Вяхирь уже остыл и окоченел. Сокол тоже был рядом; он освободился от тела своей жертвы и теперь, нахохлившись, сидел подле нее на камне, он даже не пошевелился при моем приближении. Подобрав вяхиря, я бросил его Сердику:
    — Спрячь в свою седельную сумку. Мне нет надобности приказывать тебе молчать обо всем, не так ли?
    — Можешь положиться на меня. Что ты делаешь?
    — Он оглушен. Если его оставить здесь, через час он замерзнет, погибнет от холода. Я возьму его с собой.
    — Осторожно! Это взрослый сокол…
    — Он меня не поранит. — Я поднял своего побратима мерлина; он растопырил крылья, спасаясь от холода, и на ощупь напоминал молодую сову. Натянув рукав кожаной куртки на левое запястье, я наклонился, и сокол прыгнул ко мне на руку, яростно вцепившись в рукав когтистыми лапами. Глаза его теперь были полностью открыты, и темный взгляд неприрученной птицы внимательно следил за мной. Однако крылья сокол сложил и теперь сидел неподвижно. Я слышал, как Сердик что-то пробормотал себе под нос, наклонившись, чтобы подобрать мои вещи у подножия скалы, где я устроился обедать. Вдруг он произнес слова, дотоле ни разу не слетавшие с его губ:
    — Пора идти, молодой хозяин.
    Сокол остался послушно сидеть у меня на запястье, когда я присоединился к обозу моего деда, отъезжавшего домой, в Маридунум.

10

    Птица не делала попыток улететь от меня и когда мы приехали домой. Осмотрев ее, я обнаружил, что падение, последовавшее за атакой на вяхиря, сильно повредило часть маховых перьев; я подлечил крылья, как научил меня Галапас. После этого сокол сидел на груше за моим окном, принимая пищу, которую я давал ему, и не пытался улететь.
    Я взял его с собой к Галапасу, когда в очередной раз поехал навестить старика.
    Был первый день февраля; накануне ночью мороз спал, и небо разверзлось моросью. День стоял серый, с низкими свинцовыми тучами и злыми порывами ветра, налетавшего вместе с дождем. По всему дворцу шныряли сквозняки, колыхались плотные пологи, которыми слуги затянули дверные проемы, и сами обитатели дворца плотнее кутались в шерстяные плащи и ближе придвигались к жаровням. Мне казалось, что не только февральская непогода, но и серая свинцовая тишина накрыла дворец.
    С тех пор как мы возвратились в Маридунум, я почти не виделся с дедом; он часами совещался со своими приближенными, и поговаривали, что, когда он запирался наедине с Камлахом, дело доходило до крика и ссор. Однажды я подошел к дверям в покои матери, но мне сообщили, что она предается молитве и не может принять меня. Я мельком увидел ее сквозь приоткрытую дверь и готов был поклясться, что она рыдала, преклонив колени перед святым образом.
    Однако в верхней долине все осталось по-прежнему. Галапас взял сокола, похвалил то, как я потрудился над его крыльями, и посадил птицу на защищенный от ветра уступ возле входа в пещеру, после чего пригласил меня обогреться у огня. Он налил мне мясной похлебки из дымящегося горшка и прежде, чем выслушать мой рассказ, заставил меня поесть. И тогда я поведал ему обо всем, вплоть до ссор во дворце и слез моей матери.
    — Это была та самая пещера, Галапас, готов поклясться! Но почему? Там ничего не осталось. И ничего больше не произошло, совсем ничего. Я расспрашивал где мог, а Сердик говорил с рабами, но никто не знает, что обсуждали короли или почему рассорились дед и дядя Камлах. Но Сердик все же смог мне кое-что поведать: за мной следят. Люди Камлаха. Если бы не это, я приехал бы повидаться с тобой раньше. Камлах с Алуном и остальными сегодня уехали, а я сказал, что хочу потренировать сокола на заливных лугах, и отправился к тебе.
    Он долго сидел молча, поэтому я нетерпеливо повторил:
    — Что происходит, Галапас?
    — О твоем видении и пещере, которую ты обнаружил, мне ничего не известно. А относительно переполоха во дворце могу строить предположения. Ты слышал, что у верховного короля остались сыновья от первой жены: Вортимер, Катигерн и юный Пасцентий?
    Я кивнул.
    — Кто-нибудь из них был в Сегонтиуме?
    — Нет.
    — Мне сказали, что они порвали со своим отцом, — продолжал Галапас, — и Вортимер собирает собственное войско. Говорят, что он хотел бы стать верховным королем, и похоже, Вортигерну придется вскорости усмирять восстание; беспорядки ему в стране сейчас вовсе ни к чему. Его новую королеву все ненавидят, это ты и сам знаешь, а вот мать Вортимера была доброй британкой; кроме того, молодежь хочет видеть на троне молодого короля.
    — Камлах поддерживает Вортимера, так? — быстро спросил я, и старик улыбнулся:
    — Похоже на то.
    Я немного поразмыслил над услышанным.
    — Что ж, как говорится, когда грызутся волки, все достанется воронам, верно?
    А поскольку я родился в сентябре, под Меркурием, то ворон был моим символом.
    — Возможно, — согласился Галапас. — Но скорее всего тебя запрут в клетку раньше, чем ты ожидаешь.
    Но произнес он эти страшные слова рассеянно, будто витал мыслями где-то далеко, и потому я вновь вернулся к тому, что заботило меня больше всего:
    — Галапас, вот ты говоришь, что ничего не знаешь о моем видении или пещере. Но это… это наверняка произошло по воле бога.
    Мой взгляд обратился к уступу, на котором терпеливо сидел сокол, сумрачно прикрыв глаза, так что лишь щелочки поблескивали в свете пламени от жаровни.
    — Может, и так.
    Я помедлил, но потом все же сказал:
    — А мы можем узнать, что он… что это означает?
    — Ты желаешь вновь войти в хрустальный грот?
    — Н-нет, не хочу. Но, полагаю, мне следует это сделать. Наверное, ты мог бы дать мне совет?
    Спустя несколько секунд он медленно произнес:
    — Да, думаю, тебе нужно войти туда снова. Но сперва я должен еще кое-чему научить тебя. На этот раз ты должен сам зажечь для себя огонь. Не такой, как этот… — Он улыбнулся, когда я взял веточку, чтобы поворошить угли. — Оставь их. Перед своим отъездом ты просил меня показать тебе что-нибудь настоящее. Это все, что мне осталось тебе показать. Я не сознавал… Что ж, пусть будет так. Время пришло. Нет, сиди, не двигайся. Тебе больше не понадобятся книги, дитя. А теперь смотри.

    О том, что последовало за его словами, писать я не буду. Не стоит писать о том, чему он обучил меня, вся его наука — искусство, остальное — премудрости лекаря. Но как я и говорил, эта лекарская премудрость была первым волшебством, какое я освоил, и она покинет меня последней. Я без труда постиг, как сотворить огонь, холодный, как лед, как выпустить буйный огонь и как вызвать огонь, который подобно плети рвется во тьму. Ничего удивительного в том нет, но я был слишком молод для подобных вещей, а волшебное искусство способно поразить слепотой того, кто к нему не готов или пришел случайно.

    Когда мы закончили, за стенами пещеры было уже темно. Галапас тяжело поднялся на ноги.
    — Я вернусь через час, чтобы разбудить тебя.
    Сдернув плащ, обычно закрывавший бронзовое зеркало, он завернулся в него и вышел наружу.
    Рев пламени почему-то напомнил мне топот скачущего галопом коня. Один длинный бесконечно яркий язык хлестнул будто плеть. Полено упало с шипением, превратившимся в женский вздох, а затем тысячи веточек затрещали человеческими голосами, шепотом, обрывками новостей…
    Все это растворилось в безмерном, ослепительном пламени тишины. Зеркало вспыхнуло. Прихватив свой плащ, теперь уже приятно сухой и мягкий, я залез с ним в хрустальный грот. Свернув ткань, прилег на плащ и устремил взгляд на складывающиеся в свод кристаллы над головой. Пламя потянулось за мной следом; оно накатывалось сияющими волнами, наполняя сам воздух, пока я не оказался внутри сферы из света, будто в звезде. И свет этой звезды становился все ярче и ярче, потом вдруг распался, и все поглотила тьма…

    Копыта высекали искры из утоптанного гравия римской дороги. Снова и снова щелкал хлыст всадника, но лошадь и без того неслась во весь опор, раздувая кроваво-алые ноздри, и дыхание ее в холодном воздухе вырывалось клубами пара. Камлах погонял коня. Далеко позади него, отстав уже почти на полмили, скакали остальные молодые воины его отряда, а еще дальше — вел на поводу свою охромевшую и загнанную лошадь гонец, привезший вести для королевского сына.
    По взбудораженному городу метался свет факелов, люди выбежали навстречу отчаянно несущейся лошади, но Камлах не удостоил их и взглядом. Вонзив шипастые шпоры в бока взмыленного скакуна, он галопом погнал его через город, ветром пронесся по крутой улице и влетел прямо на внешний двор перед дворцом. Здесь тоже пылали факелы. Их свет выхватил из темноты рыжие волосы Камлаха, когда он, спрыгнув с седла, бросил поводья подбежавшему рабу. Принц в своих мягких сапогах для верховой езды бесшумно бежал вверх по лестнице и через колоннаду, ведущую к покоям его отца. Стремительная черная фигура на мгновение скрылась из виду в тени под аркой, а затем распахнула дверь и ворвалась в помещение.
    Гонец сказал правду. Это была внезапная смерть. Старик лежал на резной римской кровати под наброшенным чьей-то рукой пурпурным шелковым покрывалом. Каким-то образом удалось подпереть челюсть покойника, и теперь его буйная седая борода топорщилась в потолок, а небольшой подголовник из обожженной глины под шеей поддерживал голову прямо, пока тело постепенно коченело. В такой позе, какую придали его телу, никто бы не заметил, что шея у него сломана. Но старческое лицо уже стало опадать, сморщиваться: смерть будто оттягивает плоть от выступающего носа, пока тот не приобретет холодную восковую бледность. Золотые монеты, прикрывавшие его рот и глазницы, блестели в свете факелов, установленных по углам кровати.
    В ногах кровати между факелами стояла Ниниана. Облаченная во все белое, прямая и неподвижная, она стояла, склонив голову, с распятием в сложенных перед грудью руках. Когда дверь отворилась, она не подняла взгляд, а так и продолжала неотрывно смотреть на пурпурное покрывало; но в лице ее не было горя, скорее, на нем было такое выражение, словно мыслями она была где-то далеко.
    Вот рядом с ней стал ее брат, гибкий, как хлыст, в своих черных одеждах, и в движениях его сквозила неистовая грация, словно встряхнувшая комнату. Он шагнул прямо к кровати, постоял над ней, глядя на тело отца. Потом принц опустил руку на сложенные поверх пурпурного шелка коченеющие ладони. Его рука задержалась на мгновение, после чего Камлах отнял ее — и перевел взгляд на Ниниану. Позади нее, в тени у дальней стены покоя, неуверенно переминались, перешептывались слуги. Молча с сухими глазами стояли среди них Маэл и Дуах и неотрывно смотрели на принца. И Диниас тоже все свое внимание сосредоточил на Камлахе.
    — Мне сообщили, что произошел несчастный случай. Это правда? — вполголоса обратился Камлах к одной лишь Ниниане.
    Она не пошевелилась и не ответила. С мгновение Камлах внимательно всматривался в нее, потом, раздраженно дернув углом рта, перевел взгляд на людей, стоявших позади, и, повысив голос, спросил:
    — Пусть кто-нибудь скажет мне. Это был несчастный случай?
    Вперед вышел слуга. Личный слуга короля по имени Мабон.
    — Это правда, мой господин. — Мабон нерешительно облизнул губы.
    Камлах оскалился.
    — Тогда почему, черт вас всех подери, вы тут дрожите?
    Тут он заметил, к чему прикованы их взоры, опустил взгляд на пояс, куда заткнут был лишенный ножен короткий кинжал. Клинок был по рукоятку в крови. Фыркнув от отвращения, он выхватил кинжал и отшвырнул его прочь; тот пролетел по полу и ударился об стену, громко звякнув в мертвой тишине.
    — Чья, по-вашему, на нем кровь? — вопросил он, снова презрительно вздернув губу. — Кровь оленя, только и всего. Когда прибыл гонец, мы только забили добычу. Я со своими людьми был в двенадцати милях отсюда. — Камлах уставился на слуг, словно бросая им вызов, мол, решатся ли они возразить. Никто не пошевелился. — Продолжай, Мабон. Гонец сказал, отец поскользнулся и упал. Как это произошло?
    Слуга кашлянул, прочищая горло.
    — Чудовищная глупость, мой господин, чистейшая случайность. При нем никого даже и не было. Это произошло в маленьком дворике, что ведет к помещениям для слуг, ступени там совсем стерлись. Один из слуг разносил масло, чтобы наполнить светильники. Он разлил немного масла на ступени, и прежде чем успел вернуться, чтобы вытереть их, вдруг появился разъяренный король. Его… кто мог знать, что он пройдет там в такое время? Мой господин, твой отец поскользнулся на масле и, упав навзничь, ударился головой о камни. Вот как это все произошло, мой повелитель. Это был несчастный случай, все видели. Есть люди, готовые подтвердить это под присягой.
    — А человек, по вине которого это случилось?
    — Это раб, мой господин.
    — Его покарали?
    — Он мертв, мой господин.
    Пока они разговаривали, под колоннадой послышались голоса и шаги множества ног — это прибыли люди из отряда Камлаха и спешили теперь за своим вожаком в королевскую опочивальню. Они набились в комнату еще во время рассказа Мабона, а теперь Алун неслышно приблизился к принцу и тронул его за рукав.
    — Новость уже распространилась по городу, Камлах. Перед дворцом собирается толпа. Ходят миллионы слухов… Так недолго и до беды. Ты должен выйти к ним поговорить.
    Окинув его быстрым взглядом, Камлах кивнул:
    — Иди и позаботься об этом, хорошо? Бран, иди с ним, и ты, Руан, тоже. Заприте ворота. Передайте народу, что я скоро выйду. А теперь вы все — прочь отсюда.
    Комната опустела. Диниас задержался было в дверях, но, не удостоенный даже взгляда, последовал за остальными. Дверь закрылась.
    — Ну, Ниниана?
    За все это время она даже не посмотрела на него. Теперь Ниниана подняла глаза.
    — Что ты хочешь от меня? Мабон сказал правду. Он умолчал лишь о том, что король развлекался со служанкой и был пьян. Но это был несчастный случай, и он мертв… а ты и все твои друзья были в целых двенадцати милях отсюда. Итак, ты стал королем, Камлах, и никто не сможет указать на тебя пальцем и упрекнуть: «Он желал смерти своему отцу».
    — Да, никто, ни мужчина, ни женщина, Ниниана.
    — Я не говорила этого. Я просто сказала, что ссорам во дворце настал конец. Королевство принадлежит тебе, а теперь лучше последуй совету Алуна: выйди и поговори с народом.
    — Сперва я объяснюсь с тобой. Почему ты стоишь здесь так, будто тебе и дела нет до того, что произошло? Будто тебя и нет здесь с нами?
    — Возможно, потому что это правда. То, кем ты стал, брат мой, равно как и то, к чему ты стремишься, мне безразлично, я лишь хотела попросить тебя об одном одолжении.
    — Каком же?
    — Отпусти меня. Он не соглашался, но ты не откажешь мне.
    — В обитель Святого Петра?
    Она склонила голову.
    — Я же сказала тебе, что мне теперь все здесь безразлично. Я давно утратила интерес к вашим делам, а теперь и вовсе не хочу оставаться в этом месте: не хочу слушать разговоры о вторжении и войне, что начнется с весной, не хочу выслушивать слухи о перемене власти или о том, как и почему умирают короли… Брось, не смотри на меня так. Я не глупа, и отец немало беседовал со мной. Но тебе нечего меня бояться. Я не знаю и не в силах предпринять ничего такого, что могло бы нарушить твои планы. Повторяю тебе, что не хочу от жизни больше ничего, лишь бы мне позволили удалиться с миром и жить в мире, и моему сыну тоже.
    — Ты просила об одном одолжении, а это уже второе.
    Впервые что-то ожило в ее глазах; наверное, это был страх.
    — Такое будущее ему было предопределено; ты сам предопределил его, ты убедил в этом нашего отца. Разве после отъезда Горлана ты не понял, что даже если бы отец Мерлина прибыл с мечом в руке и тремя тысячами всадников за спиной, и тогда я не последовала бы за ним? Мерлин не способен причинить тебе вред, Камлах. Он навсегда останется незаконнорожденным без имени и титула, к тому же сам знаешь, он не воин. Богам известно, что он совершенно безвреден.
    — И будет еще безвреднее, когда его запрут в монастырь? — бархатным голосом спросил Камлах.
    — И будет еще безвреднее, когда его запрут в монастырь. Камлах, ты играешь со мной? Что у тебя на уме?
    — Тот раб, что разлил масло, — ответил принц. — Кто это был?
    Ее глаза снова блеснули. Потом веки опустились.
    — Сакс. Сердик.
    Он не пошевелился, но изумруды в застежке на черной тунике внезапно сверкнули, словно, екнув, их подтолкнуло сердце.
    — Не делай вид, что ты догадался об этом! — яростно воскликнула Ниниана. — Как ты мог догадаться?
    — Это не догадка, нет. Когда я приехал, дворец гудел, как осиное гнездо. — С неожиданным раздражением он добавил: — Ты стоишь здесь, как привидение, сложив руки на животе, будто все еще защищаешь лежащего там ублюдка.
    К моему удивлению, она улыбнулась.
    — Да, защищаю. — И продолжила, когда изумруды сверкнули вновь: — Не будь дураком. Откуда взяться еще одному бастарду? Я имею в виду, что не могу уйти, пока не буду уверена, что ему не угрожает опасность с твоей стороны. И что мы оба в безопасности от твоих планов относительно нас.
    — От моих планов относительно вас? Клянусь тебе, я ничего…
    — Я говорю о королевстве моего отца. Но оставим это. Повторяю тебе, единственная моя забота — об обители Святого Петра… И уверена, ее оставят в покое.
    — Ты видела это в хрустале?
    — Христианину запрещено заниматься предсказаниями, — ответила Ниниана, вид у нее был слишком уж богобоязненный, и голос прозвучал так чопорно, что Камлах быстро взглянул на нее, а затем, будто не находя себе места, принялся ходить взад-вперед по опочивальне, то скрываясь в тени, то вновь выходя на свет.
    — Скажи мне, — внезапно спросил он, — что станет с Вортимером?
    — Он умрет, — безразлично уронила она.
    — Все мы когда-нибудь умрем. Но тебе известно, что теперь я связан с ним обещанием. Можешь ли ты предсказать мне, что произойдет будущей весной?
    — Я ничего не вижу и ничего не могу тебе сказать. Но какими бы ни были твои замыслы о будущем королевства, только тебе во вред будет допустить, чтобы пошел хотя бы шепоток об убийстве. И еще скажу: ты окажешься в дураках, если будешь считать, что в смерти короля виноват не несчастный случай. Двое конюхов видели, как это случилось, и девчонка, которая была с королем, тоже.
    — Успел сказать что-нибудь тот человек перед казнью?
    — Сердик? Нет. Только то, что это был несчастный случай. Его, казалось, больше тревожила судьба моего сына, чем его собственная. Более он не сказал ничего.
    — И мне передали то же, — согласился Камлах.
    Вновь наступила тишина. Они стояли, глядя друг другу в глаза.
    — Ты не посмеешь, — сказала она.
    Брат и сестра стояли, скрестив взгляды; пламя светильников заколыхалось от сквозняка, пробежавшего по комнате.
    Затем принц улыбнулся и вышел. Хлопнула дверь, и порыв ветра, ворвавшись в комнату, принялся терзать огонь светильников, пока все не закружилось в водовороте света и теней…

    Языки пламени опадали, и тускнели кристаллы хрусталя. Выбираясь из грота, я потянул за собой плащ, и он разорвался. Угли в жаровне мерцали красным светом. Снаружи было уже совсем темно. Спотыкаясь, я спустился с уступа и побежал к выходу.
    — Галапас! — позвал я. — Галапас!
    Он никуда не уходил. Высокая сутулая фигура отделилась от кромешной темноты за входом в пещеру, и старик вошел внутрь. Старые сандалии не давали тепла, и его ноги посинели от холода.
    Я остановился в десятке шагов от него, но чувство у меня было такое, словно я подбежал к нему, уронил голову ему на плечо, словно он завернул меня в складки своего плаща.
    — Галапас, они убили Сердика.
    Он ничего не ответил, но молчание его утешало так же, как слово или прикосновение руки.
    Я сглотнул, прогоняя комок, ставший мне поперек горла.
    — Если бы я не поехал сюда сегодня… Я таился от него, как и от остальных. Но я мог бы довериться ему, даже рассказать ему о тебе. Галапас, если бы я остался… если бы я был там, я, наверное, мог бы чем-то ему помочь.
    — Нет. С тобой никто не считается. Ты сам знаешь это.
    — А с этого дня станут считаться еще меньше. — Я поднес руку к голове: она просто раскалывалась от боли, все плыло перед глазами, все еще полуслепыми от сияния кристаллов.
    Осторожно взяв меня за руку, он заставил меня сесть подле огня.
    — Почему ты говоришь так, Мерлин? Погоди, расскажи мне, что произошло?
    — Разве ты не знаешь? — изумленно воскликнул я. — Он наполнял светильники в колоннаде и пролил немного масла на ступени, а король поскользнулся, упал и сломал себе шею. Вины Сердика в этом не было, Галапас. Он пролил масло, только и всего. К тому же он возвращался, он как раз возвращался, чтобы протереть ступени. А они схватили его и убили…
    — И теперь королем стал Камлах.
    Наверное, я какое-то время просто смотрел на него невидящим взором: мои усталые глаза были слепы от видений, а ослепленный горем мозг не в силах был одержать больше одной простой мысли.
    — А твоя мать? Что с ней? — мягко, но настойчиво спросил он.
    — Что? Что ты сказал?
    В руке у меня оказался теплый кубок. Я почувствовал запах напитка, который Галапас давал мне в прошлый раз, когда меня посетило видение в гроте.
    — Выпей. Тебе следовало поспать, пока я не разбудил бы тебя, тогда бы такого не произошло. Пей до дна.
    Я пил жадными глотками, и острая боль в висках начала понемногу притупляться, сменяясь глухими пульсирующими ударами, а размытые тени вокруг обрели четкие очертания. Вместе с ними вернулась и ясность мысли.
    — Прости. Все прошло. Я вновь могу думать, я вернулся… Я расскажу тебе обо всем. Моя мать собирается уйти в обитель Святого Петра. Она пыталась уговорить Камлаха отпустить и меня, но тот не соглашался. Думаю…
    — Что?
    — Я не все понял. — Теперь я говорил медленно, напряженно размышляя. — Мои мысли были заняты Сердиком. Но, полагаю, он собирается убить меня. Наверное, он попробует воспользоваться дня этого смертью моего деда; он скажет, что короля убил мой слуга… О, никто не поверит, будто я могу что-нибудь отнять у Камлаха, но если ему все-таки удастся запереть меня в Божий дом, а потом я тихо умру, слухи к тому времени сделают свое дело, и никто и не подумает поднять голос в мою защиту. К тому времени моя мать будет уже не дочерью короля, а всего лишь одной из монахинь в обители Святого Петра, так что и она ничего не сможет поделать. — Я обхватил руками кубок, глядя поверх него на своего учителя. — Почему кто-то должен так меня бояться, Галапас?
    Вместо ответа он кивнул на кубок:
    — Допей. После этого, мой милый, тебе придется уйти.
    — Уйти? Но если я вернусь, меня убьют или запрут в монастырь… Ведь так?
    — Попытаются, если смогут тебя разыскать.
    — Если бы я остался у тебя, — горячо заговорил я, — ведь никто не знает, что я здесь, но даже если они догадаются и приедут за мной, тебе ведь ничего не грозит! Мы еще за несколько миль увидим, как они поднимаются по долине, или узнаем об их приближении, ты и я… Они меня никогда не найдут; я могу спрятаться в хрустальном гроте.
    Старик покачал головой:
    — Время для этого еще не пришло. Такой день настанет, но будет он не сегодня. Отныне спрятать тебя не удастся, как не удастся спрятать, вернув в яйцо, и твоего сокола.
    Я оглянулся на выступ, на котором всегда неподвижно, словно сова Афины, сидел, нахохлившись, мой сокол. Птица исчезла. Тыльной стороной руки я отер глаза, потом часто замигал, не веря своим глазам. Но ничего не изменилось. Освещенная пламенем ниша была пуста.
    — Галапас, он улетел?
    — Да.
    — Ты видел, как он улетел?
    — Он пролетел мимо, когда ты позвал меня в пещеру.
    — Я… в каком направлении?
    — На юг.
    Я допил снадобье и опрокинул кубок, выплеснув последние капли для бога. Затем я поставил кубок и потянулся за плащом.
    — Мы еще увидимся, правда?
    — Да, это я тебе обещаю.
    — Значит, я вернусь?
    — Я тебе это уже пообещал. Однажды эта пещера станет твоей, и все, что в ней есть, тоже.
    Снаружи в пещеру ворвалась струя холодного воздуха, взметнувшая мой плащ и поднявшая волосы на моем затылке. По коже моей поползли мурашки. Встав, я накинул на плечи плащ, потом скрепил его на плече застежкой.
    — Итак, ты уходишь? — Галапас улыбался. — Ты настолько веришь мне? Куда ты намерен отправиться?
    — Не знаю. Для начала, наверное, домой. Дорогой у меня будет время подумать обо всем, если понадобится. Но я по-прежнему иду тропой моего бога. Я чувствую, как дуют ветры. Почему ты улыбаешься, Галапас?
    Но, оставив мой вопрос без ответа, старик встал, привлек меня к себе, наклонился и поцеловал. Его поцелуй был сух и легок — стариковский поцелуй, словно прикосновение опавшего листа. Затем он подтолкнул меня к выходу:
    — Иди. Я уже оседлал твоего пони.

    Все то время, пока я спускался вниз по долине, шел дождь. Мелкий холодный дождь ледяными иглами проникал под одежду; капли оседали у меня на плаще, тяжким бременем ложились на плечи и смешивались со слезами, что катились у меня по лицу.
    Тогда я плакал второй раз в жизни.

11

    Ворота конного двора были заперты. Иного я и не ожидал. В тот день я открыто выехал, через главный двор с соколом на руке, в любую другую ночь, возможно, и рискнул бы возвратиться той же дорогой, сочинив какую-нибудь историю о потерявшемся соколе и о том, как я проискал его дотемна. Но не в ту ночь.
    В ту ночь никто не вслушивался в ночную тишину, ожидая моего возвращения, чтобы впустить меня.
    Хотя опасность дышала мне в спину, я, даже сознавая необходимость спешки, заставлял разгоряченного пони идти шагом, почти неслышно пробираясь вдоль стены дворца к мосту. На мосту и на дороге к нему в свете факелов мельтешили люди, слышались крики и шум; на протяжении тех нескольких минут, что мост находился в поле моего зрения, дважды промчались на юг всадники-гонцы.
    Над тропой нависали мокрые от дождя, голые в зимнюю пору ветви садовых деревьев. Под самой стеной тянулся ров, и в тишине раздавался мерный стук капель, падавших с веток. Соскользнув со спины пони, я завел его под наклонившуюся над стеной яблоню и там стреножил. Затем я взобрался на седло, твердо стал на ноги, постоял с мгновение, чтобы обрести равновесие, а потом, подпрыгнув, попытался ухватиться за сук над головой.
    Кора была мокрой, и одна моя рука соскользнула, но я повис на другой. Когда я забросил ноги на сук, остальное было уже совсем просто: в считанные секунды я прополз над стеной, чтобы спрыгнуть на траву в саду.
    Слева от меня высилась стена, отгораживавшая сад моего деда, а справа находились голубятня и приподнятая терраса, где любила посидеть за прялкой Моравик. Прямо передо мной тянулась череда дворовых построек, в которых обитали слуги. Я с облегчением увидел, что ни в одном из окон света не было. Все огни и дворцовая суматоха сосредоточились за стеной — слева от меня — в главном здании. А из-за дворца с улиц города доносился приглушенный дождем шум толпы.
    Мое окно было совершенно темным. Я побежал.
    Я никак не рассчитывал на то, что они могут принести его сюда, в его старое жилье. Убогий тюфяк Сердика лежал теперь не поперек входа, а валялся в углу, возле моей постели. Здесь не было ни пурпура, ни светильников; сакс лежал так, как его бросили. В полутьме я мог разглядеть лишь неуклюже распластавшееся тело, одна рука была отброшена в сторону, на холодный пол, так что кисть неестественно вывернулась от удара. Было слишком темно, чтобы разглядеть, как он умер.
    Наклонившись над телом конюха, я взял его за руку. Рука уже остыла и начала коченеть. Я бережно опустил ее на тюфяк ближе к телу и, метнувшись к кровати, сорвал с нее тонкое шерстяное покрывало. Я накинул его на Сердика и рывком сел, услышав неподалеку мужской голос. Слов я не разобрал, но другой голос из-под колоннады ответил:
    — Нет, здесь он не проходил. Я следил за дверью. Его пони уже в стойле?
    — Нет. Его там нет.
    Тот же голос снова что-то неразборчиво вопросил, и снова из-под колоннады ответили:
    — Что ж, он не может уехать далеко. Он часто отсутствует до самой ночи. Что? Ну, ладно…
    Шаги быстро удалились. Тишина.
    Под колоннами на подставке стоял светильник. Сквозь полуоткрытую дверь он давал достаточно света, чтобы мне было видно, что делать. Тихо приподняв крышку моего сундука, я достал то немногое из одежды, что у меня было, потом бросил в эту кучу мой лучший плащ и запасную пару сандалий. Все это я запихал в сумку вместе с остальными моими скудными пожитками: расческой из слоновой кости, парой брошей и сердоликовой застежкой. Их можно будет продать. Забравшись на кровать, я выбросил сумку в окно. Затем я вернулся к Сердику и, опустившись на колени, пошарил у него на бедре. Они оставили ему кинжал. Пока я возился с бляхой пояса, пальцы едва слушались меня, и причиной тому была не только темнота. Наконец мне удалось снять с Сердика пояс с висевшим на нем кинжалом взрослого мужчины, вдвое большим, чем мой, и остро заточенным. Свой кинжал я положил рядом с саксом на тюфяк. Возможно, там, куда он отправится, ему понадобится оружие, в этом я, впрочем, сомневался: ему всегда хватало голых рук.
    Я был готов. Остановив на мгновение взгляд на теле конюха, я вдруг — словно во вспышке хрусталя — увидел вместо убогого тюфяка роскошное ложе, на котором выложили моего деда: кругом светильники, и пурпур, и убитые горем домочадцы. А здесь ничего, кроме темноты; собачья смерть. Смерть раба…
    — Сердик, — произнес я вполголоса в темноте. Я не плакал. Все было кончено. — Сердик, покойся в мире. Я отошлю тебя в дальний путь, куда полагается. Как короля.
    Подбежав к двери, я секунду прислушивался, а затем скользнул под колоннаду. Там никого не было. Снимая с подставки тяжелый светильник, я расплескал немного масла. Конечно же, ведь Сердик в тот вечер наполнил светильник.
    Вернувшись к себе в комнату, я поднес светильник к тому месту, где он лежал. И тут — я не мог этого предвидеть — мне открылось, как его убили. Конюху перерезали горло.
    Даже если бы я не собирался этого сделать, это бы произошло неминуемо. Светильник дрогнул у меня в руке, и горячее масло плеснуло на покрывало. От фитиля отвалился горящий кусочек и, упав, с шипением поджег масло. Затем я кинул светильник на тело и пять долгих секунд наблюдал, как огонь разбегается по маслу. И вот тюфяк полыхнул погребальным костром.
    — Отправляйся к своим богам, Сердик, — произнес я и выпрыгнул из окна.
    Я приземлился на узел со своими пожитками и потому неловко растянулся на мокрой траве. Потом, вскочив на ноги, я подобрал суму и что было сил побежал к выходящей на реку стене.
    Чтобы не испугать пони, я перебросил сумку через стену в нескольких шагах от яблони, потом вернулся к дереву, чтобы вскарабкаться по нему наверх. Лишь только оседлав стену, я рискнул оглянуться назад. Пожар разгорался. В моем окне пульсировал красный свет. Никто еще не забил тревогу, но, несомненно, через несколько секунд пламя заметят или кто-нибудь почувствует запах гари. Я перевалился через стену, повис на руках, а затем спрыгнул. Не успел я приземлиться, как высоченная тень набросилась на меня, чтобы нанести удар.
    Поверх меня приземлилось тяжелое мужское тело и придавило к грязной траве. Жесткая ладонь зажала мне рот, заглушив готовый сорваться крик. Рядом послышались быстрые шаги, скрежет металла, и нетерпеливый мужской голос произнес по-бретонски:
    — Погоди. Сперва заставим его говорить.
    Я лежал совершенно неподвижно. Это было совсем нетрудно, поскольку, кроме потрясения от удара, едва не выбившего из меня дух, я чувствовал острие ножа у своего горла. После слов второго незнакомца человек, схвативший меня, удивленно промычал, освободил меня от своего веса и на пару дюймов отодвинул лезвие ножа.
    — Это всего лишь ребенок, — раздраженно пробормотал он, а потом уже по-валлийски, чтобы я понял, резко бросил: — Ни звука или я перережу тебе горло. Понял?
    Я кивнул. Мужчина снял руку с моего рта и, вставая, рывком поднял меня на ноги. Он пихнул меня, заставив распластаться по стене, и у моей ключицы снова возникло острие ножа.
    — Из-за чего весь этот сыр-бор? Почему ты бежишь из дворца, словно крыса, за которой гонятся собаки? Ты вор? Отвечай же, крысенок, пока я не удавил тебя.
    Он встряхнул меня, словно я и в самом деле был крысой.
    — Ничего. Я ни в чем не виноват! Отпустите меня! — выдохнул я.
    Из темноты послышался негромкий голос второго мужчины:
    — Вот что он перебросил через стену. Мешок с тряпками.
    — Что там? — спросил поймавший меня. — А ты тише, — предупредил он.
    Ему не нужно было беспокоиться. Мне показалось, что ветерок уже занес запах дыма, и из-за стены стали видны первые отблески пламени: видимо, огонь перекинулся на стропила. Я еще глубже вжался в тень под стеной.
    Второй человек изучал содержимое моей сумки.
    — Одежда… сандалии… несколько украшений…
    Человек вышел на дорогу, и теперь, привыкнув к темноте, я смог рассмотреть его. Невысокого роста, скользкий тип с сутулыми плечами и узким острым личиком под спутанными волосами. Я его прежде никогда не видел.
    — Вы не королевские слуги! — облегченно выдохнул я. — Кто же вы тогда? Что вам здесь нужно?
    Перестав копаться в моей сумке, проныра злобно уставился на меня.
    — Это не твоя забота, — ответил за обоих державший меня здоровяк. — Спрашивать будем мы. Почему ты так боишься королевских слуг? Ты всех их знаешь, а?
    — Конечно, знаю. Я живу во дворце. Я… я дворцовый раб.
    — Маррик, — вмешался вдруг проныра, — посмотри-ка, там начался пожар. Гул стоит, как из растревоженного улья. Нечего тратить время на беглого раба. Перережь ему глотку, и давай уносить ноги, пока не поздно.
    — Погоди, — отозвался здоровяк. — Возможно, он кое-что знает. Слушай, ты…
    — Если вы все равно собираетесь перерезать мне глотку, с какой стати я должен отвечать вам? Кто вы такие?
    Внезапно наклонив голову, он взглянул мне в лицо:
    — С чего это ты вдруг распетушился? Не твое это дело, кто мы. Раб, говоришь? Значит, убегаешь?
    — Да.
    — Проворовался?
    — Нет.
    — Нет? А украшения в сумке? А это? Это не плащ раба. — Он туже стянул материю на моем горле, и я стал задыхаться. — А как же пони? Давай выкладывай правду!
    — Ладно. — Я надеялся, что теперь мой голос звучит достаточно угрюмо и испуганно, чтобы сойти за голос раба. — Я взял несколько вещей. А пони принадлежит принцу Мирддину… Я… я нашел его на лугу. Я правду говорю, господин. Принц уехал еще днем и до сих пор не вернулся. Он плохой наездник, наверное, конь сбросил его. Я… мне повезло… меня хватятся, когда я буду уже далеко. — Я умоляюще вцепился в его одежду. — Пожалуйста, господин, отпусти меня. Пожалуйста! Я не причиню вам вреда…
    — Маррик, во имя неба, у нас нет времени. — Пламя уже пылало вовсю. Из дворца доносились крики, и проныра потянул товарища за руку. — Прилив спадает быстро, и одни боги знают, придет ли корабль в такую погоду. Прислушайся, какой там гвалт, — они в любую минуту могут здесь появиться.
    — Никто не придет, — сказал я. — Они будут слишком заняты тушением пожара, чтобы думать о чем-то еще. Огонь уже разгорелся, когда я его оставил.
    — Когда ты его оставил? — Маррик не пошевелился; он смотрел на меня сверху вниз, однако его хватка несколько ослабла. — Это ты поджег?
    — Да.
    Теперь их взгляды были прикованы ко мне, даже проныра глядел на меня заинтересованно.
    — Почему?
    — Потому что я их ненавижу. Они убили моего друга.
    — Кто убил?
    — Камлах и его люди. Новый король, вот кто!
    На мгновение повисла тишина. Я смог лучше рассмотреть Маррика. Он был высокий и дородный, с шапкой густых черных волос и черными глазами, в которых отражался свет пожара.
    — К тому же, — продолжал я, — если бы я остался, то они и меня бы убили. Поэтому я поджег дом и сбежал. А теперь отпустите меня, пожалуйста.
    — Почему они захотят убить тебя? Теперь-то понятно, когда дворец пылает, как щепка, — но до того? Что ты натворил?
    — Ничего. Но я раб старого короля, и… думаю, я подслушал кое-что не предназначенное для моих ушей. Рабы все слышат. Камлах полагает, что я могу быть опасным для него… Могу расстроить его планы… Я знаю о них. Поверь мне, господин, — серьезно произнес я. — Я продолжал бы служить им так же верно, как и старому королю, но они убили моего друга.
    — Какого друга? За что?
    — Другого раба, сакса. Его звали Сердик. Он расплескал масло на ступени, и старый король упал. Это был несчастный случай, но они перерезали ему горло.
    Маррик повернул голову к своему товарищу.
    — Ну что, Анно? Похоже на правду. Я слышал об этом в городе. — Потом он обернулся ко мне. — Хорошо. А сейчас расскажи нам еще кое-что. Ты говорил, что тебе известны планы Камлаха?
    Однако Анно вновь перебил его, на этот раз чуть не плача:
    — Маррик, богами клянусь! Если ты считаешь, что ему есть что рассказать, возьми мальчишку с собой. Он ведь и в лодке может говорить? Говорю тебе, если мы задержимся еще ненадолго, то упустим отлив и корабль уйдет. Нутром чую, надвигается шторм, а сам знаешь, они не станут ждать. — Он перешел на бретонский: — Мы можем прихлопнуть его попозже с таким же успехом, как и сейчас.
    — Лодка? — спросил я. — Вы поплывете по реке?
    — А по чему же еще? Думаешь, мы можем передвигаться но дороге? Взгляни, что творится на мосту. — Маррик кивнул в направлении моста. — Ладно, Анно, собирайся, мы уходим.
    Он потащил меня по тропе. Я упирался:
    — Куда вы меня ведете?
    — Это наше дело. Умеешь плавать?
    — Нет.
    Маррик тихо засмеялся. Приятного в этом смехе было мало.
    — Тогда какая тебе разница, куда тебя ведут, а? Пошевеливайся. — Он снова зажал мне рот ладонью, перебросил меня через плечо, словно я был не тяжелее моей сумы, и быстро зашагал к маслянисто блестевшей темной реке.
    Под обрывистым берегом была укрыта рыбачья лодка, сплетенная из ивняка и обтянутая кожей. Анно уже отчаливал. Прыгнув с обрыва, Маррик съехал по песку к самой воде, словно куль с тряпьем, швырнул меня в неустойчивую посудину и забрался в нее следом за мной. Когда лодка отошла от берега, я снова почувствовал у своего затылка нож.
    — Вот. Чувствуешь? Попридержи язык, пока не минуем мост.
    Анно оттолкнулся от берега веслом и принялся поспешно грести, выводя лодку к середине реки. Трудиться ему пришлось недолго, поскольку течение вскоре подхватило лодку и она понеслась, все набирая и набирая скорость. Анно склонился над веслом, держа курс точно на южный пролет моста.
    Маррик не ослабил хватки, так что я сидел лицом к корме. В то мгновение, когда течение подхватило нас, чтобы понести на юг, я услышал пронзительное ржание Астера, напуганного дымом и ревом огня. На фоне огненного зарева я увидел, как конь мой, сорвавшись с привязи, выскочил, волоча за собой порванные постромки из-под сени деревьев, и словно привидение понесся по тропе вдоль реки. Что ж, несмотря на пожар, он отыщет ворота и пробьется к своему стойлу, а там его быстро найдут. Интересно, что они подумают и где станут искать меня? Сердик исчез навсегда, а вместе с ним и моя комната, расписной сундук и покрывало, достойное принца. Может, они подумают, что я обнаружил Сердика и, ужаснувшись, выронил светильник из рук? Что и мое тело осталось там, сгорело дотла под головешками крыла для слуг? Что бы они, впрочем, ни подумали, это уже не имело значения. Сердик отправился к своим богам, а я, по-видимому, направлялся к своим.

12

    Черная дуга моста промелькнула над головой и исчезла. Лодка летела вниз по течению. Отлив вот-вот должен был смениться приливом, но последние волны несли нас достаточно быстро. Воздух посвежел, и лодка закачалась сильнее.
    Нож как по волшебству исчез в складках платья здоровяка. Некоторое время спустя Маррик сказал:
    — Что ж, пока все к лучшему. Звереныш крепко нам подсобил с этим пожаром. Никто и не думал смотреть на реку с моста. А теперь, парень, давай послушаем, что ты можешь нам рассказать. Как тебя зовут?
    — Мирддин Эмрис.
    — И ты говоришь, что был… Эй, погоди-ка! Ты сказал, Мирддин? Не тот ли бастард?
    — Он самый.
    Маррик громко присвистнул, а Анно опустил весло, но тут же торопливо стал загребать им, потому что лодку развернуло поперек течения.
    — Ты слышал, Анно? Мы поймали бастарда. Почему же тогда, во имя всех подземных духов, ты назвался рабом?
    — Я не знал, кто вы такие. Вы не узнали меня, поэтому я решил, что если вы сами воры или люди Вортигерна, то отпустите меня.
    — Пони, сума, безделушки в ней… Выходит, ты и в самом деле удирал? Что ж, — произнес он задумчиво, — если верить сплетням, ничего удивительного, и твоей вины в этом нет. Но зачем поджигать дворец?
    — Я же говорил, и это чистая правда. Камлах убил моего друга, сакса Сердика, хотя тот не сделал ничего дурного, чтобы заслужить такую смерть. Думаю, сакса убили лишь потому, что он был моим другом и слугой. Саму его смерть хотели обернуть против меня. А тело подложили мне в покой, чтобы я его там нашел, как вернусь во дворец. Вот почему я поджег комнату. Его народ в огне уходит к своим богам.
    — И плевать на то, что станется с остальными во дворце?
    — В крыле для слуг не было ни души, — безразлично произнес я. — Они все ушли на ужин, или искали меня, или прислуживали Камлаху. Просто удивительно — хотя чему тут удивляться, — как быстро люди способны менять хозяев. Полагаю, пожар потушат прежде, чем огонь доберется до королевских покоев.
    С минуту Маррик смотрел на меня в молчании. Лодка по-прежнему летела на волнах отлива, но притоки уже остались позади, нас выносило к самому устью. Анно, по-видимому, не собирался приставать к противоположному берегу. Я дрожал от холода и потому поплотнее закутался в плащ.
    — К кому ты удирал? — спросил Маррик.
    — Ни к кому.
    — Послушай, парень, мне нужна правда или, будь ты незаконнорожденный принц или отродье раба, все равно полетишь за борт. Ты слышишь меня? Ты не протянул бы и недели, если б тебе некуда было податься, если у тебя нет кого-нибудь на примете, кто взял бы тебя на службу. К кому ты собирался? К Вортигерну?
    — Это было бы логично, не так ли? Учитывая, что Камлах поддерживает Вортимера.
    — Что? — Его голос стал резким. — Ты уверен?
    — Совершенно уверен. Он и раньше склонялся к этой мысли, из-за чего и ссорился со старым королем. Думаю, он все равно бы ушел со своими людьми к Вортимеру. Теперь же, разумеется, он может поднять против Вортигерна целое королевство, закрыв его для верховного короля.
    — И впустив сюда кого-то другого?
    — Об этом я ничего не слышал. Но кого? Сам понимаешь, что он не особенно распространялся на этот счет до сего дня, когда его отец почил на смертном одре.
    — Гм. — С минуту он размышлял. — У старого короля остался еще один сын. Если вассалы не захотят этого союза…
    — Младенец? Подумай хорошенько. У Камлаха есть отличный пример для подражания: Вортимер не был бы в том положении, в каком оказался сейчас, если бы его отец не сделал то, что теперь собирается сделать Камлах.
    — И что же это?
    — Это ты знаешь не хуже меня. Послушай, почему я должен и дальше отвечать на твои вопросы, не зная, кто вы такие? Не пора ли тебе рассказать мне о себе?
    Он пропустил мой вопрос мимо ушей. Казалось, Маррик задумался.
    — Похоже, тебе многое известно. Сколько тебе лет?
    — Двенадцать. В сентябре исполнится тринадцать. Но для того, чтобы узнать о Камлахе и Вортимере, большого ума не надо. Я слышал об этом от него самого.
    — Ну надо же, клянусь Быком?! А что ты еще слышал?
    — Довольно многое. Я всегда путался под ногами. Никто меня не замечал. Но моя мать решила удалиться от мира в обитель Святого Петра, и теперь моя жизнь не стоит и ломаного гроша. Вот почему я смылся.
    — К Вортигерну?
    — Не знаю, — честно ответил я. — Я об этом не думал. Возможно, в конце концов я попал бы к Вортигерну. Из кого мне выбирать? Есть только он и эти сакские волки, что так и будут раз за разом вцепляться в горло нашей Британии, пока не порвут ее на части и не проглотят целиком. Кто есть еще, кроме них?
    — Хотя бы Амброзий, — сказал Маррик.
    — Ах да, Амброзий, — рассмеялся я. — Я думал, что ты говоришь всерьез. Я знаю, что вы прибыли из Малой Британии, это слышно по вашему говору, но…
    — Ты спрашивал, кто мы такие. Так вот, мы люди Амброзия.
    Повисла тишина. Только тут я заметил, что берега реки исчезли. Далеко впереди к северу мелькнул свет — огонь на сторожевой башне. Дождь, стихший еще некоторое время назад, перестал совсем. Похолодало, ветер с берега гнал по морю крутую зыбь. Лодка клевала носом и раскачивалась, и я почувствовал мерные позывы тошноты, предвестники морской болезни. Крепко сцепив руки на животе, стараясь одновременно согреться и остановить подкатывающую к горлу тошноту, я резко спросил:
    — Люди Амброзия? Так значит, вы все же шпионы? Его шпионы?
    — Скажем лучше, верные люди.
    — Выходит, это правда? Правда, что он выжидает в Малой Британии?
    — Да, это правда.
    — И вы направляетесь туда? — Я с ужасом поглядел на него. — Неужели вы думаете, что можно доплыть туда в этой утлой лодчонке?
    Маррик засмеялся, а Анно кисло произнес:
    — Возможно, нам придется в ней плыть, если корабль ушел.
    — Какой корабль окажется зимой в этих местах? — вопросил я. — В такую погоду в море не выходят.
    — Выходят, если хорошо заплатить, — сухо ответил Маррик. — Амброзий заплатил. Корабль будет на месте. — Его большая рука почти дружелюбно опустилась на мое плечо. — Пусть тебя это не беспокоит, я хочу еще кое о чем узнать.
    Я скорчился, обхватив живот и стараясь набрать в грудь побольше холодного чистого воздуха.
    — Ну да, а я о многом могу тебе рассказать. Но если вы собираетесь выбросить меня за борт, мне нечего терять, правда? С тем же успехом я могу и молчать обо всем, что мне известно… или проверить, заплатит ли Амброзий за эти сведения. Вон ваш корабль… Вы, наверное, ослепли, если не увидели его до сих пор. А теперь оставьте меня в покое — мне худо.
    Послышался сдавленный смех.
    — А ты смелый, надо отдать тебе должное. И действительно, корабль на месте, теперь и я его ясно вижу. Что ж, учитывая, кто ты есть, мы, пожалуй, возьмем тебя с собой. Есть на то и еще одна причина: мне понравилось, как ты говорил о своем друге. Твои слова звучали вполне правдиво. Значит, и ты можешь быть преданным? К тому же у тебя нет причин хранить верность Камлаху или Вортигерну. Способен ли ты преданно служить Амброзию?
    — Скажу, когда его увижу.
    Удар кулака отбросил меня на дно лодки.
    — Пускай ты и принц, но потрудись говорить о нем с подобающим почтением. Много сотен людей считают его своим королем по праву рождения.
    Я с трудом сел, и меня вырвало. Совсем близко послышался тихий оклик, и спустя мгновение мы уже покачивались в тени корабля.
    Если он настоящий человек, то этого будет достаточно.

    Корабль был небольшой, но вместительный и низко сидел на воде. На борту не светилось ни одного огня, и корабль казался призрачной тенью в морской тьме. На фоне несущейся по небу тучи, которая была лишь немного светлее черного неба над головой, я видел лишь, как раскачивается верхушка мачты, что вызвало у меня новый приступ тошноты. Оснасткой корабль походил на купеческие суда, по торговым делам заходившие в Маридунум при благоприятной погоде, но все контуры и линии корабля показались мне более чистыми, как будто построен он был ради быстрого бега.
    Маррик отозвался на отклик, и с борта змеей спустился канат. Анно тут же подхватил его и привязал лодку.
    — Давай же, пошевеливайся. Сможешь взобраться по веревке?
    Каким-то образом мне удалось стать на ноги в раскачивавшейся лодке. Промокший канат плясал и дергался у меня в руках. Сверху раздался нетерпеливый голос:
    — Поторапливайтесь. Нам повезет, если вообще удастся добраться до дому в такую погоду.
    — Лезь наверх, порази тебя гром, — выругался Маррик, грубо подталкивая меня. Этого оказалось достаточно. Мои потерявшие чувствительность руки соскользнули с каната, и я повалился назад в лодку. Свесившись через борт, пока меня выворачивало наизнанку, я хватал воздух широко открытым ртом: в тот момент меня совершенно не заботило, какая судьба ожидает меня самого или даже дюжину пусть самых славных королевств. Если бы меня пырнули ножом или швырнули за борт, то и тогда я, наверное, не обратил бы на это внимания, хотя, возможно, и приветствовал бы смерть как избавление от мук. Я просто висел на борту лодки словно узел мокрого тряпья и избавлялся от содержимого своего желудка.
    То, что произошло потом, я помню очень смутно. Разные голоса сыпали проклятиями, и вроде бы Анно настойчиво советовал Маррику не ввязываться в неприятности и выбросить мальчишку за борт. Но меня все-таки сгребли в охапку и каким-то образом передали наверх, в протянутые руки, которые втянули меня на корабль. Потом кто-то протащил меня вниз и там бросил на какое-то подобие постели, поставив рядом со мной ведро с водой и открыв люк, так чтобы холодный ветер обдувал мое залитое потом лицо.
    Полагаю, плавание заняло дня четыре. Море было действительно бурным, но вскоре мы ускользнули от надвигавшегося шторма, и корабль, поймав ветер, набрал скорость. На протяжении всего путешествия я лежал внизу, у самого бортового отверстия, благодарно завернувшись в одеяла и не отваживаясь поднять голову. Спустя некоторое время мне полегчало, но сомневаюсь, что я был в состоянии пошевелиться, и, к счастью, никто меня и не заставлял. Лишь однажды ко мне спустился Маррик. Помню я об этом смутно, словно это было во сне. Осторожно переступив через груду старых якорных цепей, он подошел к тому месту, где я лежал, и, склонившись, какое-то время недоуменно всматривался в меня. Потом он покачал головой:
    — Подумать только, я считал, что удача нам улыбнется, если мы возьмем тебя с собой. Видно, надо было все-таки отправить тебя за борт и тем самым уберечь себя от массы неприятностей. Думаю, тебе и рассказать-то мне больше нечего, а?
    Я не ответил.
    Он как-то странно засмеялся и вышел. Я же в изнеможении уснул.
    Проснувшись, я обнаружил, что кто-то снял с меня мокрую одежду. Я лежал сухой и голый под грудой одеял. Возле моей головы стоял, заткнутый для верности тряпицей, кувшин с водой, а рядом лежала половинка ячменной лепешки. Я не решился дотронуться до еды, но понял ее значение… Я провалился в сон…
    Затем наступил день, когда незадолго до сумерек впереди показался Дикий берег, и вскоре мы бросили якорь в спокойных водах Морбигана, что также называют Малым морем.

КНИГА II
СОКОЛ

1

    О том, что мы причалили к берегу, я узнал из слов, которые произносили у меня над головой резкие голоса, вырвавшие меня из недр тяжелого сна.
    — Что ж, ладно, верь ему, если хочешь, дело твое. Но неужели ты в самом деле думаешь, что принц, пусть даже бастард, станет расхаживать в таком тряпье? Все грязное, на поясе нет даже позолоченной пряжки, а посмотри на его сандалии! Согласен, у него хороший плащ, но он же порван. Скорее я поверю в первую его байку. Мы и впрямь поймали раба, убегавшего с хозяйскими вещами.
    Я узнал голос Анно, говорившего на бретонском наречии. К счастью, я лежал к ним спиной, зарывшись в ворох одеял. Мне не составило труда притвориться спящим: я лежал неподвижно и старался дышать ровно.
    — Нет, это бастард, можешь быть уверен; я видел его в городе. Я узнал бы его раньше, если б увидел при свете дня, — отозвался басом Маррик. — Как бы то ни было, не имеет значения, кем он был: рабом или королевским бастардом — главное, что он, как свои пять пальцев, знает положение дел во дворце, и Амброзий захочет это услышать. И еще он смышленый парнишка. Сомнений нет, он тот, за кого выдает себя. На кухне так держаться и так говорить не научат.
    — Да, но… — От перемены в голосе Анно у меня мороз пробежал по коже. Я боялся пошевелиться.
    — Что еще?
    — Если мы заставим его рассказать обо всем сначала нам… — перешел на шепот проныра. — Сам посуди. Помнишь, сколько он нам наболтал о том, что собирается предпринять король Камлах, и об остальном… Если мы вытрясем из него эти сведения и поспешим сами их передать, нас ждет тугой кошелек, ведь так?
    — А что будет потом, когда он сойдет на берег и расскажет кому-нибудь, откуда он приехал? — проворчал Маррик. — Амброзий узнает обо всем. От него ничего не утаишь.
    — Да ты что, простачка из себя строишь? — язвительно попросил Анно.
    Сжавшись в комок, я молил моего бога, чтоб он не дал мне выдать себя. Кожа между моими лопатками похолодела и натянулась, как будто к ней уже приставили лезвие ножа.
    — Не такой уж я и простак. Я тебя понял. Но не понимаю, каким образом…
    — Никто в Маридунуме не знает, куда он подевался, — быстро и горячо зашептал Анно. — Что до людей, которые видели, как он поднимался на борт, о них не тревожься: они решат, что мы забрали его с собой. Да, именно так мы и поступим; возьмем его с собой, а между берегом и городом есть уйма укромных местечек… — Я услышал, как он сглотнул. — Я еще раньше говорил тебе: нет смысла тратить деньги на его перевозку…
    — Если мы собирались избавиться от него, — глухо сказал Маррик, — то нам вообще не следовало платить за его проезд. Пошевели мозгами, теперь мы в любом случае получим назад наши денежки, а может, и сверх того.
    — С чего ты взял?
    — Если мальчишке есть что рассказать, Амброзий оплатит его проезд, можешь быть уверен. А если к тому же окажется, что он бастард — а я в этом не сомневаюсь, — можно надеяться еще и на подарок. Сыновья — или внуки — королей бывают ох как полезны; кому об этом знать, как не Амброзию?
    — Амброзий должен понимать, что как заложнику мальчишке грош цена, — хмуро буркнул Анно.
    — Кто знает? Но ежели он Амброзию не нужен, что ж, мы все равно не прогадаем: продадим мальчишку, а выручку поделим. Послушай меня, оставим пока все как есть. Живой он чего-нибудь стоит; мертвому ему ломаный грош цена, к тому же мы потратились на перевозку.
    Анно грубо пнул меня в бок.
    — Сейчас он, похоже, совсем ни на что не годен. Ты видел, чтобы кто-нибудь так блевал? У него желудок как у девчонки. Как по-твоему, он способен идти сам?
    — Сейчас узнаем, — отозвался Маррик и встряхнул меня за плечо. — Эй, парень, вставай.
    Я застонал и медленно повернулся, представив их взорам, как я надеялся, измученное бледное лицо.
    — В чем дело? Мы уже прибыли? — спросил я по-валлийски.
    — Да, мы на месте. Давай поднимайся, мы сходим на берег.
    Я снова застонал, еще жалостнее, чем прежде, и схватился за живот:
    — О Господи, только не это, оставьте меня в покое.
    — Принести ведро воды? — предложил Анно.
    Маррик выпрямился.
    — Времени нет. — Он снова перешел на бретонский. — Похоже, нам придется его нести. Нет, мы оставим парня; нам надо спешить к графу. На сегодняшнюю ночь назначено собрание или ты забыл? Он наверняка уже знает, что прибыл корабль, и захочет повидаться с нами до того, как ему придется уехать. Лучше поскорее доложить ему обо всем, иначе жди беды. Оставим пока мальчишку здесь. Можно его запереть, а матросу на вахте сказать, чтоб приглядывал за трюмом. Мы вернемся еще до полуночи.
    — Ты хотел сказать, что ты вернешься, — едко бросил Анно. — У меня есть неотложные дела.
    — Амброзий тоже ждать не станет, поэтому, если хочешь заработать на мальце, тебе лучше вернуться. Они уже разгрузили половину корабля. Кто на вахте?
    Анно что-то ответил, но его слова заглушил скрип тяжелой двери и грохот засова, которым они заложили за собой дверь. Я прислушивался к тому, как удалялись их голоса, потом эти голоса потерялись в шуме разгрузочных работ, сотрясавших корабль: в скрипе лебедок, криках людей у меня над головой и других, отвечавших им с берега, визге и шипенье канатов на шкивах, глухих ударах тюков, перебрасываемых с корабля на причал.
    Я сбросил с себя одеяла и сел. Муторная качка исчезла, и я чувствовал себя сносно, даже хорошо; мною овладело какое-то ощущение легкости и опустошенности, невесомое, почти нереальное ощущение, подобное силе, которой обладаешь во сне. Став на колени среди одеял, я огляделся.
    На причале горели фонари; их свет проникал в трюм сквозь небольшое квадратное бортовое отверстие. В этом свете я увидел кувшин с широким горлом, стоявший на прежнем месте, и новый ржаной сухарь. Откупорив кувшин, я осторожно отпил воды. Она была затхлой и отдавала тряпкой, но была пригодна для питья и прогнала металлический привкус во рту. Сухарь был твердый как камень, но я размочил его водой и, отломив кусок, стал жевать. Поев, я приподнялся к выглянул наружу.
    Для этого мне пришлось ухватиться за край отверстия и подтянуться на руках, а в качестве приступки воспользоваться распорками, что шли вдоль всего шпангоута. По очертаниям моего узилища я догадывался, что оно находилось в носовом трюме, и теперь убедился в своей правоте. Корабль стоял бортом к каменному причалу; на столбах там висело несколько фонарей, освещавших десятка два солдат, которые были заняты переноской тюков и груженых корзин с корабля. Позади причала виднелся ряд крепких на вид построек, предназначавшихся для хранения товаров, но в тот вечер прибывший груз, по-видимому, собирались отправить в другое место. Под фонарными столбами ожидали повозки с запряженными в них терпеливыми мулами. Люди при повозках были в кожаных армейских панцирях и все как один при оружии, а за разгрузкой наблюдал капитан.
    Швартовы находились приблизительно в середине корабля, возле спущенного на причал сходня. Носовой конец был привязан к поручню у меня над головой, что позволило судну развернуться носом в море, так что между мною и берегом лежало футов пятнадцать воды. Огней на носу не было, и царила тут полная тишина; канат убегал в притягательную темноту, за которой прятались постройки и где мрак был еще гуще. Однако я решил подождать, пока закончат разгрузку и повозки, а с ними и солдаты уедут прочь. Позднее настанет более удобный момент для побега: на борту окажется только вахтенный, а с причала, наверное, даже уберут фонари.
    Разумеется, я должен был бежать. Останься я в заточении, мне пришлось бы полагаться лишь на доброе расположение Маррика, а оно, в свою очередь, зависело от исхода переговоров с Амброзием. А если по какой-то причине Маррик не сможет вернуться и вместо него придет Анно…
    Кроме того, я был голоден. После воды и противного размоченного сухаря в моем мучительно пустом животе забурлили соки. Даже мысль о том, чтобы провести еще два или три часа в ожидании, пока кто-нибудь явится за мной, не принимая во внимание и страх, с каким я ждал возвращения моих тюремщиков, казалась невыносимой. И при самом благоприятном исходе, если Амброзий пришлет за мной, я не мог быть уверенным в своей судьбе после того, как граф получит все интересующие его сведения. Несмотря на блеф, спасший мне жизнь при встрече с его лазутчиками, этих сведений было недостаточно, и Анно правильно полагал — а Амброзий должен знать об этом наверняка, — что меня не удастся использовать в качестве заложника. Мое полукоролевское происхождение могло произвести впечатление на Маррика и Анно, но то, что я был внуком союзника Вортигерна или племянником приверженца Вортимера, явно свидетельствовало против меня и не оставляло надежд на добрый прием у Амброзия. Королевский я бастард или нет — в лучшем случае моим уделом станет рабство, а если удача от меня отвернется — никем не воспетая смерть.
    Но я не собирался дожидаться смерти. По крайней мере пока бортовое отверстие стояло распахнутым настежь, а дорогу на берег обеспечивал свисавший канат. Оба шпиона, решил я, так редко имели дело с узниками моего возраста, что даже не подумали об открытом люке. Ни один взрослый мужчина, даже такой тщедушный, как Анно, не способен удрать через него, но это было по силам худенькому мальчику. Однако даже если бы такая мысль и пришла им в голову, они знали, что я не умею плавать. Внимательно осмотрев из бортового отверстия швартовый канат, я решил, что смогу по нему проползти. Если крысы могут ходить по канату — а именно в тот момент по канату на берег сходила огромная жирная крыса, — то смогу и я.
    Но мне пришлось ждать. Между тем было холодно, а я был совершенно раздет. Мягко спрыгнув на пол, я принялся искать свою одежду.
    Свет, лившийся с берега, был тусклым, но его хватало. Я рассмотрел клетушку, в которой находился: скомканные одеяла на груде старых мешков, служивших мне постелью, покоробленный и потрескавшийся морской сундук возле перегородки, груда ржавых цепей, которую я не смог сдвинуть с места, кувшин с водой, а в дальнем углу — то есть на расстоянии двух шагов — вонючее ведро, все еще наполовину наполненное блевотиной. Больше в каморке ничего не было. Возможно, Маррик из добрых побуждений снял с меня промокшую одежду, но то ли он забыл вернуть ее, то ли одежду спрятали, чтобы воспрепятствовать моему побегу.
    Пяти секунд хватило, чтобы убедиться, что в сундуке нет ничего, кроме нескольких дощечек для письма, бронзовой чашки и ремешков от сандалий. По крайней мере, подумал я, опуская крышку над этими скудными сокровищами, они оставили мне сандалии. Не то чтобы я не привык ходить босиком, но стояла зима, и кто знает, какая мне предстоит дорога… Пусть голому и босому, не важно, но мне нужно бежать. Одни только предосторожности, к каким прибег Маррик, исполнили меня решимости скрыться как можно скорее.
    Я не представлял себе, что буду делать и куда подамся, но бог спас меня из рук Камлаха и помог благополучно преодолеть Узкое море, так что я верил в свою судьбу. Пока я собирался поближе присмотреться к Амброзию, чтобы составить о нем собственное мнение; и если я решу, что могу рассчитывать на покровительство или хотя бы на жалость, то я приду к нему и предложу свою историю и свои услуги. Мне и в голову не приходила нелепость самой мысли: просить принца принять на службу двенадцатилетнего мальчишку. Полагаю, для этого у меня хватило королевской самоуверенности. Если бы мне не удалось поступить на службу к Амброзию, то у меня оставалась призрачная надежда найти деревушку к северу от Керрека, откуда была родом Моравик, и обратиться за помощью к ее родственникам.
    Мешки, на которых я лежал, были старыми и уже начинали гнить. Проделать в одном из них отверстия для головы и рук оказалось довольно легко. Одеяние получилось отталкивающее, однако оно прикрывало тело. Я разорвал еще один мешок и тоже натянул его через голову — для тепла. Я бы натянул и третий мешок, но он уже сковывал бы движения. Я с тоской погладил одеяла, они были хорошие и плотные, но я не смог бы разорвать их, и к тому же они непомерно мешали бы карабкаться по канату. Неохотно я положил одеяла на место. Из пары кожаных ремешков я связал себе пояс. Оставшуюся краюху хлеба я сунул за пазуху. Ополоснув лицо и руки остатками воды из кувшина, я подошел к бортовому отверстию, подтянулся и выглянул наружу.
    Пока я одевался, до моего слуха донеслись крики и топот ног, как будто солдат строили перед маршем. Теперь я убедился, что так оно и было. Повозки с сидевшими в них людьми отъезжали в сопровождении всадников. Последняя тяжело груженная повозка как раз со скрипом проехала мимо строений, и возница щелкнул кнутом, подгоняя мулов. Вскоре стих и топот мерно вышагивающих ног. Я не мог не спрашивать себя, что за груз доставил из Уэльса этот корабль; в такое время года это едва ли могло быть зерно. Если на разгрузку поставили солдат да еще выделили к повозкам охрану, скорее всего это были металл или руда. Перестук колес затихал вдали. Я осторожно осмотрелся по сторонам. Фонари по-прежнему освещали причал, однако теперь на нем не было ни души. Самое время бежать, пока вахтенный не решил проверить, как там сидится пленнику.
    Для юркого мальчишки задача не составила труда. Вскоре я уже сидел, наполовину высунувшись из люка: ногами я цеплялся за перегородку, а руками тянулся к канату. Затем наступил неприятный момент, когда обнаружилось, что из такого положения до каната мне не дотянуться: я должен был встать на ноги, прижимаясь к корпусу корабля над черной пропастью, разверзшейся между судном и причалом, в которой плескалась среди отбросов маслянистая вода. В конце концов мне удалось встать, цепляясь за борта корабля, словно я был одной из крыс, собравшихся на берег, и ухватиться за канат. Он оказался туго натянутый и сухой и полого спускался к тумбе на берегу. Схватив его обеими руками, я извернулся так, чтобы стать лицом к берегу, оттолкнулся от борта корабля и забросил на канат ноги, повиснув вниз головой.
    Я намеревался осторожно спуститься на берег, постепенно перебирая руками, и закончить этот тяжкий путь в укромном темном уголке за тумбой, но, не будучи моряком, не учел подвижности маленького суденышка. Даже мой незначительный вес, пока я сползал по канату, опасно раскачивал корабль, и его нос внезапно повернулся к причалу. Канат подо мной провис, ослаб, а потом упал, когда ослабло натяжение и разошлась петля. Я раскачивался, цепляясь за него, словно обезьяна, и тут, к ужасу своему, увидел, как ушла под воду высвободившаяся петля; канат повис вертикально, мои ноги потеряли опору, а на руках я не сумел удержаться. Словно бусинка, надетая на нитку, я полетел вниз по канату вдоль борта корабля.
    Если бы корабль поворачивался чуть медленнее, то меня или раздавило бы между корпусом и причалом, или я утонул бы, опустившись в нижнюю точку слабины; но корабль двигался, как пугливая лошадь. Когда судно ударилось о причал, я находился как раз над ним. Резкий рывок заставил меня разжать руки и отбросил вниз. Я растянулся в тени от стены на твердой, скованной морозом земле всего в нескольких дюймах от кнехта.

2

    Ощупывать себя в поисках ушибов не было времени. С палубы доносился топот босых ног — вахтенный бежал смотреть, что произошло. Я перевернулся, вскочил на ноги и метнулся в темноту прежде, чем его фонарь осветил место происшествия. Слышно было, как он что-то крикнул, но я уже свернул за угол и был уверен, что матрос меня не заметил. Но и заметь он меня, думаю, большой беды не случилось бы. Сперва ему пришлось бы проверить мое узилище, но даже после этого он вряд ли отважился бы покинуть корабль. Я позволил себе передохнуть несколько мгновений, привалившись к стене и дуя на руки, обожженные канатом, в ожидании, пока мои глаза привыкнут к темноте.
    Поскольку и на корабле царила полутьма, то мне не понадобилось много времени; я быстро осмотрелся вокруг.
    Укрытием мне служил навес последней в ряду построек, по другую сторону — противоположную обращенной к причалу — которых находилась дорога — прямая лента гравия, уходившая к россыпи огней, мерцавших вдалеке. Без сомнения, там — город. Немного ближе, как раз там, где дорога растворялась в темноте, раскачивался тусклый огонек, наверное, фонарь на задней повозке. Больше ничего не двигалось.
    Не составило большого труда догадаться, что охраняемые с таким тщанием повозки направляются прямо в резиденцию Амброзия. Я не имел понятия, удастся ли мне попасть к нему или хотя бы пробраться в город или селение, но в тот момент меня заботило лишь то, как найти хоть какую-нибудь еду и место, где можно согреться и перекусить в ожидании утра. А как только я отдохну и приду в себя, мой бог, в этом я не сомневался, укажет мне путь.
    Ему также придется позаботиться о моем пропитании. Изначально я намеревался выменять еду на одну из моих застежек, но сейчас, труся за фургонами, я думал о том, что мне придется что-нибудь украсть. На худой конец у меня оставалась краюха ржаного хлеба. Оставалось отыскать место, где укрыться до наступления дня… Если Амброзий, по словам Маррика, отправился на «собрание», бесполезно было идти в его резиденцию и добиваться аудиенции. Сколь значительной персоной я бы себя ни выставлял, маловероятно, что я мог надеяться на почести или просто доброе отношение солдат Амброзия, явись я к нему в таком виде, да еще в его отсутствие. Наступит день, и тогда будет видно.
    Было холодно. Воздух, вылетавший у меня изо рта, превращался в пар, сероватый в черном морозном воздухе. Луны не было, но звезды уже зажглись и следили за мной с небес, словно волчьи глаза. На дорожных камнях, которые звенели под копытами и колесами впереди меня, блестела изморозь. К счастью, погода стояла безветренная, и от быстрого бега я несколько согрелся, но я не отваживался догнать медленно ползший обоз, поэтому время от времени мне приходилось останавливаться и ждать; мороз тысячью иголок тут же впивался в мое тело, покусывая сквозь драные мешки, так что мне то и дело приходилось хлопать себя по бокам и ляжкам руками, чтобы не закоченеть.
    К тому же удача пока была на моей стороне и вдоль дороги было множество мест для укрытия: по обочинам росли кусты, кое-где редкие, а местами сливавшиеся в густые заросли, сгорбленные под напором ветра; схваченные морозом, они все еще тянули вслед ветру окоченелые руки-ветки. Среди кустов стояли огромные камни, отчетливо видневшиеся на фоне звездного неба. Первый такой камень я принял за гигантский верстовой столб, но затем увидел и другие: они выстроились рядами, словно аллея пораженных молнией деревьев или как колоннада, вдоль которой прогуливаются боги — неизвестные мне боги.
    На камень, возле которого я остановился, выжидая, когда обоз отойдет подальше, упал свет, и мое внимание привлек рисунок, грубо высеченный в граните с мерцающей в черных линиях изморозью. Двуглавая секира. Теряясь во тьме, стоячие камни уходили вдаль, словно строй великанов. Ноги мне кололи изломанные стебли чертополоха. Собираясь уходить, я снова оглянулся на камень. Секира исчезла.
    Стиснув зубы, чтобы унять дрожь, я выбежал на дорогу. Разумеется, я дрожал от холода, от чего же еще? Обоз отошел довольно далеко, и я побежал за ним следом, держась дерна по краю обочины, хотя, по правде говоря, земля была такой же твердой, как гравий. Тонкий ледок ломался и поскрипывал под ногами. За моей спиной таяла в темноте безмолвная армия камней, а впереди светились городские огни и ждали теплые дома. Наверное, впервые в жизни я, Мерлин, стремглав бежал к свету и обществу людей, убегая от одиночества: так волчьи глаза в темноте заставляют человека жаться ближе к огню.
    Город был окружен стеной. Об этом можно было догадаться, принимая во внимание близость моря. Высокий вал венчал палисад, а перед ним в широком рву белел лед. Через равные промежутки в нем чернела вода, очевидно, лед разбили на отдельные льдины, достаточно маленькие, чтобы они не могли выдержать вес человека. Темную воду уже затягивал новый ледок, а из-под него смотрели, помаргивая, отражения звезд. Через ров к воротам был переброшен деревянный мост, перед которым сейчас, в ожидании дальнейших приказов капитана, отъехавшего переговорить со стражей, остановились повозки. Люди стояли неподвижно, будто окаменели, а мулы переступали на месте, всхрапывали и бренчали сбруей, предвкушая тепло конюшни.
    Если у меня и была мысль запрыгнуть в последнюю повозку и таким образом проникнуть в город, то я должен был от нее отказаться. Всю дорогу до города вдоль обоза двумя колоннами маршировали солдаты, а их командир ехал сбоку и в отдалении так, что ему были видны все фургоны. Распустив колонну и отдав приказ переходить мост, капитан развернул лошадь и направился к хвосту колонны, чтобы проследить, как проедет последняя повозка. На мгновение он повернулся ко мне лицом: средних лет, злой и посиневший от холода. Такой человек не станет терпеливо слушать, если захочет слушать вообще. Безопаснее оставаться под звездами среди марширующих великанов.
    С глухим стуком створки ворот сомкнулись за обозом, и я услышал скрежет закладываемого засова.

    Вдоль рва вилась едва различимая тропинка. Она вела на восток, и, присмотревшись, я различил в отдалении еще горсть огней. Огни были так далеко, что, наверное, освещали ферму или селение очень далеко от города.
    Я рысцой свернул на тропу, на бегу я откусывал от черствой краюхи, а потом сосал хлеб в ожидании, когда слюна размягчит его.
    Оказалось, что огни светились в достаточно большой усадьбе, строения которой окружали обширное подворье: с одной стороны разместился двухэтажный господский дом, а с остальных — одноэтажные постройки: бани, помещения для слуг, конюшни, даже пекарня. Все строения открывались внутрь двора, а передо мной высились наружные их стены, почти везде глухие; лишь кое-где я разглядел узкие оконца, до которых мне было не дотянуться. Попасть в усадьбу можно было только через ворота, возле которых в железной скобе на высоте человеческого роста горел факел. Во дворе тоже горели огни, но я не слышал ни шагов, ни голосов. Ворота, разумеется, были накрепко заперты.
    Да я и не отважился бы пройти через них, чтобы не попасть в руки привратнику. В надежде отыскать место, где можно перелезть через стену, я отправился в обход усадьбы. За третьим окном оказалась пекарня; из окна на меня пахнуло холодом и скисшим тестом; впрочем, и этого запаха хватило, чтобы заставить меня попытаться вскарабкаться вверх по стене, однако окно пекарни было настолько узким, что вполне могло бы называться щелью.
    Дальше шло окно конюшни, и следующее тоже… Я вдыхал запахи лошадей и других животных, к которым примешивался аромат сена. Затем я вышел к господскому дому, стены которого были глухие, без единого оконца. Так же, как и у бань. Обогнув усадьбу, я снова вышел к воротам.
    Внезапно загремела цепь, и в нескольких шагах от меня, по другую сторону ворот, громко залаяла огромная собака. Я отскочил назад, как ошпаренный, и распластался вдоль стены, услышав, как неподалеку открылась дверь. Некоторое время до меня доносилось только рычание собаки, а затем мужской голос что-то коротко приказал, и дверь закрылась. Собака еще немного поворчала, принюхиваясь к подворотне, а потом поволокла цепь обратно к конуре. Потом я услышал, как она умащивается там на соломе.
    Было совершенно очевидно, что вовнутрь мне не пробраться. Я постоял немного, прижимаясь спиной к холодной стене, которая все-таки казалась чуть теплее леденящего воздуха. От холода меня била столь отчаянная дрожь, что казалось, громыхают друг о друга мои кости. Я ни минуты не сомневался, что правильно поступил, удрав с корабля и отдавшись на милость отряда при обозе, но сейчас я задумался, не попытаться ли постучать в ворота и попросить пристанища. Конечно, меня могли вышвырнуть за порог как попрошайку, но если я проведу ночь в поле, то, возможно, замерзну насмерть еще до наступления утра.
    И вдруг там, куда уже не достигал свет факела, я увидел темные очертания низкого строения — должно быть, коровника или сарая. Оно располагалось шагах в двадцати от меня, в углу поля, огороженного невысокой насыпью, обсаженной поверху терновником. Мне показалось, я слышал, как в этом сарае скотина переступала с ноги на ногу. По крайней мере я смогу обогреться теплом животных, и если мне удастся перестать стучать зубами, то у меня оставалась еще сухая краюха.
    Стоило мне отступить на шаг от стены, совершенно беззвучно, могу поклясться в этом, как из будки, гремя цепью, выскочила собака и снова залилась неистовым лаем. На этот раз дверь дома отворилась без промедления, и я услышал во дворе мужские шаги. Человек направлялся к воротам. До моего слуха донеслось бряцанье оружия, высвобождаемого из ножен. Я уже повернулся, чтобы броситься наутек, но вдруг ясно услышал то, что всполошило и заставило залаять собаку: в морозном воздухе гулко раздавался стук лошадиных копыт, кто-то спешил сюда во весь опор.
    Подобно тени, я метнулся через открытое пространство к сараю. Попасть на поле можно было лишь через проход в насыпи, перегороженный сухим терновником. Поспешно перебравшись через них, я потихоньку, чтобы не встревожить животных, ползком пробрался к сараю и присел в тени дверного проема, так чтобы меня не было видно от ворот усадьбы.
    Это было маленькое, сложенное из нетесаных камней строеньице, крытое соломой, и высотой оно было едва-едва в рост взрослого мужчины. Почти все небольшое пространство внутри заняли молодые бычки, стоявшие так тесно, что не могли лечь, но, по-видимому, вполне довольные такой теснотой, которая давала больше тепла, и мирно жевавшие сухое сено. Двери у сарая не было, но вход в него закрывала неструганая доска, не позволявшая животным выйти наружу. В свете звезд передо мной серебрилось схваченное морозом пустынное поле, окруженное насыпью и увенчанное все тем же истерзанным ветром кустарником. Посреди поля возвышался один из стоячих камней.
    За воротами усадьбы человек пытался утихомирить собаку. Стук копыт нарастал, молотом звеня по промерзшей дороге, а затем из темноты неожиданно вырвался всадник и, взметнув град камней и комьев мерзлой земли, осадил у ворот лошадь. Подковы заскрежетали о камни, а передние копыта глухо ударили в створку деревянных ворот. Человек во дворе что-то прокричал, очевидно, вопрошая о чем-то подъехавшего, на что тот, спешиваясь, крикнул в ответ:
    — Конечно. Давай открывай!
    Послышался скрип распахиваемой створки ворот, после чего мужчины обменялись несколькими фразами, но за исключением нескольких обрывков слов я не разобрал ничего. Судя по движению света, привратник (или просто человек, вышедший к воротам) вынул факел из скобы. Более того, свет, а вместе с ним и оба незнакомца, ведя в поводу лошадь, направлялись к сараю.
    — Ладно, сойдет и это, — нетерпеливо сказал прибывший всадник. — Если уж на то пошло, я даже буду рад возможности побыстрей убраться отсюда. Там есть корм?
    — Да, господин. Мне пришлось загнать туда молодняк, чтобы разместить всех лошадей.
    — Выходит, много народу собралось?
    Голос был молодой, ясный, слегка грубоватый, или мне так показалось, потому что всадник, быть может, охрип от холода и держался надменно. Голос патриция, небрежный, как и его обращение с лошадью, которую он заставил стать на дыбы перед воротами.
    — Порядочно, — ответил ему привратник. — Теперь гляди под ноги, господин: нам сюда, в этот проем. Позволь я пойду вперед, так тебе будет больше света…
    — Я и так вижу, — раздраженно бросил молодой человек. — Только не тычь мне факелом в лицо. Эй ты, потише!
    Последние слова относились к лошади, оступившейся на камне.
    — Давай я пойду впереди, господин. Проход я заложил сухим терновником, чтобы бычки не разбежались. Подожди минутку, я его сейчас уберу.
    Я воспользовался их задержкой, чтобы выскользнуть из сарая и спрятаться за углом, где грубая каменная стена примыкала к насыпи. В этом месте был аккуратно сложен нарезанный торф, возле которого примостились вязанки хвороста и ворох сухого папоротника, предназначавшегося, очевидно, на зимнюю подстилку скотине. Забившись за торф и хворост, я сжался в комок и стал ждать.
    Послышался шорох оттаскиваемого в сторону терновника.
    — Вот так, господин, заводи его сюда. Здесь не так уж просторно, однако если ты уверен, что готов оставить его здесь…
    — Я же сказал тебе, сойдет. Подними доску и заведи коня внутрь. Поторапливайся, я и так опаздываю.
    — С твоего позволения, господин, я расседлаю коня.
    — Не нужно. Час-другой он и так простоит. Просто ослабь подпругу. Наверное, мне стоит набросить на него плащ. Боги, до чего холодно… Да, сними еще уздечку. Я пошел…
    Молодой всадник удалился, позванивая шпорами. Доска со стуком легла на прежнее место, зашуршал сухой терновник. А когда привратник поспешил вслед за молодым человеком, я уловил странную фразу:
    — Впусти меня через черный ход, чтобы отец не увидел.
    Ворота усадьбы затворились, лязгнул засов. Загремела цепь, но собака молчала. Я слышал, как они пересекли двор, а потом за ними захлопнулась дверь господского дома.

3

    Даже если бы я рискнул пробраться через освещенное пространство, да еще зная, что из конуры на меня в любую минуту может выпрыгнуть сторожевая собака, чтобы перелезть через насыпь и пробежать двадцать шагов до ворот, то теперь необходимость в этом отпала. Бог позаботился обо мне, послав мне тепло и, как оказалось, пищу.
    Не успели закрыться ворота, как я снова нырнул в сарай, где, шепотом успокоив лошадь, снял с нее плащ. Конь не вспотел: вероятно, он проскакал галопом всего лишь милю или около того от города до поместья и в сарае среди плотно сгрудившихся животных наверняка не простудится. В любом случае моя нужда была острее.
    Это был богатый плащ из толстой, тяжелой и мягкой шерсти. Завладев одеждой, я с волнением обнаружил, что молодой господин оставил мне не только свой плащ, но и полную седельную сумку. Привстав на цыпочки, я пошарил в сумке. Первой мне в руку легла кожаная фляга. Встряхнув ее, я обнаружил, что она почти полная. Без сомнения, в ней было вино: едва ли этот молодой вельможа стал бы возить с собой воду. Затем я нащупал узелок — это были завернутые в салфетку кусочки вяленого мяса, сухари и горсть изюма.
    Животные толкались, пускали слюни и обдавали меня своим теплым дыханием. Край длинного плаща, выскользнув у меня из рук, упал в грязь под их копытами. Я подхватил его и, прижимая к груди флягу и узелок с едой, проскользнул под жердиной, запиравшей выход животным. Куча хвороста за сараем была чистой, но, думаю, я не побрезговал бы укрытием, будь это даже куча навоза. Я зарылся в хворост, поплотнее завернулся в мягкую шерсть плаща и принялся есть и пить все, что послал мне мой бог.

    Что бы ни случилось, мне нельзя было спать. К несчастью, все шло к тому, что молодой человек пробудет в усадьбе не более часа или двух; но этого времени и ниспосланной мне пищи должно было хватить, чтобы согреть меня, и тогда я мог бы уютно скоротать ночь. Шум в доме разбудит меня загодя, и мне достанет времени проскользнуть в сарай, чтобы накинуть плащ на спину коню. Мой молодой господин едва ли заметит, что из его седельной сумы исчез походный паек.
    Я выпил еще вина. Просто удивительно, какими вкусными кажутся даже корки ячменного хлеба, будучи запиты им. Вино было отличное: крепкое и сладкое, и на вкус отдавало изюмом. От него по моему телу волнами разливалось тепло, пока мои мышцы наконец не расслабились и члены не перестали дрожать. Свернувшись калачиком в своем гнезде, я натянул на себя целую гору сухого папоротника, чтобы сберечь тепло.

    Должно быть, я все же заснул. Неизвестно, что меня разбудило; вокруг было тихо. Притихла даже скотина в сарае.
    Снаружи стало темнее, и я подумал, что, наверное, близится рассвет, перед которым бледнеют звезды. Но, раздвинув папоротник и выглянув из своего убежища, я увидел, что звезды по-прежнему горят ярко белым светом в угольно-черных небесах.
    На удивление потеплело. Поднялся ветер и принес с собой облака, стремительно несшиеся по небу и то и дело закрывавшие звезды; казалось, свет гонится за тенью, словно волны бегут по серебристому от инея полю, где чертополох и жесткая зимняя трава словно текли, подобно воде, и волновались, как пшеничное поле под порывами ветра. Однако самого ветра не было слышно.
    Над уносимой ветром рваной пеленой облаков ослепительно ярко сияли звезды, усыпавшие черный небосвод. Наверное, тепло и то, что я лежал, свернувшись калачиком в темноте, навеяли мне (так я тогда решил) сон об укромном убежище, о Галапасе и хрустальной сфере, в которой я лежал, так же свернувшись и всматриваясь в игру света. Сверкающий звездами небосклон над головой напоминал свод пещеры, где свет отражался от вспыхивающих кристаллов и где, гонимые огнем, метались и трепетали тени. И в этом черном своде видны были красные, сапфировые и белые точки-огни, а свет одной дальней звезды падал на землю ровным золотым лучом. Тут беззвучный ветер погнал по небу еще одну тень, и еще одна волна света побежала вдогонку за ней, и задрожал на ветру терновник, и с ним — тень от стоячего камня.
    Наверное, я слишком глубоко зарылся в свою берлогу и потому не слышал шелеста ветра в траве и кустарнике. Не услышал я и того, как молодой человек отодвинул сухие кусты, которыми привратник перегородил проход в насыпи, потому что внезапно и без малейшего предупреждения он возник посреди двора — высокий, прямой как копье молодой человек быстрой поступью шел через поле; он двигался легко и беззвучно, как ветер.
    Я весь подобрался, подобно улитке, спасающейся в свою раковину. Слишком поздно бежать в стойло, чтобы вернуть на место плащ. Мне оставалось лишь надеяться, что он сочтет, будто вор сбежал, и не станет искать его где-нибудь неподалеку. Но молодой человек даже не глянул в сторону сарая. Он направился вперед, прямо через заиндевелое поле. И тут я увидел наполовину скрытое тенью стоячего камня белое животное, мирно щипавшее траву. Должно быть, это его конь вырвался из сарая. Одним богам известно, что он мог найти съестного в зимнем поле, но я видел, хоть и не совсем отчетливо из-за большого расстояния, что белое животное паслось рядом со стоячим камнем. Конь, наверное, терся обо что-то подпругой, пока та не лопнула; седло тоже исчезло.
    По крайней мере, пока он будет ловить лошадь, мне достанет времени, чтобы скрыться… или еще лучше — бросить плащ возле сарая, чтобы он подумал, будто плащ соскользнул со спины лошади, а самому подождать в своем логове, пока молодой господин уйдет. В том, что вырвался его конь, винить он станет лишь привратника, и поделом: я не трогал жердину, закрывавшую вход. Я осторожно приподнялся, выбирая удобный момент.
    Вероятно, почуяв приближение человека, пасшееся животное подняло голову. По небу проплыло облако, погрузив поле во тьму. Когда тьма исчезла под новой волной света, изморозь еще ярче заблестела звездами. Наконец волна света достигла стоячего камня, и я увидел, что ошибся: это была не лошадь. Не был это и один из молодых бычков из сарая. Возле камня стоял бык, огромный белый бык, вполне взрослый, с по-королевски разведенными рогами и шеей, подобной грозовой туче. Бык опустил голову, пока не коснулся подгрудком земли, и раз-другой предупреждающе ударил в траву копытом.
    Молодой человек остановился. Теперь, когда тень унеслась вдаль, я видел его ясно как на ладони. Он был высокий и крепко сбитый, с выбеленными лунным светом волосами. Одежда его была чужеземного покроя — штаны, накрест переплетенные завязками под подпоясанной по бедрам туникой, и высокая шапка. Из-под шапки выбивались светлые кудри, развеваемые ветром, они обрамляли его лицо словно солнце лучи. В руке незнакомец держал свернутую в моток веревку, петли которой задевали за траву. Короткий темный плащ бился на ветру у него за спиной, но в игре теней и света нельзя было разглядеть цвета одежды.
    Плащ? Выходит, передо мной не мой молодой господин. И зачем этот высокомерный вельможа вышел бы ночью с веревкой на поле? Неужели он стал бы ловить сбежавшего быка?
    Без звука и без предупрежденья белый бык рванулся вперед, атакуя. Тени и свет неслись вместе с ним, мигали, метались, отчего все плыло у меня перед глазами. Взвилась и опустилась веревка с петлей на конце. Человек отпрыгнул в сторону. Огромное животное пронеслось мимо и, оскользнувшись, остановилось, натянув веревку и расставив ноги, из-под которых пошел пар от растаявшей изморози.
    Бык развернулся и напал снова. Человек ждал, не сходя с места, слегка расставив ноги, всей своей позой выражая пренебрежение к опасности. Когда бык был уже совсем рядом, незнакомец с легкостью танцора увернулся. Бык пронесся так близко от него, что рогом вспорол развевающийся плащ, а плечо быка скользнуло по ноге незнакомца, словно влюбленный, жаждущий ласки. Руки мужчины пришли в движение. Новой петлей захлестнула бычьи рога веревка… Незнакомец откинулся назад, натягивая ее, и, когда бык развернулся для новой атаки, — прыгнул.
    Нет, не в сторону. Он прыгнул вперед и, приземлившись на толстую бычью выю, коленями сдавил подгрудок и натянул веревки, словно поводья.
    Бык как будто врос в землю, уперевшись в нее широко расставленными ногами и низко наклонив голову, изо всех сил сопротивляясь веревкам. По-прежнему я не слышал ни звука: ни стука копыт, ни шороха веревки, ни шумно вырывающегося дыханья. Наполовину выбравшись из груды хвороста, я, позабыв обо всем на свете, в оцепенении глядел на схватку человека с быком.
    На поле вновь легла печать тьмы. Я вскочил на ноги. Наверное, я намеревался схватить доску из груды возле сарая и стремглав броситься через поле, дабы оказать — пусть бесполезную — помощь, какая была в моих силах. Но не успел я пошевелить и пальцем, как вновь воссияли звезды, и я снова увидел застывшего на прежнем месте быка и человека у него на спине. Но теперь голова животного поднималась. Человек бросил веревку: его руки лежали теперь на бычьих рогах, и он все дальше задирал животному голову. Медленно, почти с ритуальной торжественностью, бык поддавался; бык поднимал голову, подставляя могучую шею. В правой руке человека сверкнуло лезвие. Он наклонился вперед и вонзил нож, а затем провел им поперек горла животного.
    Ни звука. В безмолвии бык медленно опустился на колени. Черная кровь, хлынув струями, окрасила белую шкуру и белую изморозь, белую руку и белый камень.
    Я вырвался из своего убежища и побежал через поле, не помню, что я выкрикивал на бегу.
    Не знаю, что я собирался сделать. Человек увидел, как я бегу к нему, и повернул голову: я понял, что все кончено. Он улыбался, но в свете звезд его лицо казалось на удивление гладким и нечеловечески бесстрастным. Словно не было ни напряженья схватки, ни торжества закланья. И глаза его тоже были бесстрастны, темны и холодны, и улыбки в них не было.
    Я споткнулся, попытался остановиться, запутался в плаще и рухнул наземь, покатившись смешным и беспомощным комком к ногам незнакомца как раз в тот момент, когда обессиленный, медленно кренившийся бык наконец повалился на бок. Что-то ударило меня в висок. Я успел услышать пронзительный, по-детски жалобный крик, понял, что кричу от боли я сам, и все погрузилось во тьму.

4

    Боль привела меня в чувство — кто-то сильно ударил меня ногой по ребрам. Я застонал и перевернулся, пытаясь отползти подальше, но мне мешал плащ. Почти в самое лицо мне ткнули факелом, вонючим и коптящим. Знакомый молодой голос гневно произнес:
    — Да ведь это мой плащ, клянусь Господом! Хватайте его! Живо! Будь я проклят, если прикоснусь к этому паршивцу — от него смердит.
    Меня окружили со всех сторон: ноги, шаркающие по заиндевелой земле, мечущийся свет факелов, любопытные, сердитые или просто безразличные мужские голоса. Здесь были и верховые: они держались края толпы, и лошади их беспокойно били копытами на холоде.
    Я с трудом поднялся на четвереньки, поморгал, прислушиваясь к голосам. Голова у меня раскалывалась от боли; в неровном свете факелов все происходящее казалось нереальным и словно бы рваным, будто действительность и сон мучительно смешались и переплелись в моем сознании. Огонь, голоса, корабельная качка, падающий белый бык…
    Чья-то рука сдернула с меня плащ. Вместе с плащом с меня сорвали и часть прогнивших мешков, обнажив плечо и бок до пояса. Еще кто-то схватил меня за руку и ревком поставил на ноги. Другой рукой неизвестный грубо схватил меня за волосы и дернул вниз, заставляя поглядеть на стоявшего надо мной мужчину. Мужчина был высокий и молодой, со светло-каштановыми волосами, которые в свете факелов отсвечивали рыжиной, и лицом, обрамленным элегантной бородкой. Голубые глаза глядели на меня с презрением и злостью. Несмотря на холод, на нем не было плаща. В левой руке он сжимал хлыст.
    — Собачье отродье, — с отвращением фыркнул он, смерив меня взглядом. — От него смердит. Похоже, плащ мне придется сжечь. За это я с тебя шкуру спущу, недоносок. Ты, наверное, и лошадь хотел украсть?
    — Нет, господин. Клянусь, я взял только плащ. Но я бы его вернул, честное слово.
    — И застежку?
    — Застежку?
    — Твоя застежка все еще в плаще, милорд, — произнес человек, державший меня.
    — Я просто взял его на время, чтобы согреться… Было так холодно, что я… — поспешил объяснить я.
    — Выходит, ты решил оставить замерзать моего коня?
    — Я думал, что это не повредит ему, господин. В сарае было тепло. Я бы положил плащ на место, правда положил бы.
    — Чтобы я надел его после тебя, вонючий крысеныш? Только за это тебе надо перерезать глотку.
    Кто-то — один из всадников — сказал:
    — Да брось ты. Всего-то вреда, что плащ придется отправить завтра суконщику. Несчастный мальчишка едва одет, а мороз такой, что замерзнет и саламандра. Отпусти его.
    — По крайней мере, — сквозь зубы процедил молодой офицер, — я согреюсь, вздув его как следует. А ну, не вырывайся. Держи его крепче, Кадал.
    Хлыст взметнулся вверх. Человек, державший меня, перехватил меня покрепче, когда я попытался увернуться, но прежде чем опустился хлыст, чья-то тень заслонила свет факела, и запястья молодого человека легко коснулась сильная рука.
    — Что происходит? — спросил незнакомый голос.
    Словно повинуясь приказу, все замолкли. Молодой человек уронил руку с хлыстом и обернулся.
    Услышав голос вновь прибывшего, державший меня слуга ослабил хватку, и я вывернулся из его рук. Возможно, мне бы удалось проскользнуть между людьми, лошадьми и попытаться удрать, но скорее всего верховые догнали бы меня в считанные секунды. Однако я и не думал удирать. Я вовсю глазел на подошедшего мужчину.
    Он был высок ростом, на целых полголовы выше лишившегося плаща лорда. Мужчина стоял спиной к факелам, и я не мог как следует рассмотреть его. Слепящие языки пламени расплылись и затрепетали у меня перед глазами; голова мучительно ныла, а мороз вновь набросился на меня, будто хищный зверь. Я видел только высокую темную фигуру, бесстрастное лицо и рассматривавшие меня темные, почти черные глаза.
    — Это был ты! — задохнулся я. — Ты же видел меня, верно? Я бежал тебе на помощь, но споткнулся и упал. Я не удирал… скажи ему, милорд, прошу тебя. Я хотел вернуть плащ, прежде чем он вернется. Пожалуйста, объясни ему, что случилось!
    — О чем ты говоришь? Что я должен объяснить?
    Я заморгал от слепящего света факелов.
    — О том, что произошло только что. Это же был ты… Ты убил быка?
    — Я что сделал?
    Было и так тихо, но теперь наступила полная тишина, нарушаемая лишь дыханием придвинувшихся ближе мужчин и беспокойного позвякивания упряжи.
    — Какого быка? — резко спросил молодой человек.
    — Белого быка, — ответил я. — Он перерезал ему горло, и кровь забила словно фонтаном. Именно тогда я и испачкал твой плащ. Я пытался…
    — Проклятье, откуда тебе известно о быке? Где ты был? Кто тебе рассказал?
    — Никто, — удивился я. — Я все видел собственными глазами. Неужели это такая тайна? Сперва я подумал, что сплю, меня клонило в сон после хлеба с вином…
    — Клянусь светом! — воскликнул молодой человек, и его крик подхватили остальные: толпа разразилась гневными возгласами: «Убить его — и дело с концом… Он лжет… Лжет, чтобы спасти свою жалкую шкуру… Наверняка он шпионил…»
    Высокий незнакомец молчал, не сводя с меня глаз. Гнев окружающих заразил и меня, и я горячо обратился прямо к нему:
    — Я не шпион и не вор! Хватит с меня всего этого! Неужели я должен был замерзнуть насмерть, чтобы спасти жизнь лошади?
    Кто-то положил мне руку на плечо, но я стряхнул ее движением, достойным моего деда.
    — Я не нищий, милорд. Я — свободный человек и пришел предложить свою службу Амброзию, если он согласится взять меня к себе. Вот зачем я прибыл сюда из моей страны и… и я потерял свою одежду по чистой случайности. Возможно, я молод, но я знаю многое, что может быть ему полезно, и я говорю на пяти языках… — Мой голос дрогнул. За моей спиной раздался сдавленный смех. Крепко сжав челюсти, чтобы унять стук зубов, я сделал глубокий вдох и с почтением добавил: — Я лишь прошу приютить меня сейчас, милорд, и подсказать, где я могу найти Амброзия утром.
    На этот раз повисла такая плотная тишина, что казалось, ее можно разрезать ножом. Я услышал, как лишившийся плаща молодой человек набрал в грудь воздух, собираясь что-то сказать, но незнакомец остановил его мановением руки. Судя по тому, как все подчинялись ему, он был их начальником.
    — Погоди. Он вовсе не дерзок. Взгляни на него. Люций, подними повыше факел. А теперь скажи, как тебя звать?
    — Мирддин, мой господин.
    — Ладно, Мирддин, я выслушаю тебя, но говори ясно и коротко. Расскажи мне все об этом быке. С самого начала. Ты видел, как мой брат поставил лошадь в сарай, и ты снял с нее плащ, чтобы согреться. Продолжай с этого места.
    — Да, мой господин, — согласился я. — Я взял из седельной сумки вина и еды…
    — Так ты имел в виду мои хлеб и вино? — возмущенно вмешался молодой человек.
    — Да, господин. Мне очень жаль, что так вышло, но я ничего не ел целых четыре дня.
    — Хватит об этом, — оборвал меня военачальник, — продолжай.
    — Я спрятался в куче хвороста за углом сарая и, верно, заснул. Проснувшись, я увидел быка, вон там, у стоячего камня. Он пасся почти беззвучно. Затем появился ты, с веревкой в руках. Бык бросился на тебя, но ты набросил ему на шею веревку, а потом запрыгнул ему на спину и, заломив быку голову, прикончил животное ножом. Кровь была повсюду. Я побежал на помощь. Не знаю, чем бы я мог подсобить, но я все равно побежал. Затем я наступил себе на плащ и упал. Вот и все.
    Я умолк. Переступила с ноги на ногу лошадь, кто-то кашлянул. Никто не отваживался заговорить. Мне показалось, что Кадал, слуга, державший меня, немного отодвинулся.
    — Возле стоячего камня? — очень спокойно произнес военачальник.
    — Да, господин.
    Он повернул голову. Люди и лошади стояли совсем рядом с камнем, который виднелся за их спинами, освещенный огнем факелов на фоне ночного неба.
    — Разойдитесь, пусть он увидит, — приказал высокий военачальник, и люди расступились.
    До камня было шагов десять — двенадцать. Земля у его подножья была утоптана подковами и сапогами. Крови не было. Там, где я видел, как рухнул наземь белый бык, заливая все вокруг хлеставшей из горла кровью, белела схваченная морозом трава и лежала тень от камня.
    Человек с факелом наклонил огонь так, чтобы свет упал на камень. Отсвет лег на лицо моего собеседника, и я впервые смог рассмотреть его. Он оказался старше, чем я поначалу подумал; лицо его избороздили морщины, а густые брови хмурились. Глаза незнакомца были темные, а не голубые, как у его брата, и он оказался намного грузнее, чем я предполагал вначале. На вороте и запястьях у него сверкало золото, а тяжелый плащ ниспадал с плеч до самых пят.
    — Это был не ты, — запинаясь, вымолвил я. — Прости, теперь я понимаю, что видел сон. Никто бы не осмелился выйти с веревкой и коротким ножом против быка… и ни один человек не смог бы заломить голову быку и перерезать ему горло… это было одно из моих… это был сон. Теперь я вижу, что ошибся. Я… я подумал, что ты — тот человек в высокой шапке. Прости.
    Мужчины зашептались, но уже не угрожающе. Молодой командир обратился ко мне совсем иным тоном, чем говорил раньше:
    — На кого был похож тот «человек в высокой шапке»?
    — Не надо. Не сейчас, — вмешался его брат. Он взял меня рукой за подбородок и взглянул мне в глаза. — Ты сказал, что тебя зовут Мирддин. Откуда ты?
    — Из Уэльса, мой господин.
    — Ага. Выходит, ты тот мальчишка, которого привезли из Маридунума?
    — Да. Так ты знаешь обо мне? Ох! — Наверное, холод и замешательство помутили мой рассудок, так что только сейчас меня озарило то, о чем я должен был догадаться гораздо раньше. Меня пробрала дрожь, словно нервного пони, и все мое существо заполнило странное ощущение; я даже не знал, чего в нем было больше: страха или необычного волнения. — Ты, наверное, граф Британский. Должно быть, ты сам Амброзий.
    Он не стал утруждать себя ответом.
    — Сколько тебе лет?
    — Двенадцать, мой господин.
    — Так кто ты такой, Мирддин, чтобы предлагать мне свою службу? Что ценного ты можешь мне предложить? Почему мне не следует покончить с тобой прямо сейчас и не позволить вот этим господам вернуться в тепло?
    — Кто я такой, господин, не имеет значения. Я внук короля Южного Уэльса, но он мертв. Мой дядя Камлах стал теперь королем, однако это мне тоже не поможет: он желает моей смерти. Так что как заложник я тебе тоже не пригожусь. Не важно, кто я, важно, что я собой представляю. У меня есть что предложить тебе, милорд. В этом ты убедишься, если позволишь мне дожить до утра.
    — Ах да, ценные сведения и пять языков. А еще, по-видимому, сны. — Слова были насмешливы, хотя Амброзий и не думал улыбаться. — Значит, ты внук старого короля? И Камлах не твой отец? И уж конечно, не Дивед? Я и не знал, что у старика был внук, кроме ребенка Камлаха. Со слов моих шпионов я решил, что ты его бастард.
    — Иногда он выставлял меня своим бастардом, чтобы, по его словам, скрыть позор моей матери; хотя она никогда не считала это позором, а уж кому, как не ей, это знать. Моей матерью была дочь старого короля, Ниниана.
    — Ага. — И после короткой паузы: — Была?
    — Она жива, но сейчас удалилась в обитель Святого Петра. Можно сказать, что она стала монахиней уже много лет назад, но покинуть дворец ей позволили только после смерти старого короля.
    — А твой отец?
    — Она никогда не говорила о нем ни со мной, ни с кем-нибудь другим. Люди судачили, что я родился от Князя тьмы.
    Я ожидал, что после услышанного он, как и все, сложит охранительный знак или быстро оглянется через плечо. Он не сделал ни того, ни другого. Он рассмеялся.
    — Тогда нет ничего удивительного в том, что ты предлагаешь королям вернуть их королевства и видишь богов под звездами. — Амброзий повернулся, взмахнув широким плащом. — Пусть кто-нибудь возьмет его с собой. Утер, верни-ка ты ему плащ, пока он не умер от холода у нас на глазах.
    — Ты полагаешь, что я дотронусь до плаща после него, даже если бы он был самим Князем тьмы? — возмущенно вопросил Утер.
    — Если ты будешь гнать это свое несчастное животное, как обычно, — засмеялся Амброзий, — то не замерзнешь и без одежды. А если твой плащ окроплен кровью быка, значит, сегодняшней ночью он не для тебя, правда?
    — Ты богохульствуешь?
    — Я? — с холодным безразличием переспросил Амброзий.
    Его брат открыл было рот, чтобы ответить, но передумал, пожал плечами и запрыгнул в седло своего жеребца. Кто-то бросил мне его плащ, пока я дрожащими руками снова закутывался в него, подхватил меня и, кое-как завернув в тяжелую ткань, словно мешок перебросил другому всаднику, как раз разворачивавшему коня. Амброзий вскочил в седло крупного вороного:
    — Поехали.
    Вороной жеребец сорвался с места, и плащ Амброзия взвился по ветру. Серый его брата понесся следом. Остальные всадники кавалькады растянулись в цепь, рысью пошедшую назад в город.

5

    Штаб Амброзия располагался в городе. Позже я узнал, что на самом деле этот город вырос вокруг лагеря, где Амброзий с братом в течение нескольких лет собирали и обучали армию, так долго бывшую мифической угрозой для короля Вортигерна. Теперь же с помощью короля Будека и войск из половины стран, составлявших Галлию, угроза постепенно становилась реальной.
    Будек был королем Малой Британии и кузеном Амброзия и Утера. Именно он двадцать лет назад приютил двух братьев: Амброзию было тогда десять лет, а Утера еще не отлучили от груди кормилицы — когда их из предосторожности увезли за море после того, как Вортигерн убил их старшего брата, законного короля. Собственный замок Будека был возведен из камней, оставшихся после постройки лагеря Амброзия на расстоянии нескольких саженей от него. Вокруг двух цитаделей возник город: скопление домов, мастерских и хижин, окруженных стеной и рвом для защиты. Будучи уже в преклонных годах, Будек объявил Амброзия своим наследником, дал ему титул графа Британского, а заодно и сделал военачальником надо всеми своими полками. Прежде считалось, что братья останутся в Малой Британии и станут править ею после смерти Будека. Но теперь, когда власть Вортигерна над Большой Британией ослабла, а Амброзий получил существенную помощь людьми и деньгами, ни для кого не являлось секретом, что он задумал прибрать к рукам Южную и Западную Британию, а Утер — великолепный воин уже в свои двадцать лет — будет, как надеялись, править Малой Британией, и таким образом по крайней мере еще на одно поколение удастся сохранить римско-кельтский барьер двух королевств против накатывающих с севера варварских орд.
    Вскоре я обнаружил, что хотя бы в одном Амброзий был истым римлянином. Первое, что со мной сделали после того, как свалили меж двух часовых у входа в его внешний покой, — это схватили, раздели и отправили в баню; я был настолько обессилен, что не мог уже ни задавать вопросы, ни протестовать. Здесь-то отопительная система работала; от горячей воды валил пар, и мое замерзшее тело целых три минуты с болью и восторгом привыкало к ее жару. Человек, привезший меня домой — им оказался Кадал, один из личных слуг Амброзия, — собственноручно искупал меня. Проделал он все это по личному указанию Амброзия, о чем и сообщил в немногих словах, отмывая, умащивая и обсушивая меня. После чего помог мне облачиться в чистую тунику из белой шерсти, лишь на пару размеров больше, чем было бы мне по росту.
    — Это для того, чтобы быть уверенным, что ты не удерешь снова. Он хочет поговорить с тобой, и не спрашивай почему. Тебе нельзя носить такие сандалии в этом доме. Одной Дие известно, где тебя в них носило. Впрочем, ясное дело, где ты в них ходил. В коровнике, да? Можешь ходить босиком, полы теплые. Ну вот, по крайней мере ты чист. Есть хочешь?
    — Ты шутишь?
    — Тогда пойдем. Кухня вон там. Хотя если ты и впрямь незаконнорожденный внук короля или что ты там ему наболтал, то, наверное, чураешься есть на кухне?
    — Придется разок потерпеть.
    Он бросил на меня хмурый взгляд, но потом ухмыльнулся.
    — А храбрости тебе не занимать, надо отдать тебе должное. Ты неплохо смог за себя постоять там, у камня. Ума не приложу, как тебе удалось так складно все придумать. Взял их и огорошил. Когда Утер тебя сцапал, я за твою жизнь не дал бы и пары булавок. Как бы то ни было, ты обвел их вокруг пальца.
    — Я сказал правду.
    — О, конечно, конечно. Что ж, скоро ты сможешь еще раз поведать свою историю, и постарайся, чтоб звучала она поубедительней, а то он терпеть не может людей, которые попусту отнимают у него время, понимаешь?
    — Сегодня?
    — Вот именно. Сам узнаешь, если ты доживешь до утра, он не особенно много времени тратит на сон. И если уж на то пошло, так и принц Утер тоже; впрочем, он не то чтобы так уж трудится. Во всяком случае, он проводит ночи не над бумагами, а усилия, сколь огромными бы они ни были, предпочитает прилагать на другом поприще. Пошли.
    Еще за несколько шагов до кухни в нос мне ударил запах горячей пищи, вскоре я услышал и шипение сковородок.
    Кухня была просторной; она показалась столь же величественной, как обеденный зал во дворце деда в Уэльсе. Пол был выложен гладкой красной плиткой, а в торцах на возвышениях помещались огромные очаги. Вдоль стен протянулись разделочные столы, под которыми были сложены емкости с маслом и вином, а над ними — полки и стойки для утвари и блюд. Заспанный мальчишка у очага разогревал масло в сковороде на длинной ручке; в топке пылал уголь, на разогретой плите томился горшок с супом, на решетке потрескивали и плевались салом колбаски, а откуда-то доносился запах жарящегося цыпленка. Я заметил, что, несмотря на кажущееся неверие Кадала в мою историю, еду мне подали на самианской тарелке тонкой работы, с таких, наверное, ели за столом самого Амброзия, а вино налили в стеклянный кубок из красного, обливной майолики, кувшина с резной пробкой и табличкой «Запас». Постелили даже белую салфетку тонкого полотна.
    Поваренок (его, верно, подняли, чтобы приготовить мне поесть) даже не поинтересовался, для кого он старается. Положив еду на тарелки, он торопливо выгреб золу из топки, чтобы утром плита была чистой, еще быстрее поскреб сковородки, а затем, взглядом попросив разрешения у Кадала, зевая, отправился досыпать. Кадал сам прислуживал мне, он даже принес свежего горячего хлеба из пекарни, где как раз испекли первую партию на утро. Суп представлял собой похлебку из моллюсков, которую едят в Малой Британии чуть ли не каждый день. От тарелки шел ароматный пар, и мне показалось, что я в жизни не ел такой вкуснятины, пока не попробовал цыплят, обжаренных в масле, с хрустящей корочкой, а потом колбаски: начиненные мясом, сдобренным специями и луком. Я насухо вытер тарелку свежим хлебом и замотал головой, когда Кадал подал мне блюдо с сушеными финиками, сыром и медовиками:
    — Нет, спасибо.
    — Наелся?
    — Да, конечно. — Я отодвинул тарелку. — Лучше я ничего в жизни не ел. Благодарю.
    — Что ж, правду говорят, что голод — лучшая приправа. Хотя я и допускаю, что кормят здесь неплохо.
    Кадал принес воды и полотенце и подождал, пока я вымою и оботру руки.
    — Теперь даже я готов поверить в то, что ты нарассказывал.
    — Что ты имеешь в виду? — посмотрел я на него.
    — На кухне таким манерам не обучают, это уж точно. Готов? Тогда пошли; Амброзий приказал побеспокоить его, даже если он будет занят.
    Впрочем, когда мы вошли в его комнату, Амброзий не работал. Большой мраморный стол итальянской работы был завален свитками, картами и письменными принадлежностями, а сам граф Британский сидел в большом кресле за столом, немного отодвинувшись, подперев кулаком подбородок и глядя на огонь в жаровне, которая наполняла комнату теплом и слабым ароматом яблоневого дерева.
    Он не поднял головы, когда Кадал заговорил со стражем, который пропустил меня, бряцнув оружием.
    — Мальчик, мой господин, — произнес Кадал совсем иным тоном, чем говорил со мной.
    — Спасибо, можешь идти спать, Кадал.
    — Благодарю, господин.
    Слуга вышел. Лишь только когда кожаный полог опустился на место у него за спиной, Амброзий повернул голову. Несколько минут он молча осматривал меня с головы до ног, после чего кивнул на табурет:
    — Садись.
    Я повиновался.
    — Вижу, тебе нашли во что одеться. Тебя накормили?
    — Да, благодарю, господин.
    — Теперь тебе достаточно тепло? Пододвинь табурет поближе к огню, если хочешь.
    Амброзий выпрямился в кресле и откинулся на спинку, положив руки на резные подлокотники в виде львиных голов. Между нами на столе стояла лампа, яркий ровный свет которой совершенно изгладил из моей памяти какое бы то ни было сходство между Амброзием и явившимся мне в видении незнакомцем.
    Сейчас, оглядываясь назад через столько лет, мне трудно вспомнить, каким показался мне Амброзий в тот первый день. В то время ему было немногим более тридцати, но в мои двенадцать лет этот возраст, разумеется, казался мне весьма почтенным. Думаю, он и вправду выглядел старше своих лет: естественное следствие той жизни, какую он вел, и тяжкого бремени ответственности, какое легло на его плечи, когда он был ненамного старше меня.
    Глаза Амброзия — когда он того желал — прятались среди морщин, а между бровей залегли две глубокие складки, свидетельствовавшие о решительности и, вероятно, вспыльчивом нраве; рот обычно был сжат в плотную линию, и улыбка на этих устах была нечастым гостем. Густые, темные, как и волосы, брови обычно хмурились и нередко грозно затеняли глаза. От левого уха и до середины скулы лицо пересекал тонкий белый шрам. Нос с высокой переносицей и горбинкой делал его похожим на римлянина, но кожа Амброзия скорее потемнела от солнца, нежели имела природный оливковый оттенок, и в его глазах или в их выражении было что-то, что говорило, что перед тобой смуглый кельт, а не римлянин. Я видел перед собой суровое лицо, лицо, которое (как я позднее узнал) могло исказиться разочарованием или гневом или отвердеть, когда он пытался обуздать свой нрав или скрыть чувства, но такое лицо внушало доверие. Амброзий был не из тех, кого легко любить, и уж конечно, не из тех, кто нравится, — его можно было или ненавидеть, или преклоняться перед ним. С ним либо сражались, либо шли за ним без оглядки. Третьего не дано; каждый, кто сталкивался с Амброзием, терял покой.
    Все это мне еще только предстояло узнать. Сейчас мне вспоминается лишь немногое из того, что я думал о нем в тот вечер. Ясно помню лишь глубокие глаза, смотревшие на меня поверх светильника, и руки, лежавшие на львиных головах. Но зато я помню каждое слово, произнесенное им.
    — Мирддин, сын Нинианы, — начал он, смерив меня взглядом, — дочери короля Южного Уэльса… и знаток, как мне сказали, дворцовых тайн Маридунума?
    — Я… разве я говорил это? Я лишь сказал, что жил во дворце и иногда кое-что слышал.
    — Мои люди переправили тебя через Узкое море только потому, что ты упомянул о тайнах, которые могут быть мне полезны. Разве не так?
    — Господин, — заговорил я с некоторым отчаянием, — я не знаю, что может быть для тебя полезным. Я говорил с ними языком, который, по-видимому, был им понятен. Я думал, что они собирались убить меня. Я спасал свою жизнь.
    — Понимаю. Что ж, теперь ты в безопасности. Почему ты сбежал из дому?
    — Потому что после того, как скончался мой дед, мне было опасно оставаться во дворце. Моя мать собиралась постричься и монахини, а дядя Камлах уже однажды пытался убить меня, а его слуги убили моего друга.
    — Твоего друга?
    — Моего слугу. Его звали Сердик. Он был рабом.
    — Ах да. Мне говорили об этом. Мне также сказали, что ты поджег дворец. Тебе не кажется, что это… чересчур?
    — Возможно. Но кто-то должен был воздать ему честь. Он принадлежал мне.
    Брови Амброзия поползли вверх.
    — Ты говоришь об этом как о поводе или об обязанности?
    — Господин? — обескураженно переспросил я, затем, подумав, медленно произнес: — Думаю, это было и то, и другое.
    Амброзий посмотрел на свои руки. Он убрал их с подлокотников и скрестил на столе перед собой.
    — Твоя мать… принцесса, — сказал он, будто эта мысль прямо следовала из нашего разговора. — Они и ей причинили вред?
    — Конечно, нет!
    Он поднял голову на мой возмущенный тон, и я поспешил объяснить:
    — Прости, милорд, я хотел лишь сказать, что если бы они собирались причинить ей вред, то как бы я мог убежать? Нет, Камлах никогда не причинит ей вреда. Я же говорил тебе, что она уже долгие годы желала удалиться в обитель Святого Петра. Не припомню, чтобы она отказала в приюте какому-нибудь христианскому священнику, забредшему в Маридунум, и даже сам епископ, когда приезжал из Каэрлеона, всегда останавливался во дворце. Но мой дед не позволял ей уйти в монастырь. Из-за этого они часто ссорились с епископом… и еще из-за меня. Епископ хотел меня окрестить, а дед и слышать об этом не желал. Наверное, он хотел купить такой ценой согласие моей матери выйти замуж за человека, которого он подберет ей в мужья, или признание в том, кто мой отец. Но она не соглашалась и не открыла ему правду. — Я умолк, опасаясь, не слишком ли много я болтаю, но Амброзий не отводил от меня пристального взора и, казалось, внимательно слушал. — Мой дед поклялся, что она никогда не достанется церкви, — добавил я, — однако сразу после его смерти она попросила Камлаха, и тот согласился. Он и меня запер бы в монастырь; поэтому я и убежал.
    Амброзий кивнул:
    — Куда ты направлялся?
    — Не знаю. Тогда, в лодке, Маррик правильно сказал, что мне пришлось бы пойти к кому-нибудь. Мне всего двенадцать лет, и, поскольку я не могу быть хозяином самому себе, мне нужно найти покровителя. Я не хотел, чтобы им стал Вортигерн или Вортимер, но я не знал, куда еще мне податься.
    — Итак, ты убедил Маррика и Анно сохранить тебе жизнь и привезти тебя ко мне?
    — Не совсем, — честно признался я. — Поначалу, не зная, куда они направлялись, я просто сказал первое, что пришло мне на ум, чтобы спасти себе жизнь. Я отдал себя в руки бога, который привел меня на их тропу, а потом и на корабль. Поэтому я убедил их перевезти меня через море.
    — Ко мне?
    Я кивнул. Огонь в жаровне мигнул, и вокруг затанцевали тени. Тень пробежала по щеке Амброзия, и показалось, что он улыбнулся.
    — Почему же ты не обождал, пока они не сделают это? Зачем было прыгать с корабля? Зачем рисковать замерзнуть насмерть посреди поля?
    — Да ведь я боялся, что в конце концов они не захотят привезти меня к тебе. Я подумал, что они могут догадаться, как… насколько малый интерес я для тебя представляю.
    — Поэтому ты рискнул сойти на берег зимней ночью, в чужой стране, а бог бросил тебя прямо к моим ногам. Сдается мне, ты и твой бог — вместе довольно могущественное сочетание. Похоже, у меня нет выбора.
    — Мой господин?..
    — Возможно, ты прав и можно сыскать способ, каким ты сможешь послужить мне. — Он снова посмотрел на стол, взял перо и повертел в пальцах, как бы изучая его. — Но ответь мне сперва, почему тебя назвали Мирддином? Ты говорил, что твоя мать так и не сказала, кто был твой отец? Даже не намекнула? Может быть, она назвала тебя его именем?
    — Нет, господин. Имя Мирддин здесь ни при чем. Это один из древних богов — его святилище как раз перед воротами обители Святого Петра. Он был богом горы, расположенной неподалеку, и, как говорят, — других мест за пределами Южного Уэльса. Но у меня есть и другое имя. — Тут я заколебался. — Я никому прежде не говорил об этом, но я уверен, что это имя моего отца.
    — И какое же это имя?
    — Эмрис. Я слышал, как она однажды разговаривала с ним ночью, много лет назад, когда я был совсем маленьким. Но я не забыл. Было что-то в ее голосе. Такое сразу поймешь.
    Перо замерло в его руках. Амброзий взглянул на меня из-под насупленных бровей.
    — Разговаривала с ним? Выходит, это был кто-то из обитателей дворца?
    — О нет, ты меня не так понял. Это происходило не наяву.
    — Ты хочешь сказать, что это был сон? Видение? Подобно тому, как ты видел быка сегодня ночью?
    — Нет, господин. Я не стал бы называть это сном — это было реально, но сама реальность была иной. Со мной так иногда бывает. Но в тот раз, когда я услышал мою мать… Во дворце есть гипокауст, им уже многие годы не пользуются. Позже его забили землей, но когда я был юн… когда я был маленьким… я обычно заползал в подпол, чтобы спрятаться от людей. Я хранил там свои сокровища, ну, знаешь, безделушки, которые дети собирают, а взрослые выбрасывают, если находят.
    — Знаю. Продолжай.
    — Правда? Я часто ползал в подполе, и вот однажды ночью я пробирался под ее покоем и услышал, как она вслух разговаривала сама с собой, словно молилась. Помню, она произнесла «Эмрис», остальное стерлось из памяти. — Я посмотрел на Амброзия. — Знаешь, бывает так, что свое имя улавливаешь даже тогда, когда невозможно разобрать другие слова. Я тогда подумал, что она молилась за меня, но, повзрослев, вспоминая услышанное, я стал считать, что моего отца, должно быть, звали Эмрисом. Понимаешь, меня мать звала Мерлином. В ее голосе было что-то странное… и потом, она никогда не называла меня Эмрисом.
    — Почему она звала тебя Мерлином?
    — По названию сокола.
    — Тогда и я буду звать тебя Мерлином. Ты наделен смелостью и глазами, которым, по-видимому, открыты дальние дали. Однажды мне могут понадобиться твои глаза. Но сегодня мы начнем с более прозаических вещей. Расскажи мне о своем доме. Что он собой представляет?
    — Если я буду служить тебе… то, конечно, расскажу обо всем, что знаю… Но… — Я заколебался, и он продолжил за меня:
    — Но тебе нужно мое обещание, что когда я завоюю Британию, то не причиню вреда твоей матери? Я обещаю тебе. Она будет в безопасности так же, как и любой мужчина или женщина, которых ты попросишь пощадить, потому что они были добры к тебе.
    Я ошеломленно уставился на него:
    — Ты… ты очень великодушен.
    — Если я покорю Британию, то смогу позволить себе быть великодушным. Хотя, наверное, мне стоит сделать оговорку. — Он улыбнулся. — Ты поставишь меня в трудное положение, если попросишь помиловать твоего дядю Камлаха.
    — Об этом не может быть и речи, — ответил я. — Когда ты завоюешь Британию, он будет уже мертв.
    Наступила тишина. Его губы разомкнулись, но, по-моему, он передумал и сказал вовсе не то, что хотел вначале:
    — Я сказал, что мне однажды могут понадобиться твои глаза. Теперь, когда я дал тебе слово, давай побеседуем. Не обращай внимания, если вещи, о которых мы будем говорить, покажутся тебе не стоящими обсуждения. Позволь мне судить об этом.
    После мы долго беседовали. Тогда мне не показалось странным ни то, что он говорил со мной как с равным, ни то, что он провел со мной полночи, задавая вопросы, ответы на которые, хотя бы отчасти, мог получить от своих шпионов. Думаю, не менее двух раз приходил раб, чтобы безмолвно доложить углей в жаровню, и один раз послышалось бряцание оружия и команды часовым, сменяющимся у двери. Амброзий спрашивал, подбадривал, слушал, а иногда что-то записывал на дощечке перед собой или просто сидел и смотрел на меня, подперев кулаком подбородок, но большей частью не сводил с меня свой прямой взгляд из-под нависших бровей.
    Когда я колебался или начинал говорить о вещах, не имеющих отношения к делу, или путался из-за накатывавшей на меня усталости, он помогал мне наводящими вопросами, ведшими к какой-то неизвестной мне цели, как погонщик мулов удерживает на дороге своих животных.
    — Кстати, о крепости на реке Сейнт, в которой твой дед встречался с Вортигерном. Как далеко к северу она от Каэрлеона? По какой дороге? Расскажи мне о дороге… Как можно добраться до крепости от моря?
    А затем:
    — Башня, в которой обосновался верховный король, Башня Максима — Максена, по-твоему… Расскажи мне о ней. Сколько там было размещено людей? Какая дорога ведет оттуда к гавани?..
    Или:
    — Ты говоришь, что королевский кортеж сделал привал в долине, южнее Снежной горы, и короли уединились. Твой слуга Сердик сказал, что они осматривали старый бастион на утесе. Опиши мне это место… Какова высота утеса? Как далеко видно с его вершины на север, на юг и на восток…
    И еще:
    — А теперь подумай о приближенных твоего деда. Сколько из них верны Камлаху? Назови их имена. Сколько у него людей? Кто у него в союзниках? Сколько их? Сколько у них бойцов?
    А потом вдруг:
    — Теперь скажи мне вот что. Откуда тебе стало известно, что Камлах собирается к Вортимеру?
    — Он сказал об этом моей матери, — ответил я. — У смертного одра моего деда. Я это слышал. Об этом ходили слухи, и я знал, что он ссорился с дедом, но никто ничего не знал наверняка. Даже моя мать лишь подозревала о его намерениях. Но как только король умер, он ей все рассказал.
    — Он прямо так и заявил об этом? Как же тогда получилось, что Маррик и Анно не слышали ничего, кроме слухов о ссоре?
    Усталость и длительные расспросы притупили мою бдительность. Прежде чем подумать, я неосторожно ответил:
    — Он не объявлял об этом. Он сказал только ей. Кроме них, в комнате никого не было.
    — За исключением тебя? — Его голос изменился, и я вскочил с табурета. Амброзий внимательно следил за мной из-под нависших бровей. — Кажется, ты говорил, что подпол заложили?
    Я молча сел, не сводя с него глаз. Ничего не приходило в голову.
    — Тебе не кажется странным, — ровным голосом продолжал он, — что Камлах сообщил о своем решении твоей матери при тебе, хотя он не мог не знать, что ты его враг? После того, как его люди только что убили твоего слугу? И потом: когда он раскрыл тебе свои тайные замыслы, как тебе удалось выбраться из дворца и, попав в руки моих людей, «заставить» их взять тебя с собой ко мне?
    — Я… — Я запнулся. — Мой господин, ты же не думаешь, что я… милорд, я же сказал тебе, что не шпионил. Я… все, что я тебе говорю, — правда. Он действительно так говорил, клянусь.
    — Будь осторожен. От того, сказал ли ты правду, многое зависит. Тебе рассказала твоя мать?
    — Нет.
    — Значит, это пересуды рабов? Только и всего?
    — Я слышал это собственными ушами, — в отчаянии произнес я.
    — Тогда где ты был?
    Наши взгляды встретились. Не совсем понимая почему, я сказал правду:
    — Мой господин, я спал в холмах в шести милях от дворца.
    Повисло молчание, самое продолжительное в нашем разговоре. Я слышал потрескивание углей в жаровне, где-то залаяла собака. Мне показалось, что Амброзий вот-вот даст волю гневу.
    — Мерлин…
    Я поднял глаза.
    — Откуда у тебя дар предвидения? От твоей матери?
    Вопреки моим ожиданиям он мне поверил.
    — Да, но мой дар отличается от ее, — горячо заговорил я. — Она видела лишь то, что интересует женщин, все, связанное с любовью. Затем она испугалась данной ей силы и отказалась от своего дара.
    — А ты не боишься?
    — Я буду мужчиной.
    — А мужчина берет силу и власть там, где они достаются. Да. Ты понял то, что видел сегодня ночью?
    — Быка? Нет, мой господин, я понял лишь то, что мне открылась какая-то тайна.
    — Что ж, однажды ты ее узнаешь, но не сейчас. Слушай.
    За окном пронзительно и заливисто, словно протрубили серебряные трубы, пропел петух.
    — Вот, твои призраки сейчас растают. Тебе давно пора спать. Ты, похоже, полумертв от усталости. — Амброзий встал. Я соскользнул с табурета, и какое-то мгновение он стоял и смотрел на меня сверху вниз. — Когда я отплыл в Малую Британию, мне было десять лет и меня тошнило всю дорогу от берега до берега.
    — Меня тоже.
    Амброзий засмеялся.
    — Тогда ты, наверное, чувствуешь себя таким же измученным, каким был я. — Он тронул колокольчик. Раб распахнул дверь и отступил в сторону. — Сегодня ты будешь спать в моем покое. Проходи.
    Его опочивальня тоже была насквозь римской. Мне предстояло узнать, что в сравнении, скажем, с покоями Утера она была довольно аскетичной, но мальчику, привыкшему к провинциальным нравам маленькой страны, где зачастую многое сработано наспех, эта опочивальня показалась роскошной. Широкая кровать была застелена алыми шерстяными покрывалами и меховым одеялом, на полу лежали овечьи шкуры, а из трех рожков бронзового светильника, выполненных в виде голов дракона и поставленных на высокий треножник высотой в человеческий рост, вырывались языки яркого пламени. Плотные коричневые занавеси защищали от ночного мороза, и в комнате было совершенно тихо.
    Когда я шел следом за Амброзием и рабом мимо стражи — у двери замерли двое часовых; они были неподвижны, словно статуи, если не считать внимательного взгляда, лишенного всякого выражения, который переместился с Амброзия на меня, — мне впервые пришло в голову, что он может быть римлянином и в других отношениях.
    Но он лишь указал на нишу, скрытую за коричневыми занавесями, где находилась еще одна постель. Я предположил, что там иногда спал раб, чтобы быть под рукой.
    Слуга отбросил полог и показал мне одеяла, сложенные поперек тюфяка, и отличные подушки, набитые овечьей шерстью, после чего отошел к Амброзию.
    Я снял одолженную мне тунику и аккуратно сложил ее. Одеяла были толстые, из новой шерсти и пахли кедровым деревом. Амброзий тихо говорил с рабом, их голоса казались эхом, идущим из дальнего угла глубокого безмолвного грота. Каким блаженством было вновь оказаться в настоящей постели, лежать в теплоте и сытости, в месте, куда даже не доносился шум моря. И в безопасности.
    Мне показалось, что Амброзий пожелал мне доброй ночи, однако я уже погружался в сон и не мог вырваться из его объятий, чтобы ответить. Последнее, что я помню, это лицо раба, неслышно пришедшего погасить светильники.

6

    На следующее утро я проснулся поздно. Раздвинутые занавеси впускали свет серого ветреного дня. Постель Амброзия была пуста. За окном я увидел с четырех сторон обнесенный колоннадой внутренний дворик, с садом посередине, в центре которого бил фонтан — как мне показалось, совершенно беззвучно, но затем я рассмотрел, что струи воды обратились в лед.
    Под своими босыми ногами я ощущал теплые плитки пола. Потянувшись за белой туникой, которую я сложил на табурете возле кровати, я обнаружил, что кто-то заменил ее новой — зеленой, цвета тисовых листьев, и подходящей мне по размеру. Кроме туники, я нашел еще отличный кожаный пояс, пару новых сандалий взамен старых и даже плащ светло-зеленого, как березовые листья, цвета с медной застежкой. На застежке был рисунок: красный эмалевый дракон, точно такой же, как на перстне-печатке, который я видел ночью на руке Амброзия.
    По-моему, тогда я впервые в жизни почувствовал, что выгляжу как принц, и мне показалось странным, что это произошло в то время, когда я считал, что оказался в самом ничтожном положении. Здесь, в Малой Британии, я был никем, не был даже незаконнорожденным принцем, чтобы прикрыться именем королевского бастарда, не имел родственников и совершенно ничего из имущества. Я не говорил ни с кем, кроме Амброзия, а по отношению к нему я был слугой, нахлебником, орудием, какое предстояло использовать; да и жизнь мне оставили только из милости.
    Кадал принес мне на завтрак черного хлеба, соты с медом и горсть сушеных фиг. Я поинтересовался, где Амброзий.
    — Обучает солдат. Или, вернее будет сказать, наблюдает за учениями. Он бывает там каждый день.
    — Как ты думаешь, чего он ждет от меня?
    — Он лишь сказал, что ты можешь оставаться здесь, пока не отдохнешь, и чтобы располагался, как дома. Мне нужно послать кого-нибудь на корабль, поэтому если ты скажешь мне, что из твоих пожитков пропало, я скажу, чтобы это принесли.
    — Там осталось совсем немного вещей, у меня было мало времени на сборы. Две туники и пара сандалий, завернутых в синий плащ, да еще несколько мелочей — брошь, заколка, подаренная мне матерью, и прочее в таком же роде. — Я дотронулся до складок дорогой туники, в которую был облачен. — Вещи намного хуже этой. Кадал, надеюсь, я смогу служить ему. Он не сказал, что ему от меня нужно?
    — Ни слова. Ты же не думаешь, что он поверяет мне свои тайные помыслы, правда? А теперь делай, что он тебе велел, чувствуй себя как дома, держи рот на замке и смотри не попади в беду. Наверное, ты не часто будешь его видеть.
    — Я тоже так думаю. Где я буду жить? — спросил я.
    — Здесь.
    — В этой комнате?
    — Маловероятно. Я имел в виду в доме.
    Я отодвинул тарелку.
    — Кадал, а у милорда Утера есть собственный дом?
    Кадал подмигнул мне. У этого коренастого крепкого мужчины с квадратным обветренным лицом и гривой черных волос были маленькие черные глазки, похожие на оливки. Блеск этих глаз свидетельствовал о том, что он точно знал, о чем я подумал, более того, всем в доме было до мельчайших подробностей известно о произошедшем между мной и принцем прошлой ночью.
    — Нет, у него нет своего дома. Он тоже живет здесь. Можно сказать, бок о бок.
    — Ох…
    — Не беспокойся; ты и с ним не часто будешь видеться. Через неделю-другую он отправляется на север. При такой погоде он быстро остынет… В любом случае он, вероятно, уже забыл о тебе.
    Кадал ухмыльнулся и вышел из комнаты.
    Он был прав. На протяжении последующих двух недель я лишь изредка видел Утера, а потом он отправился с полками на север в экспедицию, задуманную отчасти как военные учения, отчасти как вылазка на поиски провианта. Кадал правильно угадал, что отъезд Утера принесет мне облегчение. Я совсем не сожалел, что оказался вне его досягаемости. Я понимал, что ему не нравилось мое пребывание в доме его брата, но еще больше его раздражало неизменно доброе отношение Амброзия ко мне.
    Я полагал, что редко буду видеть моего покровителя после той первой ночи, когда я рассказал ему все, что знал, но Амброзий присылал за мной почти каждый вечер, когда бывал свободен: иногда для того, чтобы расспросить меня и послушать мои рассказы о доме, иногда, испытывая усталость, он приглашал меня поиграть для него или несколько раз предлагал партию в шахматы. К моему удивлению, оказалось, что играем мы на равных; я не думаю, что он мне поддавался. Амброзий говорил, что давно не играл. Обычным развлечением в его лагере были кости, но он не рискнул бы помериться в них удачей с юным прорицателем. Шахматы же скорее были сродни математике, нежели волшебству, и, следовательно, не так восприимчивы к тайным искусствам.
    Амброзий сдержал свое слово и объяснил мне то, что я увидел в ту ночь у стоячего камня. Думаю, если бы он велел, я бы забыл об увиденном, как о случайном сне. Со временем видение поблекло в моей памяти, и я уже готов был счесть его сном, навеянным холодом, голодом и смутными воспоминаниями о полустертых рисунках на крышке римского сундука в моей комнате в Маридунуме: упавший на колени бык и человек с ножом в руке под звездным куполом неба. Но когда Амброзий заговорил об этом, я понял, что видел больше, чем было изображено на картинке.
    Я видел бога солдат, Слово, Свет, Божественного Пастыря, посредника между единым Богом и человеком. Я видел Митру, пришедшего из Азии тысячу лет назад. По словам Амброзия, он был рожден в пещере посреди зимы, в час, когда пастухи стерегут свои стада и в небе ярко сияют звезды; он был рожден из земли и света и выпрыгнул из скалы с факелом в левой руке и ножом в правой. Митра убил быка, чтобы пролитая кровь дала жизнь и плодородие земле, а затем, когда он в последний раз отведал хлеба с вином, его призвали на небо. Он был богом силы и кротости, мужества и сдержанности. «Солдатский бог, — повторил Амброзий. — Вот почему мы восстановили здесь его культ, чтобы по примеру римских армий объединить вождей и мелких царьков всех языков и верований, кто стал в наши ряды. О мистериях Митры я рассказать тебе не могу, поскольку это воспрещено, но знай, что когда я и мои командиры встретились в ту ночь для церемонии мистерий, твой рассказ о хлебе, вине и убийстве быка означал для нас, что ты видел намного больше того, о чем нам позволено даже говорить вслух. Возможно, однажды ты все узнаешь. Но до тех пор будь осторожен, и если тебя станут расспрашивать о твоем видении, помни, что это был лишь сон. Понимаешь?»
    Я кивнул, но меня внезапно захватило кое-что из сказанного им. Я вспомнил о матери и ее христианских священниках, о Галапасе и колодце Мирддина, о том, что можно увидеть в воде и услышать в ветре.
    — Ты хочешь, чтобы я присоединился к культу Митры?
    — Мужчина берет силу там, где она достается, — повторил он. — Ты сказал, что не знаешь, рука какого бога ведет тебя; возможно, ты ступил на тропу Митры, который привел тебя ко мне. Посмотрим. Как бы то ни было, он останется богом армии, и нам понадобится его покровительство… А теперь принеси арфу и, будь добр, спой для меня.
    Так складывались наши отношения. Он обходился со мной как с настоящим принцем; со мной не обходились так даже в доме моего деда, где я по крайней мере имел на это некоторое право.
    Кадала определили моим личным слугой. Я поначалу думал, что ему это будет в обиду, ведь после того как он прислуживал самому Амброзию, его приставили к какому-то мальчишке, но он, по-видимому, не возражал, и у меня создалось впечатление, что Кадал был даже польщен. Вскоре мы были уже накоротке; поскольку в доме не было других ребят моего возраста, Кадал повсюду сопровождал меня. Мне также дали коня. Сначала мне предложили лошадь из собственной конюшни Амброзия, но, проездив на нем лишь день, я со стыдом должен был попросить коня, более подходившего мне по росту, после чего мне дали невысокого серого жеребца, ростом не больше пони, которого — в приступе тоски по дому — я назвал Астером.
    Так шли первые дни. В сопровождении Кадала я ежедневно выезжал осматривать окрестности; земля по-прежнему была скована морозом, но вскоре мороз сменился дождем — и поля превратились в сплошную разбитую хлябь, а дороги развезло. Днем и ночью над равнинами гулял холодный ветер, взбивая белую пену на серо-стальных волнах Малого моря и покрывая темной влагой северные бока стоячих камней. Однажды я захотел найти камень, клейменный топором, но не смог этого сделать. Зато я нашел другой камень, на котором в определенном освещении можно было различить высеченный кинжал, а еще с одного массивного камня, стоявшего несколько поодаль, из-под лишайника и птичьего помета смотрел распахнутый глаз. При свете дня от камней не веяло таким холодом, но все равно в них оставалось что-то, едва ощутимое, отчего мой пони артачился и не желал идти в ту сторону.
    Естественно, я осмотрел город. В центре возвышался замок короля Будека — каменистый холм, увенчанный высокой стеной. К закрытым и охраняемым воротам вела пологая, сложенная из камня дорога. Я часто видел, как Амброзий или его военачальники поднимались к воротам, но сам никогда не заходил дальше поста у начала подъема. Однако я все же несколько раз видел короля Будека, когда он выезжал из замка со своей свитой. Его волосы и длинная борода почти совсем поседели, но на своем крупном гнедом жеребце король сидел как влитой, словно был лет на тридцать моложе своего возраста; я слышал множество историй о том, как искусно он управляется с мечом и копьем, и о том, как он поклялся отомстить Вортигерну за убийство своего кузена Константина, даже если на это уйдет вся его жизнь.
    По правде, к этому и шло, поскольку для такой маленькой страны собрать армию, способную разбить Вортигерна и саксов, а потом еще и удержать Большую Британию, казалось почти невыполнимым делом. Но скоро, шумели в лагере слухи, уже скоро…
    Каждый день в любую погоду на ровном поле за городскими стенами проходили учения. У Амброзия, как я узнал, теперь было не ополчение, а настоящая армия в четыре тысячи человек. Что до Будека, то содержание стольких ртов уже не раз окупилось сторицей, поскольку не далее чем в тридцати милях его страна граничила с владениями молодого короля, всегда готового поживиться грабежом; этого короля сдерживали лишь слухи о возрастающей силе Амброзия и грозной славе его солдат. Будек и Амброзий всеми силами внушали окрестным правителям мысль о том, что их армия — только оборонительная, и заботились о том, чтобы Вортигерн ничего наверняка не узнал: известия о подготовке вторжения достигали его ушей, как и прежде, в виде слухов, а шпионы Амброзия делали все, чтобы их считали пустыми слухами. На деле Вортигерн верил лишь в то, во что Будек старался заставить его поверить: будто Амброзий и Утер смирились с участью изгнанников, утвердились в Малой Британии в роли наследников Будека и теперь направили все усилия на охрану земель, которые однажды перейдут под их руку.
    Это впечатление подкреплялось тем, что отряды Амброзиева войска отправлялись в экспедиции для пополнения запасов города. Не существовало никакого слишком простого или низменного труда, за какой не брались бы воины Амброзия. Работу, от которой с презрением отвернулись бы даже едва обученные войска моего деда, эти закаленные бойцы выполняли как должное. Они привозили и складывали дрова на городских подворьях. Они добывали и запасали торф, жгли уголь. Они строили кузни и работали кузнецами, производя не только орудия войны, но и орудия для пахоты и сбора урожая, инструменты для строительства зданий — лопаты, плужные лемехи, топоры, косы. Они умели объезжать лошадей, могли выпасать стада и забивать скот, они сооружали повозки; за два часа они разбивали и обносили рвом лагерь, выставляли по периметру часовых, а сняться с лагеря могли и вдвое быстрее. В этой армии был свой отряд военных механиков, чьи мастерские растянулись почти на половину квадратной мили; эти механики могли изготовить все что угодно — от амбарного замка до судна для перевозки войск. Они готовились к высадке вслепую на чужой берег, к тому, чтобы кормиться с этой незнакомой страны и быстро передвигаться по ней в любую погоду.
    — Война кажется потехой под ясным небом, — сказал однажды в моем присутствии Амброзий своим командирам, — только потешным солдатам. Я буду сражаться ради победы, а победив, стану драться за то, чтобы удержать завоеванное. Британия — большая страна. В сравнении с ней этот уголок Галлии — всего лишь лужайка. А потому, друзья мои, воевать мы будем весной и летом, но не отступим с первыми октябрьскими заморозками на зимние квартиры, чтобы отдыхать и точить мечи к следующей весне. Мы продолжим драться — в снегопад, если того потребуют обстоятельства, в дождь и холод, на размякшей глине и на полях, схваченных морозом. И все это время в любую погоду мы должны есть, пятнадцать тысяч человек должны есть — вот так.
    Вскоре после этого, спустя месяц после моего прибытия в Малую Британию, закончились дни моей свободы. Амброзий нашел мне учителя.
    Белазий сильно отличался от Галапаса и от незлого пьяницы Деметрия, состоявшего на должности моего наставника в Маридунуме. Это был человек в расцвете сил, который принадлежал к «деловым людям» Амброзия. Математик и астроном по образованию, он, по-видимому, вел учет в делах моего покровителя. Белазий был наполовину галльским римлянином, наполовину сицилийцем: высокий мужчина с оливковой кожей, черными печальными глазами под густыми ресницами и жестоким ртом. Он обладал ядовитым умом, острым языком и непредсказуемым дурным характером, но никогда не мучил меня капризами. Вскоре я узнал, что могу избежать его сарказма и тяжелой руки, быстро и хорошо делая свою работу, а поскольку учеба давалась мне легко и я учился с удовольствием, мы быстро нашли общий язык и неплохо ладили.
    Как-то в конце марта мы сидели в моей комнате в доме Амброзия над уроками. Белазий держал дом в городе, но не любил говорить о своем жилище, из чего я сделал вывод, что он живет с какой-нибудь маркитанткой и стыдится, что я ее увижу. Большую часть времени он проводил в штабе, но в помещениях возле казны всегда толпилось множество писарей и казначеев, поэтому наши ежедневные занятия проходили в моей комнате. Комнатку мне отвели небольшую, но, на мой взгляд, хорошо обставленную: пол, выложенный красной плиткой, что обжигали тут же в городе, резная мебель, бронзовое зеркало, жаровня и светильник римской работы.
    В тот день светильник горел и в светлые часы, поскольку небо было затянуто свинцовыми тучами, сквозь которые не прорывался ни один луч солнца. Белазий был мной доволен. Мы занимались математикой, и мне выпал один из дней, когда все удается: я без труда решал задачи, которые составлял для меня Белазий, словно поле знаний было открытой лужайкой, через которую вела видная всем прямая тропа.
    Учитель стер ладонью все мои рисунки на воске, отложил дощечку и встал.
    — Сегодня ты хорошо потрудился, что, впрочем, и к лучшему, потому что мне надо уйти раньше.
    Он протянул руку и позвонил в колокольчик. Полог откинулся так быстро, что я понял, что его слуга, должно быть, ждал за дверью. Мальчик принес плащ и, расправив одежду, подал своему господину. Слуга даже взглядом не спросил у меня разрешения; он не сводил с Белазия глаз, в которых читался страх. Мальчик был приблизительно одних со мной лет или немного младше, кудрявые каштановые волосы были коротко острижены и напоминали маленькую шапочку, плотно сидящую на его голове, а серые глаза казались слишком большими для худенького лица.
    Белазий не удостоил слугу ни словом, ни взглядом. Повернувшись к нему спиной, он принял плащ, и мальчик привстал на цыпочки, чтобы заколоть застежку. Поверх его головы Белазий обратился ко мне:
    — Я расскажу графу о твоих успехах. Он будет доволен.
    Выражение его лица как никогда напоминало улыбку. Ободренный этим, я повернулся на своем табурете.
    — Белазий…
    Он остановился на полпути к двери.
    — Ну?
    — Ты наверняка должен знать… Прошу, скажи мне, какие у него намерения на мой счет?
    — Я знаю лишь то, что ты должен заниматься математикой и астрономией и не забывать языки.
    Он говорил ровным монотонным голосом, но в его глазах промелькнуло изумление, и я продолжил:
    — Кем я должен стать?
    — А кем ты хочешь стать?
    Я не ответил. Белазий кивнул, словно мое молчание и было ответом на этот вопрос.
    — Если бы он хотел, чтобы ты поднял меч под его знамя, ты был бы сейчас на учениях.
    — Но… я живу здесь вот так, ты учишь меня, Кадал прислуживает мне… Я этого не понимаю. Я должен каким-то образом служить ему, а не просто учиться… и жить вот так, как принц. Я понимаю, что остался жив только благодаря его милости.
    С мгновение он молча разглядывал меня из-под тяжелых, словно сонных, век.
    — А вот это следует запомнить. Кажется, ты однажды сказал ему, что важно не то, кто ты есть, а то, что ты собой представляешь… Поверь мне, он использует тебя так же, как использует остальных. Так что перестань ломать себе голову и оставь все как есть. А теперь мне пора идти.
    Мальчик открыл дверь для своего хозяина как раз в тот момент, когда Кадал занес руку, чтобы постучать.
    — Прошу прощения, господин. Я пришел узнать, когда ты сегодня закончишь занятия. Кони готовы, господин Мерлин.
    — Мы уже закончили, — ответил Белазий. Он задержался на пороге и повернулся ко мне. — Куда ты предполагаешь отправиться?
    — Думаю, на север, по дороге через лес. Насыпь нигде не подмокла, и дорога будет сухой.
    Он заколебался, а затем обратился скорее к Кадалу, нежели ко мне:
    — Тогда не съезжайте с дороги и возвращайтесь назад до наступления темноты.
    Кивнув, Белазий вышел в сопровождении своего маленького слуги.
    — До наступления темноты? — задумчиво повторил Кадал. — И так весь день темно, да вдобавок дождь пошел. Послушай, Мерлин, — наедине мы держались без особых церемоний, — почему бы нам просто не побродить по мастерским? Тебе это всегда нравилось, а Треморин, должно быть, уже наладил этот свой механический таран. Что ты скажешь, если мы останемся в городе?
    Я покачал головой:
    — Сожалею, Кадал, но, несмотря на дождь, придется поехать верхом. Мне не сидится на месте, мне нужно обязательно выехать за стены.
    — Ладно, тогда достаточно пройти на рысях пару миль до гавани. Пошли, вот твой плащ. В лесу будет темно, хоть глаз выколи. Имей хоть каплю рассудительности.
    — В лес, — упрямо сказал я, отворачивая голову, когда он начал скалывать мне плащ застежкой. — И не спорь со мной, Кадал. Если хочешь знать, Белазий ведет себя совершенно правильно. Его слуга не спорит, он даже говорить боится. И мне следует обращаться с тобой подобным образом… В самом деле, начну немедленно… Чему ты ухмыляешься?
    — Ничему. Хорошо, я знаю, когда нужно уступить. Едем в лес. Если мы там заблудимся и погибнем, то по крайней мере меня утешает, что я умру вместе с тобой и мне не придется отвечать перед Амброзием.
    — Не думаю, чтобы он так сильно из-за меня переживал.
    — Конечно же, нет, — откликнулся Кадал, придерживая предо мной дверь. — Это лишь фигура речи. Сомневаюсь, что он вообще что-нибудь заметит.

7

    Снаружи было светлее, чем казалось. Стоял довольно теплый, но хмурый и укутанный туманом день, когда водяная пыль, словно изморозь, ложится на тяжелую ткань плащей и лошадиные гривы.
    Приблизительно в миле к северу от города засоленные торфяные пустоши сменялись лесом, вначале редким, с одиноко стоящими то тут, то там деревьями, в ветвях которых запутались клочья тумана. Туман также льнул к земле белыми озерцами, которые взвихрились и опадали вновь, когда их рассекал изредка пробегавший олень.
    На север вела старая мощеная дорога. Люди, построившие дорогу, вырубили деревья и кустарник на сотню шагов по обе ее стороны, но время и запустение сделали свое дело, и просека заросла толокнянкой, и вереском, и молодыми деревцами, так что теперь лес надвигался на путника со всех сторон и на дороге было темно.
    Вблизи города мы повстречали нескольких крестьян, ведших домой в поводу груженных вязанками хвороста ослов, а однажды нас обогнал один из гонцов Амброзия; посмотрев на нас, он махнул рукой в знак приветствия. Однако в лесу мы никого не видели. Кругом было тихо: дневные птицы умолкли, а совы еще не вылетели на охоту.
    Когда мы въехали под высокие деревья, дождь прекратился и туман стал рассеиваться. Вскоре мы выехали к развилке, где старый тракт под прямым углом пересекала лесная дорога, разумеется, немощеная. По этой дороге возили корабельное дерево из лесу; ездили по ней и телеги угольщиков. Несмотря на глубокие колеи и колдобины, дорога была прямой и незаросшей: если держаться обочины, то коня можно было гнать галопом.
    — Кадал, давай свернем здесь.
    — Ты же помнишь, он сказал, чтобы мы держались дороги.
    — Да, я помню, но не понимаю почему. В этом лесу совершенно безопасно.
    Это было правдой. В этом тоже была заслуга Амброзия; местные жители не боялись больше путешествовать по дорогам Малой Британии и искали себе попутчиков или провожатых, только отправляясь в дальние города. Отряды графа Британского разъезжали по всей стране и только и ждали случая показать себя в деле. Более того, самым опасным было то (как однажды признался Амброзий), что войска его застоятся и слишком рьяно примутся искать себе противника. Между тем разбойники и просто шалый сброд держались от его земель подальше, и добропорядочный люд жил себе в покое и мире. Даже женщины отваживались теперь путешествовать без большого эскорта.
    — Кроме того, — продолжил я, — какое имеет значение, что он говорил? Он мне не господин. Ему поручили учить меня, только и всего. Мы наверняка не заблудимся, если только не съедем с дороги. А если не поехать рысью сейчас, то когда мы снова выедем на поля, будет уже слишком темно, чтобы пускать лошадей в галоп. Ты все время жалуешься, что я плохой наездник. Как я могу научиться верховой езде, если мы всегда едем трусцой по главному тракту? Пожалуйста, Кадал.
    — Пойми, я ведь тоже тебе не господин. Ладно, поехали, но недалеко. И будь повнимательней со своим пони: под деревьями станет темнее. Будет лучше, если я поеду первым.
    Я положил руку на его повод.
    — Нет, я хочу ехать впереди, а ты держись слегка позади, ладно? Дело в том, что мне так не хватает… уединенности, к которой я привык. Это одна из причин, по которой я избрал эту дорогу. — И осторожно добавил: — Не думай, что я не рад твоему обществу, но иногда мне нужно побыть наедине с собой, чтобы… подумать о некоторых вещах. Ты дашь мне хотя бы пятьдесят шагов форы?
    Он тут же натянул поводья.
    — Я сказал уже, что я тебе не хозяин. — Кадал прочистил горло. — Езжай вперед. Только будь осторожен.
    Свернув Астера на проселок, я пустил его рысью. Мой пони уже три дня не выезжал из конюшни и, несмотря на то что мы проехали довольно большое расстояние, бежал охотно. Прижав уши, он стал набирать скорость на поросшей травой обочине. К счастью, туман почти сошел, но местами еще клубился над дорогой, достигая стремян, и лошади, казалось, погружались в него, как в воду.
    Кадал отстал довольно далеко. Глухие удары копыт его кобылы эхом вторили топоту моей лошадки. Дождик перестал моросить; воздух был чистым, холодным, настоянным на запахе смолистых сосен. Над головой пролетел вальдшнеп, тихо, почти шепотом позвав кого-то; пушистая еловая ветка стряхнула горсть мелких капель, упавших мне на губы и за ворот туники. Я встряхнул головой и засмеялся; пони еще прибавил ходу, разбрызгивая лужицы тумана. Просека сузилась, и ветви принялись хлестать нас всерьез; я прижался к шее пони. Стало темнее; вверху, между ветвями, вечерние тени сгустились в сумерки, и лес несся мимо словно безмолвное, если не считать плавного галопа Астера и легкого ровного бега кобылы, темное облако, пропитанное запахами.
    Кадал крикнул, чтобы я остановился. Я сразу не ответил, и удары копыт его лошади участились и стали ближе. Астер застриг ушами, но затем снова прижал их и стрелой полетел вперед. Я остановил его. Это оказалось легко, поскольку дорога стала труднее и пони стал покрываться пеной. Астер замедлил бег, а затем остановился и спокойно ждал, пока подъедет Кадал. Его кобыла стала неподалеку. Теперь в лесу было слышно только тяжелое дыхание наших лошадей.
    — Ну, — помолчав, спросил Кадал, — ты получил желаемое?
    — Да, только ты слишком рано окликнул меня.
    — Нам нужно поворачивать, если мы хотим успеть к ужину. Хороший у тебя пони. Ты хочешь ехать впереди на обратном пути?
    — Если можно.
    — Повторяю: не спрашивай разрешения, поступай, как считаешь нужным. Я знаю, тебе нелегко знать, что ты не можешь выезжать один, но ты пока еще слишком юн, и мое дело присмотреть, чтобы ты не попал в беду, только и всего.
    — В какую беду я могу попасть? Дома я привык везде ездить один…
    — То было дома. Ты еще не знаешь эти места как следует. Ты можешь заблудиться или упасть с лошади и остаться лежать в лесу со сломанной ногой…
    — Не слишком убедительно, правда? Тебе приказали следить за мной, признайся.
    — Присматривать за тобой.
    — Это почти то же самое. Я слышал, как тебя называют: «Сторожевой пес».
    Кадал хмыкнул:
    — Не надо меня щадить. «Черный пес Мерлина» — вот как меня называют. Да я и не против. Я делаю, как он мне приказывает, и не задаю лишних вопросов, но мне жаль, если это тебя раздражает.
    — Вовсе нет. Я совсем не это имел в виду… Все в порядке, только… Кадал…
    — Что?
    — Так я все-таки заложник?
    — Этого я не могу сказать, — ответил Кадал с одеревеневшим лицом. — Поехали. Ты разминешься со мной?
    Наши лошади стояли в месте, где дорога сужалась. В глубокой луже посреди дороги, слабо поблескивая, отражалось ночное небо. Кадал заставил свою кобылу отступить в обрамлявшие просеку заросли молодых деревьев, а я принудил Астера, который не замочил бы ног, если его не пришпорить, пройти мимо кобылы. Когда круп гнедой лошади вжался в переплетение дубовых и каштановых ветвей, позади нее вдруг послышался треск ломаемого подлеска, и какой-то зверь, проскочив под брюхом кобылы, метнулся через просеку прямо перед мордой моего пони.
    Внезапное движение испугало обеих лошадей. Захрапев от ужаса, гнедая кобыла дернулась вперед, натянув удила. В тот же момент Астер отпрянул в сторону, едва не выбросив меня из седла. Тут кобыла ударила пони в плечо; тот круто развернулся и, став на дыбы, сбросил меня наземь.
    Я тяжело плюхнулся в грязь у обочины всего в нескольких дюймах от лужи, возле расщепленного пня старой сосны, о который я мог бы сильно пораниться, попади я прямо на него. Я отделался царапинами, парой синяков и вывихнутой лодыжкой; когда я перевернулся и попробовал ступить на нее, меня пронзила такая острая боль, что черный лес поплыл у меня перед глазами.
    Кобыла еще не успела остановиться, а Кадал уже соскочил с седла, набросил поводья на сук и склонился надо мной.
    — Мерлин… господин Мерлин… ты ушибся?
    Заставив себя разжать крепко стиснутые от боли зубы, я начал осторожно обеими руками распрямлять ногу.
    — Нет, только лодыжку слегка повредил.
    — Позволь мне взглянуть… Нет, не двигайся. Клянусь псом, Амброзий с меня за это шкуру спустит.
    — Что это было?
    — По-моему, дикий кабан. Для оленя слишком маленький, а для лисы — крупный.
    — Судя по запаху, это был кабан. Где мой пони?
    — Надо думать, на полпути домой. Конечно, тебе пришлось бросить поводья, правда?
    — Извини. Там перелом?
    Руки Кадала тщательно ощупывали мою лодыжку.
    — Не думаю… Нет, наверняка нет. Больше ты ничего не повредил? Вот, давай, попытайся встать на ноги. Кобыла довезет нас обоих, и если удастся, то я хочу приехать раньше, чем твой пони прибежит с пустым седлом. Меня уж точно скормят миногам, если Амброзий его увидит.
    — Ты же не виноват. Неужели он так несправедлив?
    — Он посчитает, что это случилось по моей вине, и будет недалек от истины. Давай попробуем.
    — Нет, погоди минутку. Не беспокойся об Амброзии, мой пони не ускакал домой. Он остановился неподалеку на просеке. Тебе лучше поехать и привести его.
    Кадал опустился на колени рядом со мной, я видел его смутную тень на фоне неба. Он повернул голову, вглядываясь во тьму. Рядом с нами тихо стояла кобыла; ее волнение выдавали лишь стригущие уши и сверкающий белым глаз. Тишину вспорол крик совы, и где-то далеко ему эхом отозвался другой.
    — Уже в двадцати шагах ничего не разглядеть, — сказал Кадал, — темно, хоть глаз выколи. Ты слышал, как он остановился?
    — Да. — Это было ложью, но ни время, ни место не подходили для разговоров. — Иди и приведи его, быстрее. Пешком. Он убежал недалеко.
    С мгновение Кадал внимательно смотрел на меня, после чего поднялся на ноги и пошел, держась обочины, чтобы не угодить в грязь. Ясно, словно при свете дня, я видел его озадаченную физиономию. И выражение его лица внезапно напомнило мне о Сердике, каким тот был у королевской цитадели. Я привалился спиной к пню. Мои ссадины ныли, а боль пронизывала лодыжку, но, несмотря на это, меня, как после глотка теплого вина, окатило тем волнующим чувством свободы, которое приходит с силой. Теперь я знал, что должен был пойти этим путем. Это был один из тех часов, когда ни тьма, ни расстояние, ни время не будут иметь значения. Над моей головой беззвучно проплыла над просекой сова. Кобыла навострила уши, но глядела на птицу без страха.
    В вышине попискивали летучие мыши. Мне вспомнились хрустальный грот и взгляд Галапаса, когда я рассказал ему о своем видении. Он не был ни озадачен, ни удивлен. Мне вдруг стало интересно: а как бы выглядел в такой ситуации Белазий? И я понял, что и он не удивился бы.
    Копыта мягко шлепали по размякшей земле. Сперва я увидел серую призрачную тень Астера, а затем возле его головы замаячила фигура Кадала.
    — Все в порядке, я его нашел. Он остановился в паре саженей, и не без причины. Твой пони охромел. Наверное, потянул что-нибудь.
    — По крайней мере он не придет домой раньше нас.
    — Поверь мне, когда бы мы теперь ни вернулись домой, неприятностей нам не избежать. Ну, давай, я подсажу тебя на Руфу.
    С помощью Кадала я осторожно встал на ноги. Когда я попытался перенести вес на левую ногу, то почувствовал довольно сильную боль, но меня успокаивало, что там всего лишь вывих и скоро мне станет легче. Подсадив меня в седло, Кадал отцепил поводья от кустов и дал мне их в руки. Цокнув языком Астеру, он медленно повел его впереди.
    — Что ты делаешь? — спросил я. — Разве мы не можем ехать на ней вдвоем?
    — Не в этом дело. Ты же видишь, как он хромает. Его нужно вести. Если его вести впереди, то он будет задавать темп. А кобыла приспособится к нему. Тебе там удобно?
    — Великолепно, спасибо.
    Серый пони в самом деле сильно хромал. Опустив голову, он медленно шел рядом с Кадалом, размытой тенью маяча передо мной в сумерках. Кобыла тихо ступала следом. Я прикинул, что таким шагом мы будем добираться домой часа два, даже если забыть о том, что ждало нас впереди.
    Я вновь погрузился в свои одинокие размышления. Тишину нарушали только мягкое шлепанье лошадиных копыт, поскрипывание кожаной упряжи да редкие звуки ночного леса, окружавшего нас. Кадала не было видно — лишь тень рядом с двигающимся туманным призраком моего пони. Седло большой кобылы, идущей мерным и ровным шагом, было высоким, и я оказался наедине с темнотой и деревьями.
    Мы проехали, должно быть, с полмили, когда сквозь ветви огромного дуба справа от меня я увидел ровный свет белой звезды.
    — Кадал, нет ли более короткой дороги обратно? Помнится, была здесь тропа, ведущая на юг, она начиналась сразу за большим дубом. Туман почти рассеялся, даже звезды видны. Посмотри, вон там Большая Медведица.
    — Нам лучше не съезжать с дороги, — донесся голос из темноты. Но через пару шагов Кадал остановил пони у тропы, ответвлявшейся к югу, и подождал, пока подойдет кобыла.
    — С виду она достаточно хорошая, правда? Прямая и намного суше просеки, по которой мы едем. Нам нужно лишь держать Большую Медведицу за спиной, и через милю-две мы выйдем к морю. Разве ты не знаешь дорогу через лес?
    — Конечно, знаю. Твоя правда, так будет короче, если мы сможем рассмотреть тропу. Но… — Я услышал, как он проверил, легко ли вынимается из ножен короткий меч. — Едва ли нас ожидают неприятности, но лучше быть готовым ко всему, так что, пожалуйста, говори тише и держи нож наготове. И позволь мне сказать еще одну вещь, юный Мерлин: если что-нибудь произойдет, ты поскачешь домой и оставишь меня самого выпутываться из беды. Понятно?
    — Опять распоряжения Амброзия?
    — Можешь так считать.
    — Ладно, если тебе от этого станет легче, обещаю, что не задумываясь брошу тебя и во весь опор поскачу домой. Но ничего не случится.
    — Можно подумать, тебе все известно, — вздохнул он.
    — Конечно, — рассмеялся я.
    На мгновение звезды высветили белки его глаз и быстрый взмах руки. После чего он молча развернулся и повел Астера по тропе на юг.

8

    Хотя тропа была достаточно широкой, чтобы по ней могли бок о бок проехать два всадника, Кадал шел впереди, а я двигался следом. Гнедая кобыла приноравливала свой широкий мягкий шаг к дробной поступи охромевшего пони.
    Стало прохладнее. Я плотнее закутался в плащ, стараясь согреться. С холодом туман совершенно развеялся, небо очистилось, и при свете звезд было легче различить дорогу. Огромные раскидистые деревья, в основном дубы, стояли редко, а между ними густо разрослись молодые деревца. По ветвям дубов стелилась омела, обнимала голые заросли жимолости и терновника. То тут, то там на фоне неба чернели резкие силуэты сосен. Время от времени я слышал, как падала на землю тяжелая капля, а однажды тишину нарушил предсмертный крик какого-то мелкого зверька, попавшего в когти совы. Воздух был влажный и пах грибами, опавшей листвой и густым перегноем.
    Кадал шагал молча, не поднимая глаз от тропы, которую местами закрывали упавшие и гниющие сучья. Позади него ехал я, удерживая равновесие в седле его большой кобылы и все еще пребывая под воздействием светлой, будоражащей силы. Впереди было что-то, к чему меня вели; вели, и в этом я был совершенно уверен, как привел меня сокол к подземелью у подножия древней королевской цитадели.
    Руфа насторожила уши, и я услышал, как затрепетали ее мягкие ноздри. Лошадь вытянула шею. Кадал ничего не услышал, а серый пони, слишком озабоченный своей хромотой, не почувствовал запаха других лошадей. Но еще раньше Руфы я знал, что впереди переступают с ноги на ногу кони.
    Тропа повернула и стала полого спускаться в низину. По обе стороны от нас деревья слегка расступились; теперь их ветви не перекрещивались над тропой, посветлело. Вдоль тропы потянулись откосы с проплешинами валунов и рубцами оврагов, летом поросшие наперстянкой и папоротником, но сейчас ощетинившиеся колючими сухими зарослями ежевики. Копыта наших лошадей, осторожно ступавших вниз по склону, скребли по земле и звякали на камнях.
    Внезапно Руфа, не останавливаясь, вскинула голову и издала протяжное ржание. Кадал что-то воскликнул и замер на месте, а кобыла остановилась возле него, прядая ушами и повернув голову к опушке леса справа от нас. Схватив ее под уздцы, Кадал пригнул голову Руфы, ткнув ее ноздрями в сгиб руки. Астер тоже поднял голову, но не издал ни звука.
    — Лошади, — спокойно произнес я. — Разве ты не чувствуешь запах?
    Кадал пробормотал что-то вроде:
    — Если ты и в самом деле что-нибудь чуешь, то нюх у тебя, наверное, как у лисы. — Он торопливо начал уводить Руфу с тропы. — Поздно возвращаться, они слышали эту проклятую кобылу. Лучше будет, если мы укроемся в лесу.
    — В этом нет нужды, — остановил я его. — Я уверен, что там нам ничего не грозит. Поехали.
    — Говоришь-то ты спокойно и уверенно, но откуда тебе знать?..
    — Поверь мне, я знаю. Как бы то ни было, если эти люди хотели причинить нам вред, мы бы об этом уже узнали. Они давно услышали, как мы едем, и наверняка догадались, что здесь всего лишь две лошади, одна из которых хромает.
    Кадал все еще колебался, не снимая руки с рукояти короткого меча. От возбуждения кожу у меня покалывало, словно колючками. Я видел, куда были направлены уши кобылы, — на большую сосновую рощу шагах в пятидесяти впереди нас, справа от тропы. Сосны казались черными даже на фоне черного леса. Вдруг я понял, что не в силах дольше ждать, и нетерпеливо произнес:
    — Как хочешь, а я поеду. Выбирай сам: следовать за мной или нет.
    Вздернув голову Руфы, я ударил ее в бок здоровой ногой так, что она прыгнула вперед мимо серого пони. Я послал гнедую вверх по откосу, к роще.
    И действительно, в роще стояли лошади. Сквозь просвет в густых сосновых кронах сияло несколько звезд, и животных было отчетливо видно. Лошадей было только две, они неподвижно стояли с опущенными головами и уткнув морды в грудь хрупкой фигурки, от холода укутанной в плащ с надвинутым на глаза капюшоном. На топот копыт Руфы человек обернулся, и капюшон соскользнул на плечи: в сумерках забелел овал его лица. Больше никого не было.
    Я вдруг со страхом подумал, что ближайший ко мне вороной конь может быть жеребцом Амброзия, но через мгновение, когда животное высвободило голову из-под плаща, я увидел белую звезду у него на лбу, и меня осенило, словно лучом света, прорвавшимся сквозь облака, что и почему привело меня сюда.
    Позади, ломая сучья и удивленно ругаясь, Кадал тянул за собой Астера. Слуга поднял клинок, я увидел серый блеск его обнаженного меча.
    — Кто там?
    — Успокойся, — не оборачиваясь, тихо ответил я. — Это Белазий… По крайней мере там его конь. Еще одна лошадь и мальчик. Только и всего.
    Кадал приблизился. Его меч снова вернулся в ножны.
    — Клянусь псом, ты прав. Эту белую звезду я узнаю где угодно. Эй, Ульфин, рад тебя видеть. Где твой хозяин?
    Даже с расстояния шести шагов было слышно, как мальчик облегченно вздохнул:
    — А, это ты, Кадал… Господин Мерлин… Я слышал, как заржала твоя лошадь… Я подумал… Никто не ездит этой дорогой.
    Заставив кобылу подойти ближе, я посмотрел на него сверху вниз. На бледном лице мальчишки выделялись огромные глаза. Он все еще боялся.
    — Но Белазий, по-видимому, ездит, — произнес я. — Зачем?
    — Он… он ничего мне не говорит, господин.
    — Не морочь нам голову, — резко бросил Кадал. — Нет почти ничего такого, чего бы ты о нем не знал. Всем известно, что ты днем и ночью ни на шаг от него не отходишь. Ну же, говори. Где твой хозяин?
    — Я… он скоро вернется.
    — Мы не можем ждать его, — возразил Кадал. — Нам нужна лошадь. Пойди скажи ему, что мы здесь, что господин мой Мерлин повредил ногу, а его пони охромел и нам необходимо немедленно вернуться домой… Ну? Чего же ты стоишь? Ради всего святого, что с тобой происходит?
    — Я не могу. Он сказал, что мне нельзя. Приказал не сходить с этого места.
    — Так же, как запретил нам съезжать с дороги, если мы направимся в эту сторону? — поинтересовался я. — Интересно. Значит, тебя зовут Ульфин? Ладно, Ульфин, забудь о лошади. Я хочу знать, где сейчас Белазий?
    — Я… я не знаю.
    — Но ты должен был хотя бы видеть, куда он удалился.
    — Н-нет, мой господин.
    — Клянусь псом! — воскликнул Кадал. — Какое нам дело до того, где он, если у нас есть лошадь? Послушай, парень, сам посуди, мы же не можем полночи дожидаться твоего хозяина: нам нужно возвращаться домой. Если ты скажешь ему, что коня взял милорд Мерлин, он же не съест тебя живьем, правда? — А когда мальчик пробормотал что-то нечленораздельное, добавил: — Хорошо, значит, ты хочешь, чтобы мы сами отыскали его и попросили у него позволения?
    Тут мальчик все же зашевелился, дернулся, прикусил костяшки пальцев, едва не засунул себе в рот кулак, словно деревенский дурачок.
    — Нет! Вам нельзя… Вам нельзя!
    — Во имя Митры, — произнес я (эту божбу я перенял от Амброзия). — Чем он там занят? Убивает кого-нибудь?
    При этих моих словах ночную тишину разорвал пронзительный крик. Это был даже не крик, а хуже — вопль. Так кричит человек в предчувствии смерти.
    В этом крике мне послышалось какое-то слово, будто ужас обрел форму, но это слово было мне неизвестно. Вопль нарастал, взметнулся мучительно, словно грудь кричавшего вот-вот разорвется, — и внезапно оборвался, как будто кто-то ударил по перенапряженному горлу. В этой ужасной тишине выдох Ульфина прозвучал слабым эхом крику.
    Кадал замер вполоборота, в одной руке сжимая меч, а другой ухватившись за уздечку Астера. Я вздернул голову кобылы и хлестнул ее поводом по шее. Она рванула вперед, едва не сбросив меня. Лошадь понеслась между соснами к темной тропе. Я распластался у нее на шее, стараясь укрыться от пролетавших мимо ветвей, и полулежал, полувисел на ней, как клещ, вцепившись в постромки. Кадал и мальчишка так и остались стоять, не издав ни звука.
    Когда лошадь, оскальзываясь в оползнях камешков и песка, спустилась по откосу на просеку, я увидел — это было так естественно, так неизбежно, что я даже не удивился и не задумался над этим — другую тропу, узкую и заросшую, которая прямо против сосновой рощи ответвлялась от просеки, уводя куда-то влево под сень деревьев.
    Рывком натянув поводья, я повернул лошадь, а когда она заартачилась и попыталась свернуть на широкую дорогу к дому, хлестнул ее снова. Прижав уши, Руфа галопом рванулась по узкой тропе.
    Тропа петляла и извивалась, так что почти сразу бег кобылы замедлился, перешел в тяжелую рысь. Тропа вела именно туда, откуда донесся до нас тот ужасающий вопль. Тропой почти не пользовались, и зимняя трава и вереск совсем заглушили ее, но даже при свете звезд было видно, что совсем недавно здесь кто-то проезжал. Почва была такой мягкой, что даже лошадь, идущая легким галопом, не создавала много шума.
    Я напряг слух, надеясь, что Кадал последовал за мной, но не уловил ни звука. Только тут мне пришло в голову, что и он, и мальчик могли подумать, будто я, напуганный криком, ускакал домой, как меня и уговаривал Кадал.
    Я заставил Руфу перейти на шаг. Гнедая охотно замедлила бег, высоко подняв голову и насторожив уши. Лошадь дрожала. Она тоже слышала крик. В трех сотнях шагов впереди показался просвет, и я подумал, что там, наверное, заканчивается лес. Мы осторожно приближались к опушке, но за деревьями на фоне неба ничего не двигалось.
    Затем, так тихо, что мне пришлось всему обратиться в слух, чтобы не спутать звук с шелестом ветра или шумом моря, послышалась монотонная песня.
    Мое тело словно покрылось мурашками. Теперь я понял, куда ушел Белазий и почему так напуган был Ульфин. Я понял, почему Белазий предупреждал:
    — Не съезжайте с дороги и возвращайтесь до наступления темноты.
    Я выпрямился в седле. Меня обдавало волнами жара, такими же мелкими, какими прокатывается рябь от ветра по воде. У меня перехватило дух, дыхание участилось. На какое-то мгновение мне показалось, что я поддался страху, но затем понял, что просто сильно возбужден. Остановив лошадь, я бесшумно соскользнул с седла и, заведя гнедую на три шага назад в лес, привязал повод к ветке и оставил Руфу под деревьями. Когда я ступил на поврежденную ногу, та отозвалась болью, но теперь уже вполне переносимой, и вскоре я позабыл о ней, быстро ковыляя к тому месту, где светлело небо и откуда доносилось песнопение.

9

    Я был прав, полагая, что море недалеко. Лес обрывался на берегу морского залива. Деревья, подступившие к самой полоске пляжа, окаймляли его, казалось, со всех сторон, так что я сперва принял залив за озеро, но затем ощутил запах соли и увидел на прибрежной гальке принесенные приливом морские водоросли. Лес оканчивался на самом обрыве; обнаженные корни деревьев торчали из высокого глинистого берега, который год за годом подтачивали приливы. Узкий пляж был в основном галечный, хотя местами виднелись полосы светлого песка и серовато поблескивала скала, там, где сбегали струйками к морю мелкие потоки. Вода в заливе была гладкой как стекло, будто державшиеся последние недели морозы сковали ее льдом, а кромешную тьму вдали прорезала светлая полоса — там меж двумя мысами белым разбивался прилив. По правую руку — на юге — к вершине гребня карабкался черный лес, тогда как на севере, где местность была более пологой, большие деревья могли служить отличным укрытием. На первый взгляд лучшей гавани и не найти, но, присмотревшись внимательней, я заметил, что сам залив очень мелок и что сейчас, в самый пик отлива, из воды черными громадинами выступали осколки скал и валунов, блестевшие в свете звезд от влажных водорослей.
    Посреди залива, почти в самой его середине, из-за чего я поначалу подумал, что это дело рук человека, возвышался остров. Точнее, островом он становился во время прилива; сейчас, когда вода стояла низко, стало ясно, что это скорее овальный полуостров, соединенный с берегом цепочкой камней. Эта грубая дамба, без сомнения, рукотворная, подобно пуповине, связывала остров с большой землей. В ближайшей из мелких бухт, укрытых дамбой, словно стадо тюленей, прикорнули на берегу несколько маленьких рыбачьих лодок.
    Здесь, в низине у залива, все еще сохранился туман; он повсюду цеплялся за ветви деревьев, будто рыбачьи сети, развешанные для просушки. Над поверхностью воды туман редел и плыл лоскутами, медленно расползаясь в клочья, которые уносил легкий ветерок, потом сгущался в другом месте и снова плыл над водой. У подножия острова туман был таким густым, что сам остров, казалось, парил на облаке. Сияние звезд отраженным светом поднималось от серой пелены, и в этом призрачном свете был отчетливо виден весь остров.
    Своей формой остров напоминал не правильный овал, а скорее яйцо, узким концом обращенное к дамбе. На дальнем его конце, который расширялся в сторону моря, на ровной площадке возвышался небольшой холм, столь же правильной формы, как и пчелиный улей. Основание холма было окружено кольцом из стоячих камней, разорванным лишь в одной точке — как раз напротив меня: широкий проем образовывал ворота, от которых тянулся похожий на колоннаду двойной ряд стоячих камней, и оканчивался у самой дамбы.
    Ни один звук не нарушал мертвую тишину. Если бы не смутные силуэты вытащенных на берег лодок, можно было подумать, что вопль и песнопения — всего лишь плод моего воображения. Я стоял на самой опушке, обхватив левой рукой молодой ясень и опираясь всем весом на правую ногу. Мои глаза так привыкли к темноте, царившей под деревьями, что подсвеченный туманом остров был виден мне словно днем.
    У подножия холма, там, где в него упиралась центральная колоннада, внезапно вспыхнул факел. На мгновение свет выхватил из темноты отверстие в склоне холма, а перед ним — фигуру факельщика, облаченного в белую хламиду. Теперь я увидел, что то, что я принял за клубы тумана в тени каменных арок, на самом деле было рядами неподвижных фигур, также в белом. Когда свет факела взметнулся выше, до моего слуха вновь донеслось песнопение, очень тихое, с незнакомым мне бессвязным распевом. Затем факел и факельщик стали постепенно опускаться под землю, и я понял, что от отверстия в глубь холма уходят ступени. Остальные фигуры, смешав ряды, двинулись следом за ним, на мгновение столпились у входа, а затем исчезли, словно дым, затянутый за заслонку печи.
    Песнопение продолжалось, но было таким слабым и приглушенным, что напомнило мне гудение пчел в зимнем улье. Мелодии не было слышно, в дрожании воздуха только слегка отдавался ритм. Это биение можно было скорее почувствовать, чем услышать, и оно становилось все напряженнее и быстрее, а вместе с ним убыстрялось и биение моего собственного сердца…
    Внезапно все кончилось. Наступила мертвая тишина; но эта тишина была такой напряженной, что у меня к горлу подступил комок, и я сглотнул. Неожиданно я обнаружил, что давно уже вышел из-за деревьев и теперь стою на высоком берегу, забыв о боли, широко расставив ноги, которые, казалось, вросли в землю, и все тело словно напряглось, стремясь впитать ее силу, как деревья корнями впитывают из нее живительные соки. Подобно ростку дерева, пробивающемуся из-под земли, во мне нарастало возбуждение. Неведомыми путями оно вырывалось из глубин острова, текло по пуповине дамбы и наполняло мои плоть и душу, потому, когда наконец раздался крик, мне показалось, что он извергся из моего собственного горла.
    На этот раз крик был другой, высокий и режущий слух; он мог означать что угодно — торжество, поражение или боль. Клич смерти исходил на сей раз не из уст жертвы, а из уст палача.
    И снова мертвая тишина. Ничто не нарушало ночной покой. Остров маячил предо мной словно запечатанный улей, скрывший в себе то неизвестное, что копошилось и гудело внутри.
    Затем предводитель — я предположил, что это был мужчина, хотя факел давным-давно уже погасили — будто призрак возник в отверстии в склоне холма и стал подниматься по ступеням. За ним следовали и остальные, но из холма выходила уже не процессия, а отдельные группы людей, которые, будто повинуясь фигурам неизвестного мне танца, сходились и расходились вновь, пока не выстроились двумя белыми рядами вдоль кромлехов.
    Опять наступила полная тишина. Предводитель воздел руки к небу, и словно следуя сигналу, из-за холма поднялся край месяца, белый и сияющий, как лезвие ножа.
    Предводитель что-то выкрикнул, и этот третий крик, услышанный мною, без сомнения, был возгласом ликования и приветствия. Белая фигура еще выше подняла руки над головой, как бы предлагая лунному серпу то, что было между ними.
    Толпа пропела запев и ответ, ликующе загудел хор. Затем, когда светило взошло над холмом, жрец опустил руки и обернулся. То, что ранее он предлагал богине, он отдавал теперь ее поклонникам. Фигуры сомкнулись вокруг него.
    Я с таким напряжением наблюдал за церемонией на острове, что совсем упустил из виду берег и даже не сразу заметил, что наползавший с воды туман окутал и камни, ведущие от берега к острову. Вглядываясь в темноту, я принимал белые фигуры людей за клочья тумана, который клубился, наплывал и откатывал, складываясь в белые сгустки.
    Наконец я сообразил, что именно так оно и происходило на самом деле. Толпа расходилась. По двое и по трое люди безмолвно проходили между камнями, то теряясь в черных тенях, то вновь возникая в полосах серебра, которые отбрасывала в просветы меж кромлехами луна. Неизвестные направлялись к лодкам.
    Я не представлял себе, как долго все это длилось, но, очнувшись, обнаружил, что совсем закоченел, а моя одежда, там, где плащ соскользнул с моего плеча, отсырела от тумана. Я встряхнулся, как собака, и вновь укрылся за деревьями. Возбуждение покинуло меня, теплой волной излилось и из души, и из тела, потекло по ногам, оставив по себе опустошение и стыд. Я смутно сознавал, что здесь властвовало что-то, незнакомое мне. Это была не та сила, которую я научился принимать и лелеять, не было это и опустошенностью, которая накатывает после видений. После уроков у Галапаса я чувствовал себя просветленным, свободным и сильным, как отточенное лезвие; теперь же я походил на пустой горшок, из которого еще не выветрился запах давно вытекшего содержимого.
    Я с трудом наклонился, чтобы сорвать пучок блеклой влажной травы и почиститься, оттер ею руки, а затем провел рукой по траве, чтобы умыться проступившей ночной росой. Роса пахла опавшей листвой, влажным воздухом и напомнила мне о Галапасе, священном источнике и длинном ковше из рога. Отерев ладони об изнанку плаща, я плотнее завернулся в него и вернулся к своему посту возле ясеня.
    По глади залива скользили темные тени возвращающихся лодок. Остров опустел. Его покинули все, кроме высокой белой фигуры, которая теперь спускалась по центральному проходу между камнями. Туман обволакивал этого человека, потом расходился, потом укутывал его вновь. Он направлялся не к лодке, а, казалось, шел прямо к дамбе, но, дойдя до конца колоннады, он вдруг остановился в тени последнего камня и исчез.
    Я ждал, не чувствуя ничего, кроме глубокой усталости, и с тоской думал о глотке чистой воды и уюте моей теплой и тихой комнаты. Никакого волшебства не было и в помине, ночь была такой же выдохшейся и пустой, как старое скисшее вино. Спустя какое-то время я снова увидел залитую лунным светом фигуру — незнакомец пробирался по камням дамбы. Теперь на нем было темное одеяние. Он всего лишь сбросил свою белую хламиду, которую теперь нес, перебросив через руку.
    Последняя лодка растворилась в темноте. Одинокий мужчина быстро шагал с камня на камень. Я вышел из-под деревьев и спустился на берег ему навстречу.

10

    Белазий увидел меня еще до того, как я вышел из тени деревьев, но не подал виду, что удивлен, только, сойдя с каменной дамбы, свернул в мою сторону. Спокойно и не спеша он приблизился к тому месту, где я стоял, и остановился, глядя на меня сверху вниз.
    — Ага. — Это прозвучало как приветствие, и даже в голосе его я не услышал удивления. — Мне следовало догадаться. Давно ты стоишь здесь?
    — Трудно сказать. Время пролетело так быстро. Мне было интересно.
    Он молчал. Яркий лунный свет падал на его правую щеку. Я не видел его глаз, затененных длинными темными ресницами, но в его осанке и голосе было что-то тихое, почти сонное. Стоя на краю леса, я испытал то же чувство после высвобождающего, торжествующего крика. Молния уже ударила, и на луке ослабили тетиву.
    Он не обратил внимания на вызов, прозвучавший в моих словах, и просто спросил:
    — Что привело тебя сюда?
    — Я спускался к берегу, когда услышал крик.
    — Вот как, — снова сонно произнес он. — Откуда ты спускался?
    — От сосновой рощи, где ты оставил своего коня.
    — Почему ты выбрал эту тропу? Я же сказал тебе держаться дороги.
    — Знаю, но мне хотелось проехаться галопом, и мы свернули на главную просеку; там с Астером приключилось несчастье — он подвернул ногу, и нам пришлось вести его домой в поводу. Мы шли медленно, а было уже поздно, поэтому я решил срезать через лес напрямик.
    — Понимаю. А где же Кадал?
    — По-моему, он подумал, что я поскакал домой, и, наверное, отправился следом. В любом случае сюда за мной он не приехал.
    — Он поступил рассудительно, — произнес Белазий. Его голос был по-прежнему мягким, почти сонным, но сонным как у кота, лениво развалившегося у мышиной норы, мягким, как бархатные ножны, скрывающие острие наточенного кинжала. — Но несмотря на то… что ты слышал… тебе не пришло в голову убежать домой?
    — Разумеется, нет.
    Его глаза на мгновение сверкнули из-под длинных ресниц.
    — Разумеется, нет?
    — Мне необходимо было знать, что там происходило.
    — А… Ты знал, что я буду там?
    — Нет, я понял это, только когда увидел Ульфина и лошадей. И дело не в твоем совете не съезжать сегодня с дороги. Но я… скажем так, я знал, что сегодня ночью в лесу творится нечто необычное, и я должен был все разузнать.
    Еще с мгновение он внимательно разглядывал меня. Я был прав, полагая, что он не удивится моему присутствию. Затем Белазий встряхнул головой:
    — Пойдем, холодно, и я хочу поскорее надеть свой плащ. — Я последовал за ним, скрипя сандалиями по гальке, и он, не оборачиваясь, добавил: — Полагаю, Ульфин все еще там?
    — Думаю, да. Ты запугал его до смерти.
    — Ему нечего бояться, пока он держится подальше от моих дел и ничего не видит.
    — Значит, это правда, что он ничего не знает?
    — Не важно, знает он или нет, — безразлично обронил Белазий, — важно, что у него хватает ума молчать. Я пообещал ему, что если он будет повиноваться мне, не задавая вопросов, то я заблаговременно освобожу его, чтобы он успел бежать.
    — Бежать? От чего?
    — От смерти, когда я умру. Обычно слуг жрецов отправляют вслед за своими господами.
    Мы шагали по тропе бок о бок. Я взглянул на него. Белазий был облачен в темное платье, намного элегантнее всего, что мне доводилось видеть в Маридунуме, даже на Камлахе. Его пояс был из прекрасной тисненой кожи, скорее всего итальянской работы, а на плече поблескивала в лунном свете большая круглая фибула, украшенная узором из колец и переплетенных золотых змей. Даже под пеленой, которую набросила на него сегодняшняя тайная церемония, Белазий выглядел утонченным римлянином с изысканными манерами.
    — Прости меня, Белазий, — обратился я к нему, — но разве такие культы не умерли вместе с выходцами из Египта? Даже в Уэльсе такое посчитали бы старомодным.
    — Возможно, и так. Но тогда можно сказать, что и сама богиня старомодна и предпочитает, чтобы ей служили так, как она к тому привыкла. Наши обряды столь же древние, сколь и она, они древнее, чем все, что способна была сохранить — даже в песнях или в камне — людская память. Задолго до того, как в Персии начали убивать быков, задолго до того, как эти обряды появились на Крите, задолго до того, как из Африки пришли небесные боги и в их честь были воздвигнуты эти камни, богиня уже обитала в священной роще. Теперь лес закрыт для нас, и мы отправляем свои ритуалы, где можем, но где бы ни была богиня — в камне, дереве или пещере, — есть роща, которая называется Немет, и там мы приносим наши жертвы. Вижу, ты понимаешь меня.
    — Прекрасно понимаю. Об этих обрядах я узнал еще в Уэльсе. Но уже несколько сот лет никто не приносит жертв, подобных той, которую вы принесли сегодня ночью.
    — Он был убит за святотатство, — масленым голосом ответил Белазий. — Разве тебя не учили?.. — Он вдруг застыл как вкопанный, и его рука метнулась к бедру. Тон Белазия изменился. — Это лошадь Кадала. — Он повел головой, словно охотничий пес, почуявший дичь.
    — Это я приехал на ней, — объяснил я. — Я же говорил тебе, что мой пони охромел. Кадал, должно быть, уже дома. Думаю, он взял одну из твоих лошадей.
    Отвязав кобылу, я вывел ее на освещенную луной тропу. Белазий убрал свой кинжал в ножны. Мы продолжили наш путь. Кобыла шла следом, тычась мордой в мое плечо. Нога у меня почти перестала болеть.
    — Итак, Кадал тоже должен умереть? Выходит, дело не только в святотатстве? Ваши церемонии настолько тайные? Скажи мне, Белазий, дело в мистериях для посвященных или то, что вы делаете, — незаконно?
    — И в том, и в другом. Мы собираемся там, где можем. Сегодня нам пришлось воспользоваться островом; там достаточно безопасно — обычно в ночь равноденствия к нему не приближается ни одна душа. Но если Будек прослышит об этом — жди беды. Убитый сегодня был человеком короля. Его держали здесь восемь дней, и все это время соглядатаи Будека разыскивали его повсюду. Но он должен был умереть.
    — Теперь его найдут.
    — О да. Далеко отсюда, в лесу. Будут считать, что его разорвал дикий кабан. — Снова быстрый взгляд искоса. — В конечном счете можно сказать, что он умер легко. В прежние времена ему бы распороли живот и гоняли вокруг священного дерева, пока его кишки не намотались бы на ствол, как пряжа на веретено.
    — А Амброзий знает?
    — Амброзий тоже принадлежит к людям короля.
    Несколько шагов мы прошли молча.
    — Ну а что будет со мной, Белазий?
    — Ничего.
    — Разве я не совершил святотатство, подсмотрев ваши обряды?
    — Ты в полной безопасности, — сухо произнес он. — У Амброзия длинные руки. Почему ты так смотришь?
    Я мотнул головой. Я не мог выразить это словами, не мог объяснить это даже самому себе. Это было все равно что оказаться безоружным в гуще битвы и вдруг обнаружить, что в руке у тебя щит.
    — Ты не боялся? — спросил Белазий.
    — Нет.
    — Клянусь богиней, думаю, тогда это правда. Амброзий был прав: ты храбр.
    — Если у меня и есть храбрость, то совсем не такая, которой надо восхищаться. Когда-то я полагал, что я лучше других мальчишек только потому, что не понимал и не разделял большинства их страхов. Конечно, и у меня были свои страхи, но я научился держать их при себе. Наверное, это была своего рода гордыня. Но сейчас я начинаю постигать, почему, даже когда опасность и смерть, не таясь, стоят у меня на пути, я не могу свернуть с него.
    Он остановился. Мы уже почти дошли до рощи.
    — Скажи мне — почему?
    — Потому что они не для меня. Я часто боялся за других, но не за себя. Пока что. Думаю, люди боятся неизвестности. Они боятся боли и смерти, которые могут поджидать их за любым углом. Но бывают мгновения, когда я знаю то, что сокрыто, или то, что ожидает нас, или — я уже говорил тебе — вижу, когда то, что уготовано мне, лежит прямо у меня на пути. Я знаю, где меня ждут опасность и боль, и знаю, что время моей смерти еще не пришло; поэтому я не боюсь. Это не храбрость.
    — Да. Я знал, что ты обладаешь даром видений, — медленно произнес Белазий.
    — Это случается лишь изредка, и по воле Бога, а не по моей.
    Я и так сказал слишком многое, а Белазий был не из тех, с кем можно делиться своими богами. Чтобы поменять тему, я поспешно сказал:
    — Белазий, ты должен послушать меня. В том, что произошло, нет вины Ульфина. Он отказался сообщить нам хоть что-нибудь и остановил бы меня, если бы мог.
    — Ты хочешь сказать, что если кто-то должен поплатиться, ты предлагаешь, что сам понесешь наказание?
    — Ну, это кажется только справедливым, и, в конце концов, я могу себе это позволить. — Я смеялся над ним, чувствуя себя в безопасности за своим невидимым щитом. — Какой же будет расплата? У такой древней религии, как твоя, должны быть в запасе какие-нибудь наказания за мелкие провинности? Сегодня ночью мне суждено умереть во сне от судорог? Или меня растерзает дикий кабан, когда я в следующий раз выеду в лес без своего черного пса?
    Белазий впервые улыбнулся.
    — Не думай, что так легко отделаешься. Будь уверен, я найду применение твоим видениям, да и тебе тоже. Амброзий не единственный, кто без остатка использует людей, и я намерен тебя использовать. Ты сказал, что тебя привели сюда сегодня ночью. Тебя привела сама богиня, и к богине ты должен отправиться. — Он приобнял меня за плечи. — Ты заплатишь за все, что сотворил сегодняшней ночью, Мерлин Эмрис. Расплатишься монетой, какая придется ей по нраву. Богиня станет преследовать тебя, как она поступает со всеми, кто выведывает ее тайны, но не для того, чтобы уничтожить тебя. О нет, не Актеон, мой маленький способный ученик, но Эндимион. Она примет тебя в свои объятия. Иными словами, ты будешь учиться, пока я не смогу взять тебя с собой в ее святилище, пока ты не предстанешь там пред богиней.
    Мне хотелось сказать: «Нет, если ты собираешься намотать мои кишки на дерево в лесу», — но я придержал язык. Силу берут там, где она достается, говорил Амброзий. Вспомнив сегодняшнее ночное бдение у ясеня, я подумал, что в обрядах на острове все же была некая сила. Увидим. Я высвободился, хотя и обходительно, из-под лежавшей на моем плече руки и первым пошел по тропинке к роще.
    Если несколько часов назад Ульфин выглядел испуганным, то теперь он почти лишился дара речи от ужаса, увидев меня рядом со своим господином и поняв, где я был.
    — Мой господин… Я думал, он отправился домой… В самом деле, мой господин, Кадал сказал…
    — Подай мне плащ, — велел Белазий, — и убери это в седельную сумку.
    Он безразлично бросил белую хламиду; развернувшись, та мягко опустилась на землю возле дерева, к которому был привязан Астер. Пони при этом фыркнул и попятился. Сперва я подумал, что его испугало падение белого как призрак одеяния, но затем увидел — их не могла скрыть даже темнота, царившая под деревьями — черные пятна и подпалины на белом фоне, и даже с того места, где стоял, почувствовал запах дыма и затхлой крови.
    Ульфин безучастно поднял плащ.
    — Мой господин. — Он чуть не задохнулся от страха и усилий, затраченных на то, чтобы удержать встревоженную лошадь. — Кадал забрал вьючную лошадь. Мы думали, что господин Мерлин уехал в город. Правда, господин, я и сам был уверен, что он скрылся в том направлении. Я ему ничего не сказал. Клянусь…
    — На кобыле Кадала есть седельная сумка. Положи это туда. — Белазий набросил плащ и застегнул его, после чего потянулся за поводом. — Помоги мне сесть в седло.
    Мальчик повиновался. Насколько я мог понять, он пытался не только вымолить себе прощение, но определить, насколько разгневан Белазий.
    — Мой господин, прошу, поверь мне, я ничего не сказал. Могу поклясться в этом любыми богами.
    Белазий не удостоил его и взглядом. Я знал, что он может быть жестоким. И правда, за все время нашего знакомства он ни разу даже не задумался о том, что кто-то может испытывать страх или боль: точнее, ему и в голову не приходило, что человек вообще может испытывать какие-либо чувства, даже свободный человек. В то мгновение Ульфин, должно быть, казался ему менее реальным, чем лошадь, которой он правил. Легко запрыгнув в седло, он коротко бросил:
    — Отойди.
    Затем обратился ко мне:
    — Ты справишься с кобылой, если мы пустим коней галопом? Я хочу вернуться прежде, чем Кадал обнаружит, что тебя нет дома и поднимет на ноги весь лагерь.
    — Попробую. А как же Ульфин?
    — А что Ульфин? Он отведет домой твоего пони, не беспокойся.
    Белазий развернул лошадь и выехал из рощи. Ульфин уже подбежал, чтобы свернуть запятнанную кровью хламиду и засунуть ее в седельную сумку гнедой кобылы, после чего поспешил подставить мне свое плечо; опираясь на него, я с трудом вскарабкался в седло. Мальчишка молча отступил на шаг, но я успел почувствовать, что его бьет дрожь. Полагаю, такой страх был естественным для раба. Мне пришло в голову, что он даже боялся в одиночку вести моего пони через лес.
    Я на мгновение натянул поводья и наклонился:
    — Ульфин, он не гневается на тебя; все будет хорошо. Клянусь тебе. Поэтому не бойся.
    — Ты… ты что-нибудь видел, господин?
    — Совершенно ничего. — В моих глазах это и впрямь было правдой. Я серьезно посмотрел ему в глаза. — Великолепие тьмы и невинную луну. Но что бы я ни увидел, Ульфин, это не будет иметь последствий. Скоро меня посвятят. Теперь ты понимаешь, почему он не сердится? Вот и все. Возьми это.
    Я вынул свой кинжал из ножен и бросил на землю; вонзившись острием вниз, тот задрожал в опавшей хвое.
    — Оружие придаст тебе уверенности, но оно тебе не понадобится. Ты благополучно доберешься домой. Поверь мне. Я знаю. Обращайся с моим пони ласково, договорились?
    Ударив кобылу по ребрам, я двинулся следом за Белазием.

    Он поджидал меня — иными словами, он ехал неспешной рысью, но как только я нагнал его, пустил коня галопом. Гнедая кобыла не отставала. Я вцепился в повод и висел, как репей.
    Деревья расступились, и луна давала достаточно света, чтобы ясно видеть утоптанную землю, ложившуюся под копыта лошадей. Прямая как стрела просека взбиралась на гребень, откуда на краткий миг стали видны городские огни.
    Затем мы понеслись вниз и вскоре выехали из леса на засоленные равнины, выходящие к морю.
    Белазий ни разу не сбавил скорости и не произнес ни слова. Я прилип к лошади, всматриваясь в дорогу перед собой, и гадал, поедет ли Кадал искать меня сам или возьмет с собой солдат.
    Взметнув фонтан брызг, мы пересекли мелкий ручей, едва замочивший копыта лошадям, после чего плотно утоптанная тропа повернула вправо — к главной дороге. Я узнал это место; отправляясь из города, я заметил эту тропу, ответвлявшуюся от главной дороги сразу за мостом у лесной опушки. До моста и мощеной дороги оставалось всего несколько минут.
    Тут, придержав коня, Белазий оглянулся через плечо. Моя кобыла поравнялась с ним. Жрец поднял руку и натянул повод. Лошади перешли на шаг.
    — Слушай…
    Лошади. Много лошадей, идущих на рысях по мощеной дороге. Они направлялись к городу.
    Послышалась отрывистая команда. Мост озарился неровным светом факелов, и мы увидели подъезжавший отряд. Факелы высветили алого дракона на знамени.
    Белазий выхватил у меня повод, наши лошади остановились.
    — Это люди Амброзия, — произнес он или по крайней мере начал произносить, когда пронзительно и ясно, словно пропел петух, заржала моя кобыла, и ей ответил один из жеребцов на мосту.
    Кто-то пролаял приказ. Отряд остановился. Еще один приказ — и лошади галопом понеслись в нашу сторону. Я услышал, как Белазий пробормотал себе под нос какое-то проклятие, потом он отпустил повод моей кобылы.
    — Здесь мы расстанемся. А теперь держись и не распускай язык. Даже рука Амброзия не защитит тебя от проклятия.
    Он хлестнул мою кобылу по крупу, и та прыгнула вперед, едва не сбросив меня. Я был слишком занят, пытаясь справиться с беспокойной кобылой, чтобы смотреть, куда он поедет. За спиной у меня послышался плеск и шорох осыпающегося песка — это вороной конь перепрыгнул ручей и скрылся в лесу всего за несколько мгновений до того, как меня со всех сторон окружили верховые, чтобы доставить к своему командиру.
    Под знаменем в свете факелов нервно переступал серый жеребец. Один из сопровождавших меня солдат взял мою кобылу под узду и повел вперед.
    — Он был один, господин. Не вооружен.
    Командир поднял забрало[3]. Голубые глаза широко раскрылись, и слишком хорошо знакомый голос Утера произнес:
    — Конечно, кто еще это мог быть. Ну, бастард Мерлин, что ты здесь делаешь один и где ты был?

11

    Я помедлил с ответом, раздумывая, как много мне можно рассказать. Любому другому военачальнику я без труда наговорил бы полуправды, но Утер, похоже, собирался поквитаться со мной. К тому же для любого человека, побывавшего на собрании, как тайном, так и незаконном, он был не просто «военачальник», он был опасен. Нет, у меня не было причин покрывать Белазия, но я и не был обязан отчитываться — или давать объяснения — перед кем-либо, кроме Амброзия. В любом случае разумнее всего было уклониться от гнева Утера.
    Поэтому я взглянул ему в глаза, как я надеялся, с выражением полной искренности:
    — Мой пони охромел, господин. Я поручил слуге отвести его домой, а сам взял его лошадь и поехал назад. — Утер хотел было что-то сказать, но я прикрылся невидимым щитом, который вложил мне в руки Белазий. — Обычно твой брат посылает за мной после ужина, и я не хотел бы заставлять его ждать.
    Его брови нахмурились, когда я упомянул имя Амброзия, однако он лишь спросил:
    — Почему здесь и в этот час? Почему ты не поехал торной дорогой?
    — Мы были в лесу, когда Астер повредил ногу. На перекрестке мы свернули на просеку, от которой на юг ответвлялась тропа. Нам показалось, что по ней мы быстрее доберемся домой. Луна давала достаточно света, чтобы не сбиться с пути.
    — Что это за тропа?
    — Я плохо знаю этот лес, господин. Тропа взбирается на гребень, откуда сбегает к броду в полумиле отсюда вниз по течению.
    Некоторое время он хмуро рассматривал меня.
    — Где ты оставил своего слугу?
    — Недалеко от развилки. Мы хотели удостовериться, что избрали правильную дорогу, прежде чем он отпустил меня одного. Надо полагать, сейчас он подъезжает к вершине гребня.
    Я растерянно, но искренне молил всех богов, чтобы в тот момент на дороге не появился Кадал, отправившийся из города на поиски.
    Утер смотрел на меня, не обращая внимания на беспокойно перебиравшего копытами коня. Тогда впервые я осознал, насколько он был похож на своего брата. И, опять же впервые, я заметил в нем некую властность и понял, несмотря на свою молодость, что Амброзий не зря отзывался о нем как о талантливом вожде. Утер, как никто другой, разбирался в людях. Я понимал, что он видел меня насквозь, чувствуя ложь, но не в силах разоблачить ее. Он размышлял и был полон решимости докопаться до истины…
    Вдруг он заговорил довольно дружелюбно, без пыла, даже мягко:
    — Ты лжешь, не так ли? Почему?
    — Это чистая правда, милорд. Едва ты увидишь моего пони, когда он появится здесь…
    — О да, это правда. Не сомневаюсь, что конь хромает. И если я пошлю людей по тропе, они встретят Кадала, ведущего его домой. Но мне хочется знать…
    — Не Кадала, милорд, — торопливо вставил я. — Ульфина. Кадал был занят исполнением других обязанностей, и Белазий послал со мной Ульфина.
    — Одного поля ягода! — презрительно бросил Утер.
    — Мой господин?
    Внезапно голос принца дрогнул от ярости.
    — Не смей пререкаться со мной, ты, маленькая утеха мужеложца. Ты что-то недоговариваешь, и я желаю знать, что именно. Я чую ложь за милю. — Затем он взглянул мимо меня, и голос его изменился. — Что там, в твоей седельной сумке?
    Он кивнул одному из солдат, окруживших меня. Из сумки торчал уголок белой хламиды Белазия. Запустив руку в сумку, солдат вытащил одежду. На испачканной землей и смятой материи темнели пятна, в происхождении которых невозможно было усомниться. Запах крови не могли перебить даже чадящие факелы.
    За спиной Утера кони зафыркали и замотали головами, втягивая воздух, а солдаты переглянулись. Я заметил, как факельщики с подозрением уставились на меня, а стражник сбоку что-то тихо пробормотал.
    — Клянусь всеми богами преисподней, так вот оно что! — вскипел Утер. — Он один из них, клянусь Митрой! Мне следовало догадаться, даже отсюда я чувствую, как от тебя несет их куреньями! Отлично, ублюдок, давай разбрасывайся именем моего брата, у которого ты в особом фаворе! Посмотрим, что он на это скажет. А что ты сам сейчас можешь сказать? Нет смысла отпираться, не так ли?
    Я поднял голову. Сидя на большой кобыле, я мог встретить его взгляд почти прямо, как будто мы были одного роста.
    — Отпираться? Я отрицаю, что нарушил закон или сделал что-то, что может не понравиться Амброзию, а только эти две вещи могут иметь значение, господин мой Утер. Ему я все объясню.
    — Клянусь богом, тебе придется объясниться! Значит, Ульфин отвез тебя туда?
    — Ульфин здесь ни при чем, — резко ответил я. — Я отправил его раньше. В любом случае он раб и поступал согласно моим приказаниям.
    Внезапно дав шпору своему коню, Утер оказался почти вплотную к моей кобыле. Подавшись вперед, он сгреб мой плащ у ворота и без особых усилий приподнял меня из седла. Его лицо было совсем рядом с моим, а железный наколенник больно врезался мне в ногу.
    — А ты станешь делать то, что я тебе прикажу, понял? — процедил он сквозь стиснутые зубы. — Чем бы ты ни был для моего брата, ты и мне будешь повиноваться. — Он еще сильнее стянул ворот моего плаща и встряхнул меня. — Ты понял, Мерлин Эмрис?
    Я кивнул. Он ругнулся, оцарапавшись о застежку плаща, и отпустил меня. По его руке потекла струйка крови, но он оставил ее без внимания — его взгляд был прикован к моей застежке. Утер поманил пальцем факельщика, и тот приблизился, высоко подняв огонь.
    — Он дал тебе это, чтобы ты его носил? Красного дракона?
    Внезапно он умолк на полуслове, и взгляд Утера остановился на моем лице. Утер впился в него расширившимися глазами, которые, казалось, вспыхнули ярким синим светом. Серый жеребец попятился, и всадник рванул узду так, что полетели хлопья пены.
    — Мерлин Эмрис… — произнес он снова, словно самому себе, однако на этот раз так тихо, что я едва его расслышал. Затем неожиданно он расхохотался — удивленно, весело и жестко; я никогда раньше не слышал, чтобы он так смеялся. — Что ж, Мерлин Эмрис, и все-таки тебе придется держать перед ним ответ, где ты был сегодня ночью! — Он развернул коня, бросив через плечо своим людям: — Возьмите его с собой и смотрите, чтобы он не свалился с лошади. Кажется, мой брат очень дорожит им.
    Повинуясь удару шпор, серый конь рванулся вперед, и отряд поскакал следом. Мои стражи, окружив меня и по-прежнему не отпуская повода гнедой кобылы, двинулись следом.
    Хламида друида осталась лежать втоптанной в грязь там, где по ней проехал отряд. Я гадал, увидит ли ее Белазий и воспримет ли он это как предупреждение.
    Затем я выбросил это из головы. Так или иначе, мне предстоял разговор Амброзием.

    Кадал был в моей комнате.
    — Хвала богам, ты не отправился искать меня, — с облегчением вымолвил я. — Меня подобрали люди Утера. Он вне себя от ярости, потому что знает, где я был.
    — Знаю, — хмуро сказал Кадал. — Я видел.
    — Что ты имеешь в виду?
    — Я отправился тебя искать. Я был уверен, что у тебя хватит здравого смысла уехать домой, когда ты услышал эти… звуки, поэтому я поехал за тобой. Не увидев тебя на дороге, я подумал, что ты что есть мочи погнал кобылу, — должен сказать тебе, земля у меня под ногами почитай что горела! А затем…
    — Ты догадывался, что там произошло? Где был Белазий?
    — Да. — Он отвернулся и сплюнул на пол, потом опомнился, но все же сложил знак от дурного глаза. — Приехав домой и не обнаружив тебя здесь, я понял, что ты поехал посмотреть, что там происходит. Своевольный дурачок. Зачем ты совался туда? Тебя могли убить!
    — Тебя тоже. Но ведь ты вернулся.
    — А что мне оставалось делать? Ты, должно быть, слышал, как я звал тебя. Сплошная с тобой морока. Ладно, отъехав с полмили от города, я заметил приближающийся отряд и сошел с дороги, чтобы переждать, пока они пройдут мимо. Знаешь, где был старый сторожевой пост, тот, что теперь разрушен? Я ждал там. Я видел, как отряд проскакал в город и как тебя везли под охраной в хвосте колонны. Так что я догадался, что ему все известно. Я старался держаться к отряду как можно ближе, а потом срезал путь до дому боковыми улицами. Я только что вошел. Итак, он все узнал?
    Я кивнул и принялся расстегивать плащ.
    — В таком случае будь уверен, нас ожидают крупные неприятности, — заключил Кадал. — Как он догадался?
    — Белазий положил свою хламиду в мою седельную сумку, а они ее нашли. Думают, что она моя. — Я ухмыльнулся. — Если бы они обратили внимание на размер, то им пришлось бы поискать ей другого хозяина. Но им это и в голову не пришло. Солдаты просто швырнули хламиду наземь и втоптали ее в грязь.
    — И поделом. — Он опустился на колено, чтобы развязать мои сандалии. Но вдруг замер с одной сандалией в руке. — Ты хочешь сказать, что Белазий видел тебя? Разговаривал с тобой?
    — Да. Я ждал его, а затем мы вместе вернулись к лошадям. Кстати, Ульфин должен привести Астера.
    Кадал пропустил мое замечание мимо ушей. Он уставился прямо перед собой и, как мне показалось, побледнел как мел.
    — Утер Белазия не видел, — продолжал я. — Белазий вовремя ускользнул. Он знал, что слышали-то они только одну лошадь, так что он послал меня им навстречу, иначе они, наверное, погнались бы за нами обоими. Он, похоже, забыл, что его хламида у меня, или же понадеялся, что ее не найдут. Будь на месте Утера кто-нибудь другой, он бы даже не потрудился посмотреть.
    — Тебе и близко не следовало подходить к Белазию. Все даже хуже, чем я думал. Нет, позволь мне расстегнуть. У тебя руки замерзли. — Расстегнув застежку с драконом, он снял с меня плащ. — Будь осторожен, слышишь? Он дурной человек. Все они таковы, если уж на то пошло, а он — хуже всех.
    — Так ты о нем знал?
    — Я бы так не сказал. А ведь мог бы догадаться. Это вполне в его духе. Но я имел в виду другое: тебе не следует водиться с этими людьми.
    — Что ж, он архидруид или, во всяком случае, глава этой секты, так что он фигура значительная. Да не гляди так тревожно, Кадал, сомневаюсь, что он попытается причинить мне вред и никому другому, думаю, тоже не позволит.
    — Он тебе угрожал?
    Я рассмеялся:
    — Ну да. Грозил проклятьем.
    — Говорят, такие вещи прилипают словно репей. Говорят, друиды могут наслать на тебя кинжал, который станет охотиться за тобой много дней, а ты и не узнаешь ничего, пока не услышишь свист, с которым он разрезает воздух за мгновение до удара.
    — Мало ли что говорят. Кадал, есть у меня еще пристойная туника? Лучшую уже принесли от прачки? И я хочу сходить в баню прежде, чем пойду к графу Британскому.
    Подняв крышку сундука с одеждой, он бросил на меня косой взгляд.
    — А ведь Утер, наверное, пошел прямо к нему. Это тебе известно?
    — Конечно, — снова засмеялся я. — Предупреждаю тебя: я расскажу Амброзию правду.
    — Всю правду?
    — Всю до капли.
    — Что ж, думаю, так будет лучше всего. Если кто-то и может защитить тебя от них…
    — Не в этом дело. Просто он должен знать. Он имеет на это право. Да и почему я должен скрывать это от него?
    — Я думал о проклятьи… — смущенно произнес Кадал. — Даже Амброзий не в силах будет уберечь тебя от него.
    — Плевал я на это проклятье, — бросил я и сделал жест, который не часто можно увидеть в домах вельмож. — Забудь о нем. Ни ты, ни я не сделали ничего постыдного, и я отказываюсь лгать Амброзию.
    — Настанет день, когда я увижу страх в твоих глазах, Мерлин.
    — Вполне вероятно.
    — Ты в самом деле не боишься Белазия?
    — Неужели я должен? — Мне стало интересно. — Он не причинит мне вреда. — Я расстегнул пояс и бросил его на кровать. Затем внимательно посмотрел на Кадала. — Ты бы испугался, если бы узнал, какой конец ожидает тебя, Кадал?
    — Да, клянусь псом! А ты?
    — Иногда. Иногда я вижу его урывками. И это видение вселяет в меня страх.
    Слуга стоял неподвижно, не отрывая от меня наполненных страхом глаз.
    — И что же ты видишь?
    — Пещеру. Хрустальный грот. Временами мне кажется, что это смерть, а иногда — рожденье, или врата видений, или темные объятья сна… Я не могу сказать наверняка. Но однажды мне все откроется. А до тех пор, полагаю, мне нечего опасаться. В конце я обрету покой в пещере, как ты… — Я вдруг замолк.
    — Как я? — быстро спросил он. — Какой конец меня ждет?
    — Я хотел сказать: «Как ты доживешь до старости», — улыбнулся я.
    — Это ложь, — грубо бросил он. — Я видел твои глаза. Когда у тебя видения, глаза у тебя становятся странными; я заметил это еще раньше. Зрачки расширяются и словно затуманиваются, будто ты видишь сны, — но лицо при этом остается жестким. Нет, это не сон, лицо у тебя становится холодным и жестким, словно хладный металл, и тогда кажется, что ты не замечаешь ничего, что происходит вокруг. Ты начинаешь говорить так, будто ты не человек, а бесплотный голос… Или словно ты улетел куда-то, оставив свое тело, чтобы впустить в него кого-то иного… Словно дуют в рог, чтобы извлечь звук. О, я знаю, я видел это лишь дважды, краткие мгновения, но каждый раз меня пробирала дрожь.
    — Я тоже боюсь, Кадал, — сказал я и сбросил свою зеленую тунику на пол. Он подал мне длинную рубаху из серой шерсти, какую я надевал, ложась в постель. Я рассеянно потянулся за ней и присел на край кровати, так и оставив одежду лежать у меня на коленях. Я говорил скорее сам с собой, нежели с Кадалом. — И меня это тоже пугает. Ты прав, именно так я себя и чувствую — пустой оболочкой, в которую входит что-то иное… Я говорю, вижу, думаю о вещах, о которых дотоле не имел ни малейшего представления. Но ты ошибаешься, когда полагаешь, что я ничего не чувствую. Это причиняет мне боль. Думаю, это потому, что не могу управлять тем, что прорицает во мне… Я имею в виду, я еще не научился им управлять. Но я научусь. Это мне тоже известно. Однажды я смогу управлять той частью меня, которая знает и видит, и это и будет настоящей силой. Я смогу отличить в своих прорицаниях интуицию человека от тени бога.
    — А когда ты говорил о моем конце, что это было?
    Я поднял глаза. Как ни странно, лгать Кадалу оказалось намного труднее, чем Утеру.
    — Но я не видел, как ты умрешь, Кадал. Я не видел ничьей смерти, кроме своей собственной. Я сказал не подумав. Я собирался сказать: «Как ты где-нибудь в чужом краю…» — Я улыбнулся. — Я знаю, что для бретонца это хуже ада. Но, полагаю, тебе не избежать такого конца… То есть если ты останешься моим слугой.
    Его взгляд просветлел, а губы растянулись в улыбке. Я подумал, что обладаю настоящей силой, если одно мое слово способно испугать такого человека.
    — О, можешь не беспокоиться. Я остался бы с тобой, если бы даже он не просил меня. У тебя легкий характер, и за тобой приятно присматривать.
    — Неужели? Я полагал, что ты считаешь меня своевольным дурачком и к тому же сплошной морокой.
    — Вот видишь. Я бы в жизни не отважился сказать подобное кому-нибудь из твоего сословия, а ты всего лишь смеешься, а ведь ты вдвойне принц.
    — Вдвойне принц? Нельзя же в самом деле считать моего деда… — Я запнулся. Меня остановило выражение его лица. Он сказал не подумав и теперь, казалось, хотел вогнать свои слова обратно в рот и проглотить их.
    Кадал так и остался молча стоять с испачканной туникой в руке. Я медленно встал, забытая шерстяная рубаха соскользнула на пол. Ему не было нужды говорить. Я знал. И не мог понять, почему это не открылось мне тогда, на покрытом изморозью поле, когда я стоял перед Амброзием, а он рассматривал меня в свете факелов. Он знал уже тогда. А сотни других, должно быть, догадывались. Теперь я припомнил косые взгляды ратников, бормотание командиров, почтение челяди, которое я отнес на счет уважения к указаниям Амброзия, но которое на самом деле оказалось почтением к сыну Амброзия.
    В комнате было тихо как в пещере. Пламя жаровни мигало, и ее свет плясал и разбивался в бронзовом зеркале у стены… Я посмотрел в зеркало. В сверкающей бронзе мое обнаженное тело казалось хрупким и призрачным, нереальным созданием света и тьмы, колеблющимся в мерцании огня. Но лицо было ярко озарено. В густых мазках тени и пламени я увидел его лицо таким, каким оно было тогда в его покое, когда он сидел над жаровней в ожидании, пока меня приведут к нему. В ожидании того момента, когда он сможет спросить меня о Ниниане.
    И вновь дар Предвидения мне не помог. Люди, наделенные зрением богов, нередко слепы в делах людей.
    — Все об этом знают? — спросил я Кадала.
    Он кивнул, даже не спросив, что я имею в виду.
    — Праздные языки не остановишь. Временами ты очень похож на него.
    — Полагаю, и Утер мог догадаться. Раньше он этого не знал?
    — Нет. Он уехал еще до того, как пошли слухи. Он взъелся на тебя не из-за этого.
    — Рад это слышать, — сухо сказал я. — Из-за чего же тогда? Только потому, что я разозлил его той историей у стоячего камня?
    — И это тоже, но были и другие причины.
    — Какие же?
    — Он считал тебя наложником Амброзия, — с грубоватой прямотой ответил Кадал. — Граф Британский не тратит времени на женщин, и если уж на то пошло, он и мальчиков не жалует. Но Утер никак не может взять в толк, как это мужчина способен семь раз в неделю ложиться в пустую постель. Когда его брат стал так заботиться о тебе, поселил тебя в своем доме и приставил меня смотреть за тобой, Утер подумал именно о любовных утехах, и ему это пришлось не по нраву.
    — Понимаю. Нечто в этом роде он бросил мне в лицо сегодня ночью, но тогда я решил, что он просто вышел из себя.
    — Если бы он хоть чуть-чуть внимательнее присмотрелся к тебе или прислушался к тому, что говорят люди, то давно бы уже обо всем догадался.
    — Теперь ему все известно, — совершенно неожиданно и с полной уверенностью сказал я. — Он понял это еще там, на дороге, когда увидел застежку с драконом, которую подарил мне Амброзий. Я не задумывался об этом прежде, но, естественно, он должен был понять, что правитель вряд ли украсит наложника королевским знаком. Он приказал поднять повыше факел и хорошенько рассмотрел меня.
    Думаю, он тогда все понял… — Внезапно меня поразила еще одна мысль. — И по-моему, Белазий тоже все знает.
    — О да, — согласился Кадал. — Он знает. Но почему ты так думаешь?
    — Я сужу по его разговору… Словно он знал, что я ему не по зубам. Именно поэтому он попытался припугнуть меня проклятьем. А ведь он ловкач, не так ли? Наверное, по пути к роще он напряженно думал. Он не отваживался тайком прикончить меня за святотатство, но в то же время ему необходимо было заставить меня молчать. Отсюда и проклятье. А также… — Я замолк.
    — А также?
    — Да не пугайся ты так. Это было всего лишь еще одной гарантией моего молчания.
    — Так что же это такое, во имя неба?
    Я пожал плечами, вдруг осознал свою наготу и снова потянулся за ночной рубашкой.
    — Он пообещал взять меня с собой в святилище. Думаю, он не прочь сделать из меня друида.
    — Он так и сказал? — Мне уже был известен знак, которым Кадал отводил злой глаз. — Что же ты будешь делать?
    — Я пойду с ним… по крайней мере хоть раз. Не смотри так, Кадал. Поверь, ничто не заставит меня пойти туда во второй раз. — Я серьезно посмотрел на него. — Но нет в этом мире ничего, что я не был бы готов увидеть и изучить, и нет такого бога, к которому я не был бы готов обратиться по его обычаю. Я уже говорил тебе, что истина — это тень бога. Если я собираюсь использовать ее, то мне необходимо знать, кто он. Ты понимаешь меня?
    — Откуда мне понять? О каком боге ты говоришь?
    — Я думаю, что существует только один. Да, боги есть везде: в полых холмах, в ветре и в море, в траве, по которой мы ходим, и в запятнанных кровью сумерках, где им прислуживают подобные Белазию люди. Но я верю, что должен быть среди них один, который и есть бог, тот, что подобен огромному морю, и все мы — мелкие божества, люди и все кругом — словно реки, в конце концов, приходим к нему… Баня готова?
    Спустя двадцать минут, облаченный в темно-синюю тунику, сколотую застежкой с драконом, я отправился к своему отцу.

12

    В переднем покое секретарь с озабоченным видом предавался безделью. Из-за занавеси доносился тихий голос Амброзия. Двое стражей возле двери казались вырезанными из дерева.
    Потом невидимая рука откинула полог, и из внутренних покоев вышел Утер. Увидев меня, он резко остановился, помедлил, словно собирался что-то сказать, но затем, очевидно, перехватив заинтересованный взгляд секретаря, шагнул мимо меня, взмахнув красным плащом и обдав запахом лошадиного пота. По запаху всегда было легко определить, где перед этим побывал Утер, он впитывал запахи, подобно губке. По-видимому, он отправился с дороги прямиком к своему брату, не потрудившись смыть с себя дорожную пыль.
    Секретарь, которого звали Соллий, обратился ко мне:
    — Ты можешь войти к нему без доклада, господин. Он, похоже, тебя ожидает.
    Я не обратил внимания на титул «господин». Казалось, я давно уже свыкся с ним.

    Когда я вошел в комнату, он стоял спиной к двери, склонившись над столом, заваленным бумагами и вощеными дощечками для письма, поверх одной из которых лежал стиль, словно Амброзия оторвали от работы. На секретарском столике у окна, как ее оставил Соллий, так и лежала брошенная наполовину развернутая книга.
    Дверь у меня за спиной затворилась. Я остановился на самом пороге, и кожаный полог, опускаясь, с шелестом задел мой плащ. Амброзий повернулся на звук.
    Наши взгляды скрестились в тишине на несколько, казалось, бесконечных секунд. Затем он откашлялся и сказал:
    — А, Мерлин. — Едва заметным жестом Амброзий пригласил меня сесть.
    Я повиновался и прошел к своему обычному табурету возле жаровни. Еще некоторое время он молчал, отрешенно разглядывая стол. Взяв стиль, он рассеянно посмотрел на вощеную дощечку, дописал что-то на ней. Я ждал. Он хмуро смотрел на дощечку, а затем перечеркнул написанное и, отбросив стиль, вдруг произнес:
    — Ко мне приходил Утер.
    — Знаю, господин.
    Он взглянул на меня из-под сдвинутых бровей.
    — Насколько я понял, он встретил тебя одного за пределами города.
    — Я выехал не один. Со мной был Кадал, — поспешно сказал я.
    — Кадал?
    — Да, господин.
    — Утеру ты сказал совсем иное.
    — Да, господин.
    Теперь он не сводил с меня проницательного взора.
    — Что ж, продолжай.
    — Кадал всегда сопровождает меня, милорд. Он… более чем верен. Мы заехали в лес на север до самой просеки, но вскоре мой пони охромел, и Кадал отдал мне свою кобылу, после чего мы повернули домой. — Я остановился, чтобы сделать глубокий вдох. — Мы поехали лесом напрямик и натолкнулись на Белазия и его слугу. Часть обратного пути Белазий проехал вместе со мной, но… по-видимому, в его планы не входила встреча с принцем Утером, и он покинул меня.
    — Понимаю. — Голос был бесцветным, но я чувствовал, что он о многом догадывается. И следующий его вопрос подтвердил это. — Ты был на острове друидов?
    — Тебе известно о нем? — удивленно спросил я. А затем, когда он промолчал, в холодной тишине ожидая моего ответа, я продолжил: — Как я уже сказал, мы с Кадалом поехали напрямик через лес. Если ты знаешь, где этот остров, то тебе известна и тропа, по которой мы двигались. В том месте, где тропа сворачивает к морю, есть сосновая роща. Там мы обнаружили Ульфина, слугу Белазия, и двух лошадей. Кадал хотел взять лошадь Ульфина, чтобы быстрее доставить меня домой, но, разговаривая с Ульфином, мы услышали крик — или, точнее, пронзительный вопль, донесшийся откуда-то к востоку от рощи. Я не мог не выяснить, что это значит. Клянусь, я понятия не имел, что там есть остров, и даже не догадывался о том, что на нем происходит. Не знал этого и Кадал. Будь он верхом, он обязательно остановил бы меня. Но к тому времени, когда он вскочил на коня Ульфина и отправился догонять меня, я уже скрылся из виду. Кадал подумал, что я испугался и поскакал домой — как он и советовал мне поступить, — и обнаружил свою ошибку, только приехав в город. Он вернулся, чтобы разыскать меня, но к тому времени я уже возвращался в город с отрядом. — Я сплел пальцы и стиснул руки между коленями. — Не знаю, что заставило меня спуститься к острову. Хотя нет… был крик, и я хотел увидеть… Но крик был не единственной причиной. Я не могу этого объяснить, пока не могу… — Я перевел дух. — Мой господин…
    — Ну?
    — Я должен тебе это сказать. Сегодня ночью там, на острове, убили человека. Не знаю, кем он был, но мне известно, что это один из людей короля Будека, тот, который пропал несколько дней назад. Его тело обнаружат где-то в лесу, так, будто его задрал дикий зверь. — Я помедлил. На лице Амброзия ничего нельзя было прочесть. — Я подумал, что должен сказать тебе об этом.
    — Ты побывал на острове?
    — О нет! В таком случае я, наверное, был бы уже мертв. Об убийстве я узнал позже. По их словам, он совершил святотатство. Я не расспрашивал, в чем оно заключалось. — Я поднял глаза на Амброзия. — Я только спустился к берегу. Я остался стоять под деревьями и оттуда наблюдал за танцами и… за жертвоприношением. До меня доносилось песнопение. Я не знал, что все это противозаконно… Конечно, у меня на родине такое запрещено, хотя всем известно, что последователи этого культа продолжают отправлять свои ритуалы, и я подумал, что здесь дела могут обстоять иначе. Но когда милорд Утер догадался, где я был, он пришел в ярость. Кажется, он ненавидит друидов.
    — Друидов? — рассеянно переспросил Амброзий. Он все еще вертел в пальцах стиль. — Ах да. Утер их недолюбливает. Он из фанатичных последователей Митры, а свет, полагаю, непримиримый враг тьмы. Ну, что там? — Последние резкие слова были обращены к Соллию, который, извиняясь и кланяясь, застыл у порога.
    — Прошу простить меня, мой господин, — произнес секретарь. — Посланец от короля Будека. Я сказал ему, что вы заняты, но он настаивает, что его дело срочное. Прикажешь ему подождать?
    — Впусти его, — велел Амброзий.
    Вошел посланец и протянул Амброзию свиток. Король опустился в большое кресло у стола и развернул письмо. Читая его, он все больше хмурился. Я наблюдал за ним. Танцующее пламя в жаровне полыхнуло ярче, высвечивая черты лица, которое я, казалось, знал теперь не хуже собственного. В недрах пламени в жаровне зародилось красное сияние, свет растекался и танцевал. Я чувствовал, как он застит все предо мною, как расплывается пред моим взором комната…
    — Мерлин Эмрис? Мерлин?
    Эхо сгустилось в обычный голос. Видение улетучилось. Я сидел на своем табурете в покое Амброзия, глядя на свои сцепленные на коленях руки. Амброзий глядел на меня сверху вниз, стоя между мной и огнем. Секретарь ушел, мы были одни.
    Он снова повторил мое имя, я замигал и тоже вскочил на ноги.
    — Чтоты видел в огне?
    Я ответил, не поднимая глаз:
    — Заросли боярышника на склоне холма, девушку на гнедом пони и молодого человека, плащ которого сколот на плече застежкой в виде дракона, а еще — стелившийся на уровне колен туман.
    Я услышал, как Амброзий сделал глубокий вздох, после этого его рука взяла меня за подбородок, заставляя взглянуть ему в лицо. Я встретился с его пытливым и жестким взглядом.
    — Выходит, это правда, у тебя действительно есть дар. Я и так был уверен, а теперь… теперь, вне всяких сомнений, это правда. Я предполагал это с той первой ночи у стоячего камня, но это могло быть чем угодно — сном, выдумкой мальчишки, счастливой догадкой, чтобы заинтриговать меня. Но это… Я был прав в отношении тебя. — Он отнял руку от моего лица и выпрямился. — Лицо девушки ты видел?
    Я кивнул:
    — Да, господин.
    — А мужчины?
    Тут я встретился с ним взглядом.
    — Да, господин.
    Он вдруг отвернулся и застыл спиной ко мне, склонив голову. Амброзий снова взял со стола стиль и завертел в пальцах. Спустя некоторое время он произнес:
    — И давно ты об этом знаешь?
    — Только с сегодняшнего вечера. Кадал что-то неосторожно сказал, и я припомнил некоторые странности и то, как пристально рассматривал меня твой брат, когда увидел, чем сколот мой плащ. — Я коснулся застежки с драконом у себя на шее.
    Он бросил взгляд на застежку, потом кивнул:
    — Так значит, это видение посетило тебя впервые?
    — Да. Я и подумать не мог. Теперь кажется странным, что я даже не подозревал об этом… но я могу поклясться, что подобная мысль не приходила мне в голову.
    Амброзий стоял, тяжело опираясь рукой о стол. Не знаю, чего я ожидал, но я и подумать не мог, что увижу, как великий Аврелий Амброзий лишится дара речи. Он пересек комнату, подошел к окну, вернулся к столу и лишь тогда заговорил:
    — Странный у нас выходит разговор, Мерлин. Столько нужно сказать, и все равно этого будет мало. Теперь ты понимаешь, почему я задавал столько вопросов? Почему я приложил столько сил, чтобы узнать, что привело тебя сюда?
    — Провидение богов — вот что привело меня сюда, милорд, — ответил я. — Почему ты покинул ее?
    Я не хотел, чтобы мой вопрос прозвучал столь резко, но, наверное, он так долго угнетал меня, что теперь вырвался наружу с силой обвинения. Я начал что-то бормотать, собираясь просить прощения, но он оборвал меня взмахом руки и спокойно ответил:
    — Мне было восемнадцать лет, Мерлин. За мою голову назначили вознаграждение, если я отважусь ступить на землю моего собственного королевства. Основное тебе известно: то, как мой кузен Будек приютил меня после того, как моего царственного брата подло убили, и то, что он никогда не прекращал вынашивать планы мести Вортигерну, хотя долгие годы казалось, что это возмездие так и не осуществится. Однако все это время он посылал разведчиков, собирал донесения, составлял все новые планы. А затем, когда мне исполнилось восемнадцать, он тайно послал меня к Горлойсу Корнуэльскому, который был другом моему отцу и никогда не питал любви к Вортигерну. Горлойс послал меня с парой доверенных людей на север, чтобы я своими глазами увидел, что творится в стране. Когда-нибудь я расскажу тебе, где мы побывали и что с нами приключилось, но не сейчас. Сейчас тебя интересует… В конце октября мы держали путь на юг, чтобы сесть в Корнуолле на корабль, который отвез бы нас домой, но на нас напали, и мы были вынуждены сражаться. Это были люди Вортигерна. Не знаю, то ли они заподозрили нас, то ли забавлялись убийством — как это в обычае саксов и лис — от безделья и любви к сладкому запаху крови. Последнее, полагаю, вернее, иначе они постарались бы довести дело до конца. Они убили двух моих товарищей, но мне улыбнулась удача. Я отделался легкой раной, к тому же меня оглушили ударом по голове. Нападавшие бросили меня, посчитав мертвым. Дело было в сумерках. Когда я наутро пришел в себя и осмотрелся вокруг, то увидел, что надо мной стоит гнедой пони, а с седла на меня смотрит юная девушка и в полном молчании переводит ошеломленный взгляд с меня на убитых.
    На его губах мелькнула улыбка, но обращена она была не мне, а далекому воспоминанию.
    — Помню, я хотел что-то сказать, но потерял много крови, а то, что я пролежал всю ночь под открытым небом, вызвало лихорадку. Я боялся, что она испугается и галопом поскачет в город — тогда со мной будет покончено. Но она не ускакала. Девушка поймала мою лошадь и распаковала седельную сумку, она дала мне напиться, а затем промыла и туго перевязала рану, а тогда — одному богу известно, как ей это удалось — взвалила меня на коня и вывезла из долины. Она сказала, что недалеко от города есть укромное место, где я буду в безопасности: там никто не бывает. Это была пещера, а возле нее — источник… Что с тобой?
    — Ничего, — ответил я. — Мне следовало догадаться. Продолжай. В пещере тогда никто не жил?
    — Ни души. К тому времени, когда мы добрались туда, полагаю, я впал в горячку; ничего не помню. Она укрыла меня и мою лошадь в пещере, подальше от чужих глаз. В седельной сумке у меня было немного пищи и вина, к тому же при мне оставались одеяло и плащ. Уже было далеко за полдень, когда, приехав домой, она узнала, что нашли двух убитых и их лошадей. На север отправился отряд; маловероятно было, что кто-нибудь в городе догадается, что трупов должно было быть три. Таким образом мне ничто не угрожало. На другой день она вновь приехала в пещеру и привезла еду и лекарства… И на следующий тоже… — Амброзий умолк. — И знаешь, каков был конец этой истории?
    — Когда ты открыл ей свое имя?
    — Когда она сказала, что не может оставить Маридунум и уехать со мной. До тех пор я полагал, что она одна из приближенных королевы. Судя по манерам ее и речам, я решил, что она выросла в доме короля. Возможно, то же самое она думала и обо мне. Но это не имело значения. Ничто не имело значения, за исключением того, что я был мужчиной, а она — женщиной. С самого первого дня мы оба знали, что именно должно произойти. Ты поймешь, каково это, когда станешь взрослее. — Улыбка снова озарила его лицо, на этот раз коснувшись не только губ, но и глаз. — Это то знание, которого тебе, думаю, придется подождать, Мерлин. Дар Предвидения в делах вопросах любви бессилен.
    — Ты просил ее уехать с тобой? Уехать с тобой в Малую Британию?
    Он кивнул:
    — Еще до того, как узнал, кто она. А когда узнал, стал упрашивать еще настойчивее, опасаясь за нее, но она отказывалась последовать за мной. Из ее речей я понял, что она ненавидела и боялась саксов, страшилась того, на какую судьбу обрекает Вортигерн британские королевства, и все же отказывалась уехать. По ее словам, одно дело то, как она распорядилась собой, и совсем другое — отправиться за море с человеком, который, вернувшись, неминуемо станет врагом ее отца. Она сказала, что мы оба должны покончить с этим, как заканчивается год, а потом забыть обо всем.
    Минуту он помолчал, глядя на свои руки.
    — И ты так и не узнал, что у нее родился ребенок? — спросил я.
    — Нет. Разумеется, я не раз спрашивал себя. Весной я послал ей письмо, но не получил ответа. Тогда я оставил все, как есть, понимая, что если бы я понадобился ей, то она знала, весь мир знал, где меня найти. Потом, наверное, прошло уже больше двух лет, до меня дошли слухи, что она обручена. Теперь я знаю, что это было неправдой, но тогда это помогло мне выбросить ее из головы. — Амброзий посмотрел на меня. — Ты в силах это понять?
    Я кивнул:
    — Это могло быть и правдой, но не в том смысле, в каком ты воспринял это известие, мой господин. Она посвятила себя церкви, когда я перестал нуждаться в ней. Христиане называют это обручением.
    — Вот как? — На мгновение он задумался. — Как бы то ни было, я больше не посылал писем. И когда спустя некоторое время до меня дошли слухи о незаконнорожденном ребенке, мне и в голову не пришло, что это может быть мой сын. Однажды здесь побывал человек, странствующий глазной лекарь, который проехал через весь Уэльс. Я послал за ним и подробно расспросил его. Он подтвердил, что действительно во дворце живет бастард, такого-то возраста, рыжеволосый, рожденный от короля.
    — Диниас, — произнес я. — Наверное, меня этот лекарь в глаза не видел. Меня всегда… ну разве что не прятали… К тому же дед в самом деле иногда называл меня перед заезжими людьми своим сыном. У него было немало незаконнорожденных детей по всему королевству.
    — Я так и думал. Поэтому я почти не прислушивался к новым слухам о бастарде — сыне то ли короля, то ли его дочери. Это относилось к далекому прошлому, а у меня было множество неотложных дел. Кроме того, меня не оставляла одна мысль: если бы она родила ребенка, то неужели не сообщила бы мне? Если бы я был нужен ей, неужели она не послала бы весточку?
    После этих слов он замолк, погрузившись в свои мысли. Сейчас я не вспомню, понял ли тогда все, о чем он говорил. Но позже, когда из отдельных кусочков сложилась мозаика, все стало совершенно ясно. Та же гордость, какая не дала моей матери последовать за своим возлюбленным, не позволила ей позвать его назад, когда она обнаружила, что беременна. Та же гордость помогла ей выдержать месяцы унижений. Было и другое: если бы она каким-либо образом — пусть даже своим бегством — выдала имя своего любовника, то ничто бы не помешало ее братьям отправиться ко двору Будека и убить Амброзия. Зная своего деда, я без труда представлял, сколько принесено было тогда клятв кровавой мести тому, кто был отцом бастарда. Шли годы, и возвращение моего отца становилось все менее вероятным, а затем представлялось и вовсе невозможным: будто он и в самом деле был мифом или воспоминанием в ночи. А затем вмешалась иная давняя любовь и вытеснила из ее сердца прежнюю — священники одержали верх, и зимние свидания были преданы забвению. За исключением ребенка, так похожего на своего отца. Но, исполнив свой долг по отношению к нему, она могла бы обрести уединение и покой, в поисках которых она много лет назад отправилась по горной долине, как позже и я пристрастился ездить той же тропой, возможно, отыскивая то же, что и она.
    Я вздрогнул, когда он внезапно прервал молчанье:
    — Тяжело тебе пришлось? Жить, не зная, кто твой отец?
    — Достаточно тяжело.
    — Ты поверишь мне, если я снова скажу, что ничего не знал?
    — Я верю всему, что ты говоришь, мой господин.
    — Ты ненавидишь меня за это, Мерлин?
    Я ответил медленно, не отрывая взгляда от своих рук:
    — В том, что ты бастард и ничейный сын, есть одно преимущество. Можно сколько угодно придумывать себе отца. Его можно представлять себе и отпетым негодяем, и самым лучшим человеком на свете; отца себе можно выдумывать по воле настроения или каприза. С тех пор, как я достаточно вырос, чтобы осознать, что я бастард, я видел или искал своего отца в каждом солдате, каждом принце, каждом священнике. Я также видел его в каждом красивом рабе в королевстве Южного Уэльса.
    Его голос прозвучал очень мягко, где-то у меня над головой:
    — А теперь ты видишь его наяву, Мерлин Эмрис. Я спрашивал, ненавидишь ли ты меня за ту жизнь, на которую я обрек тебя?
    Я не поднял головы и ответил, не отрывая глаз от языков пламени:
    — С самого детства я мог выбирать себе в отцы кого угодно. Из них всех, Аврелий Амброзий, я выбрал бы тебя.
    Тишина. Язычки пламени трепетали подобно бьющемуся сердцу.
    — В конце концов, какой мальчишка не выбрал бы в отцы короля всей Британии? — добавил я, пытаясь обратить все в шутку.
    Его рука твердо взяла меня за подбородок и отвернула мое лицо от жаровни, а взгляд от танцующего пламени.
    — Что ты сказал? — Голос его был резким.
    — Что я сказал? — непонимающе заморгал я. — Лишь то, что выбрал бы тебя.
    Его пальцы впились в мою плоть.
    — Ты назвал меня королем всей Британии.
    — Неужели?
    — Но это же… — Он внезапно умолк. Его глаза, казалось, жгли меня. Затем он опустил руку и выпрямился. — Оставим это. Если богам будет угодно, они заговорят снова. — Он улыбнулся мне. — Сейчас же имеет значение лишь то, что ты говоришь от себя. Не каждому мужчине удается услышать такое от взрослого сына. Кто знает, может, оно и лучше, что мы встретились как мужчины, когда у каждого из нас есть что дать другому. Мужчине, чьи дети с младенчества путаются у него под ногами, не дано вдруг увидеть свое отражение в сыне так, как я увидел себя в тебе.
    — Неужели я так похож на тебя?
    — Так говорят. А я к тому же вижу в тебе достаточно сходства с Утером, чтобы понять, почему все утверждают, что ты — мой сын.
    — По-видимому, ему это не дано было увидеть, — заключил я. — Он очень разгневался или же вздохнул с облегчением, узнав в конце концов, что я не твой наложник?
    — Тебе и это известно? — Амброзия это, казалось, забавляло. — Если бы он побольше упражнял свои мозги, а не мышцы, это пошло бы ему только на пользу. Но, как бы то ни было, мы отлично ладим. Он выполняет свою работу, а я — свою, и если я смогу проложить путь, то он станет после меня королем, если у меня не…
    Он внезапно замолк на полуслове. В последовавшей затем неловкой тишине я сидел, не поднимая глаз от пола.
    — Прости меня. — Он говорил тихо, как равный с равным. — Я сказал не подумав. Я так давно свыкся с мыслью, что у меня нет сына.
    — Это и остается правдой, в том смысле, какой подразумеваешь ты, — ответил я, подняв взгляд. — И конечно, именно так и будет считать Утер.
    — Значит, мой путь не будет таким ухабистым, раз ты думаешь так же.
    — Не думаю, что я стану королем, — рассмеялся я. — Полукоролем, возможно, но скорее даже на четверть королем — маленькой частичкой, способной видеть и думать, но лишенной возможности действовать. Быть может, когда тебя не станет, из нас с Утером и получится один король на двоих? Он уже и сейчас ни в чем не знает меры, как по-твоему?
    Однако Амброзий не улыбнулся. Глаза его прищурились, а взгляд стал напряженным и пристальным.
    — Именно так я это и замышлял. Ты догадался?
    — Нет, господин. Откуда мне? — Я выпрямился, и тут меня осенило. — Так вот как ты надеялся использовать меня? Конечно, теперь я понимаю, почему ты оставил меня при себе, почему со мной обращались по-королевски, но мне хотелось верить, что у тебя есть на меня особые планы… что я могу быть тебе полезен. Белазий как-то сказал, что ты любого человека используешь, сообразуясь с его способностями, и если я не многого стою как боец, ты все же найдешь мне применение. Это правда?
    — Истинная правда. Я понял это сразу же, еще до того, как подумал, что ты мог бы быть моим сыном. Я понял это, когда увидел, как ты противостоял Утеру в ту ночь, когда в глазах твоих еще стояло видение и сила окутывала тебя словно сияющий плащ. Нет, Мерлин, из тебя никогда не выйдет король или даже принц таким, как видит их весь мир, но, когда ты вырастешь, я верю, что король, рядом с которым ты будешь, сможет управлять хоть целым миром. Теперь ты понимаешь, почему я отправил тебя учиться у Белазия?
    — Потому что он очень ученый человек? — осторожно спросил я.
    — Он порочный и очень опасный человек, — прямо сказал Амброзий. — Но он обладает изощренным и пытливым умом, он много путешествовал и владеет множеством умений, какие тебе не представится шанс приобрести в Уэльсе. Перенимай их у него. Я не хочу, чтобы ты во всем следовал за ним, поскольку есть места, куда тебе дорога заказана, но ты должен научиться всему, чему только сможешь.
    Я поднял голову, затем кивнул:
    — Тебе о нем известно. — Это было утверждение, а не вопрос.
    — Если ты имеешь в виду то, что он жрец древней религии, да, мне это известно.
    — И ты не возражаешь против этого?
    — Пока что я не могу себе позволить выбрасывать ценные орудия лишь потому, что мне не нравится их отделка. Он полезен, и потому я использую его. Если ты мудр, то будешь поступать так же.
    — Он хочет взять меня с собой на следующую церемонию.
    Амброзий нахмурил брови, но промолчал.
    — Ты мне запрещаешь пойти?
    — Нет. Ты пойдешь?
    — Да, — медленно сказал я, серьезно и тщательно подбирая слова. — Милорд, если ты ищешь… то же, что и я, то тебе приходится искать в самых странных местах. Человек не может все время смотреть только на солнце, не опуская свой взор вниз, на его отражение в земных вещах. И если оно отражается в грязной луже, то все равно не перестает быть солнцем. Нет такого места, куда я отказался бы заглянуть, чтобы найти его.
    — Вот видишь? — улыбнулся Амброзий. Он отклонился, почти присел на край стола и, казалось, совершенно расслабился. — Тебе не нужно никакой охраны, кроме Кадала. — Он откинулся назад, опершись спиной о край стола, расслабившись и отдыхая. — Она назвала тебя Эмрисом. Дитя света. Один из Бессмертных. Божественный. Ты знал, что означает твое имя?
    — Да.
    — Разве ты не знал, что меня зовут так же?
    — Как и меня? — тупо переспросил я.
    Он кивнул:
    — Эмрис… Амброзий — одно и то же имя. Мерлин Амброзий — она назвала тебя в мою честь.
    Я удивленно посмотрел на него.
    — Я… да, конечно. Мне и в голову никогда не приходило…
    Я рассмеялся.
    — Чему ты смеешься?
    — Нашим именам. Амброзий, Князь света… Она всем говорила, что моим отцом был Князь тьмы. Я даже песенку об этом слышал. В Уэльсе обо всем слагают песенки.
    — Когда-нибудь я попрошу тебя мне ее спеть… — Внезапно он стал серьезным. Его голос зазвучал глуше. — Мерлин Амброзий, дитя света, посмотри в огонь и скажи мне, что ты там видишь. — А затем, когда я испуганно взглянул на него, требовательно добавил: — Сейчас, сегодня ночью, пока не погасло пламя, пока ты утомлен и тебя одолевает сонливость. Смотри на жаровню и говори со мной. Что будет с Британией? Что ожидает меня и Утера? Смотри, мой сын, потрудись ради меня… скажи мне…
    Все было бесполезно; я бодрствовал, а языки пламени постепенно опадали; сила исчезла, оставив в комнате быстро остывающие тени и мужчину и мальчика, погруженных в беседу. Но из любви к нему я обратил свой взор на тлеющие угли. Царила полная тишина, если не считать шелеста осыпающейся золы и потрескивания остывающего металла.
    — Я не вижу ничего, кроме угасающего огня в жаровне и горячих углей, — произнес я.
    — Продолжай смотреть.
    Я почувствовал, как мое тело начало покрываться испариной, капли пота побежали по крыльям носа, из подмышек, проступив в паху, потекли по ногам. Сцепив руки, я зажал их между коленями так, что стало больно пальцам. Виски раскалывала жестокая боль. Резко качнув головой, чтобы стряхнуть ее, я поднял глаза.
    — Бесполезно, мой господин. Прости меня, я не могу. Не я повелеваю богом — мой бог повелевает мной. Возможно, настанет день, когда я смогу по собственной воле или повинуясь твоему приказу увидеть грядущее, но сейчас видения приходят сами по себе или не приходят вовсе. — Я развел руками, стараясь объяснить. — Это все равно что ждать под небесами, затянутыми тучами; внезапный порыв ветра разрывает пелену, и из вышины ударяет солнечный сноп. Иногда он падает мне на лицо, иногда я лишь стою на пороге мимолетной колоннады лучей. Однажды весь этот храм света станет моим. Но не сейчас. Я ничего не силах увидеть. — Силы покидали меня. Я чувствовал это по своему голосу. — Прости, милорд. Я не в силах помочь тебе. У тебя еще нет своего прорицателя.
    — Нет, — произнес Амброзий. Он опустил руку мне на плечо, а когда я встал, привлек меня к себе и поцеловал. — Только сын, который не ужинал и устал до смерти. Иди спать, Мерлин, и проведи остаток ночи без снов. Еще настанет время для твоих видений. Доброй ночи.
    Той ночью видения больше не посещали меня, но мне приснился сон. Я никогда не рассказывал о нем Амброзию. Я снова видел пещеру на склоне холма и девушку по имени Ниниана, выходящую из тумана, и мужчину, ожидающего ее возле входа в пещеру. Но лицом эта Ниниана никак не походила на мою мать, а мужчина возле пещеры не был молодым Амброзием. Там сидел старик, и лицо у него было моим.

КНИГА III
ВОЛК

1

    Пять лет провел я у Амброзия в Малой Британии. Оглядываясь назад, я вижу теперь, что многое из произошедшего тогда изменилось в моей памяти, подобно разбитой мозаике, которую спустя годы восстанавливает мастер, почти позабывший картину. Кое-что возвращается ко мне ясно, во всех мельчайших чертах и красках; другие события и дела, быть может, более важные, видятся словно в тумане, словно через пелену, которую набросило на них все, что случилось с тех пор: смерть, печали и горе, гнев, смененный на милость, предательство, сменившее любовь. Места всегда вспоминаются мне лучше всего, многие столь ясно, что кажется, и сейчас я словно могу войти в них, и будь у меня власть сосредоточить свою мысль или сила, что некогда покрывала меня как плащ, я мог бы воссоздать их здесь, в темноте, как когда-то воссоздал я много лет назад для Амброзия Хоровод Великанов.
    Я вижу ясно места и мысли, что являлись мне тогда в сияющей новизне, но люди — дело иное: иногда, вороша свою память, я спрашиваю себя, не путаю ли я одного с другим — Белазия с Галапасом, Кадала с Сердиком, бретонского военачальника, имя которого я давно позабыл, с капитаном моего деда в Маридунуме, который когда-то пытался сделать из меня искусного бойца, поскольку твердо верил, что именно об этом должен мечтать любой, пусть даже незаконнорожденный принц.
    Но когда я пишу об Амброзии, он будто сидит рядом со мной, будто светится в моей темноте, как светился внутренним светом юноша в высокой шапке той зачарованной морозом первой моей ночью в Малой Британии. Даже лишившись одежд магической силы, я могу вызвать из тьмы его глаза, уверенный взгляд из-под насупленных бровей, линии грузного тела, лицо (что кажется мне сейчас таким молодым), на котором отпечатана всепоглощающей, непреклонной волей суровость, что заставляла его обращать взгляд на запад, к закрытому для него королевству все двадцать с лишним лет, которые потребовались ребенку для того, чтобы вырасти в воина и вождя и создать — наперекор слабости и нищете — ударную силу, что росла с ним самим, ожидая своего часа.
    Об Утере писать труднее. Или точнее, трудно писать о таком Утере, каким он был в прошлом, как о части истории, которая уже много лет как завершена. Еще живее, чем Амброзий, Утер сейчас со мной; не здесь, в темноте пещеры, где пребывает та часть меня, что исходит от Мирддина, — частица Утера и по сей день хранит в солнечных лучах Британские берега, воплощает планы, которые я строил для него, сверяясь с картой, показанной мне однажды летним днем Галапасом.
    Но нет уже, разумеется, Утера, о котором я пишу. Есть человек, ставший итогом всех нас, человек, который есть мы все: Амброзий, воспитавший меня; Утер, трудившийся бок о бок со мной; я сам, использовавший Утера, как использовал я всякого, кто волею моего бога встречался на моем пути, чтобы сотворить для Британии Артура.

    Время от времени из Британии доходили новости, а иногда — через Горлойса Корнуэльского — и вести из дому.
    Все сходилось к тому, что после смерти моего деда Камлах не поспешил немедленно разорвать давний союз со своим родичем Вортигерном. Ему требовалась уверенность в своих людях и в себе самом, прежде чем он решился бы поддержать «сторону молодых», как звала себя клика Вортимера. Но и Вортимер остановился за шаг до открытого бунта, хотя было ясно, что рано или поздно этот шаг должен быть сделан.
    Король Вортигерн снова оказался меж молотом и наковальней: желая оставаться королем британцев, он должен призвать на помощь соплеменников своей жены-саксонки, а саксонские наемники год от года увеличивали свои требования, — страна приходила в упадок и истекала кровью под игом того, что народ открыто называл Саксонской Чумой, а в западных землях, где народ сохранил еще толику свободы, зрело восстание и люди только и ждали прихода вождя всех вождей. Положение Вортигерна становилось все более отчаянным; вопреки здравому смыслу он вынужден был все больше доверять командование западными войсками Вортимеру и его братьям, чья кровь не была осквернена саксонской заразой.
    О матери не было вестей, кроме той, что она пребывает под защитой обители Святого Петра. Амброзий не посылал ей писем. Если до ее ушей дойдет, что у графа Британского в Керрике объявился некий Мерлин Амброзий, она все поймет, но весточка или письмо прямо от врага верховного короля навлекло бы на нее ненужную опасность. Вскоре она сама обо всем узнает, сказал Амброзий, ждать осталось недолго.
    На самом деле ждать перелома событий нам пришлось пять лет, но время неслось подобно волнам, подгоняемым ветром. Ввиду зреющего в Уэльсе и Корнуолле восстания приготовления в лагере Амброзия набирали ход. Если жители Уэльса ждут вождя, то Амброзий не намеревался уступать это место Вортимеру. Он подождет, он даст Вортимеру стать клином, а они с Утером обратятся в молот, который ударит в расщелину сразу за ним.
    Тем временем надежда в Малой Британии все росла, словно паводок по весне; рекой лились предложения военной помощи и союза, окрестности лагеря сотрясались от топота копыт, и улицы оружейников и механиков до глубокой ночи звенели сталью: это мастера с удвоенным рвением стремились изготовить два оружия за время, которое раньше требовалось для создания одного. Теперь вторжение уже не за горами, и когда оно настанет, Амброзий должен быть готов. Никто не ждет полжизни, собирая нужный материал, чтобы изготовить смертоносное копье, а затем случайно потерять его в темноте. Не только люди и материя, но время, и дух, и ветер с небес должны благоприятствовать ему, и сами боги должны распахнуть ворота. Для этого, говорил Амброзий, боги послали ему меня. Появление мальчика со словами победы на устах, полного видений о непокоренном боге, — вот что убедило его (и, что более важно, его рать) в том, что близится наконец час, когда он нанесет удар и будет уверен в победе. Вот почему — к ужасу своему, обнаружил я — он меня ценит.
    Будьте уверены, я не спрашивал его больше о том, как он намерен использовать меня. Амброзий, терзаемый гордостью, страхом и жаждой отцовской любви, выразился достаточно ясно. Я рвался научиться всему, чему меня могли научить, и открыть себя силе — вот и все, что я мог дать ему. Если он хотел иметь под рукой пророка, его ждало разочарование: мой дар спал. Знание заступило дорогу видениям. Но то было время для знания.
    Я учился у Белазия, пока не превзошел его, учась на деле применять вычисления, которые для него были скорее искусством, как для меня песни, — но и песни пошли в дело. Долгие часы я проводил на улице механиков, и Кадалу не раз приходилось силой оттаскивать меня от замасленного инструмента, ворча, что теперь я годен лишь для общества раба-банщика. Я записывал все, что мог вспомнить из наставлений Галапаса по части целительства, дополняя их опытом, приобретенным у полковых лекарей. Мне была предоставлена полная свобода действий в городе и лагере: прикрываясь именем Амброзия, я упивался этой свободой, подобно молодому волку, впервые дорвавшемуся до крупной добычи. Я учился всему и у всех, у каждого мужчины и у каждой женщины, с кем мне доводилось встречаться. Верный своему обещанию, я всматривался в свет и во тьму, в солнечное сияние и в стоячие лужи. Я ходил с Амброзием в святилище Митры в подвале фермы и с Белазием на тайные собрания в лесу. Мне даже позволили молчаливо сидеть на совещаниях графа с его военачальниками, хотя никто даже не скрывал, что от меня будет мало толку на поле брани, «разве что, — как однажды с веселой злостью изрек Утер, — он станет над нами, подобно Иисусу, чтобы задержать ход солнца по небосклону и дать нам время закончить настоящее дело. Хотя, шутки в сторону, могло быть и хуже… Солдаты, похоже, считают его чем-то средним между Гонцом Митры и щепкой Истинного креста — извини, что говорю так в твоем присутствии, брат, — но, будь я проклят, от него будет больше пользы, если мы посадим его счастливым талисманом на вершину холма у всех на виду, потому что в бою он не продержится и пяти минут».
    Пищи для насмешек у Утера прибавилось, когда в возрасте шестнадцати лет я забросил ежедневные упражнения в искусстве владения мечом, что дает мужчине, пусть скромную, сноровку в защите себя; но мой отец на это только рассмеялся. Полагаю, в отличие от меня он уже тогда знал, что у меня защита иная.
    Итак, я учился всему и у всех: у старух, собиравших для врачевания паутину травы и водоросли, у бродячих торговцев и знахарей, у коновалов, у шептунов, у священников. Я прислушивался к байкам солдат у дверей таверны, и к беседам военачальников в доме моего отца, и к болтовне мальчишек на улице. Но было одно, в чем я оставался невеждой: к тому времени, когда я в возрасте семнадцати лет покидал Малую Британию, мне ничего не было известно о женщинах. Когда я думал о них — что случалось довольно часто, — то говорил себе, что у меня нет времени, что впереди у меня целая жизнь и меня ожидают более важные и неотложные дела. Но правда, думаю, крылась в том, что я их боялся. Поэтому я топил свои вожделения в работе. Правду сказать, я теперь верю, что этот страх был навеян мне моим богом.
    Я ждал, проводя свои дни в учении, делал свое дело, которое — как мне тогда казалось — состояло в том, чтобы подготовить себя к служению моему отцу.

    Однажды я сидел в мастерской Треморина. Треморин, старший механик Амброзия, будучи человеком доброжелательным, позволял мне учиться у него всему, чему я смогу: он отвел мне угол в мастерской и дал материалы, с которыми я мог ставить свои опыты. Помню, войдя в мастерскую в тот день, он застал меня склонившимся над моделью на отведенном мне верстаке и подошел поближе, чтобы посмотреть. Увидев плод моих трудов, он рассмеялся.
    — Я думал, что их кругом и так пруд пруди, а ты еще трудишься, возводя новые.
    — Мне было интересно понять, как их сюда доставляли. — Я поправил уменьшенную модель стоячего камня, так чтобы он стоял ровно.
    Он выглядел удивленным. И не без причины. Всю свою жизнь он прожил в Малой Британии, а местность там столь густо утыкана этими камнями, что люди перестали замечать их. Всякий день он проходил через лес камней, а большинство людей видит в стоячих камнях лишь то, чем кажутся они случайному взору, — мертвым камнем… Но только не мне. Со мной они еще говорили, и я должен был узнать, о чем они говорят. Ничего этого Треморину я не сказал, а просто добавил:
    — Я пытался выдержать масштаб.
    — Могу сказать тебе кое-что сразу: такие попытки уже были… И неудачные. — Он смотрел на ворот, который я приспособил для подъема макета. — Для вертикальных камней это, возможно, сгодится, и то лишь для самых легких, а для нависших вообще не подходит.
    — Да. Это я уже выяснил. Но у меня появилась одна мысль… Я собирался подойти к ним иначе…
    — Попусту тратишь время. Надо бы тебе заняться чем-нибудь более насущным, что нам необходимо и что мы могли бы использовать. Послушай, твоя идея о легком передвижном подъемнике стоит того, чтобы над ней поработать…
    Несколько минут спустя его окликнули. Я разобрал модель и сел за новые расчеты. Треморину я о них ничего не сказал: его ждали дела поважнее, к тому же он бы только посмеялся, расскажи я ему, что о том, как поднять стоячие камни, я узнал у барда.
    Случилось это так.
    Однажды, за неделю до описываемых событий, гуляя вдоль рва, опоясывавшего городские стены, я услышал пение. Старческий голос дрожал и от напряжения срывался на хрип, голос певца, надорванный от усилия перекрыть гул толпы, простуженный на морозном воздухе. Однако внимание мое привлекли не голос и не мелодия, которую едва можно было разобрать, а то, что он раз за разом повторял мое имя:
Куда идешь, Мерлин, о Мерлин?

    Он сидел у моста с чашкой для подаяния. Я заметил, что он слеп, однако его сорванный голос звучал чисто, и он не протянул мне чашку, услышав, что я остановился рядом. Старик сидел, опустив голову на грудь, подобно арфисту, склонившемуся над арфой, который прислушивается к речи струн, что перебирают его пальцы, словно ощупью чувствуют ноты. Когда-то, наверное, он пел в королевских палатах.
Куда идешь,
Мерлин, о Мерлин,
В час первый утра, со псом черным?
Яйцо искал я,
Яйцо багряное змея морского,
Яйцо, что скрыто близ брега моря,
В камне, волнами долбленном,
Травы сбирал я,
Зеленые стебли и стебли златые,
Желтый лишайник, дарующий дрему,
Омелу дубовую, ветвь друидов,
Растущую в темной чаще лесной,
Близ родников бегущих.
Мерлин, о Мерлин,
Вернись от вод из чащобы!
Забудь дубы и стебли златые,
Травы, росой кропленные в поле,
Забудь о яйце змея морского,
Одетом пеной
В камне, волнами долбленном!
Мерлин, о Мерлин,
Напрасно ищешь!
Божественен Бог один
[4].

    В нынешние времена эта песня известна как «Песня Марии Девы» или как «Король и Серый Тюлень», но тогда я услышал ее впервые. Узнав, кто остановился его послушать, старик был польщен, что я не погнушался сесть рядом с ним на откос ради ответов на свои вопросы. Помню, в то первое утро мы говорили главным образом о песне, затем о нем самом; я узнал, что в молодости он побывал на острове друидов Моне, видел Каэр-ар-Вон и поднимался на Сноудон. Зрения старик лишился на острове друидов, но он никогда не рассказывал мне, как это произошло. Когда же я сказал, что собираю на берегу водоросли и травы, чтобы готовить притирания и мази, а вовсе не для того, чтобы творить магию, он улыбнулся и пропел стих, который я не раз слышал из уст моей матери и который, по его словам, послужит мне щитом. Он не сказал от чего, а я не спросил.
    Я опустил деньги в чашку, и старик с достоинством их принял, но, когда я пообещал сыскать для него арфу, он промолчал, только уставился в пространство пустыми глазницами, и я видел, что он не поверил мне. На следующий день я принес арфу. Отец был щедр ко мне, и у меня не было даже нужды объяснять, на что пойдут эти деньги. Когда я вложил арфу в руки слепого певца, он прослезился, а потом принялся целовать мне руки.
    После этого вплоть до самого моего отплытия из Малой Британии я часто навещал его. Он много путешествовал, побывал в землях — от Ирландии на западе до Африки на юге. Он научил меня песням многих стран — Италии, и Галлии, и белого Севера, и древним песням Востока, — странным, будто бессвязным, мелодиям, пришедшим, по его словам, на Запад с Восточных островов вместе с людьми древних времен, теми, что возвели стоячие камни. В этих песнях говорилось о науке, давно позабытой и оставшейся лишь в стихах. Сам он, пожалуй, считал их всего лишь песнями о магии стародавних дней, вымыслом певцов и сказителей. Но чем больше я размышлял о них, тем яснее видел: в них говорится о людях, живших на самом деле, и о великом рукотворном чуде, какое они оставили по себе, воздвигнув огромные камни, чтобы отметить путь луны и солнца, и жилища для своих богов и канувших в небытие королей-великанов.
    Однажды я упомянул об этом Треморину, который был в равной мере умен и добр и обычно умел находить для меня время, но механик со смехом отмахнулся от моих слов, и я больше не заговаривал о камнях. В преддверии готовящегося вторжения у механиков Амброзия было о чем подумать, помимо помощи мальчишке в его бесполезных, с практической точки зрения, расчетах. Поэтому я оставил все как есть.

    Весной моего восемнадцатого года наконец пришли вести из Британии. Мороз и стужа сковывали морские пути весь январь и февраль, и только в начале марта, воспользовавшись тихой холодной погодой перед наступлением весенних штормов, небольшое торговое суденышко вошло в порт и привезло Амброзию новости.
    Новости были будоражащие — в буквальном смысле слова: и уже спустя несколько часов после прибытия корабля Амброзиевы гонцы поскакали на север и на восток, чтобы как можно скорее собрать союзников, — ведь известие запоздало.
    По всему выходило, что Вортимер решился и прошлой осенью порвал со своим отцом и его саксонской королевой. Устав умолять верховного короля разорвать союз с саксами и защитить свой народ от пришельцев, несколько британских вождей — среди них и властители Запада — в конце концов убедили Вортимера взять дело в свои руки и восстали вместе с ним. Они провозгласили его королем и под его знаменем выступили против саксов. В этом походе им сопутствовала удача: оттесненные на юго-восток саксы погрузились на боевые корабли и отправились искать убежища на острове Танет. Но Вортимер преследовал их и там, пока наконец в последние недели осени не взял остров в осаду. Уже в первые дни зимы саксы запросили пощады и разрешения с миром покинуть берега Британии, а затем, прихватив свои пожитки, отправились назад в Германию, бросив на произвол судьбы своих женщин и детей.
    Однако победное царствование Вортимера продлилось недолго. Никто не знает, что в точности произошло, но, по слухам, Вортимер скончался от яда, который предательски поднес ему один из приближенных королевы. Правда это или нет, но молодой король умер, а его отец Вортигерн вновь прибрал к рукам власть. Первым делом (и это тоже поставили в вину саксонской королеве) он призвал Хенгиста и его саксов обратно в Британию. Вортигерн предложил им вернуться с малой силой: небольшим подвижным отрядом, который помог бы ему водворить мир и порядок в стране и воссоединить раздробленное королевство. На самом же деле саксы пообещали ему триста тысяч клинков. Это были лишь слухи, но, хотя слухам свойственно преувеличивать, ни у кого не осталось сомнений в том, что Хенгист намерен вернуться во главе огромной армии.
    Пришли и обрывочные вести из Маридунума. Гонец не принадлежал к лазутчикам Амброзия, а потому привезенные им новости также следовало считать по большей части слухами, и слухи эти были не из приятных. Похоже, мой дядя Камлах вместе со своими вассалами — подданными моего деда, людьми, хорошо мне известными — стал на сторону Вортимера и сражался с ним бок о бок в четырех решительных битвах. Во второй из них, при Эписфорде, Камлах был убит, и вместе с ним был убит брат Вортимера Катигерн. Но больше, чем судьба Камлаха, меня тревожила участь сторонников Вортимера и их семей, на чьи головы обрушилась после гибели молодого короля Вортигернова кара. Старый волк захватил королевство Камлаха, дабы воссоединить свои родовые земли в Гуэнте, и, стремясь иметь заложников, повторил давнее злодейство: схватил детей Камлаха, один из которых был еще младенцем, и отдал на попечение королеве Ровене. Мы так и не смогли узнать, живы ли они. Ничего не было известно и о судьбе сына Олвены, которого постигла та же судьба. Никто особенно не верил в то, что его оставили в живых. Не было и никаких известий о моей матери.
    Через два дня после получения новостей наступила пора весенних штормов; Британия вновь оказалась закрыта и для нас, и для новостей. Впрочем, это было нам на руку. Если мы не могли получить вести из Британии, то и о нас Вортигерн не мог прослышать, и последние и ускоренные приготовления к вторжению в Западную Британию оставались тайной. Не было того, кто бы еще сомневался, что время пришло. Мало было просто высадиться с войском, на радость Уэльсу и Корнуоллу. Если Красному Дракону нужны сподвижники, готовые сражаться под его знаменем, то за корону ему придется биться в ближайшие весенние месяцы.
    — Ты отправишься с первым же кораблем, — сообщил мне Амброзий, не отрывая глаз от расстеленной перед ним на столе карты.
    Я стоял у окна. Даже через закрытые ставни и задернутые занавеси были слышны завывания ветра, и плотная занавесь возле меня трепетала на сквозняке.
    — Да, господин, — произнес я и подошел к столу. Тут я увидел то место на карте, куда указывал его палец. — Я должен попасть в Маридунум?
    Он кивнул.
    — Ты сядешь на первое судно, идущее на Запад, и оттуда, куда оно пристанет, отправишься домой. Ты поедешь прямо к Галапасу. От него и узнаешь, что нового в Маридунуме. Сомневаюсь, что тебя узнают в городе, но рисковать все же не стоит. У Галапаса ты будешь в безопасности. Можешь сделать его пещеру своей базой.
    — Значит, из Корнуолла больше не было вестей?
    — Никаких, если не считать слухов о том, что Горлойс стал на сторону Вортигерна.
    — Вортигерна? — Мгновение я переваривал услышанное. — Выходит, он не выступил вместе с Вортимером?
    — Насколько мне известно, нет.
    — Иными словами, он переметнулся на сторону врага?
    — Возможно. Мне трудно в это поверить. Может быть, это ничего и не значит. Насколько я понял, он взял молодую жену, и, быть может, дело лишь в том, что он просидел всю зиму в четырех стенах, дабы не дать остыть ее ложу. Возможно же, он предвидел судьбу Вортимера и предпочел послужить моему делу, явив напоказ верность верховному королю и сохранив тем самым земли и войско. Но, не зная наверняка, я не могу послать к нему гонца. Возможно, за ним следят. Итак, ты поедешь к Галапасу за новостями из Уэльса. Мне донесли, что и Вортигерн, оставив всю Восточную Британию на разграбление Хенгисту, окопался в тех краях. Сперва надо выкурить старого волка и только затем поднимать Запад на саксов. Но делать это следует быстро. И мне нужен Каэрлеон. — При этих словах он поднял глаза. — Я посылаю с тобой твоего старого приятеля — Маррика. С ним отправишь мне вести. Будем надеяться, в Маридунуме все хорошо. Думаю, ты и сам жаждешь кое-каких новостей.
    — С этим можно обождать, — ответил я.
    На это он промолчал, только приподнял бровь, потом вновь обратился к карте.
    — Ладно, садись, я сам введу тебя в курс тамошних дел. Будем надеяться, что ты скоро уедешь.
    — И всю дорогу меня будет тошнить, — пробормотал я, кивая на развевающуюся занавеску.
    Оторвавшись от карты, Амброзий рассмеялся.
    — Клянусь быком Митры, об этом я не подумал. Полагаешь, и я буду блевать? Не пристало вождю так возвращаться в свой дом.
    — Возвращать себе королевство, — поправил я.

2

    Я пересек пролив в начале апреля на том же корабле, что доставил меня в Малую Британию, однако второе путешествие разительно отличалось от первого. Теперь на борт взошел не Мирддин, беглец, а Мерлин, хорошо одетый молодой римлянин с туго набитой мошной и в сопровождении слуг. Мирддина заперли нагим в трюме; Мерлину отвели удобную каюту, а капитан относился к нему с явным почтением. Одним из моих слуг был, разумеется, Кадал, а вторым, к немалому моему веселью, оказался Маррик; последнего эта перемена в наших отношениях далеко не радовала. (Анно был мертв. Насколько я мог судить, он переусердствовал в таком мелком деле, как шантаж.) Естественно, ничто в моем поведении не указывало на то, что между мной и Амброзием может быть какая-то связь, но ничто не могло заставить меня расстаться с подаренной им застежкой; я приколол ее на плечо туники, но с изнанки. Вряд ли кто-нибудь узнал бы во мне мальчишку, бежавшего пять лет назад, и капитан, конечно, ничем не выдал нашего прошлого знакомства, но все же я держался замкнуто, а если и говорил, то только на бретонском.
    Удача сопутствовала нам: корабль должен был войти прямо в устье реки Тиви и бросить якорь в Маридунуме, но было условлено, что, как только это торговое судно войдет с приливом в широкое устье, нас с Кадалом доставят на берег в лодке.
    По сути, это путешествие зеркально повторяло предыдущее; впрочем, в том, что было для меня самым важным, не существовало особой разницы. Всю дорогу меня терзала морская болезнь. То, что вместо вороха тряпья и ведра в трюме у меня теперь была удобная койка, а Кадал не отходил от меня ни на шаг, нисколько не облегчало страданий. Как только корабль вышел из Малого моря и расправил паруса под свежими апрельскими ветрами, я, позабыв о своей браваде, спустился в каюту и слег от морской болезни.
    Как мне сказали, дул попутный и свежий ветер, так что мы вошли в устье и бросили якорь еще до наступления зари, за десять дней до апрельских Ид.
    Воздух был неподвижен, все вокруг окутывал холодный туман. Было очень тихо. Только начался прилив, погнавший воду вверх, в устье реки, и когда наша лодка отчалила от борта корабля, тишину нарушали только журчание воды под ее килем да мягкий плеск весел. Где-то далеко, едва слышно, пропели петухи. Скрытые туманом, кричали ягнята, им вторило глухое блеяние овец. Промытый ночным дождем воздух пах солью и, как ни странно, домом.
    Мы держались ближе к середине потока, так чтобы за пеленой тумана нас никто не мог разглядеть с берега. Говорить мы старались только шепотом; а однажды, когда на берегу залаяла собака, мы услышали мужской голос, прозвучавший так отчетливо, будто человек находился рядом с нами в лодке. Это оказалось достаточным предостережением, и мы замолчали вовсе.
    Сильный весенний прилив быстро нес наше суденышко. Это было нам на руку, поскольку корабль стал на якорь позже, чем было намечено, а рассвет разгорался все ярче. Гребцы то и дело встревоженно поглядывали на небо и налегали на весла. Я наклонился вперед, напрягая зрение и стараясь увидеть хоть кусочек знакомого берега.
    — Ты рад, что вернулся? — прошептал мне на ухо Кадал.
    — Это зависит от того, что мы узнаем. Клянусь Митрой, как же хочется есть!
    — Немудрено, — кисло хмыкнул он. — Что ты выискиваешь?
    — Здесь должна быть бухточка — белый песок и ручей, бегущий между деревьев, — а за ней дюна, поросшая соснами. Мы пристанем там.
    Он кивнул. По замыслу, мы с Кадалом должны были высадиться на берег в устье реки против Маридунума, в известном мне месте, откуда мы могли незамеченными выйти на дорогу, идущую с юга. Нам предстояло выдавать себя за путников из Корнуолла; говорить за обоих буду я, а выговор Кадала сойдет в беседе со всяким, кроме коренного корнуэльца. С собой я вез несколько горшочков с мазями и небольшой сундучок с лекарствами: если меня спросят, кто я, то я вполне сойду за странствующего лекаря, и эта личина послужит мне пропуском почти повсюду, где я хотел побывать.
    Маррик остался на корабле. Как обычно, он прибудет в город на торговом судне и высадится на верфи. Ему предстояло разыскать старых знакомцев, восстановить старые связи в городе и узнать как можно больше; Кадал же отправится со мной в пещеру Галапаса и будет служить связником между мной с Марриком, передавая добытые мною сведения.
    Корабль задержится в устье Тиви на три дня. Перед самым его отплытием Маррик поднимется на борт, чтобы доставить в Малую Британию собранные нами сведения. Присоединимся ли мы с Кадалом к нему, зависело от того, что мы обнаружим. Ни я, ни мой отец не забывали, что после участия Камлаха в восстании Вортигерн наверняка похозяйничал в Маридунуме, как лиса в курятнике; и не он один: можно не сомневаться, он впустил сюда саксов. Первой моей заботой было добыть сведения о Вортигерне и отослать их в Бретань, а затем уже найти свою мать и убедиться, что ей ничто не угрожает.
    Приятно было оказаться вновь на суше, хоть не на сухой земле, поскольку трава у подножия холма была высокой и мокрой; однако, когда лодка исчезла в тумане, я испытал немалое облегчение, которое сменилось волнением, когда мы с Кадалом стали пробираться лесом к дороге. Не знаю, что я ожидал увидеть в Маридунуме; я даже не знаю, заботило ли это меня. Не возвращение домой заставило меня тогда воспрянуть духом, а то, что наконец я смогу послужить Амброзию. Если я еще не мог прорицать для него, то по крайней мере мог выполнить работу взрослого мужа, а затем и сыновний долг. Мне кажется, что все то время я надеялся, что меня попросят отдать за него жизнь. Я был очень молод.
    До моста мы добрались без приключений. Здесь тоже нам сопутствовала удача: мы повстречали барышника с парой коренастых верховых лошадок, которых он намеревался продать в городе. Я купил у него одну лошадь, поторговавшись ровно столько, сколько нужно было, чтобы отвести подозрения. Барышник остался вполне удовлетворен сделкой и потому даже подарил мне потертое седло.
    К тому времени, когда сделка состоялась, уже совсем рассвело. Мимо прошли несколько человек, которые, впрочем, удостоили нас лишь беглым взглядом, за исключением одного парня, который, по-видимому, узнал каурую лошадь.
    — И далеко ты собрался ехать, приятель? — с ухмылкой обратился он скорее к Кадалу.
    Я сделал вид, что не услышал, но краем глаза увидел, как Кадал развел руками, пожал плечами и указал глазами на меня. Его взгляд был красноречив: «Я только следую за ним, а он повсюду безумен».
    Вьючная тропа была безлюдной. Кадал шел рядом, держась рукой за постромки.
    — Знаешь, а ведь он прав. Старая кляча долго не протянет. Впрочем, сколько нам еще идти?
    — Возможно, не так далеко, как мне помнится. Миль шесть, не больше.
    — Ты говорил, что дорога все время идет в гору?
    — Я всегда смогу пойти пешком. — Я провел рукой по костлявой шее лошади. — Знаешь, не такая уж это кляча, лошадь лучше, чем кажется. Пару раз задать ей побольше корму, и вот увидишь, она выправится.
    — Что ж, тогда ты по крайней мере не зря потратил свои деньги. Что там за стеной, на которую ты смотришь?
    — Раньше я там жил.
    Мы проезжали мимо усадьбы деда. На первый взгляд она мало изменилась. С высоты седла я без труда мог заглянуть за стену; мне видна была терраса с растущим на ней айвовым деревом, его огненно-алые цветы уже распускались навстречу утреннему солнцу. За ней открывался сад, где Камлах угостил меня отравленным абрикосом. А вот и ворота, через которые я убежал, обливаясь слезами.
    Лошадь потихоньку трусила вперед. Мы миновали сад; почки на яблонях уже набухли, а свежая яркая трава окружала террасу, на которой, бывало, сиживала над прялкой Моравик, пока я играл у ее ног. А вот то место, где я перелез через стену в ночь бегства, и наклонившаяся яблоня, к которой я привязал Астера. Стена обрушилась, и сквозь пролом мне была видна заросшая густой травой лужайка, через которую я убежал в ту ночь, оставив позади тело Сердика на погребальном костре моей комнаты.
    Заставив каурую остановиться, я привстал на стременах, чтобы разглядеть все получше. Должно быть, той ночью я хорошо потрудился; исчезло не только строение, в котором помещалась моя комната, но и два крыла построек, окружавших внешний двор. Конюшни были прежними, значит, огонь до них не добрался. Колоннада отчасти была разрушена, а затем, очевидно, восстановлена в новом, современном духе и потому разительно отличалась от остальных строений дворца: большие, плохо отесанные камни и грубая кладка, квадратные колонны, поддерживающие деревянную кровлю, квадратные, утопленные в стену окна. Не дом, а пристройка, которая выглядела уродливой и неуютной; единственным ее достоинством было, очевидно, то, что в ней можно было укрыться от непогоды. С тем же успехом можно жить и в пещере, подумалось мне. Я тронул коленями лошадь.
    — Чему ты ухмыляешься? — спросил Кадал.
    — Только тому, насколько я пропитался римским духом. Забавно, мой дом уже не здесь. А если говорить начистоту, то думаю, что он и не в Малой Британии.
    — Тогда где же?
    — Не знаю. Там, где обитает граф Британский, — вот где. А в ближайшее время, думаю, он будет в домах, подобных этим.
    Я указал на стену старых римских казарм, видневшихся за дворцом. Казармы были полуразрушены, на всем лежала печать запустения. Тем лучше, подумал я, по крайней мере Амброзию не придется сражаться за это поместье. А дай Утеру сутки, казармы будут как новенькие. Мы подъехали к обители Святого Петра, на первый взгляд не тронутой ни огнем, ни мечом.
    — Если хочешь знать, — обратился я к Кадалу, когда мы выбрались из тени монастырской стены и вышли на тропу, ведущую к мельнице, — если и есть какое-то место, какое я могу назвать своим домом, то это пещера Галапаса.
    — Не очень-то подходящее жилище для римлянина, — заметил Кадал. — Оставь мне хорошую таверну, приличную постель и добрую баранину на обед и можешь забирать хоть все пещеры в округе.
    Даже на этой заезженной кляче путь показался мне короче, чем я его помнил. Вскоре мы подъехали к мельнице, пересекли большой тракт и стали подниматься вверх по долине. Будто и не было прошедших лет. Казалось, только вчера я ехал по этой же залитой солнцем долине и ветер трепал серую гриву Астера. Даже не Астера еще, а того первого конька, который был у меня до него, поскольку… под тем же терновым кустом сидел все тот же полоумный дурачок и так же сторожил овец, как и в первый мой приезд. Когда мы выехали к развилке тропы, я обнаружил, что оглядываюсь в поисках вяхиря. Но на склоне горы было тихо, только в молодом папоротнике шуршали кролики. То ли моя каурая почувствовала конец своего путешествия, то ли ей понравилось ступать по траве с нетяжелой ношей на спине, но она будто ускорила шаг. Теперь уже впереди виднелся скалистый утес, за которым скрывалась пещера.
    Возле зарослей боярышника я натянул повод.
    — Вот мы и приехали. Это здесь, над утесом. — Спрыгнув с седла, я бросил повод Кадалу. — Оставайся здесь и жди меня. Через час можешь подняться. — Немного подумав, я добавил: — И не тревожься, если увидишь что-то наподобие дыма. Просто из пещеры вылетят летучие мыши.
    Я уже почти забыл о знаке Кадала от дурного глаза. Теперь он вновь его сложил. Рассмеявшись, я покинул слугу.

3

    Даже раньше, чем вскарабкаться по огибающей небольшую скалу тропинке на лужайку перед пещерой, я знал.
    Назовите это предвидением. Мне не было знака. Разумеется, здесь стояла тишина, но эта тишина царила здесь всегда, когда я приближался к пещере. Но это безмолвие было иным. Лишь несколько минут спустя я понял, в чем дело: я не слышал журчания источника.
    Я вышел на изгиб тропы и, ступив на дерн, увидел… Не было нужды заходить в пещеру, чтобы убедиться, что Галапаса здесь нет. И никогда уже не будет.
    В невысокой траве перед входом в пещеру кучками валялся какой-то сор. Я подошел поближе.
    То, что сотворили здесь, еще не успело зарасти. Здесь пылал костер, погашенный затем дождем, который не дал огню окончательно все уничтожить. Передо мной лежала куча размокшего мусора — обугленные деревяшки и щепы, тряпье, превратившийся в бесформенную массу пергамент с ясно видными почерневшими краями. Я перевернул ногой ближайший кусок обгоревшей доски. И по резному рисунку на ней узнал, что это было. Сундук, в котором хранились его книги. А пергамент — это все, что осталось от самих книг.
    Думаю, в мусоре можно было найти еще кое-что из его вещей. Я не стал их искать. Если книги погибли, то та же участь постигла и остальное. И Галапаса тоже.
    Едва переставляя ноги, я подошел ко входу в пещеру. Остановился возле источника. Теперь я понял, почему не было слышно журчания: кто-то забросал источник землей, камнями и мусором, выброшенным из пещеры. Но источник еще бил, и сквозь все эти грязь и сор беззвучно сочилась вода, медленно стекала по каменной стенке, превращая дерн у ее подножия в вязкое болото. Мне показалось, что я различил в чаше выбеленный водой скелет летучей мыши.
    Как ни странно, факел остался на своем месте — в нише у входа в пещеру, — и к тому же он был сухой. У меня не было ни кремня, ни кресала, но я сотворил огонь и медленно вошел внутрь, держа факел перед собой.
    Наверное, моя плоть трепетала, словно из пещеры на меня подуло холодным ветром. Я уже знал, что обнаружу внутри.
    Пещеру не просто ограбили — разорили. Все, что только можно было, вынесли и сожгли. То есть все, за исключением бронзового зеркала. Конечно, оно не стало бы гореть и, наверное, было слишком тяжелым, чтоб забрать с собой в качестве добычи. Сорванное со своего места, зеркало, словно пьяный, стояло прислоненное к стене. Больше не осталось ничего. Даже летучие мыши не шевелились и не перешептывались под сводом пещеры. Сама пещера откликалась не эхом, а пустотой.
    Подняв факел повыше, я глянул в сторону хрустального грота. Его там не было.
    На какое-то мгновение я поверил, что ему удалось скрыть вход во внутренний грот и самому спрятаться там. Затем я все понял.
    Расщелина, ведущая в хрустальный грот, была на месте, но случай, или называйте это как угодно, сделал ее невидимой для непосвященных. Бронзовое зеркало упало так, что вместо того чтобы отбрасывать свет на проем в стене, наоборот, затеняло его. Отраженный свет падал на выступ скалы, который отбрасывал клин густой черной тени как раз на вход в хрустальный грот. Люди, занятые грабежом и крушением утвари, не могли заметить проход над уступом.
    — Галапас? — позвал я, вслушиваясь в пустоту. — Галапас?
    Из грота донесся легчайший шепот, призрачное нежное гудение, похожее на музыку, которую я слышал однажды ночью. Ничего живого; да я ничего и не ждал. Все же я взобрался на уступ и, опустившись на колени, заглянул внутрь.
    Свет факела отразился в кристаллах, и по стенкам освещенной сферы заметалась четкая тень от моей арфы. Целая и невредимая, арфа стояла посреди грота. Больше там ничего не было. Только затихающий шепот в сверкающих стенах. Должно быть, в этих вспышках и переливах света таились видения, но я знал, что сейчас открою себя им навстречу.
    Опершись рукой на выступ скалы, я спрыгнул на пол пещеры; факел задымил. Пробегая мимо накренившегося зеркала, я увидел отражение высокого юноши, несущегося в вихре пламени и дыма. Его лицо казалось бледным, а огромные глаза — совершенно черными. Я выбежал на лужайку, забыв о факеле, от которого тянулся дымный шлейф. Подбежав к краю утеса, я сложил рупором ладони, приложив их ко рту и собираясь позвать Кадала, но внезапный звук, донесшийся сзади, заставил меня обернуться, как ужаленного, и задрать голову.
    В звуке не было ничего необычного. Два черных ворона взлетели с холма и теперь возмущенно бранили меня с валунов.
    Я медленно стал взбираться по тропе, ведущей мимо источника на склон горы над пещерой. Вороны, каркая, перелетели еще выше. Из зарослей молодого папоротника взлетели еще две птицы. Пара других продолжала трудиться над чем-то, лежащим под кустом одевшегося в нежные цветы терновника.
    Я взмахнул факелом, прогоняя их прочь, и побежал.
    Никто не мог бы сказать, как давно он погиб. Птицы, ветер и дождь начисто выбелили кости. Но я узнал его по выцветшим коричневым лохмотьям, на которых покоился скелет, и по старой изношенной сандалии, одиноко валявшейся неподалеку среди апрельских маргариток. Одна кисть отвалилась от сустава, и у моих ног лежали чистые хрупкие косточки. Я заметил, что мизинец был когда-то сломан, а затем залечен, но сросся криво. Сквозь ребра грудной клетки пробивалась апрельская трава. Напоенный солнцем воздух был прозрачен и чист и пах цветущим дроком.
    Факел погас во влажной, сочной траве. Наклонившись, я поднял его. Не стоило швырять им в воронов, подумалось мне. Его птицы устроили ему подобающие проводы.
    Услышав шаги у себя за спиной, я резко обернулся, но это был всего лишь Кадал.
    — Я видел взлетевших птиц, — произнес он, глядя на останки под терновым кустом. — Это Галапас?
    Я кивнул.
    — Я видел головешки у входа в пещеру. Я догадался.
    — Я и не знал, что прошло так много времени.
    — Позволь мне заняться этим. — Кадал наклонился над скелетом. — Я похороню его. Иди и жди меня там, где мы оставили лошадь. Возможно, мне удастся найти там внизу какое-нибудь орудие или я спущусь в…
    — Нет. Пусть он покоится в мире под терновником. Мы насыплем над ним холм, и пусть полый холм укроет его. Мы сделаем это вместе, Кадал.
    Наносив мелких камней, в изобилии лежавших на склоне горы, мы сложили невысокий могильный курган, затем кинжалами нарезали пласты дерна, чтоб обложить ими могильник. К концу лета он зарастет папоротником и наперстянкой, и свежие травы укутают его словно саваном. Ненужные больше, мы оставили его.
    Спускаясь мимо пещеры, я думал о том, как шел этой тропой в прошлый раз. Я помню, я тогда оплакивал смерть Сердика, расставание с матерью и Галапасом, все утраты, какие, казалось, предвидел я в будущем.
    «Ты увидишь меня снова, — сказал он мне на прощанье. — Это я тебе обещаю». Что ж, я увидел его. И однажды, в этом я не сомневался, сбудется и другое его предсказание.
    Меня пробрала дрожь. Перехватив быстрый взгляд Кадала, я отрывисто бросил:
    — Надеюсь, у тебя хватило ума захватить флягу. Мне нужно выпить.

4

    Кадал захватил не только флягу, он принес также пищи — соленой баранины, хлеба и прошлогодних олив в масле. Мы расположились на опушке леса и принялись за еду. Рядом щипала траву лошадь, а внизу, вдалеке, среди апрельской зелени полей и поросших молодым лесом холмов, блестели плавные изгибы реки. Туман рассеялся, и наступил прекрасный день.
    — Ладно, — немного погодя сказал Кадал. — Что теперь мы будем делать?
    — Отправимся повидать мою мать, — ответил я. — Если она, разумеется, все еще здесь. — И с внезапной яростью, о существовании которой в себе я даже не подозревал, добавил: — Клянусь Митрой, я многое отдал бы за то, чтобы узнать, кто повинен в содеянном!
    — Да кто же это может быть, кроме Вортигерна?
    — Вортимер, Пасцентий, кто угодно. Если человек мудр, мягок и добр, — с горечью продолжал я, — мне кажется, что рука любого, рука каждого поднимется на него. Галапаса мог убить разбойник ради куска хлеба, или пастух ради коров, или проходивший мимо солдат ради глотка воды.
    — Это не было убийством.
    — Чем же тогда?
    — Я имею в виду, что в нем участвовало несколько человек. Свора всегда страшнее, чем волк-одиночка. Я бы сказал, это были люди Вортигерна, которые пришли со стороны города.
    — Возможно, ты прав. Это я обязательно узнаю.
    — Полагаешь, тебе удастся повидать мать?
    — Я попытаюсь.
    — Он… у тебя есть послание к ней?
    Думаю, то, что он осмелился задать мне подобный вопрос, было мерилом наших отношений с Кадалом. А потому я ответил без утайки:
    — Если ты спрашиваешь, просил ли Амброзий меня что-нибудь передать ей, то нет. Он положился на меня. То, что я ей скажу, целиком зависит от того, что произошло со времени моего бегства. Сперва я поговорю с ней и только после этого решу, что ей сказать. Не забывай, что я давно не видел ее, а людям свойственно меняться со временем. Я хочу сказать, и верность может найти себе нового господина. Взять хоть меня. Когда я видел мать в последний раз, я был всего лишь ребенком, и сохранил детские воспоминания — мне только известно, что я совсем не понимал ее, не понимал, о чем она думает, чего она хочет. Ее чувства мне неизвестны, и дело даже не в том, насколько она погрузилась в свою веру, а в том, что она испытывает по отношению к Амброзию. Боги свидетели, не ее в том вина, если она изменилась. Она ничем не обязана Амброзию. Об этом она хорошо позаботилась.
    — Монастырь не тронули, — задумчиво произнес Кадал, устремив взор в зеленую даль, пересекаемую блестящей лентой реки.
    — Вот именно. Что бы ни случилось с городом, обитель Святого Петра Вортигерн не тронул. Вот почему мне сперва нужно выяснить, кто на чьей стороне, а уж потом передавать какое-либо послание. Она столько лет пребывала в неведении, что еще несколько дней уже ничего не изменят. Что бы ни случилось, Амброзий сам скоро прибудет сюда, и я не могу рисковать, открывая ей слишком много.
    Кадал принялся складывать в дорожную суму остатки пищи, а я сидел, подперев рукой подбородок, и размышлял, глядя в сверкающую даль.
    — Узнать, где сейчас Вортигерн, нетрудно, — медленно добавил я, — то же верно и в отношении Хенгиста: успел ли он высадиться, и если да, то где и сколько с ним людей. Возможно, Маррику не составит труда все это разведать. Но есть еще кое-что, о чем меня просил разузнать Амброзий — едва ли об этом что-то знают в монастыре, — и теперь, когда Галапас мертв, мне придется искать иные пути. Мы подождем до сумерек, а затем отправимся в святую обитель. Моя мать скажет нам, к кому можно обратиться, не подвергая себя опасности. — Я посмотрел на него. — Какого бы короля она ни предпочла, меня она не выдаст.
    — Это вполне справедливо. Что ж, будем надеяться, тебе позволят с ней повидаться.
    — Если она узнает, кто ее спрашивает, думаю, понадобится нечто большее, чем просто слово аббатисы, чтобы удержать ее от встречи со мной. Не забывай, что она все-таки дочь короля. — Я лег на теплую траву, заложив руки за голову. — Даже если я еще и не сын короля…
    Впрочем, королевскому сыну или кому-либо другому доступ в монастырь был закрыт.
    Я был прав, полагая, что монастырь не понес урона. Высокие монастырские стены были девственно чисты, а новые и прочные дубовые ворота на железных петлях скреплял железный же засов. Сами ворота были крепко заперты. К счастью, снаружи не было приветливо горящего факела. Погруженная в ранние сумерки узкая улочка была безлюдна. На наш настойчивый стук в воротах отворилось маленькое квадратное окошечко, и за решеткой сверкнул чей-то глаз.
    — Путники из Корнуолла, — негромко произнес я. — Мне необходимо перемолвиться словом с госпожой Нинианой.
    — Какой госпожой? — послышался в ответ бесцветный и невыразительный, какой бывает у глухих, голос. Раздраженно подумав, зачем на входе поставили глухую привратницу, я повысил голос, приблизив свое лицо к решетке:
    — Госпожой Нинианой. Я не знаю, как она называет себя сейчас, но она была сестрой покойного короля. Она все еще здесь?
    — Да, но она никого не принимает. У вас к ней письмо? Она может прочесть его.
    — Нет, я должен поговорить с ней. Иди и передай, что здесь… один из ее родственников.
    — Ее родственников? — Мне показалось, что в глазах привратницы вспыхнул огонек интереса. — Большинства из них уже нет в живых. Разве к вам в Корнуолл не доходят новости? Ее брат-король пал в битве в прошлом году, его детей отослали к Вортигерну. А ее собственный сын мертв уже пять лет.
    — Это мне известно. Я не принадлежу к семье ее брата. И я такой же добрый подданный верховного короля, как и она сама. Иди и передай ей это. И вот… прими это как пожертвование…
    Кошелек проскользнул сквозь решетку и был схвачен быстрым обезьяньим движением.
    — Я сообщу о твоем приезде. Назови свое имя. Помни, я не могу обещать, что она тебя примет, но твое имя я ей передам.
    — Меня зовут Эмрис, — заколебался я. — Она знала меня прежде. Скажи ей об этом. И поспеши. Мы обождем здесь.
    Не прошло и десяти минут, как послышались возвращающиеся шаги. На мгновение мне показалось, что это моя мать, но из-за решетки на меня глянули все те же старческие глаза, и та же костлявая рука ухватилась за прутья.
    — Она с тобой повидается. О нет, не сейчас, молодой господин. Сюда ты не можешь войти. А она пока не может выйти, надо дождаться окончания службы. Но после она готова встретиться с тобой на берегу реки; там в стене есть еще одни ворота. Будь осторожен — нельзя, чтоб тебя увидели.
    — Очень хорошо. Мы будем осторожны.
    Я заметил, как повернулись белки ее глаз, силясь разглядеть меня в темноте.
    — Она узнала имя, да, сразу. Эмрис, а? Ладно, не волнуйся, я не проболтаюсь. Мы живем в беспокойное время, и чем меньше говоришь, тем лучше — для всех.
    — Когда она выйдет?
    — Через час после восхода луны. Ты услышишь колокол.
    — Я буду там, — произнес я, но окошко уже захлопнулось.
    С реки поднимался туман, и я решил, что это будет нам на руку. Мы тихо шли по переулку, опоясывавшему монастырскую стену. Он уводил от улиц к тропе вдоль реки. Начинало моросить.
    — И что теперь? — спросил Кадал. — До восхода луны целых два часа, и, судя по погоде, нам еще повезет, если вообще удастся увидеть луну. Ты же не станешь рисковать, отправляясь в город?
    — Нет. Но и не вижу смысла мокнуть здесь. Надо отыскать укрытие, откуда будет слышен звон колокола. Сюда.
    Ворота конного двора были заперты. Я не стал тратить на них времени, а повел Кадала прямо к стене сада. Во дворце не горело ни огонька. Мы перебрались через стену там, где в ней зияла рваная брешь, и по мокрой траве направились через фруктовый сад во внутренний садик моего деда. В воздухе стоял тяжелый запах влажной земли и разных растений, мяты и шиповника, мха и молодых листочков, опустившихся под тяжестью росы. Несобранные прошлогодние фрукты чавкали у нас под ногами. За нашими спинами пусто и гулко скрипнули ворота.
    В колоннаде было пусто, все двери на запоре, окна забраны ставнями. Во дворце царила темнота, гуляло эхо крысиной возни. Но я не заметил видимых разрушений. Я предположил, что, захватив город, Вортигерн решил сохранить дворец и прилегающее к нему поместье для себя. Ему удалось убедить или заставить своих саксов отказаться от разграбления поместья так же, как — из страха перед епископами — он заставил их пощадить обитель Святого Петра. Тем лучше для нас. По крайней мере вечернего колокола мы будем дожидаться в сухом и уютном месте. А внутрь мы попадем без труда: если я не сумею открыть любой замок в этом доме, то время в мастерских Треморина я и впрямь потратил впустую.
    Я как раз сообщал об этом Кадалу, когда вдруг из-за угла, мягко, по-кошачьи ступая по мшистым плитам, быстро вышел молодой человек. Завидев нас, он остановился как вкопанный, и я увидел, как его рука метнулась к бедру. Но одновременно с тем, как с едва слышным шорохом выхватил меч из ножен Кадал, юноша присмотрелся ко мне округлившимися от удивления глазами и воскликнул:
    — Мирддин, клянусь святым дубом!
    Какое-то мгновение я не узнавал его, что было вполне объяснимо, поскольку он был ненамного старше меня и сильно изменился за пять лет. Затем я безошибочно понял, кто стоял передо мною: широкие плечи, выступающий подбородок, волосы, даже в сумерки отливающие рыжиной. Диниас. Тот самый Диниас, который звался королевским сыном, в то время как я был безымянным бастардом; Диниас, мой «кузен», который не желал признавать своего родства со мной, Диниас, который сам захватил титул принца и которому это сошло с рук.
    Мало кто принял бы его сейчас за принца. Даже в полутьме я разглядел, что он был одет не бедно, но в платье, в какое одеваются обычно торговцы, и украшением ему служило лишь одно медное обручье. Темное платье было подпоясано поясом из простой кожи, на рукояти меча не было ни единого украшения, а плащ, хотя и из хорошей материи, обтрепался и был испещрен пятнами грязи, От всей его фигуры исходило то неописуемое ощущение захудалой бедности, какое является результатом постоянных расчетов, как протянуть от одного дня до другого или, возможно, даже от обеда до ужина.
    Поскольку, несмотря на значительные перемены, он, бесспорно, оставался моим кузеном Диниасом, следовало предположить, что если он узнал меня, то не было смысла притворяться, будто он ошибся. Я улыбнулся и протянул ему руку:
    — Привет, Диниас. Надо же, первое знакомое лицо за сегодняшний день.
    — Что, во имя богов, ты здесь делаешь? Все говорили, что ты мертв, но я этому не верил.
    Он подался вперед, вытягивая шею, и с ног до головы окинул меня быстрым внимательным взглядом.
    — Где бы ты ни был, жилось тебе, похоже, неплохо. Когда ты вернулся?
    — Мы приехали сегодня.
    — Значит, новости ты уже знаешь?
    — Я знал, что Камлах погиб. Мне жаль… если ты был… Ты же знаешь, он не был моим другом, но дело тут вовсе не в политике… — Я замолк, выжидая. Пусть он сделает шаг. Краешком глаза я видел, как Кадал настороженно напрягся; он по-прежнему держал руку у бедра. Я успокаивающе повел рукой, повернул ее ладонью вниз и увидел, как он расслабился.
    Диниас передернул плечами.
    — Камлах? Он был глупцом. Я предупреждал его, откуда следует ждать прыжка Волка. — Однако при этих словах я заметил, как его взгляд метнулся в сторону густой тени. По-видимому, в эти тяжелые времена жители Маридунума научились держать язык за зубами. Он снова поглядел на меня подозрительно и настороженно. — А тебе здесь что за дело? Для чего ты возвратился?
    — Чтобы повидаться с матерью. Я был в Корнуолле, а туда доносились лишь отголоски слухов о битвах. Когда же я услышал о смерти Камлаха и Вортимера, я стал тревожиться о судьбе близких.
    — Что ж, она-то жива, это ты уже разузнал? Верховный король, — нарочито громко произнес он, — уважает Святую Церковь. Впрочем, я не думаю, что тебе удастся ее повидать.
    — Возможно, ты и прав. Я ходил в монастырь, но они меня не впустили. Однако я пробуду здесь еще несколько дней. Я пошлю ей письмо, и если она захочет повидать меня, то, полагаю, найдет способ. По крайней мере я знаю, что она в безопасности. Это настоящий подарок судьбы — то, что я тебя повстречал. Ты сможешь рассказать мне остальные новости. Я вообще не представлял себе, что обнаружу здесь, и поэтому, как ты видишь, прибыл сегодня утром тихо, только со своим слугой.
    — Это правильно, что тихо. Я подумал, что вы воры. Вам повезло, что я не порубил вас, прежде чем начал задавать вопросы.
    Я узнавал прежнего Диниаса: ответом на мой мягкий и извиняющийся том стала задиристая грубость.
    — Ладно, я не хотел рисковать, не зная, как обстоят дела нашей семьи. Я отправился в обитель Святого Петра — обождав, пока сгустятся сумерки, — а затем пришел осмотреться здесь. Выходит, в доме теперь никто не живет?
    — Я здесь все еще живу. А где же еще?
    Пустое высокомерие напомнило мне о безлюдной колоннаде; на мгновение я испытал искушение попросить его о гостеприимстве и посмотреть, что он скажет в ответ на это. Ему, похоже, пришла на ум та же мысль, и он поспешно спросил:
    — Корнуолл? Как там дела? Говорят, что гонцы Амброзия снуют через Малое море все равно что водомерки.
    Я рассмеялся:
    — Откуда мне знать? Я старался жить тихо.
    — Ты выбрал удачное место. — В его голосе снова слышалось так хорошо знакомое мне презрение. — Говорят, старый Горлойс провалялся всю зиму в постели с девкой, которой едва исполнилось двадцать лет, бросив остальных королей по снегу играть в свои игры. Говорят, что рядом с новой герцогиней Елена Троянская выглядела как базарная торговка. Правда ли это?
    — Я ее никогда не видел. У нее очень ревнивый муж.
    — Он ревнует к тебе? — Диниас засмеялся и отпустил шуточку, от которой стоявший у меня за спиной Кадал едва не задохнулся от гнева. Однако эта тема привела моего кузена в доброе расположение духа, и он утратил бдительность. Я оставался все тем же младшим родичем-бастардом, и со мной можно было не считаться.
    — Что ж, тебе это пошло бы впрок, — добавил он. — У вас была мирная зима, у тебя и у этого старого козла герцога, в то время как мы топали по стране вслед за саксами.
    Выходит, он сражался вместе с Камлахом и Вортимером. Именно это я и хотел узнать.
    — Вряд ли меня можно винить за поведение герцога, — мягко произнес я.
    — Ха! Тем лучше для тебя. Ты разве не знаешь, что он ушел на север за Вортигерном?
    — Мне известно, что он отправился, чтобы присоединиться к верховному королю… у Каэр-ар-Вона, кажется, так? Может, и ты туда направляешься? — как можно более мягко осведомился я, а потом кротко добавил: — По правде сказать, мое положение не позволяло мне узнавать важные новости.
    Между колоннами гулял холодный сырой сквозняк. Откуда-то сверху, из разбитой водосточной трубы, вылилась вода, брызгами рассыпавшись по плитам между нами. Я увидел, как Диниас подобрал плащ, кутаясь поплотнее.
    — Так чего мы здесь стоим? — произнес он с грубоватой сердечностью, такой же фальшивой, как и высокомерие. — Может, пойдем обменяемся новостями за флягой вина?
    Я заколебался, но лишь на мгновение. Казалось очевидным, что у Диниаса есть свои причины держать нас подальше от глаз верховного короля; к тому же если бы ему удалось утаить свой союз с Камлахом, то, уж конечно, он был бы теперь в армии Вортигерна, а не слонялся бы по пустому дворцу в обносках с чужого плеча. К тому же теперь, когда он знал о моем присутствии в Маридунуме, я предпочитал держать его под присмотром: рискованно было дать ему возможность уйти и разболтать о моем возвращении первому встречному.
    Поэтому я принял его приглашение, сделав вид, что польщен и доволен, и настояв лишь на том, чтобы он присоединился ко мне за ужином, если он подскажет, где можно вкусно поесть и обсушиться в тепле…
    Едва я успел договорить, как он схватил меня за руку и повел через атриум к выходу на улицу.
    — Хорошо-хорошо. Есть одно местечко в западном квартале, за мостом. Кормят там сносно, а посетители не суют нос в чужие дела. — Он гадко подмигнул. — Впрочем, какое тебе дело до девок, так ведь? Хотя по твоему виду и не скажешь, что из тебя все-таки сделали клирика… Ну да ладно, хватит на время. И не строй из себя тихоню. Ни за что не поверю, что тебе не о чем порассказать… Да и о многом ли сейчас поговоришь? Ты или с валлийцами не в ладах, или с Вортигерном, а ведь город кишит его соглядатаями. Не знаю, кого они так ищут, но ходят слухи… Нет, вали отсюда со своим тряпьем.
    Последние слова относились к нищему, протягивавшему к нам лоток с грубо обточенными камнями и кожаными шнурками. Без единого слова человек отступил на шаг. Я заметил, что он слеп на один глаз: щеку его пересекал отвратительный шрам, расплющивший переносицу сломанного носа. Судя по всему, это был страшный след от удара мечом.
    Проходя мимо него, я бросил на поднос монету, и Диниас одарил меня далеко не дружелюбным взглядом.
    — Времена переменились, а? Ты, должно быть, разбогател в Корнуолле. Скажи мне, что произошло той ночью? Неужели это ты поджег весь этот проклятый дворец?
    — Я расскажу тебе об этом за ужином, — ответил я и отказывался отвечать на его расспросы до тех пор, пока мы не укрылись в таверне, где нам отвели скамью в углу так, чтобы у нас за спинами была стена.

5

    Я не ошибся — Диниас действительно впал в нищету. Даже в полумраке, царившем в этой задымленной таверне, я видел, насколько изношена его одежда, а заказывая ужин и кувшин их лучшего вина, чувствовал, как он неотрывно следит со мной со смесью негодования, обиды и голодного вожделенья. Оставив Диниаса дожидаться, когда принесут еду и питье, я, извинившись, отошел переброситься парой слов с Кадалом.
    — Возможно, из него удастся выудить кое-какие необходимые нам сведения. В любом случае мне показалось, что пока лучше держаться его — сейчас с него нельзя спускать глаз. Готов поспорить, что к восходу луны он так напьется, что будет совершенно безопасен: я или уложу его в постель к какой-нибудь девице, или по пути в монастырь мы благополучно препроводим его домой. А если все будет идти к тому, что мне не удастся выбраться отсюда до восхода луны, ты сам отправляйся к воротам на вьючной тропе, чтобы встретить мою мать. Что говорить, ты знаешь. Скажи ей, что я собирался прийти сам, но случайно столкнулся с моим кузеном Диниасом и сперва мне надо отделаться от него. Она поймет. А теперь иди поешь.
    — Только будь настороже, Мерлин, а я сделаю все как надо. Так ты говоришь, что это твой кузен? Не ошибусь, если скажу, что он не слишком-то тебя жалует.
    — Думаешь, ты сказал что-то новое? Это взаимно, — рассмеялся я.
    — Ох, ладно, если ты будешь осторожен.
    — Обязательно.
    Диниасу достало хороших манер, чтобы он заставил себя дождаться, пока я не отпущу Кадала и не сяду налить вина. Насчет пищи мой дорогой кузен был совершенно прав: принесенный нам пирог не только был высоким и пышным, но в нем еще дымилась обильная начинка из говяжьего фарша с кусочками устриц, а хлеб, хоть и с добавкой ячменя, был свежим. Сыр же, наоборот, был выдержанным и отменного качества. Другой товар в таверне, похоже, не уступал подаваемым блюдам: из-за занавески в дальнем конце зала то и дело выглядывало смазливое девичье личико, и кто-нибудь из посетителей, отставив кружку, спешил на призывный смех. По тому, как даже во время еды Диниас не сводил глаз с этой занавески, я заключил, что мне не составит труда избавиться от него, как только я получу все интересующие меня сведения.
    Прежде чем я начал задавать ему вопросы, я подождал, пока он прикончит половину пирога. Мне не хотелось ждать дольше, поскольку, несмотря на голод, после каждого куска он прикладывался к кувшину с вином, и я опасался, что, если я протяну с расспросами еще немного, голова его настолько затуманится, что он вообще не сможет связно что-либо мне рассказать.
    Не будучи вполне уверен, на чьей стороне Диниас и каковы вообще настроения в здешних местах, я не вел прямые расспросы, которые могли оказаться опасными, но, учитывая положение, какое занимала моя семья, большую часть нужных Амброзию сведений я мог получить, просто интересуясь судьбой своих родственников. На эти вопросы Диниас отвечал довольно охотно.
    Начать с того, что с самой ночи пожара все считали меня умершим. Тело Сердика сгинуло в огне, а с ним — и все то крыло дома. Когда же мой пони под пустым седлом под утро сам нашел дорогу на конный двор, а меня так нигде и не было, вполне разумно было предположить, что меня постигла участь останков Сердика и что мое тело дотла сгорело во время пожара. Моя мать и Камлах разослали людей обыскать окрестности, но, естественно, они не обнаружили моих следов. По-видимому, никому и в голову не пришло, что я мог улизнуть морем. Из-за непогоды ни один купеческий корабль не заходил в Маридунум, а рыбачью лодку Маррика и Анно никто не видел.
    Мое исчезновение — и в этом нет ничего удивительного — не произвело большого шума. Что думала по этому поводу моя мать, никто не знал, к тому же вскоре после этого она удалилась в монастырь Святого Петра. Камлах, не теряя времени, провозгласил себя королем. Разумеется, приличия ради он предложил Олвене свои защиту и покровительство, но, поскольку его собственная жена уже имела одного сына и была беременна вторым ребенком, ни для кого не было тайной, что королеву Олвену поскорее выдадут замуж за какого-нибудь безобидного и по возможности правящего далеко от этих мест воеводу… И так далее, и так далее…
    Слишком много разговоров о прошлом, в которых не было ничего нового ни для меня, ни для Амброзия. Когда Диниас покончил с едой и прислонился к стене, распустив пояс и расслабившись после обильной пищи и вина в тепле таверны, я подумал, что пришло время перевести разговор на события недавних дней. Таверна уже была набита до отказа, и за царившим шумом никто не мог бы услышать нашу беседу. Из внутренних комнат вышло несколько девушек; зал заполнился раскатами громового хохота, посыпались грубые шутки.
    Снаружи совершенно стемнело и, похоже, снова принялся моросить дождь. Входя с улицы, мужчины отряхивались, словно собаки, и громко требовали подогретого вина с пряностями. Воздух в помещении был тяжелым от торфяного и угольного дыма, поднимавшегося от жаровен, запахов готовящейся пищи и копоти дешевых масляных ламп. Я не опасался, что меня узнают: для того чтобы рассмотреть мое лицо, пришлось бы наклониться через стол и взглянуть на меня в упор.
    — Заказать еще еды? — спросил я.
    Диниас мотнул головой, икнул и осклабился:
    — Нет, благодарю. Все было отлично. Я твой должник. А теперь расскажи о себе. Ты уже довольно меня послушал. Где тебя носило все эти годы? — Он снова потянулся к кувшину и перевернул его над своей кружкой. — В этом проклятом черепке ничего не осталось. Закажешь еще?
    Я заколебался. Он не был похож на человека, стойкого к крепким напиткам, а мне не хотелось, чтобы он напился преждевременно.
    Он неправильно понял мою нерешительность.
    — Ну же, ну, неужели тебе жалко для меня еще одного кувшинчика вина? Не каждый день богатый молодой родственник приезжает из Корнуолла. Что тебя привело сюда, а? И что ты делал все это время? Давай рассказывай, маленький Мирддин. Послушаем твою историю, да? Но сперва — еще вина.
    — Да, конечно, — сказал я и приказал прислуживавшему в таверне мальчишке принести еще вина. — Но прошу тебя, не называй здесь моего имени, ладно? Я теперь зову себя Эмрисом, пока не узнаю, откуда ветер дует.
    Он с такой готовностью согласился на мою просьбу, что я понял: дела в Маридунуме обстоят даже хуже, чем я предполагал. Похоже, теперь опасно было вообще открыто объявлять о том, кто ты и на чьей ты стороне. Большинство мужчин в таверне были валлийцами с виду; я никого не узнал, что было неудивительно, учитывая то, какую компанию я водил пять лет назад. Но у дверей сидела ватага пришлых, рыжебородых и светловолосых, которые вполне могли быть саксами. Я предположил, что это люди Вортигерна. Мы не произнесли ни слова, пока мальчишка не стукнул перед нами по столу полным кувшином. Диниас налил вина, отодвинул свою тарелку, облокотился на стену и выжидательно уставился на меня:
    — Что ж, давай выкладывай о себе. Что произошло в ту ночь, когда ты удрал? С кем ты ушел? Тебе тогда было лет двенадцать-тринадцать, не больше, так?
    — Я прибился к двум купцам, следовавшим на юг, — начал я свой рассказ. — Я заплатил за дорогу одной из брошей, которые подарил мне мой д… старый король. Они взяли меня с собой до Гластонбери. Потом мне снова посчастливилось — я встретил торговца, везшего груз стеклянных изделий с Острова домой в Корнуолл, и он взял меня с собой. — Я опустил взгляд, словно избегая смотреть ему в глаза, и повертел кружку в руках. — Он хотел завести дом, как у вельможи, и счел, что ему будет полезно иметь при себе мальчика, умеющего петь и играть на арфе, а также читать и писать.
    — Гм, похоже на правду. — Я знал, что он мог подумать о моей истории; и в самом деле, в его тоне сквозило удовлетворение, словно его презрение ко мне внезапно получило оправдание. Что ж, тем лучше. Меня мало интересовало его мнение. — А потом? — спросил он.
    — Ну, я провел у него несколько месяцев. Он благоволил ко мне, он и его друзья тоже. Я даже скопил немалую сумму.
    — Игрой на арфе? — ощерился он.
    — Да, игрой на арфе, — мягко отозвался я. — А еще тем, что читал и писал: я вел для него счета. Когда он снова собрался на Север, то позвал меня с собой, но мне не хотелось ехать назад. Я не отважился, — добавил я с обезоруживающей искренностью. — Мне было нетрудно получить приют в святой обители. О нет, я был слишком молод и стал только послушником. По правде, мне там понравилось; я вел очень мирную жизнь. Занимался я тем, что помогал переписывать книги об истории падения Трои. — Я едва не расхохотался, увидев гримасу, исказившую в тот момент его лицо, и, лишь чудом сдержавшись, поспешил опустить глаза на кружку. Она была хорошей работы, скорее всего самианской, с блестящей глазурью и хорошо видным клеймом гончара: А. С. «Амброзий сделал меня», — внезапно пришло мне в голову, и, мягко погладив большим пальцем буквы, я закончил свой рассказ о пяти безмятежных годах, проведенных мной вдали от родного дома. — Я работал там, пока до меня не стали доходить слухи из дому. Сперва я не особенно к ним прислушивался: всякие слухи всегда ходят. Но когда стало ясно, что слухи о гибели Камлаха правдивы, а после этого мы узнали и о смерти Вортимера, я стал беспокоиться о том, что произошло в Маридунуме. Я понял, что мне нужно вновь повидаться с матерью.
    — Ты собираешься здесь задержаться?
    — Сомневаюсь. Мне нравится Корнуолл, у меня там есть свой дом.
    — Значит, ты станешь священником?
    Я пожал плечами:
    — Об этом я еще не думал. В конце концов, меня всегда готовили к этому. Каким бы ни было мое будущее там, здесь я уже потерял свое место — если оно у меня когда-нибудь было. И воина из меня наверняка уже не выйдет.
    При этих словах Диниас усмехнулся:
    — Это уж точно. Но здесь-то война еще не закончена, должен тебе сказать. Она только-только начинается. — Он доверительно наклонился ко мне через стол, толкнув при этом кружку так, что из нее выплеснулось вино. Диниас подхватил кружку, не давая ей опрокинуться. — Чуть не разлил, а вино опять почти кончилось. Неплохое, а? Как насчет еще одного кувшина?
    — Если хочешь. Но ты говорил о?..
    — Ах да, о Корнуолле. Я всегда хотел там побывать. Что там говорят об Амброзии?
    Вино уже развязало ему язык. Он позабыл о том, что собирался говорить доверительным шепотом; его голос звучал громко, и я заметил, как две или три головы обернулись в нашу сторону.
    Он не обратил на это внимания.
    — Да, надо думать, тебе известны все до единой тамошние новости. Если они вообще есть, эти новости. Говорят, он высадится там, а?
    — Вот ты о чем, — небрежно бросил я. — Люди все время что-то болтают. Сам знаешь, слухи о вторжении ходят уже много лет. Пока что он не высадился, и ты можешь гадать об этом не хуже меня.
    — Хочешь поспорим? — Я увидел, как он полез в кошель, висевший у него на поясе, достал пару игральных костей и принялся лениво перебрасывать их из руки в руку. — Давай сыграем.
    — Нет, спасибо. В любом случае не здесь. Послушай, знаешь что, Диниас? Давай купим еще флягу вина или даже две, если хочешь, и мы пойдем домой и выпьем их там?
    — Домой? — скорчил он презрительную гримасу. — А где это? В пустом дворце?
    Он по-прежнему говорил громко; я заметил, что из другого угла комнаты за нами кто-то наблюдает. Этих людей я не знал. Двое мужчин в темной одежде, лицо одного окаймляла короткая черная бородка, другой был узколицый, рыжеволосый и с длинным, похожим на лисий, носом. Выглядели они как жители Уэльса. На столе перед ними стояла фляга, а в руках они держали кружки, но уже добрых полчаса уровень вина во фляге не уменьшался.
    Я поглядел на Диниаса. Судя по всему, он достиг той степени опьянения, которая располагала в равной мере как к откровенности, так и к шумной ссоре. Если я стану настаивать на том, чтобы уйти немедленно, то, возможно, вызову эту самую ссору, а если за нами действительно следят и ватага у дверей и в самом деле люди Вортигерна, то нам лучше остаться здесь за тихой беседой; нет нужды рисковать, уводя моего родича на улицу, — мы вполне могли повести за собой соглядатаев. Да и что с того, что вслух помянули Амброзия? Это имя у всех вертелось на языке; и страна более чем когда-либо гудела от слухов, их обсуждали все — и друзья, и враги Вортигерна.
    Диниас бросил кости на стол и перекатывал их из стороны в сторону, пальцы его и не думали дрожать. Возможно, кости послужат оправданием нашему перешептыванию в углу. Кроме того, кости могут отвлечь его от кувшина с вином.
    Я достал горсть мелких монет.
    — Ладно, если ты действительно хочешь играть. Что ты можешь поставить на кон?
    Пока мы играли, я затылком чувствовал, что чернобородый и его собутыльник с лисьим лицом внимательно прислушиваются. Саксы у дверей выглядели довольно безобидными; большинство из них были уже мертвецки пьяны, а остальные галдели между собой, и ни до кого другого им не было дела. Но чернобородый, по-видимому, заинтересовался.
    Я бросил кости: пять и четыре. Слишком хорошо; нужно, чтобы Диниас немного выиграл. Я не мог ни с того ни с сего предложить ему деньги и отправить за занавес к девкам. А тем временем, чтобы сбить со следа чернобородого…
    Я произнес негромко, но отчетливо:
    — Так тебя интересует Амброзий? Сам знаешь, что такое слухи. Я ничего определенного не слышал, обычная болтовня, которая не смолкает уже десять лет. О да, говорят, что он вторгнется в Корнуолл или Маридунум, захватит Лондон или высадится в устье Эйвона, — бери кости, твой бросок. — Чернобородый отвернулся. Я наклонился, чтобы лучше видеть, как Диниас бросит кости, и понизил голос: — А если бы он объявился здесь сейчас, что тогда? Тебе это известно лучше меня. Поднимутся ему на подмогу западные королевства или останутся верными Вортигерну?
    — Запад запылает, что солома. Видит бог, такое уже случалось. Удваиваешь или рассчитаемся? Запылает, как в ту ночь, когда ты сбежал. Боже, как я смеялся! Маленький ублюдок поджег дом и унес ноги. Зачем ты устроил пожар? Я выиграл, две пятерки. Тебе бросать.
    — Идет. Ты спрашиваешь, почему я сбежал? Я же говорил тебе, что боялся Камлаха.
    — Я не это имел в виду. Я спросил, почему ты поджег дворец? Только не говори, что это был несчастный случай, я все равно не поверю.
    — Это был погребальный костер. Я зажег его потому, что Камлах приказал убить моего слугу.
    Он вытаращил глаза, кости у него в ладони на мгновение замерли.
    — Ты поджег королевский дворец из-за раба?
    — И что с того? Я любил своего слугу больше, чем Камлаха.
    Диниас снова было пьяно вытаращился на меня, потом все же бросил кости. Два и четыре. Я вернул себе две монетки.
    — Да будь ты проклят, — выругался Диниас, — ты не имеешь права выигрывать, у тебя и так много денег. Ладно, давай еще. Ну надо же, из-за слуги! Тоже мне, благородного из себя корчишь, а сам-то ты кто? Бастард, выдающий себя за писца в монастырской келье.
    — Не забывай, что ты тоже бастард, любезный мой родич.
    — Возможно, но я хотя бы знаю, кто мой отец.
    — Говори тише, люди кругом. Ладно, твой бросок.
    Кости катились. Я молчал, с волнением всматриваясь в них. До сих пор они по большей части падали так, что я выигрывал. Сколь было бы полезно, подумалось мне, если бы можно было навлечь волшебную силу на такие мелочи, как игральные кости; особых усилий это бы не потребовало, но намного облегчило бы мне дело. Но я уже начал понимать, что на самом деле моя сила ничего не упрощает; когда она приходила, словно волк вцеплялся мне в горло. Иногда я чувствовал себя, как тот мальчик из древнего мифа, который запряг в колесницу лошадей солнца и пронесся над миром как бог, пока сила не испепелила его. Я не мог не спрашивать себя, вспыхнет ли когда-нибудь еще во мне это пламя.
    Кости выпали из моей обыкновенной, человеческой руки. Два и один. К чему сила, если на моей стороне удача? Диниас удовлетворенно крякнул и сгреб кости, а я пододвинул к нему несколько монет. Игра продолжалась. Я проиграл еще три броска, и горка монет возле него заметно выросла. Он расслабился. Никто не обращал на нас никакого внимания; наверное, у меня просто разыгралось воображение. Пора попытаться выудить еще несколько фактов.
    — А где сейчас верховный король? — поинтересовался я.
    — Что? Ах да, король! Он уехал отсюда с месяц назад. Двинулся на Север, как только установилась ясная погода и открылись дороги.
    — В Каэр-ар-Вон, ты говорил… В Сегонтиуме?
    — Я говорил? О, полагаю, это раньше он называл его своей базой, но какой дурак сам загонит себя в ловушку в этом медвежьем углу между Снежной горой и морем? Нет, говорят, он строит себе новую крепость. Ты, кажется, заказал еще вина?
    — Его уже несут. Угощайся. С меня уже хватит. Так значит, крепость? Где?
    — Что? Ах да. Недурное, однако, вино. Я точно не знаю, где он строит, это где-то в Сноудоне. Я же тебе говорил. Это место называется Динас Бренин… Он бы и построил, если б только смог.
    — Что же ему мешает? Там что, какие-то волнения? Прежние сторонники Вортимера или что-то новое? В Корнуолле болтают, что у него за спиной тридцать тысяч саксов.
    — За спиной, по бокам… у нашего короля везде саксы. Но за ним они не пойдут. Они пойдут за Хенгистом, а Хенгист и король не слишком-то ладят. Да говорю тебе, Вортигерна обложили со всех сторон! — По счастью, он говорил тихо и его слова потонули в стуке костей и царившем в таверне гаме. Думаю, он уже почти забыл обо мне. Диниас нахмурился и бросил кости. — Ты только посмотри. Эти треклятые кости, верно, кто-то сглазил, как и королевскую цитадель.
    Что-то в его словах затронуло струну памяти, отозвавшуюся ускользающим слабым звоном, бесследным, как гудение пчелы в ветвях цветущей липы. Я бросил кости и как бы невзначай спросил:
    — Сглазил? Как это?
    — Ха, вот это уже лучше. Такой паршивый бросок я, пожалуй, перекрою. Сам знаешь, каковы эти северяне: стоит однажды утром подуть холодному ветру, и они тут же начинают твердить, что это мертвый дух пролетает мимо. Они не посылают отрядов в разведку, куда там, у них ведь есть прорицатели да шептуны. Я слышал, стены возводили на высоту человеческого роста четырежды и всякий раз на следующее утро они шли трещинами… Что скажешь?
    — Неплохо. Боюсь, этого мне не побить. Он выставлял охрану?
    — Конечно. Охрана ничего не видела.
    — А почему, собственно, она должна была что-то видеть? — Казалось, удача отвернулась от нас обоих: кости словно так же сговорились против Диниаса, как стены против Вортигерна. Сам того не желая, я выбросил два дубля подряд. Нахмурившись, Диниас пододвинул половину своих монет ко мне. — Похоже, он выбрал место, где почва была мягкой, — заметил я. — Почему ему не поискать другое?
    — Он выбрал вершину скалы. Лучшего места для обороны не найти во всем Уэльсе. Она главенствует над севером и югом долины и стоит над дорогой в самом узком месте долины, там, где утесы сжимают ее с обеих сторон. Да будь я проклят, там даже раньше высилась башня. Местные жители с незапамятных времен зовут ее Королевской Твердыней.
    Королевская Твердыня… Динас Бренин… Гудение усиливалось, пробуждая память. Белые скелеты берез на фоне молочно-голубого неба. Крик сокола. Два короля, прогуливающихся бок о бок, и голос Сердика: «Слушай, почему бы нам не спуститься вниз и не сразиться в кости».
    Еще не осознав того, что делаю, я, почти как Сердик, неуловимым стремительным движением подтолкнул катящийся кубик. Диниас, в этот момент опрокидывавший пустой кувшин над своей кружкой, ничего не заметил. Кости остановились. Два и один.
    — Тебе не составит труда перебить мой бросок, — с горечью обронил я.
    Диниас и в самом деле выбросил больше — но лишь на одно очко. Торжествующе хмыкнув, он подгреб к себе все деньги, после чего почти рухнул на стол, опершись о локоть, который поставил прямо в разлитое вино. Я подумал, что если даже мне удастся проиграть этому пьяному идиоту достаточно денег, мне еще посчастливится, если я смогу дотащить его хотя бы до занавески, закрывавшей проход во внутренние комнаты с гулящими девками.
    Снова мой бросок. Еще встряхивая стакан, я заметил возле входа Кадала, ожидавшего, пока я обращу на него внимание. Пора уходить. Я кивнул, и он удалился. Пока Диниас оборачивался посмотреть, кому это я подавал знак, я бросил опять и рукавом незаметно перевернул остановившуюся шестеркой вверх кость. Один и три. Диниас удовлетворенно фыркнул и потянулся за стаканом.
    — Послушай, — обратился я к нему. — Еще один кон, и мы уходим. Выиграешь ли ты или проиграешь, я все равно куплю еще флягу вина, и мы выпьем ее у меня на квартире. Там нам будет гораздо удобнее, чем здесь.
    Как только я выведу этого пьяницу из таверны, мы с Кадалом найдем способ совладать с моим непутевым родичем.
    — Квартира? Я сам могу предоставить тебе квартиру. Во дворце полно места, и тебе не следовало посылать своего человека на поиски ночлега. Знаешь, ныне следует быть осторожным. Вот. Две пятерки. Перебей мой ход, если сможешь, бастард Мерлин! — Он вылил остатки вина себе в глотку и, откинувшись назад, расплылся в улыбке.
    — Сдаюсь. — При этом я придвинул к нему монеты и собрался вставать. Оглянувшись в поисках мальчишки с обещанной флягой, я услышал, как Диниас хлопнул ладонью по столу. Подпрыгнув, кости задребезжали по столу, а кружка опрокинулась и, скатившись с края стола, упала и разбилась вдребезги. Разговоры стихли, и все уставились на нас.
    — О нет, ты не уйдешь! Мы доиграем до конца! Ты уходишь именно тогда, когда счастье опять мне улыбнулось? Я ни от кого такого не потерплю — ни от тебя, ни от кого другого! Садись и доиграй, мой незаконнорожденный кузен!
    — О, бога ради, Диниас…
    — Ну ладно, я тоже бастард! Я только хотел сказать, лучше быть незаконнорожденным сыном короля, чем неизвестно чьим ребенком, у которого вообще никогда не было отца!
    При этих словах он икнул, и кто-то рассмеялся. Я тоже засмеялся и взял кости.
    — Ладно, мы возьмем их с собой. Я же тебе сказал, выиграешь ты или проиграешь, мы все равно унесем отсюда флягу. Можем доиграть и дома. Пора выпить на сон грядущий.
    На мое плечо упала тяжелая рука. Я попытался обернуться, чтобы посмотреть, кто это, но тут другой человек подошел сбоку и взял меня за руку. Я увидел, что Диниас смотрит на меня широко раскрытыми глазами, полуоткрыв рот. Выпивохи вокруг нас внезапно примолкли.
    Чернобородый сильнее сжал мою руку.
    — Тише, молодой господин. К чему нам ссора, не так ли? Мы не могли бы переброситься с тобой парой слов на улице?

6

    Я встал. Ни в одном из обернувшихся ко мне лиц не нашел ответа на вопрос, что же здесь происходит. Никто не произнес ни слова.
    — В чем, собственно, дело?
    — На улице, если тебе будет угодно, — повторил чернобородый. — Нам бы не хотелось…
    — Ничего не имею против доброй ссоры, — решительно оборвал его я. — Вам придется назвать себя, прежде чем я сделаю с вами хоть шаг. А для начала уберите от меня свои лапы. Хозяин, кто эти люди?
    — Люди короля, господин. Тебе лучше подчиниться. Если тебе нечего скрывать…
    — То мне ничего не грозит? — договорил я. — Я знаю эту песню, она всегда лжет.
    Стряхнув с плеча руку чернобородого, я обернулся, чтобы посмотреть ему в глаза. Диниас так и остался сидеть с разинутым ртом. Надо думать, увидел перед собой совсем не того кроткого мальчика, которого он знал. Что ж, время того мальчика прошло.
    — Я не возражаю, чтобы все сидящие здесь услышали мои ответы. Скажите, что вам нужно. Почему вы хотите говорить со мной?
    — Мы заинтересовались тем, о чем говорил твой приятель.
    — Почему бы вам в таком случае не побеседовать с ним?
    — Всему свое время, — твердо ответил чернобородый. — Изволь сказать, кто ты такой и откуда прибыл?
    — Мое имя Эмрис, и я родился здесь, в Маридунуме. Несколько лет назад, еще ребенком, я уехал в Корнуолл и вот теперь пожелал вернуться и узнать, что здесь новенького. Только и всего.
    — А этот юноша? Он назвал тебя кузеном.
    — Ну, это всего лишь оборот речи. Мы в родстве, но не слишком близком. Возможно, вы также слышали, как он называл меня бастардом.
    — Погодите минутку, — раздался голос из толпы у меня за спиной. Незнакомый мне немолодой человек с редкими седыми волосами проталкивался вперед. — Я его знаю. Он говорит правду. Да это же Мирддин Эмрис, будьте уверены, внук старого короля! — Тут он обернулся ко мне. — Едва ли ты меня помнишь, молодой хозяин. Я был одним из управляющих в поместье твоего деда. — Он по-куриному вытянул шею, снизу вверх глядя на чернобородого. — Мне все равно, люди вы короля или нет, но у вас нет права хватать этого молодого господина. Он говорит правду. Он уехал из Маридунума пять лет назад — точно, пять лет, это было в ту самую ночь, когда умер старый король, — и с тех пор никто о нем ничего не слышал. Но я готов принести любую клятву, какую вы только потребуете, что он не способен поднять руку на короля Вортигерна. Да что вы! Его готовили в священники, и он никогда не брал в руки оружия. И если он тихо пьет с принцем Диниасом, а они родичи, как он вам и сказал, то спрашивается, с кем еще он должен выпивать и от кого еще ему узнать домашние новости? — Старик ободряюще кивнул мне. — Да, это в самом деле Мирддин Эмрис. Теперь он уже взрослый человек, а не маленький мальчик, но я где угодно его узнаю. И позволь мне сказать тебе, господин, я невероятно рад тебя видеть. Мы боялись, что ты погиб в огне.
    Чернобородый даже не взглянул на старика. Он стоял между мной и выходом и не сводил с меня пристального взгляда.
    — Мирддин Эмрис, внук старого короля, — медленно произнес он. — Да к тому же бастард? Чей же ты тогда сын?
    Не было смысла отпираться. Теперь я узнал управляющего. Старик оживленно кивал мне, крайне довольный собой.
    — Моей матерью была Ниниана, дочь короля.
    — Это правда? — прищурил глаза чернобородый.
    — Истинная правда, истинная правда. — Это снова отозвался старый управляющий, в глуповатых блеклых глазах которого сквозило искреннее доброхотство.
    Чернобородый снова повернулся в мою сторону. Я увидел, что с его губ готов сорваться новый вопрос. Сердце гулко билось у меня в груди, и я почувствовал, как кровь прилила к моему лицу. Усилием воли я попытался погасить волнение.
    — А твой отец?
    — Я его не знаю. — Может быть, он посчитает, что я покраснел от стыда.
    — Думай, что говоришь, — предупредил чернобородый. — Кому, как не тебе, это знать. Кто тебя зачал?
    — Я не знаю.
    Он внимательно посмотрел на меня:
    — Твоя мать — дочь короля. Ты помнишь ее?
    — Разумеется, прекрасно помню.
    — И она никогда тебе не говорила? Кто в это поверит?
    — Мне безразлично, поверишь ты или нет, — раздраженно сказал я. — Я устал от всего этого. Всю мою жизнь меня спрашивали одно и то же, и мне никто никогда не верил. Это правда, она никому не открылась. Мне кажется, что она, возможно, говорила правду, утверждая, что я — плод дьявола. — Я нетерпеливо махнул рукой. — Почему ты спрашиваешь?
    — Мы слышали слова второго господина, — бесцветным голосом ответил он. — «Лучше быть незаконнорожденным сыном короля, чем неизвестно чьим ребенком, у которого вообще никогда не было отца!»
    — Если я счел себя оскорбленным, то тебе-то какое дело? Ты же видишь, он перепил.
    — Мы хотели удостовериться, только и всего. А теперь мы уверены. Тебя желает видеть король.
    — Король? — глупо переспросил я.
    Он кивнул:
    — Вортигерн. Мы уже три недели тебя ищем. Ты должен отправиться к нему.
    — Не понимаю. — Наверное, я выглядел сбитым с толку, а не испуганным. Я видел, как моя миссия идет прахом, но вместе с тем я испытывал смешанное чувство неуверенности и облегчения. Если меня ищут вот уже три недели, то это не может быть связано с Амброзием.
    Диниас сидел в своем углу довольно тихо. Я подумал, что большая часть сказанного просто не дошла до него, но тут он подался вперед, опершись ладонями о залитый вином стол.
    — Для чего он ему понадобился? Отвечайте!
    — Тебе нечего беспокоиться, — почти презрительно бросил ему чернобородый. — Ему нужен не ты. Но слушай! Поскольку это ты привел нас к нему, то именно ты и получишь награду.
    — Награду? — переспросил я. — О чем речь?
    Диниас внезапно протрезвел.
    — Я ничего не говорил. Что вы имеете в виду?
    — Ничего. Именно твои слова привели нас к нему. — Чернобородый кивнул.
    — Он только интересовался семьей… он долго отсутствовал, — забормотал мой родич. — Вы же слышали. Все слышали, мы говорили не таясь. Клянусь богами, если бы мы плели заговор, то неужели разговаривали бы здесь?
    — Никто не ведет речи о заговоре. Я просто исполняю свой долг. Король желает видеть его, и он пойдет со мной.
    — Вы не можете причинить ему вреда, — встревоженно вмешался старый управляющий. — Он тот, за кого выдает себя, — сын Нинианы. Спросите ее саму.
    При этих словах чернобородый резко обернулся.
    — Она еще жива?
    — О да, жива и здорова. До нее рукой подать, она в обители Святого Петра, что за старым дубом у перекрестка дорог.
    — Не трогайте ее. — Теперь я уже не на шутку испугался. Я страшился того, что она могла сказать им. — Не забывайте, кто она. Даже Вортигерн не осмелился ее тронуть. К тому же вы не обладаете властью. Ни надо мной, ни над ней.
    — Ты так думаешь?
    — Ну и какие же у вас полномочия?
    — Вот какие. — Сверкнувший в его руке короткий меч был начищен до блеска.
    — Закон Вортигерна, не так ли? — произнес я. — Что ж, это веский довод. Я пойду с вами, но мою мать вам лучше не трогать. Говорю вам, оставьте ее в покое. Она скажет вам не больше, чем я.
    — Да, но по крайней мере мы не обязаны верить ей, если она скажет, что ничего не знает.
    — Но это правда. — Это опять вмешался болтливый управляющий. — Послушайте, я прослужил во дворце всю свою жизнь и все отлично помню. Поговаривали, что она понесла ребенка от дьявола, от самого Князя тьмы.
    Замелькали руки — люди творили знаки от сглаза.
    — Иди с ними, мастер Эмрис, — произнес старик, всматриваясь в меня. — Они не причинят вреда ни Ниниане, ни ее сыну. Наступит время, когда верховному королю понадобятся люди Запада, и кому это лучше знать, как не ему?
    — Похоже, мне придется следовать за ними, поскольку к моему горлу приставлен слишком острый королевский ордер, — промолвил я. — Все в порядке, Диниас, в этом нет твоей вины. Скажи моему слуге, где я. А вы ведите меня к Вортигерну и уберите прочь от меня свои лапы.
    Я направился к двери; посетители таверны расступились перед нами. На ходу я заметил, как Диниас, с трудом поднявшись на ноги, тоже двинулся к выходу. Когда мы вышли на улицу, чернобородый обернулся.
    — Я совсем забыл. Вот, это тебе.
    Глухо звякнув, на землю у ног моего кузена упал кошель с монетами.
    Я не оглянулся. Но, проходя мимо, я краем глаза заметил лицо моего кузена, когда он, быстро зыркнув по сторонам, нагнулся за кошельком и поспешно сунул его за пазуху.

7

    Вортигерн переменился. Он словно стал меньше ростом, утратил внушительность, и так показалось мне не только потому, что я сам был уже не ребенком, а высоким юношей. Как это бывает, он ушел в себя. Не было нужды видеть ни наспех сооруженные королевские палаты, ни двор, который представлял собой скорее сборище военачальников и тех женщин, каких они возили с собой, чтобы понять, что передо мной человек в бегах или, вернее, человек, загнанный в угол. Но загнанный в угол волк намного опасней, чем волк на свободе, а Вортигерн все еще оставался волком.
    Не оставалось сомнений в том, что свой угол он выбрал на редкость хорошо. Королевскую Твердыню. Насколько я помнил, это был горный кряж, возвышавшийся над речной долиной, к вершине которого можно было добраться по узкой седловине, отдаленно напоминающей мост. Кряж мысом выступал из кольца скалистых холмов, создавших естественный загон, где можно было выпасать лошадей и куда в случае нужды легко было бы загнать и скот, а потом без труда охранять его.
    Вокруг долины громоздились горы, серые от каменных осыпей и еще не зазеленевшие весенней травой. Апрельские дожди лишь вызвали долгий каскад оползней, растянувшийся на тысячу футов от вершины до подножия гор. Дикое, темное, внушающее страх место. Если Волку удастся окопаться на вершине этого кряжа, то даже Амброзию нелегко будет выкурить его оттуда.
    Путешествие заняло шесть дней. С первыми лучами солнца мы тронулись по дороге, ведшей на север от Маридунума; дорога была хуже, чем восточная, но короче, и мы добрались намного быстрее, даже несмотря на то что нас задерживала непогода и размеренный шаг, какой задавали верховым носилки женщин. Мост в Пеннале был разрушен и почти смыт водой; у нас ушло почти полдня на то, чтобы вброд переправиться через Афон Дифи, — только после этого кортеж смог пробиться к Томен-и-Муру, где дорога была хорошей. После полудня шестого дня пути мы свернули на тропу, идущую по берегу реки к Динас Бренину, в логово верховного короля.
    Чернобородому не составило труда уговорить монастырь Святого Петра отпустить мою мать с ним к королю. И даже если в беседе с аббатисой он прибег к тем же средствам убеждения, что и в разговоре со мной, в этом не было ничего удивительного. Но мне так и не представилось возможности спросить ее, зачем мы понадобились Вортигерну, или хотя бы узнать чуть больше об этом.
    Моей матери предоставили закрытый паланкин и дали в сопровождение двух женщин из святой обители. Поскольку монахини день и ночь не отходили от матери, то я не мог даже приблизиться к ней, чтобы побеседовать наедине, а она не подавала знака, что хотела бы поговорить со мной без свидетелей. Иногда я ловил на себе ее тревожный или, скорее, озадаченный взгляд, но когда она говорила, то ее голос звучал спокойно и отчужденно; в нем не было даже намека на то, что ей известно что-нибудь такое, о чем не следовало знать Вортигерну.
    Поскольку мне не позволяли увидеться с ней наедине, то я рассудил, что лучше всего будет рассказать ей ту же историю, что я рассказал Чернобородому и которая ничем не отличалась от изложенной мной Диниасу (насколько я знал, его допросили). Она могла думать что угодно об этом, а также о том, почему я не послал ей весточки раньше. Я, конечно, не отваживался упоминать ни о Малой Британии, ни даже о друзьях из тех краев из страха, что она догадается о моей встрече с Амброзием.
    Я застал мать сильно изменившейся. Ниниана была бледна и тиха и прибавила в весе, а с лишней плотью пришла и некая тяжесть, сгорбленность духа, которой я никогда прежде не замечал в ней. Лишь спустя день или два тряского пути через холмы на Север я внезапно понял, что это было: она утратила ту толику силы, какой когда-то владела. То ли время отобрало ее, то ли болезнь, а может, она отреклась от своей силы в пользу той, что дает христианский талисман, который носила на груди, — об этом я мог только гадать. Но прежняя Ниниана исчезла.
    По крайней мере в одном я был совершенно спокоен: с моей матерью обращались с учтивостью, оказывая ей почести, достойные дочери короля. Меня такими почестями обошли, но дали хорошего коня, а на ночь отводили приличное жилье. Сопровождавшие меня всадники были достаточно учтивы, когда я заговаривал с ними. Но на том их учтивость и кончалась; они не отвечали на мои вопросы, хотя, по-видимому, прекрасно знали, почему король желает меня видеть. Я ловил на себе их любопытные взгляды, а раз или два заметил в этих взглядах нечто похожее на жалость.
    По прибытии нас провели прямо к королю. Его лагерь располагался на плоской возвышенности между горным кряжем и рекой, откуда Вортигерн надеялся надзирать за возведением своей твердыни. Этот лагерь во многом отличался от тех, что разбивали на скорую руку Утер и Амброзий. Большинство ратников, не говоря уже о челяди, ютились в палатках, и, за исключением земляного вала и палисада со стороны дороги, военачальники, очевидно, полагались на естественные оборонные сооружения — реку и кряж с одной стороны, скалу Динас Бренин с другой, а также непреодолимые пустынные горы, подпиравшие долину.
    Сам Вортигерн устроился с королевской роскошью. Он принял нас в зале, деревянные колонны которого были занавешены пестрыми вышивками, а выложенный местным зеленым сланцем пол был устлан толстым слоем свеженарезанного тростника. Высокое царственное кресло на помосте украшала позолоченная резьба. На соседнем кресле, также резном и позолоченном, но чуть меньшего размера, восседала Ровена, саксонская королева. В зале было полно народу. Несколько человек в одежде придворных стояли вблизи трона, большинство присутствующих были вооружены. Повсюду мелькали светлые гривы и рыжие бороды саксов. За креслом Вортигерна разбились на две кучки священники и жрецы.
    Когда нас ввели, гул голосов смолк. Все взоры обратились к нам. Тогда король встал, спустился с возвышения и с улыбкой и распростертыми объятиями сделал несколько шагов навстречу моей матери.
    — Добро пожаловать, принцесса, — произнес он и обернулся, чтобы с церемонной учтивостью представить ее королеве.
    По залу прокатился тихий шепот; присутствующие обменялись быстрыми взглядами. Своим приветствием верховный король давал ясно понять, что не считает мою мать ответственной за участие Камлаха в недавнем восстании. Он бегло посмотрел на меня, но я заметил в его взгляде заинтересованность. Король кивнул мне, а затем взял мою мать под руку и помог ей взойти на помост. По его знаку кто-то бросился ставить стул для нее на ступеньку ниже королевского трона. Он пригласил ее сесть, а затем король и королева вновь заняли свои места. Пройдя вперед в сопровождении стражников, я остановился у возвышения перед королем.
    Опустив руки на подлокотники трона, Вортигерн выпрямился, переведя улыбающийся взгляд с моей матери на меня. В лице его читалось радушие и даже удовлетворение. Гул голосов постепенно смолк. Воцарилась тишина. Люди смотрели выжидающе.
    Но король лишь вежливо извинился перед моей матерью:
    — Прошу прощения, миледи, за то, что вынудил тебя предпринять путешествие в такое время года. Надеюсь, ты не претерпела особых лишений?
    За этими словами последовали обычные придворные любезности, и все это время военачальники и придворные в напряженном молчании чего-то ждали, но моя мать только наклонила голову и почтительно ответила. Две монахини, сопровождавшие мать, стали у нее за спиной, словно фрейлины. Одну руку она прижимала к груди, теребя маленький крестик, который носила в качестве талисмана; другая пряталась в коричневых складках платья у нее на коленях. Даже в этом невзрачном коричневом одеянии она выглядела истинной королевой.