Скачать fb2
Статьи 1988-1991

Статьи 1988-1991


С.Г. Кара-Мурза Статьи 1988-1991

Содержание

    1988
    Скрытый фактор извращения перестройки
    Называть вещи своими именами
    1989
    Если правду говорить трудно, будем внедрять «модели»
    Устранение догм или смена модели общества?
    1990
    Наука и кризис цивилизации
    Фейерабендизм как идеология ГКЧП
    1991
    Статьи в газете «Развитие» (1991 г.)
    Новая демокpатическая интеллигенция: стаpые болезни
    Пpиватизация — путь к pынку или к бpатской могиле?
    Кого предает КПСС

Скрытый фактор извращения перестройки

    Перестройка декларирована как мирная революция. Главным способом ее осуществления избрано разрушение всяческих «механизмов торможения». Снять препоны и блоки практически со всех процессов было решено в надежде, что равнодействующая этих процессов в конце концов выведет нас к процветанию и благоденствию. Вероятно, так и получится, ибо жизнеутверждающее начало в большой совокупности людей в конце концов берет верх. Но пока эта равнодействующая сложится и нейтрализует разрушительные тенденции, нас потаскает через пни и колоды и многим намнет бока.
    Похоже, что те, кто проектировал разрушение «механизмов торможения», не видели многих явно торчащих пней. Ведь исходили из убежденности, что все мы — по одну сторону баррикад (как будто история не показала, что смертельные схватки по одну сторону баррикады — самое обычное явление). Но даже и в самой общей форме эта предпосылка была слишком уж благодушной. Уж если была революционная ситуация, значит, в обществе накопились противоречия и противостояния, накопилась социальная несправедливость (иначе почему вдруг заговорили о социальной справедливости?). Полезно было бы, конечно, с самого начала обозначить эти противостояния и виды несправедливости, но мы постеснялись называть их вслух и прибегли к старому испытанному способу — мифологии, обозначив все беды неуловимым понятием «бюрократия».
    Что должно было случиться, когда сняли тормоза со всех процессов? Многое зависело от того, кто первым ринется со старта и «займет лыжню». Первыми, естественно, ринулись наиболее организованные к тому моменту силы, и в дело вступил фактор, сейчас набирающий силу и «заражающий» многие другие факторы. Этот фактор — преступность или, шире, преступное мышление.
    Что мы имеем в виду? Преступное действие — это нарушение закона. Но в нашем весьма неправовом государстве закон был размыт таким количеством противоречивых инструкций и неписаных правил, что во многих случаях преступные цели стало можно достигать путем изощренного обхода закона. И сложилась обширная категория людей, не являющихся преступниками в обыденном смысле слова, но обладающих преступным мышлением. Это люди, ставящие преступные цели и находящие способы их безнаказанного достижения. Как правило, они существуют лишь в симбиозе с настоящими, но мелкими преступниками, создавая для себя поддерживающую структуру, которой можно легко манипулировать именно вследствие ее уязвимости перед законом.
    Степень преступности действия мы определяем величиной отклонения от узаконенной нормы. Когда же речь идет о структурах мышления, такой измеритель не годится. Более правильное представление дает, вероятно, величина отклонения действий человека от того образа в обществе, на который он претендует. Прораб, продавший со стройки на сторону грузовик кирпичей, несомненно, преступник. Профессор, во время командировки на научный конгресс в США присвоивший при помощи махинации с авиабилетами 500 долларов — лишь мелкий мошенник. Но окружающие будут шокированы его поступком гораздо больше, чем продажей кирпичей. Мышление этого профессора более преступно, чем мышление прораба. Еще более преступно мышление директора учреждения, который растлевает коллектив поощрением мелкого воровства и разрешает административной верхушке делить зарплату фиктивных работников. Но для многих директоров это — естественные рычаги власти.
    Мало для кого является секретом, что этим вирусом поражена значительная часть трудовых коллективов во всех сферах деятельности. Заражение вирусом «преступного мышления» — яркий пример явления самоорганизации в социальных системах. Критической точкой в этом процессе является назначение аморального руководителя, который избирает такой способ управления (быть может, даже бескорыстно в обыденном смысле слова). С этого момента здесь реализуются существующие везде предпосылки и возникают связанные уже преступными действиями неформальные структуры, которые становятся самовоспроизводящимися и весьма устойчивыми. Теперь даже если директор будет заменен на честного, потребуется очень много сил, чтобы вернуть коллектив в здоровое состояние. Таких сил, как правило, не находится, и новый директор идет на все более существенные компромиссы, довольно быстро теряя свободу действий безупречного человека.
    Как видим, расщепление путей развития здорового и зараженного коллектива является почти необратимым. Потому-то так часто мы сталкиваемся с трудно объяснимым фактом: в двух похожих и находящихся в одинаковых условиях учреждениях обстановка бывает совершенно различной. В одном процветает коррупция, в другом она кажется совершенно невероятной и немыслимой. И когда мы говорим о коррупции в нашем обществе в целом, надо иметь в виду, что она не распространена статистически равномерно, а концентрируется очагами, пятнами.
    Принималась ли эта ситуация во внимание в начале перестройки, рассматривались ли альтернативные подходы к перестройке в разных коллективах? Судя по всему, нет. Более того, с самого начала были предприняты действия, которых меньше всего можно было ожидать в отношении «зараженных» коллективов. Им без предварительного оздоровления было предоставлено право избирать своих руководителей. Это сразу усилило структуры управления с преступным мышлением: теперь они утверждены волей народа, демократическим путем.
    Наличие в обществе множественных очагов коррупции и преступного мышления накладывает существенный, хотя и скрытый от поверхностного взгляда, отпечаток на ход перестройки. Дело не только в том, что в «зараженных» коллективах обкрадывается общество, разрушается мораль и снижается эффективность работы. Главное, мне кажется, в том, что здесь, в очагах коррупции, возникает потенциал почти иррациональной, не соответствующей величине нарушений злобы. В определенной мере эта злоба носит направленный характер: она безусловно ориентирована против перестройки и тех членов коллектива, которые считаются ее проводниками и носителями. Это понятно, поскольку перестройка ведет дело к очищению и производственных, и вообще человеческих отношений и в конечном счете разрушит преступные структуры и порожденные ими социальные статусы. Но, кроме того, это злоба вообще, потенциал ненависти ко всему открытому и здоровому. Для общества одинаково страшны обе эти разновидности злобы.
    Почему я говорю об особом, почти иррациональном характере возникшей в ходе перестройки ненависти? Потому, что она кажется немотивированной, если не видеть подспудный преступный характер мышления ее носителей. Если же это учесть, то возникает структура мотивации, свойственная ненависти преступной группы к человеку, который вторгся в ее пределы и поставил под угрозу ее безопасность. Ведь постоянный страх и стресс, в котором находится преступник, делает его эмоции и реакции во многом иррациональными. Во всяком случае, ту волну ненависти, которую вызвали в коррумпированных коллективах наивные сторонники перестройки в 1986-1987 гг., никак нельзя объяснить просто боязнью потерять льготы и привилегии. Были затронуты не просто материальные интересы, но сами основы бытия. Любопытно, что классовая ненависть предпринимателей к экспроприировавшим их фабрики рабочим [в 1918 г.], судя по всему, такого накала не достигала — она не имела мотивации, свойственной преступному мышлению.
    Каков результат первых столкновений в начале перестройки? Надо признать, что неутешительный. В большинстве случаев те, кто вылез на трибуну, романтически размахивая шпажонкой критики, получили дубиной по затылку. Даже если после этого наиболее одиозные интеллектуальные лидеры преступных структур отодвигались в тень, сами структуры оставались нетронутыми, а порой и укрепленными. Партийные выговоры давно сняты, всем обиженным и напуганным перестройкой дали мыслимые и немыслимые надбавки и премии — ради консолидации, чтобы не серчали. Но испуг и вспыхнувшая злоба даром не пропали — они как никогда сплотили преступные группы, заставили забыть прежние распри, укрепить организацию и дисциплину, навербовать энергичных молодых людей, всеми способами продвинуть своих людей на административные и партийные посты.
    И когда все это было сделано, началась такая вакханалия коррупции, какой мы в застойные годы и предположить не могли. Кстати, удаление «интеллектуальных лидеров» вышло даже боком. Они заботились, чтобы нива не оскудела, и умеряли аппетиты своих подручных. Без их надзора воровство стало просто хищническим. Миллиарды незаработанных денег, которые уплыли в 1988 г. из казны — это результат деятельности «механизма торможения» без тормозов. И рядовым работникам от этих миллиардов перепало сравнительно немного — лишь бы помалкивали.
    Прогноз ситуации, если все будет идти по-прежнему, весьма неблагоприятен. Сформировалась и окрепла организованная преступность. Логично ждать ее симбиоза и с административными структурами, проникнутыми преступным мышлением. Это две силы, которые взаимно укрепят друг друга. О способах такого укрепления и говорить не хочется, но вообразить их не составляет труда. Вот когда расцветет гласность и критика в трудовых коллективах!
    Трудность проблемы в том, что не существует организационной базы для искоренения структур с преступным мышлением в производственных коллективах. Партийные организации были разложены и заражены тем же вирусом в тот период, когда такой стиль мышления если и не поощрялся, то во всяком случае терпелся высшим руководством. Сейчас, когда романтики первых лет перестройки бочком-бочком пробираются по коридорам своих организаций, бесполезно ожидать движения за самоочищение внутри коллективов. Все сидят тише, чем до 1985 г. (хотя ритуальная критика гремит вовсю).
    Вряд ли стоит возлагать большие надежды и на рабочий контроль. Не первая это кампания. Да и сомнительны ее основания: о каком движении к правовому государству может идти речь, если вне государственной власти создаются отряды с контрольными функциями и чуть ли не с задачами самообороны. Да и смогут ли самые честные непрофессионалы найти в море инструкций и специально запутанной документации ту единственную бумажку, в которой отражено мошенничество? Современная системная методология позволяет без труда снабдить контролирующие органы «картой» уязвимых точек преступной администрации любого типа, разработать технологию надежных проверок. Но кто нуждается в такой технологии? Система контрольных органов государства разрушена и осмеяна. Это же бюрократизм, а уповать надо только на очищающее влияние рынка! Так и продолжаем мы строить наше новое светлое здание на гнилом фундаменте. Слава богу, что недра страны богаты, а народ терпелив.
    1988

Называть вещи своими именами

    Общественные процессы носят цепной, автокаталитический характер. Равновесие здесь зачастую более хрупко, чем кажется на вид. Неосторожный крик — и лавина срывается, погребая порой и самого кричащего.
    В нашем обществе к настоящему времени накопилось много горючего материала, нависло много лавин, возникли зародыши многих разрушительных тенденций. Локализуются и растворятся эти зародыши или дадут начало самовоспроизводящимся, разгорающимся очагам противоречий — в огромной степени зависит от слова культурной элиты, которая сосредоточила сейчас огромную власть над умонастроениями людей.
    В такие периоды, когда каждый шаг — и ты снова на распутье, исключительно тяжелые последствия может иметь возникновение трещины, разрыв между населением и группой духовных лидеров. Для нас это особенно важно, потому что утрачены две основные силы, которые не позволяют обыденному философскому сознанию ходить по кругу и выливаться в упрощенные деструктивные модели — религия и общественные науки. Их ношу взяла на себя публицистика.
    Расхождение между населением и элитой возникает не из-за несогласия с выдвигаемыми ею тезисами. Напротив, несогласие — это стимул к творчеству каждого, к соучастию в осмыслении общественных явлений. Страшнее — недоверие, ощущение, что тебя не приглашают к обсуждению общих проблем, а убеждают в чем-то, что уже согласовано в узком кругу. Именно кризис доверия к духовной элите, внедряющей в сознание масс готовые модели, и становится пусковым механизмом, который приводит в движение силы, порождающие контркультуру, от медитации до «красных бригад».
    Сейчас, на фоне небывалого взлета тиражей наших газет и журналов, жадного интереса к выступлениям публицистов, могут показаться нелепыми тревоги и предупреждения. И все же нарастает тревожное чувство, что через плотину доверия уже просачиваются размывающие его ручейки. В этой плотине, на мой взгляд, обнаружились слабые места. Все они — не результат сознательной концепции, а следствие тех мировоззренческих изъянов, которые в большей или меньшей мере свойственны всем нам.
    Первое, что вызывает нарастающую настороженность — это все более четко просвечивающая через ткань гуманистических мыслей структура мышления и аргументации, свойственная именно культуре тоталитаризма, которую и требуется разрушить. Вновь, как в тяжелом сне, повторяется знакомая фразеология и логика рассуждений, локализуется враг, гипертрофируется его сила и сзываются к оружию герои. Начинаешь думать, что именно наиболее пассионарные «десталинизаторы», получи они неограниченную власть, стали бы источником повышенной опасности повторения прошлого.
    Второе, на чем публицистика начинает набирать штрафные очки, это «сверхэксплуатация» критики Сталина и административно-командной системы. Почти все существенные утверждения жестко связываются с этими «носителями», которые служат эффективным оружием против любого оппонента. Но чувство меры изменяет, а ведь любой троянский конь имеет небезграничную грузоподъемность.
    Третье, что тревожит, пожалуй, больше всего, это все сильнее ощущаемое расхождение между тем образом будущего устройства общества, который разрабатывается в узком кругу посвященных, и теми непривлекательными связанными между собой фрагментами, которые предлагаются массовому сознанию. Усиливается ощущение, что тебя ведут волшебной дудочкой. Об этом я и хочу сказать в данной статье.
    Одним из важнейших лозунгов, под которыми наш народ принял перестройку как политическую линию нынешнего руководства КПСС, является познание того общества, в котором мы живем, выявление его исторических корней и тенденций будущего развития. Мы отказываемся от многих приятных мифов, идеологических стереотипов, двойной бухгалтерии. Мы обязуемся гласно признавать самую горькую правду и искать практические решения, исходя из наличия реальных противоречий и различий интересов и идеалов. Декларируется допущение социалистического плюрализма, позволяющего открыто изложить различные идеи и альтернативные подходы.
    Сказано также, что в ходе перестройки наш народ сделал свой выбор в пользу социализма. Это, впрочем, напоминало наш привычный выбор с одним кандидатом — ни в одном выступлении не предлагалось обсудить вариант нашего развития по капиталистическому пути. Но главное даже не в отсутствии «второго кандидата». Главное в том, что понятие социализма стало весьма расплывчатым.
    Традиционно мы исходили в понимании социализма из трудов Маркса, Энгельса и Ленина. И до перестройки мы чувствовали, что построенное у нас общество не является вполне социалистическим (недостаточный уровень демократии, невыполнение принципа оплаты по труду). Сейчас это ощущение зафиксировано в формулировках разной степени жесткости. Но новый образ социализма, который создается в ходе перестройки, не просто приобретает отсутствовавшие ранее черты — из него изымаются казавшиеся раньше фундаментальными основания. В этом еще нет ничего страшного — можно все осмыслить заново, считая положения «научного социализма» милыми устаревшими догмами. Но такое осмысление должно быть откровенным и открытым. Надо гласно признавать, от чего и почему мы отказываемся в «старом социализме», какие концепции и на основании чего мы выдвигаем взамен. Пока же, как сказано в одном из писем в «Новый мир», нас стараются убедить, что суть учения Маркса в некоторых его подстрочных примечаниях, а в основном тексте находятся второстепенные положения.1
    Естественное внимание привлекают суждения по принципиальным вопросам тех «прорабов перестройки», с именем которых ассоциируются проводимые реформы.
    22 сентября 1988 г. в Москве открылся дискуссионный клуб «Научно-техническая интеллигенция и новое мышление», и первым в течение двух часов выступал известный организатор промышленности В.П.Кабаидзе. После рассказа об исключительно интересном опыте создания эффективно действующего НПО он изложил некоторые свои представления о том обществе, к которому мы должны придти в ходе перестройки. Его ключевые тезисы сводятся к следующему:
    — в обществе действует дарвиновский закон борьбы за выживание — слабейший должен погибнуть;
    — планирование не нужно, все расставит по своим местам рынок;
    — его (докладчика) не пугает безработица, он не считает ее злом.
    Очевидно, что по своему смыслу и глубине эти тезисы значительно выходят за рамки просто антибюрократических («министерства надо ликвидировать!») утверждений. Очевидно, что «социализм Кабаидзе» существенно отличается от «социализма Маркса». Какой же из них «однозначно» выбрал сейчас наш народ?
    Другое красноречивое философское утверждение сделано в интервью газете «Московский комсомолец» председателем Ассоциации совместных предприятий «советским бизнесменом» (так отрекомендовала его газете) Л.И.Вайнбергом. Он сказал: «Биологическая наука дала нам очень необычную цифру: в каждой биологической популяции есть четыре процента активных особей. У зайцев, у медведей. У людей. На Западе эти четыре процента — предприниматели, которые дают работу и кормят всех остальных. У нас такие особи тоже всегда были, есть и будут».
    В утверждении, что предприниматели кормят рабочих, нет ничего нового и необычного. Необычно лишь то, что оно излагается с доброжелательными комментариями в газете, выходящей под девизом «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», да еще в день солидарности трудящихся — 1 мая 1988 г.
    Естественно, что люди, все чаще выслушивая такие необычные утверждения, которых никто не оспаривает, пытаются освежить свои знания и обращаются к трудам классиков. Сейчас, однако, апелляция к теории вызывает раздражение в тех кругах, которые облечены правом делать выговор читателям. В «Советской России» (13.9.1988), например, письмо рабочего, попросившего разъяснить его недоумение, возникшее при сопоставлении положений марксизма с пропагандой арендного подряда, вызвало такую гневную тираду: «Похвально, очень похвально, что беспартийный электромонтер вгрызается в гранит науки, но весьма огорчает возникающее у него при этом состояние восторженности… Пьянящая восторженность «начинающих марксистов» — штука вовсе не безобидная. Она, если вовремя не остудить голову трезвой практикой, поведет к слепому догматизму, и тогда, действительно, не узришь в забурьяненных огородах ленью душ развращенных и будешь проклинать старание рук трудовых как язву мелкобуржуазности». Сказано витиевато, но определенно — к Марксу, как к богу, обращаться можно лишь через священников-профессоров, да и «трезвая практика» не всякому беспартийному электромонтеру доступна.
    Хотя пьянящей восторженности при перечитывании Маркса и Ленина ни у кого давно нет и в помине, послушаемся совета, поскольку все мы, действительно — «начинающие марксисты», и не будем ссылаться на цитаты классиков. Будем следовать фактам и здравому смыслу.
    Для очень многих рассуждений, с которыми сейчас обращаются к общественному сознанию, характерно смешение экономических и моральных категорий. Иногда это — обычный демагогический прием, очень полезный в нечестном споре, но чаще — следствие нашего общего простодушия. В любом случае это сильно мешает выяснению позиций и действует против интересов общества.
    Особенно много недомолвок и передержек содержится в рассуждениях о кооперативах. Думаю, что именно эти недомолвки, которые ощущаются (хотя и не вполне осознаются), становятся источником нарастающего у населения раздражения. Дело не столько в высоких ценах и заработках кооператоров сегодня, сколько в устрашающих утверждениях, что эти-то кооперативы и должны составить основу того социалистического общества, которое мы хотим построить.
    Чтобы вскрыть сущность происходящих и назревающих явлений, мы должны отказаться от целого ряда табу, которыми было опутано наше мышление в недалеком прошлом. Одним из таких табу было запрещение использовать слово «эксплуатация» в приложении к нашему обществу. И сейчас, если мы хотим ввести в отношения между людьми явно назревшие и необходимые изменения, мы никогда не признаем, что в них будет присутствовать элемент эксплуатации. Она рассматривается как абсолютное зло.
    Посмотрим, однако, всегда ли эксплуатация — зло, и действительно ли мы искоренили ее из нашей жизни. Что мы понимаем под эксплуатацией? Присвоение одним человеком труда другого человека — или путем принуждения, или путем неэквивалентного обмена между одинаково свободными партнерами. Очевидно, что если нет принуждения, то неэквивалентный обмен совершается к выгоде эксплуатируемого, поскольку в данных реальных условиях спасает его от какого-то большего зла. Когда отчаявшегося безработного нанимает хозяин, дерущий с него 300% прибавочной стоимости, то бывший безработный рад такому обмену, в данных реальных условиях он для него выгоден. Когда голодный профессор во время гражданской войны отдает рояль за мешочек проса, он считает эту сделку выгодной — но спекулянт, забравший рояль и спасший жизнь профессору, не перестает быть эксплуататором из-за того, что сделка была абсолютно добровольной. Однако абсурдно даже думать, что эта сделка имеет хоть какое-то отношение к «оплате по труду». Цена на рынке определяется спросом и предложением, величиной того зла, которое мы устраняем при обмене.
    Когда мы отдаем на рынке рубль за килограмм картошки, никто нас к этому не принуждает: не хочешь — не бери, ходи голодный. Но из этой добровольности вовсе не следует, как хотят представить некоторые публицисты и экономисты, что здесь совершается акт эквивалентного обмена, акт «оплаты по труду», что продавец картофеля «получил то, что заработал». Мы готовы заплатить рубль потому, что картофель, произведенный в совхозах и колхозах, подгнил на овощных базах. А мы хотим чистенького и идем на неэквивалентный обмен. Мы благодарны парню, который привез картошку на рынок, хотя он и эксплуатирует наш труд. Но давайте признаем эту реальность, иначе мы окончательно запутаемся в понятиях.
    Чем, как не такой путаницей можно объяснить странную и еще недавно такую активную борьбу против перекупщиков овощей и фруктов? Ведь всем ясно, что колхозники, имеющие каждый в отдельности небольшой избыток продуктов для рынка, не могли быть торговцами. Чтобы собрать эти продукты и доставить их горожанам, был необходим посредник, необходимо выгодное всем разделение труда. Поскольку государственные и кооперативные организации этим не занимались, возникла фигура перекупщика, возникла в ответ на острую социальную потребность. Почему же административно-правовые и моральные средства были направлены на его уничтожение?
    Отважимся и пойдем дальше. В условиях хронического дефицита неизбежной и социально необходимой фигурой становится спекулянт. Если государство самоустраняется от административного распределения продуктов (через карточную систему), спекулянт обеспечивает доступ к дефицитному продукту тем людям, которые испытывают в нем наиболее острую потребность и готовы отдать за него большее количество своего труда. Это не менее справедливо, чем отдать эти продукты целиком тем, кто в нужный момент оказался возле прилавка. Преследования спекулянтов лишь придают черному рынку преступный характер, делая соучастниками незаконных сделок и покупателей. Сколько гневных публикаций посвящено толкучке спекулянтов импортными радиотоварами на Шаболовке в Москве. Она стала уже сосредоточием организованной преступности, и обсуждаются лишь способы ее разгона. А ведь она бы не возникла, если бы посредниками служили государственные комиссионные магазины, работающие на принципах рынка, то есть устанавливающие на товар ту цену, которую реально готов заплатить покупатель. Но нет, саму эту цену официально признать никто не желает. Считают, видимо, что она дискредитирует отечественную радиопромышленность. Ради нелепого ухищрения, которое никого не может обмануть, создается очаг социальной болезни.
    Кстати, отказываясь признать спекуляцию нормальным явлением в условиях дефицита, мы оказываемся предельно наивными в планировании мер по его устранению. Так, на уровне высшего руководства Министерства автомобильной промышленности неоднократно заявлялось, что дефицит той или иной критической запчасти ликвидирован, ее производство достигло «технически обоснованного уровня». А запчасти как не было, так и нет! И диву даешься на объяснения руководства — ведь очевидно, что рынок запчастей — это система не техническая, а социальная. При чем же здесь технически обоснованные нормативы? Если спекулянт прочно «встроен» в систему распределения, а цена на какие-нибудь крестовины установилась на уровне десяти номиналов, то спекулянту выгодно забрать со склада и спрятать (или даже бросить в реку) девять крестовин и продать десятую! В этой ситуации производство должно в десять раз превысить техническую потребность, чтобы насытить рынок.
    Боясь назвать вещи своими именами, мы приближаемся к абсурду в наших рассуждениях о социальной справедливости, оплате по труду, уравниловке и т.д. Недавно на международном симпозиуме социологов один из докладчиков поддержал идею государственного регулирования доходов кооператоров прогрессивным налогом, доказывая, что эти доходы не являются непосредственным выражением принципа оплаты по труду. На глазах у испуганных иностранных гостей незадачливого ретрограда заклеймили как «врага перестройки», «поборника уравниловки» и т.д.
    Не дай бог, конечно, получить клеймо сторонника уравниловки. Но позвольте заметить, что во многих сферах неплохо было бы уравниловки чуть-чуть добавить, и до нее еще очень и очень далеко. Научного работника с университетским дипломом, живущего в буквальном смысле впроголодь на 120 руб. в месяц в одной квартире с шофером автобуса, не убедишь, что уравниловка — это зло. Он был бы согласен уравняться в зарплате со своим соседом. Да и у себя в НИИ он видит, как под флагом борьбы с уравниловкой надбавки по новой системе оплаты назначаются прежде всего высокооплачиваемым работникам (ведь иначе уровни зарплаты сблизятся, а это, товарищи, уравниловка!).
    Вернемся к кооперативам. Они могут на нашем рынке товаров и услуг устанавливать высокие цены потому, что возник острый дефицит многих необходимых товаров и услуг. Разумно ли ограничивать доходы кооператоров прогрессивным налогом или другими способами до такой степени, что их предприятия становятся для них недостаточно рентабельными? Ни в коем случае! Это все равно, что не дать мешочнику обидеть профессора — пусть лучше умирает с голоду у своего рояля. Но и утверждать, что месячный доход кооператора в полторы-две тысячи рублей — это оплата по труду и высшая социальная справедливость, в лучшем случае наивно. А учитывая тот жесткий поучающий тон, с которым это делают наши газеты, такие утверждения воспринимаются как оскорбление.
    В «Правде» (сентябрь 1988 г.) говорится о письме рабочего, который недоумевает, что семья кооператоров зарабатывает больше всей их бригады сборщиков. А.Черненко отвечает на письмо четко: что заработали, то и получайте — в этом и состоит социальная справедливость. Это ответ не только издевательский, но и провокационный. Ведь бригада сборщиков не знает, сколько она на самом деле заработала — расценки устанавливались под лозунгом «Потрудимся для родного государства!». Никто не вырывал их забастовками. И не только о рабочих речь, ответ А.Черненко касается всех. Хирург за свою работу, требующую огромной затраты физической и нервной энергии, получает 200 руб. в месяц. Понимая, что наше небогатое общество ему явно недоплачивает, он получал некоторую моральную компенсацию оттого, что субсидирует общество своим трудом, выполняя гуманную миссию. Теперь же ему показывают кооператора и говорят: вот труженик, а ты даешь обществу в десять раз меньше, так что не взыщи! Но раз уж считаем рынок гарантом оплаты по труду, нельзя замалчивать тот факт, что на рынке труда в США в 1986 г. средний доход врача составил 107,4 тыс. долл. в год — раз в двадцать больше заработка кустаря, продающего на углу сахарную вату.
    Думаю, что если уж речь идет о переходе в нашем обществе к рыночным отношениям, то надо освободиться от морализаторства и фальши. Государство, попытавшись быть монопольным производителем товаров и услуг, оказалось несостоятельным. Признаем эту печальную реальность и создадим благоприятные условия для деятельности кооперативов, продающих нам товары и услуги не из любви к нам, а ради получения прибыли. Ясность отношений полезна обеим сторонам. Она необходима и для прогнозирования ситуации, и для поиска рациональной стратегии борьбы за снижение цен.
    Говорится, например, что цены снизятся, если резко увеличить число кооперативов, предлагающих одинаковую продукцию. По-моему, такое благодушие не вполне обоснованно. Кооперативы довольно быстро наладят координацию с целью удерживать цены на высоком уровне — свободная конкуренция быстро уступает место сговору, а никакого опыта борьбы с ним, никакого антитрестовского законодательства у нас нет. Надо лишь надеяться, что производительность кооперативов не достигнет такого уровня, что им придется ради поддержания цен уничтожать продукцию.
    Главным фактором сдерживания цен должно было бы служить общественное производство на государственных предприятиях. Но теперь коррумпированные служащие будут, видимо, склонны к симбиозу с кооперативами, которым выгодно делиться своими доходами ради предотвращения конкуренции. Вот на вокзале закрывают туалет, стоимость содержания которого неявно включена в стоимость билетов. Кооператоры устанавливают на входе раздобытый в метро турникет с фотоэлементом, регулируют его с пятачка на гривенник, и на этом их затраты труда заканчиваются (правда, выгребать столько гривенников требует немало физических усилий).
    Впрочем туалетами мы не избалованы, и прожить без них еще можем. Вот вещи более фундаментальные. В той же рубрике «Перестройка: адреса опыта» газета «Правда» пишет о том, как кооператоры берутся за строительство жилья. В Мытищах организован консорциум, в котором «ничего капиталистического нет, так как в эту новую для нас форму хозяйствования вовлечены местный горисполком, местное отделение жилсоцбанка, мытищинский комбинат «Стройдеталь» и кооперативное строительное объединение «Оптимист».
    Самая главная новизна «новой для нас формы хозяйствования» в том, что кооператив будет продавать жилье «по принципу аукциона»! Очевидно, что на аукционе дефицитное жилье будет доставаться организациям (а в будущем, предполагается, и отдельным лицам), которые смогут предложить наиболее высокую цену. Таким образом, стоимость жилья резко подскочит, а поскольку оно еще долго будет дефицитным, многие категории трудящихся будут от него отделены на неопределенный срок.
    Скажут, что дешевое жилье должно строить государство. Но ведь в консорциум входят госпредприятия! Какой соблазн для всех строителей — образуй консорциум, включающий кооператив, продающий жилье с аукциона, и получай свою долю прибыли. Возможности для такого сращивания имеются (не случайно председателем кооперативного объединения, директором-распорядителем средств в нашем консорциуме стал человек, который «сам немало отсидел в разных руководящих креслах»).
    В интервью «Правде» он также не упустил возможности изложить философские взгляды: «Производство у нас налаживается вовсе не для самого производства, чем грешат многие государственные предприятия. В центре внимания у нас сам человек. Поэтому и первейшая наша задача — обеспечить каждого члена кооператива хорошим жильем, качественным бесплатным медицинским обслуживанием. И даже бесплатным питанием. За все будет рассчитываться кооперативное объединение. Мы будем иметь и отличные пансионаты на Черном море, в Прибалтике и Подмосковье. Плюс к тому же и высокая средняя зарплата — более 1.000 руб. в месяц. Но, конечно же, ее заработать надо».
    В этом рассуждении примечательно противопоставление целей производства. Получается, что кооператив работает ради человека, а госпредприятие — ради самого производства. Но под человеком понимается лишь член кооператива, которому предполагается обеспечить небывалый для нашей страны уровень жизни. Каким образом? Через распределение прибыли. Другими словами, целью производства в этом кооперативе является прибыль, распределяемая между пайщиками. Госпредприятие же якобы не думает о человеке. Действительно, цель его производства — удовлетворение потребностей общества, а не извлечение прибыли (другое дело, что эта цель достигается лучше, если действует принцип социальной справедливости и в самом коллективе). Но ведь указанное различие в цели и характеризует разницу между социалистическим предприятием и капиталистическим, принадлежащим акционерному обществу.
    Пока что отличие кооператива (к тому же использующего наемную рабочую силу) от акционерного общества, владеющего фабрикой, состоит лишь в том, что пайщики сами обязаны работать в кооперативе (хотя зачастую и многие акционеры работают на фабрике). Но долго ли продержится это искусственное ограничение? Служит ли оно гарантом социалистического характера кооперативного предприятия? Ведь уже сейчас некоторые кооперативы начали продажу акций не только своим членам, но и населению. Да и опыт Венгрии, которую мы во многом берем за модель, убеждает, что акционерные общества не заставят себя ждать. С этого года акции предприятий в ВНР могут покупать частные лица. А уже к середине 1988 г. там было 200 тыс. частных инвесторов, купивших ценных бумаг на 20 млрд. форинтов (около 1,2 млрд. руб.).
    Очевидно, никто не будет спорить с тем, что инвестор, покупающий акцию предприятий и получающий дивиденды, участвует в капиталистических производственных отношениях. Он является собственником частицы предприятия, и его доход создается трудом рабочих этого предприятия (независимо от того, работает ли сам он на том же предприятии или нет). Естественно, возникает и соответствующая по величине «частица» эксплуатации.
    Вот «Правда» (8.11.1988) рассказывает об опыте львовского объединения «Конвейер», где «рабочие и инженеры завода вложили в «дело» более миллиона рублей» и надеются получить дивиденды в размере от шести до двадцати процентов годовых. Формулируя «принципиально новый, отражающий реальную ситуацию тип экономических отношений», председатель акционерного общества (он же директор завода) говорит: «Пропорционально вложенным в производство средствам и надо делить грядущую прибыль». Образовалось нормальное государственно-капиталистическое предприятие.
    Все это можно только приветствовать как создание, в сравнительно небольших размерах, нового уклада экономики. Но видеть в этом чуть ли не магистральный путь социализма? Зачем о том же акционерном предприятии «Конвейер» писать, что здесь «сделан еще один шаг к социализму реалистическому»? Да еще прибегать к явному обману: «Ведь недаром поднимал пролетариев на революцию лозунг «Фабрики — рабочим!»? Вовсе не об акционерных обществах и не дивидендах от шести до двадцати процентов думали в тот момент пролетарии. В том, что это и есть корень перестройки и суть «социализма реалистического», не убеждают ни принципиальные тезисы «бизнесменов», ни их радужные социальные планы.
    Пожалуй, даже напротив. Обещаемый руководителем консорциума достаток, полученный от продажи жилья с аукциона, выглядит кричаще на фоне неотложных проблем нашей страны. До предела изношена материально-техническая база всех сфер, нет современной сети дорог и связи, в нищенском состоянии здравоохранение, образование и наука. Чтобы поднять страну, неизбежно придется направлять значительную долю дохода на накопление. Кооператив же, судя по всему, основную долю пустит на дивиденды, на потребление членов кооператива. Не умея быстро перестроить государственный сектор, мы должны идти ради оживления экономики на возникновение слоя нуворишей, но представлять это как новый социалистический идеал — по меньшей мере нелогично.
    Если получение дивидендов с акции для кого-то и кажется слишком ненаглядным вариантом эксплуатации, то уж в отношении приносящего доход найма работников никто, наверное, усомниться не сможет. Но как бы мы ни прятали голову в песок, сама логика развития кооперативов приведет к тому, что они будут превращаться в предприятия с наемными работниками. Искусственно сдерживать эту тенденцию значит тормозить развитие производительных сил кооперативов (сейчас им приходится маскировать найм через заключение множества трудовых соглашений). Это уже многие поняли, что следует из той благосклонности, с которой подается информация об этом в центральной прессе. В рубрике «Перестройка: адреса опыта» «Правда» (3.10.1988) рассказывает о том, как колхоз превратили в производственные кооперативы — но брали в них не всех. «Ошеломленные таким оборотом дела, «отвергнутые» едва не плакали», — делится опытом «Правда». Бросать родные хаты людям не пришлось, им предложили работать по найму. Газета продолжает: «Для некоторых режущее слух слово «найм» ассоциируется чуть ли не с батрачеством. Однако подобная параллель совсем не уместна. Работающий по найму имеет те же права, что и остальные колхозники, кроме одного: он лишен доплат от прибыли, часть которой разделяют между собой члены внутри хозяйственного кооператива». Великолепно! Разве можно это назвать батрачеством? Батрак не имел права вкладывать деньги в основной капитал хозяина, а работающий по найму колхозник создает неделимый фонд кооператива — он только от прибыли отлучен, но это мелочь.
    Мы видим развитие сельского хозяйства через долгосрочный арендный подряд. Но ведь очевидно, что фермы арендаторов будут работать гораздо эффективнее, если они смогут нанимать работников, хотя бы на сезонные работы во время пиковых нагрузок. В случае запрета это будет делаться тайно, возникнет «черный рынок» рабочей силы. Эксплуатация все равно будет, поскольку она будет выгодна и фермеру, и наемному работнику (неважно, как мы его назовем).
    Да все это в небольших масштабах давно есть. Вот заметка из «Московского комсомольца»: «Колхоз «Победа» уже три десятка лет пользуется услугами рабочих по найму. И ни разу не разочаровался в этом… Колхоз платит «сезонникам» за собранный ими килограмм картофеля… ровно одну копейку. Так мало — первая мысль. Но, думаю, достаточно сказать, что в день средний заработок колеблется от 8 до 10 рублей. Согласитесь, весьма неплохо. Во всяком случае люди довольны». А разве недовольны чиканос, которым удалось наняться на плантации в Калифорнии? Разве меняет удовлетворенность «сезонников» политэкономическую сущность их отношений с кооперативом?
    Существует ясный фундаментальный критерий, которому надо следовать в социально-экономической политике: производственные отношения должны не сковывать производительные силы, а давать стимул их развитию. Такие производственные отношения в конечном счете позволят обществу быть и более моральным и гуманным — иметь достаточно ресурсов и для здравоохранения, и для социального обеспечения, и для всестороннего развития личностей.
    Переориентация на арендный подряд означает признание того всех уже очевидного факта, что созданные в колхозах и совхозах производственные отношения уже тормозили производительные силы. Если мы верим, что социализм — более прогрессивная формация, чем капитализм, мы должны сделать вывод, что уклад нашего сельского хозяйства в чем-то существенном был не социалистическим. Мы кое в чем хотим его видоизменить. Но к чему мы идем? Есть ли у нас представление о социализме на селе? Из фразы Ленина о «строе цивилизованных кооператоров» много не извлечь. Можно, однако, предположить, что само по себе долгосрочное арендование земли семьями или маленькими артелями к социализму не приведет, скорее, будет порождать нормальные капиталистические отношения. Именно так понимал этот процесс и В.И.Ленин, и Н.И.Бухарин в своей трактовке концепции НЭПа. Капиталистические отношения могут и даже должны присутствовать как компонент «реалистического социализма», но вовсе не составляют ядро системы.
    Важно отметить, что сейчас мы возвращаемся к трудовой крестьянской семье. Но если на возникающие крестьянские хозяйства и кооперативы накладывать ограничения, вытекающие из туманных идеологических предпосылок, стараясь искусственно придать им социалистический облик, которого никто еще толком не описал, то существенного прогресса сельскохозяйственного производства вряд ли можно будет ждать. Рекордные показатели нынешних героев-арендаторов не будут воспроизводиться во всей массе, они достигнуты на волне душевного подъема. Конкурентноспособными на мировом рынке наши мелкотоварные арендаторы не станут — никаких предпосылок для этого нет.
    Выход видится в одном — дать возможность складываться производственным отношениям в соответствии с реальной технологией сельскохозяйственного труда, ситуацией на рынке рабочей силы и на рынке продукции. Внимательно изучать происходящие при этом процессы, сняв всякие идеологические табу с этого изучения, и быстро реагировать в социально-экономической политике государства и в праве. Если капиталистические отношения и составят на селе существенную компоненту, она не сможет стать вирусом, заражающим промышленность — совершенно разные это сферы. Но именно как отрицание этих отношений, когда созреет их противоречивость, возникнут новые, неясные ныне социалистические формы сельскохозяйственного производства.
    Здесь нельзя не сделать небольшого отступления и не сказать о волне публикаций, которые в одной и той же тональности даны практически во всех газетах — о том, что арендовать землю и фермы все больше начали интеллигенты, в том числе из города. С восторгом пишется о семье (инженер и преподаватель), которая работает от зари до зари, надеясь заработать на кооперативную квартиру, и даже зимует с ребенком в вагончике, чтобы быть поближе к телятам. Хлопковое поле арендовали учителя двух школ Узбекистана, но работают там только до вечерней зари, после уроков. Они добавят к своему заработку лишь рублей по сто.
    Когда читаешь это, вспоминается рассказ Чехова «Кошмар» — о голодающем священнике, который от бедности не воспринимал уже рассуждений о высоких материях и мечтал устроиться «по совместительству» на жалкую должность секретаря к богатею.
    Тяжело наблюдать различие самого видения явлений. Чехов утверждал: глубоко больно русское общество, поставившее своих интеллигентов на грань голода. Мы же впали чуть ли не в эйфорию: инженер и врач на ферме! Учитель от звонка и до отбоя в поле с кетменем! Это ли не торжество социальной справедливости и идеалов перестройки! Ведь теперь они подкормятся и накопят на жилье!
    Ввиду глубокого кризиса и дискредитации общественных наук основную роль в формировании общественного мнения при обсуждении облика будущего социализма взяли на себя публицисты. Влияние их ярких, эмоциональных выступлений заметно сказывается и на суждениях партийных деятелей. Но дефицит логики и хладнокровного анализа чувствуется все сильнее и создает подспудно новые противоречия.
    Я думаю, что плохую услугу кооперативному движению сыграла его поэтизация искренними и талантливыми пропагандистами. Трудно выдержать такую нравственную и мировоззренческую нагрузку, какую взвалили на кооператора и арендатора писатели. Говоря об инерции общественного сознания, писатель И.Васильев пишет: «Потому-то и необходимо представить обществу арендатора в его сущностной роли преобразователя общественных отношений, представить его богатый внутренний мир и цельную нравственность. Такой образ уже вырисовывается из тех многочисленных конкретных примеров, которые преподносят нам средства массовой информации». Подводя итог, писатель дает указание коллегам: «Завершим размышления о создании образа арендатора. Значит, первое, к чему мы пришли в результате своих наблюдений, — это то, что работником-хозяином движет прежде всего душевная потребность самовыражения, природное достоинство мастера, знающего цену своему умению, а заработок уж следует за этим как естественный результат старания. Так вот этот побудительный мотив и следует всем, занятым пропагандой аренды, культивировать в общественном мнении» («Советская Россия», 13.9.1988 г.).
    Странно, конечно, вместо приглашения к совместному анализу и осмыслению общественного явления читать предписание «культивировать» в наших мозгах весьма жесткую идеологическую установку. Но еще более странно, что по своей структуре задаваемое отношение к арендаторам очень схоже с той платформой, с которой началось раскулачивание в 20-х годах. Вопрос из политэкономической и правовой плоскости переводится в нравственно-этическую. А этими категориями манипулировать легче всего.
    По И.Васильеву получается, что если крестьянином движет душевная потребность самовыражения, если он имеет богатый внутренний мир и цельную нравственность — то дать ему землю в аренду! А если, боже упаси, он прежде всего хочет заработать денег тем делом, которое знает, то такому хапуге веры быть не должно. А оценить «цельную нравственность» должен сельсовет, и это совсем не сложно. К несчастью печатное слово, да еще известного писателя, у нас до сих пор многими принимается на веру. Вот и пойдет гулять в общественном сознании ходульный образ арендатора и использоваться как заданный сверху стандарт. Здесь-то «пьянящей восторженности» побольше, чем у того электромонтера, которого поставил на место И.Васильев.
    Медвежья услуга арендаторам усугубляется и тем, что все, кто еще не уверовал в их благость, подвергаются массированному обклеиванию таким количеством ярлыков, что и заступаться за них неприлично. И.Васильев даже похваливает коллег: «Тут, надо сказать, пресса бьет довольно прицельно — мотивы сопротивления «разоблачены»: это и зависть соседей к чужим заработкам, и нежелание расставаться с твердыми окладами разного уровня управленцев, и пристрастие к административным методам чиновной братии, и амбиции руководящих посредственностей, и многое другое. Букет весьма разнообразный и не очень как говорится, благоухающий».
    В своей идеализации честного, упорного крестьянского труда наших арендаторов И.Васильев вполне созвучен популярному на Западе в 70-х годах идейно-культурному течению неорурализма. Видимо, и наши арендаторы, и создатели сельскохозяйственных коммун во Франции нуждаются в сходных идеологических построениях, чтобы укрепить свой дух в действительно нелегкой работе, в столкновениях с далеко не всегда благосклонным социальным окружением, чтобы внедрить определенные нравственные ценности в сознание детей, вовлекаемых в крестьянский труд. Но тогда тем более важно присмотреться к опыту неоруралистов, проследить эволюцию их этико-культурных установок и доступными нам методами стараться ослабить действие социальных и социально-психологических факторов, ведущих к углублению конфликта. У неоруралистов акцент на нравственном, ценностном смысле их возвращения к земле, к крестьянскому труду в его изначальном смысле, с признаками монастырского послушничества привел к элитизму, к нарастающему противопоставлению себя как сообщества праведников остальному миру (у нас этот мир населен «лентяями, завистниками, разного рода управленцами»). В этико-культурном отношении неоруралисты отрицают ценности эпохи Просвещения и возвращаются к эпохе средневековья (к ценностям «первой волны» цивилизации), даже в семейном укладе придавая большое значение воспроизведению традиционных патриархальных отношений с их иерархией и авторитарностью. К такой же этико-культурной эволюции подталкивают арендаторов многие публицистические выступления. Конечно, социально-экономическая суть явления пробьет себе дорогу, но зачем же создавать ей дополнительные трудности в духовной сфере?
    Каждый, кто воспользуется социалистическим плюрализмом мнений и хотя бы про себя усомнится в аренде, может выбрать себе любой эпитет, из тех, которыми И.Васильев наградил представителей «неблаговонного букета». Остается, правда, нераскрытым многозначительное «и многое другое». А в нем-то и кроются самые непростые вопросы. Так, все настойчивее идут разговоры о передаче земли в аренду в вечное пользование с правом наследования. Явочным порядком это уже осуществляется в некоторых случаях, и на совещании с кооператорами в ответ на сетования, что отсутствует разрешающий такую практику закон, Горбачев им ответил: «Узаконим!»
    Радует такая уверенность в том, что Верховный Совет СССР безоговорочно поддержат идею раздать землю в вечное владение отдельным лицам. И все же, вдогонку уже, видимо, принятому решению кардинально изменить аграрную политику СССР хочется спросить: кто будет нарезать землю, по скольку и исходя из каких критериев? Может быть, уже где-то составляются списки? И не увидим ли мы здесь ту же картину: директора заводов становятся председателями кооперативов и акционерных обществ, председатели колхозов и райисполкомов — вечными владельцами лучших земельных угодий? И нельзя ли нашему институту, которому дали на садовые участки по шесть соток болота, прирезать соток по пятнадцать хорошей земли?
    Пока земля является еще общенародным достоянием и важнейшей производительной силой, нет ничего криминального и в том, что граждане СССР (собственники земли) интересуются тем, как будут формироваться доходы арендаторов — ведь это они сдают землю в аренду! Но этот вопрос вызывает просто взрывную реакцию. Вот как расправляется с ним писатель Леонид Лиходеев: «А сколько он заработает? — спрашивает развращенный многолетними подачками (где бы ни работать — лишь бы не работать) всесоюзный обыватель» («Правда», 15.6.1988 г.). Во дает коммунистическая газета!
    При всем уважении к нравственным ценностям должен заметить, что мы часто используем морально-этические оценки как палочку-выручалочку в тех случаях, когда не можем быстро осмыслить экономическую сущность явления. Например, если мы вводим хозрасчет и рыночные отношения, то странно звучат упреки в групповом эгоизме по адресу предприятий, которые пользуются своими хозрасчетными правами и повышают рентабельность за счет увеличения выпуска дорогих товаров. На мой взгляд, рынок и есть способ удовлетворения эгоистических интересов. Если же предприятия имеют возможность вздувать цены, то регулировать эту тенденцию лучше не административными рычагами или моральными оценками, а стимулируя увеличение производства и разрушая монополию. Если же для этого у нас нет возможности, то лучше вернуться к жесткому планированию и ввести карточную систему. Вряд ли правильно апеллировать, как этот делают многие читатели в своих письмах, к партийным органам, призывая их приструнить руководителей-коммунистов. Что будет, если с помощью партийной дисциплины мы поставим в худшие экономические условия заводы, которыми руководят члены партии? Единственным результатом будет их переизбрание и замена беспартийными директорами. Такой партийный контроль — разновидность все той же административно-командной системы.
    Как мы уже сказали, немалый вред кооперативному движению и его восприятию в общественном сознании наносят пропагандисты, противопоставляющие труженика-кооператора «развращенному бездельем и подачками» рабочему государственного предприятия. Но еще более глубокую трещину закладывают те, кто вообще не видит иной альтернативы, кроме как или кооператив и аренда — или неэффективность и разруха на государственном предприятии.
    В том же репортаже об акционерном обществе на заводе «Конвейер» автор резонно спрашивает: «Неужели лучше… без ажиотажа гнать брак, транжирить ресурсы, воровать? Именно в акционерном ажиотаже и вся ценность!». Немало было написано и о заводе стройматериалов, который хронически не выполнял план, был на грани банкротства, но стоило коллективу образовать кооператив и взять свое предприятие в аренду, как при той же технологии и с тем же директором он превратился в исключительно доходное и высокоэффективное предприятие.
    Какой же вывод делается из этих историй? Как будто очевидный: кооперативы и арендные коллективы в промышленности — более совершенная форма производственных отношений, чем государственное предприятие. «Фабрики — рабочим!» Раз так, то значит, что облик нашего будущего социализма должен определяться преобладанием кооперативных или акционерных (госкапиталистических) предприятий. Кажется, логично, а на самом деле — элементарная натяжка. Почему стал рентабельным, без всяких технологических изменений, арендованный кооперативом завод? Потому что кооператив снял с себя заботу о компенсации скрытой безработицы — с завода была уволена треть работников. Полученный за счет такой «рационализации производства» доход в основном должен был бы быть изъят государством и истрачен на переучивание людей и создание для них новых рабочих мест. Ведь если эта ситуация воспроизведется на всех заводах, на улицу будут выброшены десятки миллионов безработных, и всяким разговорам о социализме и правовом государстве придет конец.
    В развитии промышленных и научно-технических кооперативов хорошо видны изъяны нашего мышления, которые отражаются и во многих других делах перестройки. Мы не освоили «технологию» системного мышления, без которой трудно ориентироваться в сложном и динамичном мире. Жизнь не проварила нас в котле капитализма, при котором от системности мышления зависит само выживание. Для большинства наших действий (за исключением, быть может, военной сферы, где мы прошли жестокую школу) характерно нарушение таких элементарных требований, как создании пороговых условий и усилий. Были открыты шлюзы для инициативы кооператоров до того, как в экономике и обществе были созданы самые минимальные условия для их выживания и здорового воспроизводства (не был создан оптовый свободный рынок сырья и оборудования, не ликвидирована коррупция в государственном аппарате, не созданы блокирующие механизмы против организованной преступности).
    Неокрепшие кооперативы были, как котята, брошены в бурную реку. Если они сейчас не выживут, новая волна инициатив не возникнет много лет. Судя по всему, не был даже в минимальной степени изучен опыт кооперативного движения («альтернативной экономики»), бурно развивавшегося в странах Западной Европы в 70-е годы. А ведь из этого опыта можно было сделать важные выводы не только относительно условий выживания кооперативов, но и об их возможном месте в современной техносфере, о тенденциях эволюции в разных организационных и социально-психологических условиях, о «потолке» экономической эффективности в условиях стабильной экономической ситуации и во время спада. Все это было бы очень полезно, чтобы дать обществу разумную картину врастания кооперативов в социалистическую структуру хозяйства, не порождая непомерных притязаний и излишних тревог.
    Что, например, показывает опыт альтернативной экономики в ФРГ? Развитию кооперативов в производстве препятствует отсутствие доступного капитала для инвестиций. Из-за этого приходится работать с устаревшим оборудованием, и члены кооператива, чтобы выжить, вынуждены прибегать к самоэксплуатации — работать больше, чем на обычных предприятиях. В результате альтернативных предприятий в четыре раза больше в сфере услуг, чем в производстве. Клиентами кооперативов являются главным образом сочувствующие им альтернативные движения, и во время экономических спадов их деятельность сокращается.
    Финансовое положение альтернативной экономики далеко не блестяще: лишь около трети предприятий может обеспечить существование своих участников, 30% вообще ничего не платят, а остальные платят явно недостаточно. Даже кооперативы с наиболее квалифицированными специалистами платят им при 50-60-часовой рабочей неделе такую же зарплату, какую получают на капиталистических предприятиях наименее квалифицированные рабочие.
    На Западе исследованы и различные модели образования кооперативов в промышленности. Часто они возникают на нерентабельных предприятиях, которые занимают протестующие против их закрытия рабочие (во Франции с 1973 по 1980 г. в кооперативы было преобразовано 100 таких предприятий). В Бремене рабочие решили образовать кооператив на заводе «Войт-верке» после того, как забастовки и занятие предприятия не изменили решения концерна закрыть убыточное предприятие. Пойдя навстречу рабочим, сенат Бремена выкупил оборудование и предоставил его кооперативу, который запросил также кредиты у профсоюзов, сочувствующей интеллигенции а также за счет пособий по безработице.
    К началу 80-х годов во Франции было около 660 рабочих кооперативных предприятий, которые производили около 0,5% промышленной продукции страны. Среди их коллективных владельцев преобладали квалифицированные рабочие. Самым крупным кооперативом являлась Ассоциация рабочих прецизионного оборудования, которая насчитывала более 4,5 тыс. членов и являлась одним из пяти крупнейших предприятий, контролирующих рынок телефонного оборудования. Этот кооператив управлялся административным советом, избираемым общим собранием пайщиков, но практически все производственные и технологические вопросы находились в ведении дирекции, состоящей из приглашенных по найму специалистов. Доходы кооператоров близки к зарплате рабочих обычных капиталистических предприятий аналогичного профиля. Первоначальные попытки увеличить социальные льготы (продолжительность отпуска и т.п.) настолько снизили рентабельность, что от них пришлось отказаться. Примечательно, что и на кооперативных предприятиях стали действовать профсоюзы. Оказалось, что трудящегося-работника все равно приходится защищать от трудящегося-совладельца (кооператора), происходит парадоксальная поляризация ролей буквально в одном и том же человеке. Социологи даже считают, что деятельность в рамках рабочей кооперативной собственности позволила вскрыть глубокую сущность социальных, экономических и культурных противоречий в производственной ячейке, которая существует в рыночной экономике. На капиталистическом предприятии эти противоречия принимают привычную форму противостояния разных социальных групп.
    Еще один важный вывод о кооперативном движении на Западе: у него оказалось мало признаков «постиндустриальности» — этической озабоченности, чуткости к глобальным проблемам. Узкие горизонты индустриализма в рамках этой формы рабочего коллективизма преодолеть не удалось.
    Что же можно сказать о производственной эффективности кооперативов? Европейские исследователи, сочувствующие альтернативным движениям, считают, что преимущества альтернативных предприятий перед капиталистическими лежат во внеэкономической плоскости — они снимают отчуждение труда, обогащают человеческие отношения, устраняют необходимость «потребления ради престижа». В экономическом же отношении они уступают «обычным» предприятиям — они или разоряются, или трансформируются из самоуправляющихся кооперативных заводов во вполне обычные и подчиняющиеся рыночному механизму (об этом говорит опыт нескольких успешных кооперативных предприятий по производству ЭВМ в Западном Берлине). Более же критически настроенный по отношению к альтернативной экономике западногерманский социолог О.Ренн считает, что само существование таких предприятий «возможно лишь благодаря существованию «настоящей» экономики, достаточно богатой, чтобы позволять себе такую непроизводительную деятельность и поддерживать государственную инфраструктуру (от энергоснабжения до медицинского обслуживания), без которой анклавы контркультуры оказались бы в глубокой нищете».
    Эти выводы особенно примечательны на фоне того, что благодаря использованию современной высокопроизводительной техники и технологии (зачастую с использованием компьютеров) высокоэффективным становится мелкое предпринимательство, часто на дому с привлечением труда членов семьи. В 50-е годы в США ежегодно возникало около 90 тыс. новых предприятий, а в 1980 г. — 600 тыс. Из 11 млн. предприятий в США 10,8 млн. были мелкими, на которых было занято 60% рабочей силы страны. Аналогичные процессы наблюдаются в Японии, Италии, Испании.
    Новые рабочие места в развитых капиталистических странах на 80% создаются мелкими и средними предприятиями. Нередко они производят самую новейшую технику (электронную, измерительную), занимают значительную долю в экспорте. Во Франции в начале 80-х годов было более 8 млн. предприятий с числом занятых от 1 до 10 человек, и на них приходилось 14% самодеятельного населения. В Италии было 4 млн. таких предприятий.
    Свидетельством наступления «третьей волны» в развитии цивилизации считается и широкое распространение ремесленничества. Ремесленники производят не массовый продукт, а, скорее, выполняют важную функцию адаптации промышленной продукции к изменчивым и разнообразным потребностям небольших групп населения. Современное ремесленничество — это не продолжение семейной традиции, только 15% ремесленных предприятий являются унаследованными (и это — наиболее устаревшие и малорентабельные предприятия). Подавляющее большинство новых ремесленников — это высококвалифицированные рабочие, их средний возраст — 29 лет.
    С экономической точки зрения преимущества ремесленного труда весьма сомнительны. Доход подавляющего большинства ремесленников примерно равен средней зарплате рабочих такой же квалификации, а работать им приходится гораздо больше — 10-14 часов в день, прихватывая нередко и выходные дни. Молодые рабочие идут на отказ от гарантированных условий оплаты и риск снижения в уровне жизни, чтобы порвать с подавляющей системой индустриального труда. Это люди, уже проникнутые мироощущением «третьей волны». К этой же категории явлений относится наблюдаемое распространение домашнего труда без производства товарного продукта, для потребления членов семьи или прямого обмена. Так, например, в 1979 г. более 30 млн. американских семей производили для собственного потребления некоторое количество продуктов питания (при этом издержки на семью составляли в среднем 19 долл., а прибыль 325 долл.).
    Что же касается наших кооперативов, то и мотивы, и тип их деятельности совершенно иной. Во-первых, они создаются ради экономических целей (получение прибыли). Во-вторых, они функционируют в рамках «второй волны», то есть индустриальной культуры. Значит, в условиях капиталистической экономики наши кооперативы по эффективности уступали бы «нормальным» предприятиям.
    Признав этот факт, мы оказываемся перед дилеммой. Если в нашем обществе кооперативные предприятия по самой своей природе должны быть более эффективными, чем крупные государственные заводы, то значит, что эти заводы обречены быть менее эффективными, чем аналогичные капиталистические предприятия. Значит, эксперимент с построением социалистической экономики не удался. Если же государственные социалистические предприятия, после необходимого совершенствования производственных отношений, должны стать более эффективными, чем капиталистические, то значит, что нынешний успех кооперативов носит временный характер, а в перспективе они окажутся неконкурентоспособными.
    Я думаю, что этот успех возможен сейчас в первую очередь вследствие развала всей системы планирования и управления. И демонстрационный эффект кооперативов, буквально оживляющих больные предприятия, исключительно ценен для общества. Не менее важно также, что кооперативы могут на период перестройки государственной промышленности оживить экономическую жизнь и произвести некоторое количество дефицитной продукции. Надо, впрочем, заметить, что наряду с образованием кооперативов было бы разумным разрешить и даже стимулировать создание мелких частных предприятий, воплощающих принципы «третьей волны». Угрозы социальному строю они бы не представляли (да и по природе своей они не вполне могут считаться капиталистическими, тем более если будут арендовать оборудование), но стали бы важным и мобильным компонентом обновляющейся экономической системы. Но главное все-таки искать пути изменения производственных отношений в крупной промышленности.
    Таким образом, главной причиной высокой эффективности арендных коллективов в промышленности является фактор ненормального характера — плохое ведение дел на государственных предприятиях и в ведомствах. Но разве участие в доходах предприятия — это совершенно необходимое условие хорошего ведения дел? Это неочевидно. На заводах крупных капиталистических корпораций подавляющее большинство работников в распределении доходов не участвует, и уж во всяком случае в кооператив не объединяется. Зачем же делать вид, будто нет другого пути, кроме как сдать принадлежащие всему народу заводы в аренду их коллективам или уступить акционерным обществам? Конечно, теперь будет все труднее добиваться позитивных перемен на государственных предприятиях — соблазнительно развалить дело до необходимого критического состояния, а затем образовать кооператив и взять завод в аренду. Тот факт, что главой при этом становится бывший директор, знаток управления, очень облегчает этот процесс. А если быть подобрее с чиновниками из ведомства, то и условия аренды могут быть весьма привлекательными — кто их контролирует? Схема та же, что и в преобразовании вокзального туалета в кооперативный.
    Что же касается надежды, будто сдача заводов в аренду как раз и есть спасение социализма, то давайте продолжим эту логику до конца. А что, если сдать заводы в аренду не кооперативам, а транснациональным корпорациям? Химические заводы — «Дюпону», электротехнические — «Мицубиси» и т.д.? Пусть они сыграют свою «сущностную роль преобразователя общественных отношений», наведут свои порядки, уволят всесоюзных обывателей, дадут «достойную» зарплату оставшимся, хорошо поставят акционерное дело. Думаю, вряд ли кто-нибудь усомнится в том, что эти заводы станут еще более рентабельными. Так зачем же останавливаться на полдороге? Кстати, с корпорациями можно наверняка договориться и о том, чтобы наши идеологические и патриотические чувства, столь легко ранимые, не были задеты, чтобы социалистические лозунги были выполнены хорошей импортной краской.
    Для чего мы все это говорим? Не лучше ли дать обществу постепенно, без душевных травм «привыкнуть» к новому облику реалистического социализма? Ведь как трудно было бы управляться с детьми, если бы мы заранее предупреждали их о готовящихся неприятностях!
    Если бы мы все были доверчивы, как дети, кому-то действительно было бы проще. Но такого уровня доверия еще не достигнуто. Да и ребенок не может уже не видеть укрепления тех сил, которые предлагают встроить в будущий социализм крупный компонент капиталистических отношений и обеспечить его выживание путем резкого снижения социальной защищенности трудящихся. Для обоснования такой концепции, как обычно, привлекаются идеи социал-дарвинизма. На них основывает своих построения и В.П.Кабаидзе, и Л.И.Вайнберг и, в наиболее развернутой форме, Н.М.Амосов (см. его статью «Реальности, идеалы и модели» в «Литературной газете» 5.10.1988 г.).
    Свои идеалы и предлагаемую модель социализма он определяет совершенно четко: «Неравенство является сильным стимулом прогресса, но в то же время служит источником недовольства слабых…
    Для стимуляции труда не избежать неравенства в заработках и даже безработицы… В капитализме важнейшим стимулом, хотя и со знаком минус, является страх перед безработицей. Боюсь, что и нам совсем без нее не обойтись… Не нужно заблуждаться — мы держим десятки миллионов работающих безработных. Если малая часть их (два процента) получит пособие вместо гарантированной зарплаты, дисциплина труда сразу поднимется».
    Трудность реализации этой новой модели социализма Н.М.Амосов видит в том, что в анкете граждан СССР еще не отмечено, являются ли они «слабыми» или «сильными», и предлагает научный подход к устранению этой трудности: «К сожалению, ни одной задачи не решить, потому что отсутствует основной исходный материал — не изучена психосоциальная природа человека. Нет распределения людей по типам (сильные, слабые)… Научный подход к познанию и управлению обществом мне представляется в проведении исследований по двум направлениям. Первое — крупномасштабное психосоциологическое изучение граждан, принадлежащих к разным социальным группам».
    Думаю, что до таких сложностей дело не дойдет, и ни в каких исследованиях «сильные» не нуждаются. Нуждаются они в предупреждении: не надо слишком доверять биологизаторству и моделированию технократов. В реализации этой модели ускорения прогресса через неравенство и безработицу энтузиасты уже готовы перегнуть палку. И не успевшие проникнуться новыми идеалами социализма граждане рано или поздно покажут, какие они «слабые», с разрушительной силой.
    Чтобы этого не случилось, нельзя допускать бездумного нарушения имеющихся пока хрупких равновесий. Нужна целая серия подготовительных мероприятий, готовящих общество к восприятию новой реальности без социальных потрясений — ведь даже пункты по раздаче горячего супа не появятся сами собой. Но главное — надо дать людям возможность делать выбор сознательно. Если оказалось, что наши отцы ошиблись, что процветающего общества на основе централизованного планирования создать невозможно и нужно строить социализм на основе рынка (хотя никто не берется объяснить, чем это будет лучше нормального капитализма), то приходится на это идти. Но даже исходя из самых прагматических соображений, из интересов тех же самых «сильных» нужно уже сейчас создавать оборонительные сооружения против них самих. Нужны системы социальной защиты «слабых» — они обойдутся дешевле, чем забастовки и их подавление.
    К сожалению, главные уроки мы привыкли усваивать самым болезненным образом, но все же работа общественной мысли может предотвратить немало горя. Сложность в том, что не видно организованной силы, которая взяла бы на себя сейчас эти функции. Профсоюзы даже не замечают грядущих проблем. На нынешних коммунистов надежда тоже слабая. Неизвестна даже точка зрения основной массы членов партии по данному вопросу, а с высоких трибун слышатся лишь успокаивающие обещания и призывы к консолидации с новыми «сильными» (в переводе на обычный язык эти призывы означают: «уступите им, ребята, к чему нам еще эти скандалы!»).
    Предлагается, нам, правда, новый гарант социальной справедливости. К.Смирнов в «Огоньке» (№ 36, 1988) пишет: «В условиях нашей однопартийной системы печать, радио и телевидение могли бы взять на себя функции второй, альтернативной силы, неустанно следящей за малейшим нарушением демократических норм, законов, требований гласности и общечеловеческой морали». Но надеяться, что печать и телевидение будут защищать интересы всех социальных групп, утопия. Они или проводят взгляды стоящей за ними политической силы, или отражают взгляды той социальной группы, на которой базируются редакции и студии. Нынешняя ситуация в большинстве наших органов печати относится как раз ко второму случаю. Но гласность и мораль журналистов как социальной группы (как персоны — они милейшие люди) весьма избирательна. «Литературная газета» благожелательно комментировала предложение Н.М.Амосова провести тотальное «психосоциологическое» выявление слабых людей, но отказалась поместить статью с возражениями.
    Нельзя успокаивать общество радужными «научно обоснованиями» прогнозами, не давая ему времени приготовиться к трудным дилеммам. Загоняя социальные противоречия вызревать «в подполье», мы столкнемся с их взрывным развитием. Скрытый страх — опасный страх. Пока мы будем называть безработных «трудоспособным населением, не занятым в общественно полезном труде», мы и не подумаем над специфической для наших условий политикой предотвращения безработицы. А ведь наша специфика хотя бы в том, что в ряде регионов отчаяние безработных может соединиться с ощущением национальной дискриминации — и вот готова взрывчатая смесь для экстремизма. А что будет означать на нынешнем этапе перестройки возникновение терроризма? Думаю, это похоронит самые главные наши надежды.
    На что мы рассчитываем сейчас, сдавая заводы в аренду и одобряя увольнение трети работников? На то, что государственные предприятия этому примеру не последуют или на то, что им этого не позволят административными методами? Но это значит заведомо сделать их неконкурентоспособными по сравнению с кооперативными предприятиями — и тем самым ускорить сдачу в аренду все новых и новых заводов. Если же мы хотим сохранить ядро промышленности в рамках общенародной собственности, излишек рабочей силы должен быть «выжат» со всех заводов в равной степени. Чтобы этот процесс не был разрушительным, нужна целая система заблаговременных крупных мер. Мы же предпочитаем прятать голову в песок.
    По традиции мы считаем самым главным внедрить в общественное сознание нашу собственную идеологическую концепцию. Но сейчас, хоть на какое-то время, критически важным для всех социальных групп и течений стал общий, гласный и реалистичный анализ нынешней ситуации и наметившихся тенденций. Надо осмелиться заглянуть в завтра и отложить волшебные дудочки.
    Первое условие для этого — называть вещи своими именами.
    1988

Если правду говорить трудно, будем внедрять «модели»

    Через согласный хор голосов, объясняющих нам идеи перестройки, редко удается прорваться нотке сомнения. Сомнение несвоевременно, оно наруку сталинизму — и дряхлая бюрократическая цензура заменена эффективными идеологическими фильтрами редакторов, действующих не по службе, а по душе.
    Конечно, эта новая духовная монополия несравненно приятнее, культурнее, живее, чем прежняя. Казалось бы, жить можно. И все же не оставляет ощущение нарастающего неблагополучия. Много накопилось в нашем обществе горючего материала, много нависло готовых сорваться при неосторожном крике лавин. Растворятся зародыши разрушительных тенденций или дадут начало разгорающимся очагам противоречий — в огромной степени зависит от слова культурной элиты, которая сосредоточила сейчас огромную власть над умонастроениями людей. Эта власть болезненно гипертрофирована не только из-за кризиса доверия к привычной идеологии. Утрачены две основные силы, которые не позволяют обыденному философскому сознанию ходить по кругу и выливаться в упрощенные разрушительные модели — религия и общественные науки. Их функции взяла на себя публицистика. Если и она будет продолжать говорить с обществом на языке аксиом, внедряя в сознание публики готовые модели, то новый кризис доверия неизбежен, и он будет иметь более тяжелые последствия (в виде торжества всех типов контркультуры вплоть до «красных бригад»).
    Ручейки, размывающие плотину доверия, пока малозаметны. Верный троянский конь критики сталинизма еще служит безотказно, хотя и притомился. Да и сама эта критика нередко тратится на разрушение ненавистных оболочек, возрождая и даже укрепляя присущие сталинизму структуры мышления в цивилизованной, «демократической» форме.
    Сама структура разговора элиты с публикой не изменилась: сообщаются согласованные где-то в узком кругу постулаты, из них с большей или меньшей долей плюрализма выводятся следствия, так что по частностям третьего или четвертого уровня даже вспыхивают дискуссии. Здравый смысл восстает, и становится не по себе. Что это, разыгрывается новый общенациональный спектакль и ты не понял намека? Трудно в это поверить, глядя в честные открытые лица наших новых духовных пастырей. Или настолько блокированы средства массовых коммуникаций, что в них не смог пробиться ни один человек с естественными наивными вопросами?2
    Попытаемся все же поспорить не по поводу окончательных выводов, а по исходным логическим построениям и лежащим в их основах аксиомам. Для такой попытки лучше взять, конечно, объект, не связанный непосредственно с нынешними политическими решениями. Но и многие реконструкции прошлого так и зовут к дискуссии. Выдающееся место среди них в публицистике последних месяцев занимает статья Игоря Клямкина «Почему трудно говорить правду» («Новый мир», 1989, № 2).
    В этой статье чувствуется почти полная нейтрализация «внутреннего редактора», и уже это очень импонирует читателю. Прямота постановки вопросов задает новый качественный уровень ведущейся неявно (таков уж плюрализм!) дискуссии. Несмотря на хорошую литературную аранжировку, создающую нужное эмоциональное воздействие на читателя, статья написана в квазинаучном стиле, с интенсивным использованием логических построений. Это помогает упорядочить дискуссию, даже как бы приглашает к ней.
    Статья И.Клямкина содержит две большие части. Первая из них — об отсутствии «свободы совести» и плюрализма в КПСС, о смысле выделения партии из госаппарата.3 Судя по отзывам знакомых, эта критика внутрипартийных дел и привлекла наибольший интерес, а остальное легко ложилось на подготовленную почву.
    Хотя, казалось бы, зачем лезть в дела партии? Если ее лидеры установили, а рядовые члены согласились, что единство абсолютно необходимо и никакой организованный плюрализм («групповщина») в партии недопустим — это их полное право. На то и партия. Общество же должно иметь возможность спокойно, просто путем голосования устранить партию от власти, если ее политика противоречит интересам или идеалам большинства населения. Это — и только это — заставит партию, претендующую на руководящую роль, совершенствоваться идеологически и организационно.
    Пока же харизматический характер партии не подвергается сомнению. Даже весьма радикальные реформаторы, требующие ограничить полномочия партии в экономике, признают, что в ее функции входит «подбор и расстановка кадров». Мы отвыкли вдумываться в такие слова, а ведь их реализация на практике означает, что функционеры общественной организации, объединившей исходя из весьма расплывчатых критериев 7% населения, имеют возможность влиять на судьбу практически каждого гражданина. Причем их решения обжалованию не подлежат. Математик, не имеющий никакого отношения ни к партии, ни к политике, собирается защищать диссертацию по линейной алгебре — секретарь партбюро, не имеющий никакого отношения к этой алгебре, обладает правом вето. Он может не подписать характеристику, и никто не может заставить его сделать это — такие полномочия ему даны (и отнюдь не законом!). Конечно, в большинстве случаев характеристика подписывается, и математику желают успеха — но он с детства знает, что для этого должен вести себя хорошо.
    Вынося на страницы литературно-художественных журналов проблему «улучшения» партии, мы по сути дела признаем правомерность и неизменность структуры нынешних взаимоотношений партии и общества. Поэтому первая часть статьи И.Клямкина мне показалась интересной, но уже освоенной трактовкой проблемы.4
    Главное в статье, на мой взгляд — вторая часть, где выявляются «системные копни» сталинизма и неудачи с экспериментом по созданию социалистического общества в России. Поскольку ставится задача реконструировать причины, итоги эксперимента признаются очевидными и в доказательствах их оценки не нуждаются (также как и факты истории, которые трактуются однозначно и служат опорами логических связей). Формулировки в этой части статьи более тонкие, недоговоренностей больше. И все же удается достаточно четко вычленить следующие шесть аксиом:
    Аксиома 1. В результате «социалистического эксперимента» Россия резко отстала в темпах развития. Если бы не это, мы жили сейчас бы так же, как те, кого догоняем. Следствием «реального социализма» в России было погружение в варварство и выпадение из человеческой цивилизации.
    Аксиома 2. Пролетарские революции и сокращение сферы товарно-денежных отношений в любой стране ведут к установлению военно-бюрократического режима сталинского типа.
    Аксиома 3. Равенство, коллективизм и справедливость, выставляемые против вызываемых «торгашеством» расслоения, индивидуализма и несправедливости, ведут к казарменной уравниловке, всеобщему обезличиванию и эскалации ненависти.
    Аксиома 4. Идеал равенства несовместим с углублением различий, к которому неизбежно приведет оплата по труду и ориентация на потребителя.
    Аксиома 5. В СССР было создано общество, где люди отказались от настоящего ради будущего. Это была жизнь в духовной пустыне, поскольку настоящее лишилось нравственного смысла.
    Аксиома 6. Сейчас капитализм оттеснил индустриальное производство и индустриальных рабочих на обочину экономики и готов с ними расстаться навсегда.
    Построенные на этих аксиомах рассуждения приводят к двум выводам. Один из них обращен в прошлое и сводится к тому, что виновником экономических, социальных и нравственных бед нашей страны был рабочий класс, сформировавшийся в процессе индустриализации. Сталинизм — его порождение и орудие реализации его социально-психологических установок. Второй вывод показывает путь нашего будущего развития: надо прекратить «социалистический эксперимент», восстановить нормальные товарно-денежные отношения и вернуться в лоно человеческой цивилизации.
    Оба вывода вполне традиционны. Одна из функций элиты всегда состояла в том, чтобы определять виновность классов и социальных групп, которые в свое время поверили ее призывам и учениям, другая функция — разрабатывать в кругу посвященных новые модели устройства общества и убеждать массы в них поверить. Но я с самого начала предложил обсуждать не выводы, а постулаты. На мой взгляд, постулаты, на которых основана статья И.Клямкина, или неверны, или не могут рассматриваться как аксиомы.
    Итак, аксиома 1. В ней звучит обычное сейчас негодование тем, что мы отстали (!) от США и развитых капиталистических стран. Но на чем основана эта претензия — жить «так же, как они»? Она основана только на том особом положении, которое занял СССР как военно-политическая сила, на феноменальном рывке в отдельных направлениях индустриализации. А также, в какой-то мере, на тех иллюзиях, которые создавала наша пошлая пропаганда и искусственное поддержание завышенного уровня жизни в городах за счет продажи природных ресурсов и использования дешевых экологически грязных технологий. По уровню национального богатства, накопленного в средствах производства, социальной сфере, образовании и здоровье населения, и даже по уровню возможностей эффективного управления хозяйством мы — типичная развивающаяся страна. И от более глубокой деградации нас спасла защищенность от «мировой цивилизации» (при всех негативных сторонах такой защищенности).
    Возможно, не будь первой мировой войны и последующих революций, Россия сейчас была бы более развитым государством, чем нынешний СССР. Но это — никак не аксиома, а очень сомнительное утверждение.5 Но главное в том, что такой судьбы нам было не дано. Можно ли сбрасывать со счетов такую «малость», как революция и гражданская война? И причиной их были не Ленин и не Сталин, а глубокий кризис русского общества, накопившиеся за века противоречия и обиды. Жестокость гражданской войны, разрушившей Россию — это прежде всего взрыв этих обид. О роли интеллигенции в подготовке на протяжении полувека этого взрыва и его идейном оформлении И.Клямкин не говорит, вообще выводя интеллигенцию за рамки анализа. Не будем и мы затрагивать эту тему.
    Таким образом, для сравнения темпов развития мы должны исходить из образа России, дымившейся после гражданской войны, находившейся почти целиком еще в доиндустриальной цивилизации, потерявшей в войнах и эмиграции почти всю элиту. Рядом с ней на старте «сумасшедшей гонки по дорогам XX века» — переживающие расцвет индустриальной эры, питающиеся ресурсами колоний, обладающие здоровым и высокообразованным населением капиталистические страны Запада, уже набравшие огромную инерцию развития. Если учесть условия на старте, надо было бы сказать, что Россия как раз в период господства военно-коммунистической экономики сделала в своем развитии невероятный по динамизму рывок — а дальше уже можно было бы добавлять различные «но».
    П.Клямкин признает, что нашим отцам «удалось построить города, заводы и электростанции. Но они обманулись насчет своих сил и возможностей» — дом, который они построили, «годится для чего угодно, но только не для жизни».
    Примечательно, что здесь, как и во всей статье, вина возлагается на тех, кто строил, а не на тех, кто проектировал. Вообще, ругать дом, построенный малокультурными родителями — традиция определенной категории сыновей. Раньше, правда, этим обычно занимались сыновья, которым удалось пристроиться к дому побогаче. Те, кто оставался в своем доме, достраивал его и перестраивал с благодарным чувством.
    В приложении к послевоенному времени аксиома также неочевидна. Гонка, в которой есть этапы «технологических революций» — процесс исключительно неравномерный. Да, мы не созрели для нового витка технологической революции. Что из этого следует? Можно, конечно, предположить, что будь у нас товарно-денежные отношения, это созревание резко ускорилось бы. Но это уж никак не аксиома, а лишь предположение, причем весьма сомнительное. Не всякая вещь созревает по заказу даже при полном господстве «торгашества». Можно даже предположить обратное: новый виток НТР в капиталистических странах был бы невозможен без выведения крупных сфер общественной жизни из-под власти товарно-денежных отношений (кстати, толчком к этому послужил запуск советского Спутника).
    Указанное вовсе не означает, что я считаю созданный в СССР после НЭПа тип жизни наиболее благоприятным для развития. Совсем напротив, он стоил нам огромного перерасхода сил, породил ту страшную усталость и людей, и общественных институтов, которая неминуемо вела к застою (даже и при более благоприятных обстоятельствах). Но какое это имеет отношение к аксиоме И.Клямкина? Наоборот, это делает ее еще более сомнительной.
    Сравнивая уровень нашего развития с уровнем США или Европейского сообщества, забывают еще о такой малости, как прикованный к этим странам экономическими связями «третий мир». Каков его вклад в первоначальное накопление богатств Запада и нынешнее обеспечение ресурсами, в том числе «серым веществом»? И какая часть этих богатств оплачена «детскими слезинками», которые якобы наш народ впервые в истории человечества стал спокойно лить в основание своего общества?
    Конечно, и СССР имел связи с развивающимися странами: Китай, Куба, Вьетнам, Ангола. «Голос Америки», как рупор «человеческой цивилизации», недавно даже пошутил: «разумные страны из своего империализма извлекают огромную выгоду, а русские появляется в странах «третьего мира», чтобы опустошать свою казну».
    Говоря, что мы сейчас из варварства должны вернуться в человеческую цивилизацию, обязательно надо уточнять, в какую часть этой цивилизации нам надлежит попасть. Какой тип общества в спектре между Заиром и Бразилией нам назначит эта цивилизация в награду за отказ от «социалистического варварства»? Правду говорить хотя и трудно, но нужно.
    Вторая аксиома утверждает абсолютную детерминированность сталинизма ослаблением товарно-денежных отношений. Возможно, такая зависимость и есть, но Земля слишком мала, чтобы ее можно было наблюдать. Предположим, хотя и с очень большой натяжкой, что во всех социалистических странах режимы относятся к типу «сталинских». Но под предложенную И.Клямкиным схему генезиса сталинизма европейские страны и Куба никак не подходят. Рабочий класс там — вовсе не «выброшенные из одной и не приставшие к другой культуре» деклассированные элементы, и от нормального потребления там никто с энтузиазмом не отказывался. Сведение проблемы к ущемлению «торгашества» очень искусственно. Гораздо проще и естественнее другое объяснение. Социалистические режимы, возникавшие после СССР, формировались под его огромным влиянием. Оно было фактором, подавляющим все прочие. На этом фоне выявить роль товарно-денежных отношений в предотвращении или стимулировании сталинизма в принципе нельзя. Аналогий этому много. Нам, например, было бы очень интересно увидеть примитивные формы жизни на ранних этапах их зарождения. Очевидно, что и в наши дни жизнь зарождается непрерывно. Но увидеть этого мы не можем — уже существующая жизнь пожирает протобиологические образования и встраивает их в себя.
    Наиболее чистый «эксперимент» — это революция на Кубе, которая в социокультурном отношении была в максимальной степени изолирована от СССР периода «расцвета сталинизма». Именно здесь сильнее всего были сокращены товарно-денежные отношения, и именно здесь режим по сути своей в наименьшей степени можно считать «сталинистским» даже несмотря на сильную милитаризацию страны и наличие многих ритуальных признаков сталинизма. А логически вытекающий из аксиом и всей аргументами статьи вывод о том, что после свержения Батисты и ущемления процветавшего при нем рынка Куба погрузилась в варварство и эскалацию ненависти, и мы не видим этого только из-за нашей склонности к самообману — этот вывод при всей его юмористичности должен был бы заставить автора усомниться как в аксиомах, так и в аргументации.
    Вводя почти как научную абстракцию дихотомию «военно-коммунистическая экономика — рынок», И.Клямкин утверждает как данное, что равенство, коллективизм и справедливость, взятые как идеал первого типа экономики, ведут к «эскалации ненависти» (аксиома 3). Позволяет ли наш опыт принять эту аксиому? Думаю, что нет. Пик ненависти мы пережили в революцию и гражданскую войну. Как протекает эскалация таких процессов? Как автокатализ, в котором катализатором является действие, а не словесные декларации. Нужны, конечно, и предпосылки, горючий материал — но их было достаточно, и созданы они были не социалистическими доктринами, а «торгашеством» периода первоначального накопления, крепостничеством, «Кровавым воскресеньем». Если же говорить о действиях (например, о расстрелах заложников) то никакой связи с идеалами равенства и коллективизма они не имели.
    Другой этап эскалации ненависти, который имеется в виду в статье, это, видимо, разожженная в период репрессий ненависть к «врагам народа». Но разжигание ненависти необходимо именно при отсутствии ее генетической связи с господствующими в обществе идеалами. Невозможно вывести причинно-следственную связь просто из факта сосуществования двух явлений — ненависти и идеалов справедливости.
    Да и ненависть ли испытывали, например, крестьяне к раскулачиваемым? Та литература, из которой мы реконструируем социально-психологическую обстановку в деревне в то время, по-моему, не позволяет утвердительно ответить на этот вопрос. Что же касается ненависти к «врагам народа» в городах, то это была ненависть к абстракции, фантому, а не к конкретной, реально сосуществующей с человеком социальной группе, национальности или субкультуре, До тех пор, пока работавший рядом человек не исчезал, никто не подозревал в нем «врага народа» и ненависти к нему не испытывал. Но даже если именно эта ненависть имеется в виду, при чем здесь коллективизм и справедливость?
    Статья И.Клямкина, как и большинство аналогичных публикаций, не замыкает анализ на наших внутренних делах, для которых можно было бы задать нашу собственную систему координат и придавать определенный смысл оценкам. Нет, здесь используются широкие международные сравнения. Но в этом случае необходима полнота характеристики, которая не требуется, если речь идет о внутреннем сравнении. Если мы говорим, что наш человек не добр, мы как бы сравниваем его с нашим внутренним идеалом и указываем на изъяны. О типах доброты, которым наш человек обладает, нет нужды говорить. Другое дело, когда нас сравнивают с синтетическим образом «цивилизованного» человека. В этом случае очень странно видеть поборника правды, который на фоне современных обществ именно в нашем народе нашел самый мощный аккумулятор ненависти. Да и вообще, эскалация ненависти — это не то явление, на котором можно выигрышно подать «торгашество» и вызываемое им расслоение общества.
    Пафос статьи — в утверждении оплаты по труду как антипода уравниловки: «Миллионы людей приучены к тому, что чем дальше вперед, тем ближе к полному равенству… Этим ожиданиям относительно будущего соответствует уравниловка настоящего. Но как совместить идеал равенства с углублением различий, к которому неизбежно приведет оплата по труду и ориентация на потребителя? Я думаю, что надо сказать себе ясно и определенно: совмещение невозможно. И — отказаться от него».
    Итак, именно сейчас, когда мы восстанавливаем общечеловеческие ценности, нам предлагают отказаться от идеала равенства — идеала, который направляет нас с зарождения христианства, а во время буржуазных революций декларировался уже как политическая норма.6 Такой призыв невозможно оставить без внимания. Рассмотрим его по частям.
    Прежде всего, важно утверждение, будто к социальному расслоению ведет оплата по труду. Это утверждение по крайней мере требует доказательства, оно не очевидно. Более того, весь опыт человечества говорит о том, что «от трудов праведных не наживешь палат каменных». Различия в природных данных и работоспособности людей в нормальных организационных условиях (!) таковы, что колебания в оплате труда к кардинальным различиям в уровне жизни привести не могут. Эти колебания сокращаются и потому, что работники сложного труда для воспроизводства своей рабочей силы должны нести дополнительные расходы (например, на покупку книг по профессии). Нормально расслоение начинается в тот критический момент, когда накопленные каким-то образом средства (быть может, благодаря бережливости — не это важно) позволяют начать эксплуатацию ближнего и начинают производить богатство». Или же (что у нас и бывало) часть людей получает привилегии в реализации своего потенциала, так что нарушается первая часть социалистического принципа от каждого — по способностям». Источник расслоения — изначальное социальное неравенство и возможность эксплуатации. Это понимал уже Адам Смит, сказавший, что разница между носильщиком и профессором философии — не причина, а результат разделения труда.
    Здесь нельзя не сделать маленькое отступление и не сказать об уравниловке, которая предстала нам со страниц газет как главное национальное бедствие. Обычно ораторы избегают уточнять смысл этого понятия, а публика стесняется спрашивать. Мне же кажется, что уравниловка — очередной миф, созданный для объяснения трудностей нашей экономики.
    Большую часть жизни я прожил в коммунальной квартире («отказался от настоящего ради будущего»). Одно время, когда я был научным сотрудником в АН СССР и получал 105 руб. в месяц, моим соседом был парень-шофер, который зарабатывал 300 руб. Я с удовольствием хоть немного уравнялся бы с ним и не думаю, что наши приятельские отношения сменились бы при этом ненавистью. О какой уравниловке можно говорить в отношении колхозников, которые несколько десятилетий вообще работали почти даром? У нас в системе оплаты труда бюрократическая администрация создала такие деформации, что уравниловка была бы отнюдь не худшим вариантом — до нее еще очень далеко!
    С самого начала перестройки у нас говорится о необходимости восстановить социальную справедливость. В чем же заключается несправедливость, не поясняется, дескать, что говорить, и так ясно. Думаю, что главная социальная несправедливость была не в наличии спецбуфетов и распределителей и не в улучшенном снабжении Москвы продуктами (хотя все это — несправедливость). Главное было в инверсии оплаты труда. И эта инверсия произошла как в отношении разных социальных групп и профессий, так и в каждой профессии и в каждом коллективе. Стало нормой (или по крайней мере распространенным явлением), что более тяжелый, сложный и ответственный труд оплачивается хуже труда комфортабельного, обезличенного, рутинного. Внутри же коллектива люди неспособные и нечестные так пристраиваются к государственному карману, что их оплата оказывается гораздо выше, чем у тружеников. Поскольку за четыре года перестройки не возникло никаких намеков на то, что предполагается ущемить эту «аристократию» (скорее, наоборот, она уже получила все мыслимые и немыслимые надбавки), движение к социальной справедливости в ближайшем будущем неизбежно должно быть движением к уравниловке. Лишь после того, как будет устранена инверсия, справедливым будет расхождение уровней оплаты.
    Если же под уравниловкой понимают сходство в оплате труда двух работающих рядом, но по-разному, функционально сходных работников (не токаря и врача, а двух токарей), то это — следствие деградации управления, политэкономия здесь не при чем. Такой уравниловке противопоставляется рынок, который, дескать, лучше начальника покажет, кто чего стоит. Но для того, чтобы такие вопросы решать на рынке, мы должны поголовно превратиться в индивидуальных ремесленников, вернуться в средневековье. Как может рынок определить, кто из двух токарей на заводе Форда работает хуже? Мы все время ищем способ заменить нормальную организацию труда каким-то чудесным средством. То нам кажется, что все проблемы решит наука, теперь надежды возлагаем на рынок.
    Статья И.Клямкина придает новое качество господствующей сейчас официальной идеологии «антиуравниловки». В ней называется и обличается социальный носитель психологии уравнительности, предлагаются решительные меры. Это заставляет сделать такое общее замечание. Почти вся публицистика, направленная сейчас на разрушение психологии уравниловки, акцентирует внимание на лозунге «каждому — по труду», старательно замалчивая первую часть единой формулы — «от каждого — по способностям»! Скажем прямо, это неслучайное замалчивание означает отказ от социалистического принципа. В то же время не предполагается и перейти к отношениям капитализма, которые регулируются законами рынка рабочей силы. Какова же будет тенденция в обществе, основанном на «полусоциалистической» формуле? Скорее всего, это будет тенденция к социальному произволу и сокращению возможностей реализации способностей у той части населения, которая и сейчас является объектом социальной несправедливости (о том, что такой объект существует, вообще не вспоминается). В чьих карманах осели миллиарды незаработанных наличных денег, в которые была в 1988 г. превращена часть общенародного достояния? Всевозможные договорные цены, надбавки, совместительство и ничего не производящие псевдокооперативы при министерствах — способ дополнительной оплаты людей, кормящихся около бюрократической верхушки. Вот группа энергичных и прогрессивных работников министерства образует кооператив, который подряжается разработать «концепцию перестройки отрасли». Этому кооперативу перечисляется фантастическая сумма (перечисляют-то сами себе), из которой выделяются крохи для «экспертов», готовящих свои аналитические записки и предложения (они и этим крохам рады). Потом эти записки разбавляются служебными материалами, до предела упрощаются — и вот готов «товар». Сдав его министерству, кооператив на следующий год запрашивает сумму в пять раз большую. Это — не леденцы на углу продавать.
    А исходя из каких критериев определяется структура импорта? (Заметим, кстати, что вывоз нефти за последние три года существенно возрос). Ради кого тратится дефицитная валюта на импорт французских унитазов? Ведь почти все они через синдикат госторговли и мафии распределяются по квартирам тех, кто обогащается под лозунгом борьбы с уравниловкой. Ради кого дефицитные ресурсы направлялись за последние двадцать лет на строительство автомобилей для 5% населения, а не на строительство автобусов и мини-тракторов? Да и автомобили эти все больше удалялись от первой дешевой и скромной модели.
    Перераспределение ресурсов в интересах тонкого слоя людей с высшими стандартами потребления, которое раньше стыдливо замалчивалось, теперь получило печать «социальной справедливости».
    Парадоксальным образом, нарушая условие «от каждого по способностям», мы просто вынуждены нарушать и принцип «каждому — по труду», компенсируя деньгами несправедливость по отношению к людям, которым общество не дало возможности реализовать свои способности. Но этот важный источник уравниловки просто игнорируется, хотя его устранение волевым путем чревато нарастанием социальных противоречий. Но даже и это — не самое главное. Важнее другое.
    Психологическую установку на уравнительство открыли в нашем народе отнюдь не «прорабы перестройки». Над этим вопросом мучительно размышляли Толстой, Вл.Соловьев, Горький, А.Платонов. Не идеализируя это свойство, видя в нем источник многих бед и ограничений, русские мыслители принимали его как важный фактор реальности, искали способы его трансформации и гармонизации с другими сторонами действительности.
    Во время революции и в последующие годы значение этого фактора также вполне понималось — он был эффективно (и с этической точки зрения, возможно, не вполне безупречно) использован и с помощью идеологии гипертрофирован.
    Что же мы видим сейчас? Впервые за все время эта психологическая особенность огромной массы людей отбрасывается как нечто несущественное. Психология уравниловки? Это тормоз прогресса, отменить! Единственным оправданием такой необыкновенной легкости может быть лишь тот печальный факт, что все мы действительно во многом утратили историческую память и пустота заполнилась самонадеянностью.
    Ленин предупреждал, что социализм должен быть «живым творчеством масс». Сейчас мы хотим восстановить ленинские принципы социалистического строительства. Но что же мы видим на практике? Массы, следуя реакционной психологической установке, враждебно относятся к быстро богатеющей части населения. Казалось бы, если мы хотим опираться на живое творчество масс, надо постараться осуществить всеобщий «психоанализ», постараться вывести эту установку из подсознания, размыть ее основания без силовых ударов. Вместо этого все усилия направлены на то, чтобы убедить массы в прогрессивной идее, а если нет — «продавить» ее административным путем и с помощью обличения проявивших себя носителей реакционной психологии. Структура взаимоотношений прогрессивной элиты с массой ничем не отличается от той, какую мы наблюдали при коллективизации.
    Оговорки, что, например, аренда должна быть делом добровольным, вызывают странное чувство. Ведь они касаются арендатора — но неужели предполагалось, что можно насильно заставить человека взять землю в аренду? Проблема в другом: добровольность должна быть в том, чтобы сдавать землю в аренду, нужна добровольность тех, кто считает себя коллективным владельцем земли. Неужели можно предположить, что люди забыли столь важный для России спор о том, чья земля, и убеждение, что она Божья? Старушка-пенсионерка чувствует себя совладелицей земли. Тот факт, что ее согласия на сдачу в аренду не спрашивают, и вызывает глухое недовольство, которое нам объясняют реакционной психологией.
    Предложение изъять идеал равенства из шкалы наших ценностей радикально до предела. Речь идет не об идеологии государственных и политических структур, а о глубинных социально-психологических установках той массы людей, которая превратилась в рабочих во время индустриализации. Речь идет об их идеалах и душевном настрое, так что официальная идеология представляется даже чем-то вторичным: «военно-коммунистические настроения стали официальной директивой и доктриной, предписывающей определенный способ мыслить, чувствовать, существовать. Самообман новобранцев заводов и строек был провозглашен идеологической нормой…». Таким образом, по Клямкину, не сталинская идеология исказила мироощущение рабочих, а их изначально искаженное мироощущение было взято на вооружение сталинизмом!
    И.Клямкин впервые в нашей публицистике создает образ социального субъекта, взрастившего сталинизм. Он не называет его рабочим классом, подчеркивая, что речь идет о деклассированных элементах: «Это были люди, выброшенные из одной культуры, не принятые ни в какую другую и не создавшие никакой новой».7 Да и основу для объединения людей в эту многомиллионную массу И.Клямкин видит не в политэкономических условиях, а в социальной психологии. В эту массу собрались лодыри, неудачники, завистники. Важна мысль, что эти люди изначально присутствовали в городе и деревне, но лишь НЭП, как чудесный реактив, их выявил — до НЭПа «они еще не определились, не осознали до конца, кто они и чего хотят».
    Как же произошла консолидация этого «шлака»? Вот как: «НЭП восстановил различия. Это не могло нравиться ни городским рабочим, с неудовольствием посматривавшим на недоступные им частные рестораны, ни деревенской бедноте, которая землю получила, но к экономическим методам хозяйствования приспособиться не могла и попадала в зависимость от своих энергичных и удачливых соседей».
    И.Клямкин развенчивает не только наш «деклассированный рабочий класс», но и пролетариат вообще. Он указывает на фатальную ошибку социалистического учения, которое предполагало, что «нужно опереться на людей, у которых нет ни собственности, ни денег, но зато есть организованность, дисциплина, сплоченность, достаточные для того, чтобы вывести человечество из тупика, — нужно опереться на наемных рабочих» (словечко «наемных» здесь вставлено так, для придания нравственной окраски; другие публицисты пошли дальше, по радио можно слышать такие выражения: «рабочие на наших предприятиях стали наймитами»). Присущая социалистическому учению опора на рабочий класс кажется И.Клямкину не только безнравственной, но и недальновидной, ибо это, по его мнению, «короткоживущий» продукт цивилизации — капитализм «на очередном витке технологической революции оттеснил индустриальное производство и индустриальных рабочих на обочину экономики и готов с ними расстаться навсегда».
    Что здесь имеется в виду? Видимо, наступление «третьей волны» цивилизации, втягивание развитых стран капитализма в «постиндустриальное» общество. При этом происходит количественное сокращение рабочего класса (не слишком большое, если учесть создание промышленных анклавов транснациональных корпораций в «третьем мире»). Но кто и когда измерял роль той или иной социальной группы в экономике (или вообще элемента в любой системе) количественными параметрами? Сказать, что сейчас индустриальное производство оттеснено на обочину экономики капитализма, а скоро его совсем не будет — это значит ни во что не ставить реальность ради идеологической схемы.
    Да и логика страдает, когда завязываешь в один клубок явления и тенденции разных эпох. Возникновение социалистического учения, исчезновение рабочего класса, призыв к развитию рынка — и все это вместе. Да вся суть концепции «третьей волны» как раз в том, что с сокращением удельного веса индустриального типа производства сокращается и сфера рыночных отношений. Если же статья посвящена пропаганде рынка, то к чему поминать о «третьей волне»? Индустрия при господстве рынка — главный способ производства.
    Аналогичный перескок через эпохи совершает И.Клямкин, выступая против присущего рабочему классу (и нашим рабочим 30-х годов) идеалу коллективизма. В противовес этому он утверждает, что «современный идеал — это идеал индивидуального саморазвития». Здесь, наоборот, уходящая в прошлое реальность выдается за современный идеал. Ведь приближение кризиса буржуазного индивидуализма начали ощущать давно. Не он ли был для Достоевского самым опасным порождением «беса национального богатства»? В нем видел Тейяр де Шарден даже одну из важнейших опасностей для эволюции. Именно крайний индивидуализм приводит к мироощущению с таким пониманием свободы, которое допускает ядерный терроризм или идею отравить многомиллионный город, впрыснув в водопровод мощный токсин.
    Кризис индивидуализма проявляется и на «бытовом» уровне, много лет ведутся на Западе поиски новых форм коллективизма. Сначала хиппи, теперь многочисленные коммуны, религиозные секты, группы взаимопомощи, кооперативные предприятия и мелкие фирмы «полусемейного» типа — все это возникло как выход за рамки «идеала индивидуального саморазвития», как движение к «саморазвитию в слиянии». В этом же направлении движется и «постиндустриальное» общество с его интенсивными коммуникациями (причем не массовыми, а коллективными).
    Насколько само буржуазное общество стремится сейчас преодолеть излишний индивидуализм, говорит тот факт, что из всех богатых стран Запада лишь в США за последние 20 лет выросло число детей, живущих за чертой бедности (с 14 до 21%). Объяснение этому видят в том, что в США затянулась традиционная абсолютизация «индивидуального саморазвития», и социальная помощь предоставляется лишь самодеятельным личностям. Поэтому даже такая мелкая коллективная ячейка, как семья, в социальных программах дискриминирована. Ребенок же не существует вне этого коллектива.
    Если же говорить о социалистическом идеале, то он предполагал не подавляющие, а возвышающие личность формы («свободное развитие каждого есть условие свободного развития всех»). И именно против идеала выступает И.Клямкин (противопоставляя ему идеал же), а не против его извращенного бюрократизмом воплощения.
    Наконец, ключевой постулат И.Клямкина заключается в том, что лицо нашего общества долгое время определялось якобы деклассированными массами людей, воспринявших социалистический идеал и с энтузиазмом отказавшихся от настоящего. Эти люди, оказавшиеся вне всякой культуры и нравственности, породили сталинизм и построили в нашей стране «дом, который годится для чего угодно, но только не для жизни». Виновник наконец-то найден.
    Тезис о том, что рабочий класс СССР «отказался от настоящего» и жил в духовной пустыне, усиливается тем, что система якобы использовала людей, не развивая их. Можно ли в это поверить? Даже если мы посчитаем ложью всю нашу литературу и кино (в том числе тех авторов, кого никак нельзя заподозрить в лакировке), отвергнем впечатления зарубежных наблюдателей, то у нас останутся живые воспоминания наших родителей, да и нас самих, кому за пятьдесят.
    Думаю, что многократно описываемый И.Клямкиным отказ от благополучия, вызванный якобы уродливой идеологией и самообманом — не более чем метафора. Люди стремились к нормальному быту и радовались всякому улучшению жизни. Странно, что они не рвали кусок друг у друга и не давили на государство забастовками? Кому-то странно, а кому-то нет. Сочли разумным потерпеть и построить сначала дом. Такой сделали выбор, поверив, что никто на их лишениях не жиреет.
    Состоит ли «обладание настоящим» только лишь в потреблении материальных благ? Вряд ли кто-нибудь станет это утверждать. Поэтому И.Клямкин и добавляет, что советские люди жили в духовной пустыне, что всё, что с ними происходило, было «лишено самостоятельного нравственного значения». Что на это сказать? Что более сотни миллионов людей впервые приобщились к книге и их духовный мир приобрел тем самым новое измерение? Что сам процесс обучения, овладения новыми навыками, новым, свойственным индустриальной цивилизации мироощущением не мог не означать духовного развития и не побуждать к философским исканиям, пусть и на обыденном уровне? Что разрушение патриархального уклада дало десяткам миллионов людей недоступный ранее духовный опыт свободной любви? Все это для И.Клямкина — жалкие слова. Старшее поколение, которое считает, что «жили тяжело, но хорошо» — опасно больные, которых надо немедленно переубедить, чтобы они хотя бы умереть смогли, покаявшись.
    Красной нитью проходит через статью мысль, что массовые репрессии органично вошли в общественное сознание, являясь неотъемлемой оборотной стороной самоотверженности. Если жизнь в СССР не имеет нравственного смысла (а это якобы очевидно), «то в настоящем становятся оправданными не только бытовые неудобства, но и предательства родных и друзей, и преступления, и всеобщий страх, и подозрительность (тоже всеобщая), считающая себя бдительностью, и ложь…». Если следовать логике И.Клямкина, то мы приходим к выводу о единении народа и машины террора. Говоря, что в глазах масс были оправданными преступления, мы тем самым утверждаем, что массы якобы знали, что Н.И.Вавилов не виновен, но цинично соглашались с его убийством, поскольку были лишены нравственности.8 Можно ли принять это утверждение? Думаю, что никак нельзя.
    Если бы массы были склонны оправдать преступления, не было бы нужды репрессивному аппарату столько сил тратить на выколачивание признаний, устройство открытых процессов даже с международными наблюдателями, тщательное предотвращение огласки. Недаром герой Ю.Домбровского подчеркнул принципиальную разницу двух репрессивных режимов: сталинизм держался на инерции доверия к революционерам, фашизм же с самого начала откровенно изложил нацистскую программу и ни в чем не обманул свою паству. ГУЛАГ вынужден был располагать свои лагеря в глухой тайге, а до Заксенхаузена электричка из Берлина идет полчаса.
    Вернемся к роману Ю.Домбровского и выстроим всех его персонажей. Кто из них оправдывал преступления? Почти никто. У одних следователей в душе застыл ужас (значит, об оправдании ими репрессий речи не было), другие следователи вообще не понимали, что такое преступление (значит, не стояло и вопроса об оправдании). Из людей же, непричастных к этому кругу, ни у одного нет и намека на оправдание происходящего. Но есть сформулированное стариком-плотником общее отношение как к народному бедствию, как к действию неодолимой силы, которая заставляет и лгать, и предавать. Сейчас у нас много гордых духом людей, которые легко обвинят этого старика в безнравственности. Но это — совершенно иная безнравственность, чем та, о которой говорит И.Клямкин.
    Если рассматривать поднятую И.Клямкиным проблему «оправдания» рабочими репрессий в контексте общей проблемы взаимоотношений личности, социума и власти, то мы придем к тяжелым выводам и относительно нашей нынешней нравственности. Мысли людей, которые проводят такой структурный анализ, не находят пока что выхода в печать (чтобы не омрачать удовлетворенности нашей новой нравственностью). Вот, обнародованы данные о болезнях и смертности в зонах интенсивного хлопководства в Узбекистане, о самосожжениях женщин. И это знание не только не всколыхнуло, но почти не смутило тех, кто сейчас поражается безнравственности нашего общества 30-х годов. Хлопок-то нужен!
    И.Клямкин постоянно проводит подмену двух отнюдь не тождественных вещей: нравственности политического режима и нравственности живущих в нем людей и социальных групп. Связь между ними есть, но очень инерционная. Могут и при аморальном режиме жить нравственные люди, и сдают они свои позиции постепенно. Чтобы сравнить нравственность социальных групп, надо мысленно поставить их в одинаковые условия. И я не уверен, что советские рабочие 30-х годов при таком сравнении проиграют. Что же касается их бездуховности, то отважусь высказать одну гипотезу, которая, по-моему, давно витает в воздухе, но никто не рискует ее высказать. Я думаю, что для очень большой части населения репрессии послужили толчком для тяжелой, постоянной работы ума и души, поиска смысла происшедшего, возможного объяснения и раскаяния. Они стали для нас источником особой духовности. Не дай бог никому больше такого стимула к душевной работе, но у нас такой стимул был, и он не пропал даром.9
    К роли рабочего класса как движущей силы репрессий И.Клямкин подходит и с другой стороны — через утверждение чуть ли не необходимости репрессий для развития страны. Если следовать логике П.Клямкина, то репрессии и развитие — два партнера, заключивших выгодную для обоих сделку и помогающих друг другу. Мол, народ согласился заплатить цену в виде невинно убиенных за строительство заводов и городов. За индустриализацию, за то, чтобы догнать развитые страны — «приходилось гнаться за ними, напрягая все силы и насилуя организм, приходилось платить такую цену, какую никто никогда и ни за что не платил и о которой нельзя вспомнить без содрогания, а догнать все равно не получалось и не получилось до сих пор».
    Даже при самой вольной логике невозможно понять, почему же массовые репрессии — необходимая цена за строительство, почему без них все бы остановилось? Люди бы отказались работать? Но они работали, как мы видели выше, из энтузиазма. И.Клямкин считает, что и для поддержания энтузиазма нужна была кровь. Но не в таких же количествах! Даже если допустить, что диктатура пролетариата, монопольная власть одной партии и т.д. неизбежно ведут к массовым репрессиям, то и в такой схеме эти репрессии выглядят как трагические издержки, и приписать им роль цены за строительство никак не удается. Что за странная концепция!
    По И.Клямкину получается даже, что из двух собратьев, рабочего класса и сталинизма, более кровожадной силой был как раз рабочий класс. Сталинская логика «утверждалась, пробивала себе дорогу в жизнь, питаясь и усиливаясь идущими из него импульсами». Какие же это импульсы? Вот какие: «Именно при НЭПе в городе и деревне образовались большие группы людей, которые могли чувствовать себя обделенными революцией и в ком усиливалась поэтому неприязнь к тем, кого НЭП экономически поднимал вверх. Так что слово «враг» не надо было выдумывать, оно витало в воздухе, у многих было уже на языке, его оставалось лишь произнести вслух. И оно было произнесено».
    Опять Сталин — всего лишь выразитель умонастроения многомиллионных масс завистников. Но он хоть не обманулся (родство душ). Другое дело — бедные доверчивые «интеллигентные, европейски образованные политики». Косноязычные голоса наших бездуховных, выброшенных из всякой культуры рабочих их почему-то очаровали: «Обманулись те интеллигенты «наверху», кто, прислушиваясь к их голосам, поверил, что ради будущего можно вернуться в прошлое, ради высшей культуры нырнуть в бездну внекультурья». Такую «правду» выговорить действительно нелегко.
    Большое внимание И.Клямкин уделяет проблеме энтузиазма советских рабочих. Это понятно: если утверждаешь бездуховность и безнравственность целого класса, как-то надо объяснить наличие энтузиазма. Ведь это — проявление духа.
    Проблему И.Клямкин решает двумя ударами. Во-первых, раскрывает глаза на очень низкое качество этого энтузиазма: «Он неэффективен, нерентабелен, он прикован исторической цепью к слову «больше» и отделен исторической пропастью от слова «лучше», он растворяет «я» в «мы», творчество подменяет репродукцией, тиражированием достигнутых кем-то и где-то количественных (не качественных) образцов, именуемых распространением передового опыта. Грустно? Да, грустно».
    Грустно потому, что описание этого «прикованного цепью к слову» энтузиазма — грубая подгонка реальности под идеологическую схему. Вот два-три примера. Энтузиазм советских ученых и конструкторов 30-х годов имел совершенно ту же мотивационную и духовную структуру, что и энтузиазм рабочих. Но это был период феноменального взлета продуктивности творческой мысли, вошедший в историю науки и техники как уникальное явление. Другая сфера — угольный забой. Был ли энтузиазм Стаханова тупым и репродуктивным? Стаханов сделал по сути дела открытие, имеющее даже мировоззренческое значение — он научился находить и почти ощущать критические точки, средоточие напряжений в угольном пласте, удар в которые сразу обрушивал большие массы угля.
    Оболванил ли людей такой энтузиазм, превратил ли в стадо бессловесных «мы», показывает опыт войны. Как разительное отличие наших войск, немецкие генералы замечают следующее: у немцев гибель командира и его заместителя сразу вызывала замешательство и дезорганизацию подразделения! У нас же сразу поднимался сержант или рядовой и кричал: «Слушай мою команду!». Каждый ощущал себя личностью, готовой принять ответственность. А могли разве оболваненные люди породить творческое партизанское движение?
    Сейчас трудно найти публициста, который не призвал бы себе в союзники Андрея Платонова и Достоевского, выковыривая из их произведений, как изюм из булки, нужные сентенции. А как ответить на такой вопрос: подтверждает ли весь труд Платонова образ советского энтузиазма как силы, выхолащивающей творчество, подменяющей его тиражированием чужих образцов? Совершенно наоборот! У Платонова это взрыв творчества, приобретавший даже разрушительный характер. Да и с тезисом о бездуховности советских людей от Платонова лучше подальше!
    Второй способ, которым И.Клямкин разоблачает энтузиазм, состоит в обнажении его неприглядных «системных корней». Оказывается, не объективная реальность страны, не внутренняя, почти религиозная мотивация людей на строительство города-сада была источником энтузиазма. Он был вызван искусственно, «массовый энтузиазм — порождение той самой военно-коммунистической организации хозяйства, от которой мы и стремимся избавиться». Более того, энтузиазм якобы подпитывался кровью жертв сталинизма. И.Клямкин доказывает это так: «Административная Система — это система военного коммунизма. А военный коммунизм — это система, которая вырабатывает энтузиазм и героизм лишь в той мере, в какой они служат (или кажется, что служат) достижению победы над явным или мнимым врагом».
    Итак, энтузиазм вырабатывают, чтобы уничтожить врагов (причем упаси бог выработать больше, чем надо!), а «гигантский аппарат для массового производства врагов» Сталин включает «для стимулирования трудового порыва». Прямо вечный двигатель.
    И.Клямкин говорит об утрате нравственного смысла жизни индустриальных рабочих СССР, которые «не имели личного быта» и «готовы были всем пожертвовать, все отдать, могли работать столько, сколько надо, и намного больше». Он даже удивляется непонятливости воображаемого читателя: «Вдумайтесь, это же очень просто: если вы лишили себя настоящего, если вы в нем не живете, а «переживаете» его, то что принесете вы в будущее? Только то, что имеете. И ничего больше».
    По этой логике, нравственный смысл наша жизнь обрела лишь во времена Брежнева, когда «миллионы людей… бросились устраивать свою частную жизнь». Но поди ж ты, и тут у нас все не так, как в «мировой семье народов»! Вместо того, чтобы все сделать культурно, со вкусом — устроили «невиданный всплеск бытоустройства — импульсивного, жадного, неумелого, в чем-то ущербного, поглощающего все душевные силы». Ну можно ли принимать такую публику в «мировую семью народов»!
    Поднимая вопрос о нравственности, И.Клямкин идет на риск. Ведь у многих читателей об этом предмете сохранились старомодные понятия. Что получается? Сейчас, следуя призывам публицистов, мы почти готовы переориентировать наши усилия с индустриализации нашей еще весьма слабо развитой страны на то, чтобы хорошо жить «вот сейчас, здесь». Предлагается даже не переориентация, а «тектонический сдвиг» в сторону производства продуктов потребления! Но чтобы говорить о таком сдвиге, надо, очевидно, иметь что сдвигать. Мы сейчас вольны делать выбор — пустить ли металл на производство рельсов для модернизации железных дорог или продать его за рубеж и накупить иномарок. Но свободу эту мы имеем только потому, что наши отцы и деды отправляли весь металл и цемент на строительство заводов, а сами ютились на «казенных койках в бараках». Они сделали такой выбор, вознаграждая себя мыслью, что тем самым обеспечивают нам свободу выбора сегодня. Мы этим пользуемся, но брезгливо кривимся: мол, какой же вы все-таки, папаня, были безнравственный.
    Понятие о нравственности, как сказали бы цивилизованные англичане, «слегка нетривиальное».
    Не менее оригинально и смежное понятие — временщик. Тот, кто готов сейчас продать на Запад все, что покупается, чтобы импортировать товары потребления и вдоволь насладиться, заслуживает одобрения — у него будет что принести в будущее (если накупит ноские вещи). Те же, кто во всем себе отказывал, чтобы строить для будущих поколений, заслужили в 1989 г. такую сентенцию: «Это было время всеобщего, тотального временщичества, ощущающего себя посланием вечности… Ничего своего. Ни у кого. Всё временно. Все временщики».
    Поистине, новое мышление! Как его только назвать, мышление «вневременщиков», что ли? Это — действительно новое явление в русской мысли, в которой всегда тон задавали «временщики», мыслящие в Большом времени — о потомках.
    И чтобы у нас не было уж совсем никаких сомнений в том, что благодарить отцов нам не за что, И.Клямкин успокаивает: «Им легко было отдавать все, что имели, так как они не имели почти ничего». У бедного да отнимется!
    Для того, чтобы сейчас убедить наше общество в необходимости товарно-денежных отношений, вполне достаточно здравого смысла, анализа реальности и уроков НЭПа. Судя по средствам, которые использует И.Клямкин, пропаганда рынка — задача для него частная. Его фундаментальная задача — вскрыть «системные корни» наших бед, показав, что роковой ошибкой было принятие социалистического идеала и заведомо обреченной на неудачу цели построения солидарного общества. Для этого И.Клямкину пришлось представить нашу историю как процесс, полностью детерминированный указанным ошибочным выбором. Он пишет: «Сказав «а», взяв курс на «социализм в одной стране», да еще не самой развитой, вынужденной догонять других, приходилось произносить «б» и все последующие буквы».
    В таком видении истории как процесса, якобы целиком определяемого имеющимися предпосылками — методологический подлог, который и ведет автора к желаемому выводу. Продолжая мыслить в таких категориях, как «движущие силы», «классовые интересы», «предпосылки», мы возвращаемся к механистическому видению общественных процессов. Массы людей предстают перед нами как молекулы газа, давление и температура которого предопределяют видимые движения поршня. Но такое мышление не позволяет хорошо описать даже поведение неживых систем — и там мы видим флуктуации, турбулентность, явления самоорганизации. В обществе же, где каждая «молекула» является поливалентной, активной и высоко селективной, системные явления определяют ход процессов. Их невозможно правильно описать, если не учитывать сильную нелинейность, пороговые явления, синергическое взаимодействие, когда слабые, казалось бы, факторы в совокупности дают огромный эффект. В поведении социальных систем непрерывно возникают бифуркации — расщепление путей, так что надо делать выбор, и после этого вернуться в прежнюю точку бывает невозможно.
    И необратимый выбор определяется порой несущественным предпочтением, сделанным в условиях неопределенности. Предпосылки здесь есть почти для любого события, но разве они определяют ход процесса? Что из того, что рабочие испытывали неприязнь к нэпманам? По И.Клямкину, это и была чуть ли не главная причина кровавых репрессий. Но никаких системных корней при таком видении не отыскать. А вот мироощущение и предпочтения «интеллигентных, европейски образованных политиков» в руководстве партии, при всей количественной малости этого элемента системы, определяли выбор в точке бифуркации и давали начало автокаталитическим процессам.
    Все это не значит, что не должен ставиться вопрос об исторической ответственности нашего общества, и в том числе рабочего класса, не нашедшего в себе умения и силы смягчить ход событий (хотя бы и вопреки культурной элите!). Но рассмотрение подобных трагедий — это вовсе не вынесение приговора без суда и следствия.
    Второй методологический принцип, который последовательно реализуется в статье И.Клямкина и с которым невозможно согласиться, это сопоставление «верхушек айсбергов». Сравнивая якобы погрязшего в варварстве советского рабочего с цивилизованным индивидуумом капиталистического общества, И.Клямкин сравнивает их социально обусловленные предпочтения, предрассудки, способы поведения, отбрасывая огромную по величине человеческую сущность того и другого. Парадоксальным образом, мы видим здесь возврат к казалось бы преодоленному приоритету «классового подхода». При этом можно легко преувеличивать степень разложения и дегуманизации советского человека под воздействием бюрократизма, легко не замечать огромной подспудной работы миллионов людей (часто в ущерб собственным интересам) в соответствии с нормами нравственности и реальным социалистическим идеалом вопреки диктату этого бюрократизма. И напротив, легко оказывается петь такие дифирамбы реальности капитализма, которых не напечатала бы самая правая газета на Западе.
    Читая все больше статей, отличающихся «раскованностью оценок», склоняешься к следующим заключениям. После тех потерь, которые понесла наша «европейски образованная» интеллигенция от ударов сталинизма, понятным является ее желание отомстить. Что бы мы ни говорили о новом мышлении, без отмщения, хотя бы в какой-то ритуальной форме, невозможно строить новую жизнь. Какие-то перехлесты, отступления от исторической правды, сдвиг акцентов здесь неизбежны. Не об объективном исследовании сейчас идет речь, а о том, чтобы по возможности неразрушительным способом для нашего сегодняшнего общества очистить душу от подавляющей ее горечи, превратив оставшуюся вечную печаль в какое-то творческое начало.
    Но одно дело, когда эта потребность реализуется в художественных формах, допускающих гиперболы и метафоры, и другое дело, когда для освобождения подсознания используется форма научных или квазинаучных текстов. Это было бы не страшно в обществе, давно привыкшем, что научный и вообще печатный текст вовсе не обязательно достоверно отражает реальность. У нас ситуация иная, и благоговейное отношение к печатному слову, давно уже неадекватное, сохраняется в народе, лишь недавно это слово освоившим. А сейчас вообще ситуация уникальная: упоение самой возможностью читать тексты, разрушающие всем осточертевшие примитивные догмы, на какое-то время нейтрализовало аналитические навыки.
    Но чего мы добьемся, когда количество такой радующей сердце неправды превысит некоторый безопасный предел? Созданием новых стереотипов и новых образов врага, мы подтолкнем к свойственной сталинизму структуре мышления, в которой лишь будут замещены некоторые блоки. Уже сейчас реальная угроза плюрализму исходит от искренних и активных «десталинизаторов».
    Еще более тревожит все более отчетливое впечатление. что разные группировки нашей элиты отнюдь не стремятся к гласному обсуждению альтернатив дальнейшего развития страны — каждая стремится убедить массы в единственности своей концепции, каждая утверждает, что «иного не дано». И средством для этого служит не анализ, не сравнение социальных выгод и потерь, а эмоциональное воздействие. Если продолжить логику очень многих выступлений, то видно, что сами их авторы, под их личную ответственность, вряд ли стали бы проводить свои концепции в жизнь, доведись им стать у руля государственной власти. Настолько эти концепции внутренне противоречивы и чреваты фатальными последствиями социальных потрясений.
    История дала нам уникальный шанс: в большой стране возникло общество, не раздираемое антагонистическими социальными противоречиями. Допустим, что это благо не стоит того моря крови, которое было пролито хотя и не ради этого, но в связи с этим. Но отказаться от этого качества сейчас — значит ничем не искупить эту кровь. Нам необходимо вернуться к рынку как к испытанному регулятору экономики? Но ведь это можно делать по-разному!
    От нашего нынешнего состояния мы могли бы двинуться вперед, не имитируя опыт Бразилии, не создавая анклавов общества потребления и не подстегивая большинство населения страхом безработицы. Мы могли бы достичь довольно высокого качества жизни, удовлетворив фундаментальные потребности человека и дав ему в то же время ощущение надежности и солидарности. Нам необязательно приходить к этим ценностям через пресыщение потреблением и его отрицание.
    Можно избрать и другой путь — через создание на первых порах дикого и коррумпированного советского капитализма, с легализацией владеющей капиталами мафии. Поток публикаций и выступлений, утверждающих необходимость и благотворность безработицы и заранее создающих образ ее потенциальных жертв как новую вариацию деклассированных рабочих, готовит общественное мнение к тому, чтобы избрать именно этот путь.
    Но даже если этот путь считают неизбежным — не может не удивлять та радость, с которой многие публицисты пишут о якобы неизбежном при господстве рынка социальном расслоении нашего общества, априорная неприязнь к той части населения, которая опять не сумеет приспособиться к «экономическим методам хозяйствования». И.Клямкин уверен, что сталинизм порожден массами новобранцев рабочего класса, «устремившимися в индустриализирующийся город из нэповской деревни, к которой они не могли приспособиться, где были обречены на жалкое и зависимое существование». Но если так, то, призывая сейчас наше общество повторить тот же опыт с быстрым расслоением, «говорящие правду» обязаны указать, куда смогут устремиться массы новых обездоленных. Этого не говорится, как не говорится о необходимости заблаговременно создавать механизмы, хотя бы смягчающие страдания «неудачливых» — те механизмы, с помощью которых сегодня «семья цивилизованных народов» обходится без кровавых социальных бурь (или с бурями, которые можно подавить с небольшим расходом боеприпасов).
    В этой нечуткости есть бесшабашность, которая не раз оборачивалась трагической ошибкой «удачливой» части России. Не дай бог повторить такую ошибку.
    Март 1989 г.

Устранение догм или смена модели общества?

    Есть какая-то ирония судьбы в том, что нынешний период нарастающего дефицита жизненно важной информации своим девизом имеет гласность.
    Есть ли измерение для этого понятия? Думаем, что да. Гласность измеряется не количеством информации о катастрофах или преступлениях и проступках давно почивших правителей (это — ее элементарный уровень). Главное — степень информированности людей о ключевых, определяющих их позицию и поведение событиях современности, а также о тех готовящихся изменениях в обществе, которые повлияют на жизнь людей. Эта величина может уменьшиться даже если количество информации возрастает — в том случае, если еще быстрее возрастает число событий и назревающих перемен. Именно это и происходит сейчас. В период застоя общественные процессы были заморожены, мы сползали к кризису медленно и плавно. Огрубляя, можно сказать, что и сообщать-то людям было не о чем. Сейчас процессы приобрели бурный, взрывной характер. Количество сообщаемой информации, конечно, резко возросло — но этот рост был несопоставим с интенсивностью важных событий. В результате степень удовлетворения потребности в информации резко снизилась по сравнению с временами застоя.
    В разных частях страны происходят политические забастовки. Перебрасываются войска, дело порой доходит до эрозии власти, когда «порядок в городе охраняют дружины официально не зарегистрированных организаций». Но из путанных, противоречивых, бестактных уже из-за своей краткости сообщений трех-четырех «пожарных» корреспондентов понять ничего не возможно. О перипетиях конфликта сингалезцев с «тиграми освобождения Тамил Илама» мы знаем несравненно больше. И это — общая норма, а не исключение. Объем, качество и ответственность информации, даваемой о важнейших событиях, никак не соответствуют их значению. И причина этого — отнюдь не в нехватке газетных полос или телевизионного времени.
    Не лучше обстоит дело и в обыденной бытовой сфере (хотя и здесь, впрочем, ситуация приобрела политическую окраску). На фоне успокаивающих заверений о том, что повышения цен не произойдет без всенародного обсуждения, это повышение происходит постоянно. И возникает вопрос: а контролирует ли правительство экономическую ситуацию? Или административная система негласно демонтирована задолго до создания альтернативных регулирующих механизмов? И почему общество не предупредили о такой акции?
    Все население крайне взволновано ситуацией с мылом. Взволновано даже не его нехваткой (хотя и это важно), а тем, что за целый год правительство не дало этому вразумительного объяснения. По сути, нет информации и о самом положении. То говорится, что производство не сокращалось. Назавтра читаем, что для производства мыла нет кальцинированной соды. Еще через месяц Политбюро ЦК КПСС выносит партийные взыскания за «халатное отношение» и поручает открыть новые мощности. Налицо неспособность не только контролировать положения с производством и распределением простейшего продукта, но и сообщить населению достоверную информацию.
    И все-таки все это несравнимо с тем, как преподносятся обществу готовящиеся кардинальные изменения самих его оснований, всего нашего будущего бытия. Та легкость, с которой то с одной, то с другой трибуны мельком говорится о таких сдвигах, которые чреваты разрушительными социальными взрывами, не может не пугать. И отсутствие гласности только усугубляет нарастающее ощущение, что причина нашей драматической ситуации не в том, что перестройка идет слишком медленно, а в том, что она идет во многом не туда, но направление нам не сообщается. Похоже, такая постановка вопроса вообще считается недопустимой. Перестройка представляется одновариантным процессом («иного не дано!»). И разница между консерваторами и теми, кто критикует «из левацкого угла», якобы лишь в том, что первые требуют притормозить, а вторые — двигаться слишком быстро. А направление, мол, у них одно и то же. Вряд ли в это можно поверить.
    Вот некоторые изменения, о которых говорится вскользь, но которые по сути дела означают переход к совершенно новой модели общества.
    В краткой, мало кем замеченной заметке в «Литературной газете» (В.Соколов. «Горячий август». «Литературная газета», 7.09.1989 г.) говорится, что в сентябре депутатам будут представлены проекты, содержащие «непривычные нам дотоле понятия — рынок труда, банкротство убыточных предприятий…». Что же означают эти понятия, о которых говорится как о сущих безделицах?
    Говорят — рынок труда. Можно догадаться, что имеют в виду нечто, имеющееся в развитых капиталистических странах — ведь их нам предлагает за образец «настоящего социализма», никто не прельщает нас благами Заира. Но применять слово рынок к ситуации развитых стран надо очень осторожно. Без разъяснения оно просто искажает реальность. Там, где есть сильные профсоюзы, действует коллективный договор с жестким «внерыночным» контролем. В других случаях, когда удается не допустить возникновения действенного профсоюза, фирма устанавливает патерналистские отношения с рабочими, а это тоже далеко не просто рынок. В том виде, как мы его привыкли понимать, он остался, наверное, именно в теневой экономике капиталистических стран (тайный найм без социальных гарантий) — но она преследуется и государством, и профсоюзами.
    Нормальный рынок труда существует именно в слаборазвитых странах, где в условиях огромной безработицы действуют «законы джунглей» периода первоначального накопления капитала. Учитывая реальное состояние нашей экономики, уровень коррупции и темперамент истосковавшихся по «живому прибыльному делу» будущих предпринимателей, можно с большой долей вероятности предположить, что у нас рынок труда будет, скорее, воспроизводить модель слаборазвитых стран.
    Переход к «непривычным нам дотоле понятиям» — шаг принципиальный. Используемые категории и понятия — не шелуха идеологии, они тесно связаны с неявно стоящим за ними содержанием. Если мы в отношении социализма начинаем говорить рынок труда, то это означает отказ от принципа «от каждого — по способностям, каждому — по труду». Здесь не должно быть иллюзий. Известный принцип социализма у нас, конечно, не выполнялся, но он служил ориентиром. Если мы сейчас, по зрелому размышлению, придем к выводу, что этот принцип неверен вообще, или невозможен для нас на время перестройки — тогда, разумеется, от него надо отказаться. Но такие вещи не делаются тайком, без какого бы-то ни было обсуждения. А совмещать несовместимое в своей идеологии партия не может.
    Ведь что означает, в конечном счете, на уровне абстракции, понятие «рынок труда»? Оно означает, что общество не обязуется создать каждому гражданину рабочее место, он теряет право на труд — он выносит свою рабочую силу на рынок, а там как повезет. Желающий продать на рынке свой товар, естественно, не имеет права рассчитывать на то, что товар будет с гарантией куплен. Рынок — стихийный регулятор. Принцип оплаты по труду отпадает уже сам собой — он к рынку вообще не имеет отношения. Цена на рабочую силу определяется прежде всего спросом и предложением, и быстрый рост безработицы в стране сразу эту цену собьет. В этой ситуации увещевания «не бастовать» будут даже безнравственными, законы рынка труда — жестокие законы.
    Банкротство убыточных предприятий — нормальное явление в рыночной экономике, где цена является достаточно объективным показателем. Есть ли у нас эти условия? Ни в коем случае. По бюрократически установленным ценам невозможно судить о действительной рентабельности того или иного производства. Как же можно закрывать убыточные предприятия, если цену на их продукцию и их рентабельность установил не рынок, а неведомые чиновники волевым путем? Да и быстро ли отрегулирует наши цены ожидаемый рынок в условиях, когда многие предприятия монополизируют производство важнейших продуктов, а открытого выхода на внешний рынок для преодоления этой монополии не будет еще долго?
    Да и можем ли мы вообще закрыть действительно убыточные предприятия? Не производят ли они слишком большую долю необходимых продуктов, внезапное прекращение производства которых окажет на экономику фатальное воздействие? Быть может, экономисты считают, что мы должны смело снять все искусственные регуляторы и «переболеть» все эти противоречия. Но можно ли это предлагать, не дав хотя бы прогноза тяжести этой болезни, ее продолжительности и вероятности летального исхода? И почему никто не скажет прямо, опираясь хотя бы на свою репутацию: мы просчитали все варианты, консервативное щадящее лечение невозможно — остается смертельно опасная операция над обществом?
    Что операция эта опасна, сомнений быть не должно, хотя и призывают к ней довольно бодрым тоном. Уже только приготовления к ней, до официального перехода к «рынку труда», создали социальную пороховую бочку. В той же маленькой заметке в «ЛГ» зам. председателя Госплана Л.Б.Вид сообщает, что за прошлый год «хозрасчет, сокращение капитального строительства высвободили из народного хозяйства миллион человек, главные же сокращения впереди. В стране сегодня нет работы в целых районах, и это не только Средняя Азия. Целый город Надым остался без работы, как и строители десятков ГЭС, трассовики на тысячах километров магистралей».
    Можно ли о таких вещах говорить мельком, отводя целые газетные страницы рассказам о «товарище миллиардере» Арманде Хаммере? Можно ли замалчивать реальное число безработных в стране и не сообщать о том, имеются ли вообще какие-то намерения решать эту проблему, помимо создания в СССР Международной ассоциации исследователей бездомности и безработицы? Ведь даже если отбросить старомодные представления о социализме и гуманности, полезно было бы задуматься о том, каким будет поведение миллионов наших безработных и до каких размеров мы можем увеличивать внутренние войска.
    И все же рынок труда и безработица — явления вторичные. Главное в перестройке экономики, как неоднократно было сказано с самой высокой трибуны — «радикальное изменение отношений собственности». Более подробных объяснений этой чрезвычайно емкой формулы, как правило, не делается. Утверждается лишь, что корень всех бед нашего народного хозяйства — отчуждение трудящегося от собственности на средства производства.
    Отношения собственности — ключевая характеристика социально-экономической системы. Может ли сейчас КПСС быть организующей силой общества, если ее руководство декларирует намерение радикально изменить социально-экономический базис общества, совершенно не объясняя смысл этих деклараций? Попробуйте опросить представительную выборку членов партии — вразумительной и минимально согласованной трактовки лозунга получить не удастся.
    Широкая общественность ищет разъяснения у публицистов, особое внимание обращая на выступления ученых. В частности, ряд статей опубликовал председатель комиссии Верховного Совета СССР член-корр. АН СССР С.С.Алексеев (Аренда: не упустить шанс. «Правда», 12.06.1989.; Собственность и ее хозяин. «Известия», 2.08.1989; Демократизация собственности. «Литературная газета», 6.09.1989). Мы знаем С.С.Алексеева как видного юриста, автора работ о правовом государстве. Но в данном случае он выступил не по проблемам права, а по основному вопросу политэкономии — хотя подписи под статьями придавали в глазах читателя этим статьям вес выступления научного эксперта и государственного деятеля. Мы не специалисты в политэкономии, и наше недоумение от объяснений С.С. Алексеева — продукт только здравого смысла. Но ведь газеты — для миллионов.
    Главная практическая рекомендация — «совершить воистину революционный акт — передачу всех (!), без исключения, государственных имуществ тому, кто только и может в Советской стране ими обладать, Советам». Вы представляете себе баллистические ракеты на балансе Рязанского облисполкома? А также кусок проходящей по его территории железной дороги? Ну, предположим, слово «все» сказано в запальчивости. Но ведь идея муниципализации средств производства не нова. Даже много лет назад, во времена Хрущёва, когда техносфера была несравненно проще, муниципализация не позволила оптимальным образом соединить региональный и технологический аспекты производства. И сейчас, когда наиболее эффективными оказываются даже транснациональные производственные системы, слышать призывы к муниципализации странно.
    Второй тезис носит теоретический характер. Он объясняет беды нашей экономики господством наемного труда. В его ликвидации автор предлагает следовать… опыту капиталистических стран (правда, сам признает парадоксальность своего предложения). По его мнению, капиталистическое хозяйство потому и эффективно, что «там, по сути, произошло преобразование собственности,… вызрели новые элементы, так или иначе выражающие общественное начало, участие тружеников в распределении дохода». То есть, если бы мы сейчас сумели передать наши заводы в аренду «Форду» и «Мицубиси», то сразу перепрыгнули бы в развитой социализм? И никакой рынок труда был бы не нужен — действовало бы прямое перераспределение дохода в трудовых коллективах корпораций?
    Удивительно слышать от народного депутата сетования на социальную защищенность (уже весьма иллюзорную) наших трудящихся. Он пишет: «Наемный труд, неэффективный и сам по себе, становится — как это ни странно — еще менее эффективным в результате повышенной его юридической и социальной защищенности». Здесь уже тоска не по либеральному шведскому капитализму, где социал-демократы добились очень низкого уровня безработицы. Наших, чтобы держать в страхе, надо пропустить через безработицу типа испанской (22% самодеятельного населения) — нам и Чингиз Айтматов с трибуны Съезда народных депутатов СССР привел Испанию как пример настоящего рабочего социализма. А лучше еще выбрать за образец Парагвай, чтобы не только социальной, но и юридической защищенности не было.
    С.С.Алексеев в статье в «Литературной газете» ссылается и на мнение нашего выдающегося хирурга-офтальмолога С.Н.Федорова. Он пользуется огромным авторитетом и даже общей любовью как виртуоз, замечательный мастер своего дела. И все же мы должны освобождаться от обаяния авторитетов, когда они выступают в иной сфере — в политике или философии. Чтобы аргументировать свой тезис о разрушительной силе наемного труда, С.С.Алексеев приводит такое высказывание С.Н.Федорова: «Наемный труд должен быть запрещен повсеместно». Вот такой плюрализм предлагается нам в эпоху борьбы с «запретительными тенденциями». Тут даже идея сплошной коллективизации бледнеет. Что же у нас будет за экономика? Это можно было бы принять за шутку, если бы речь не шла о жизненно важных для страны вопросах и не столь высокого ранга человек это писал и не в столь официальных газетах это публиковалось.
    С.С.Алексеев открывает нам «сокровенную тайну социализма». Она, оказывается, в сдаче в аренду всех госпредприятий. Причем в аренду не трудовым коллективам, потому что они не являются «свободными ассоциациями производителей». Трудовые коллективы — это «аморфные соединения людей, связанных друг с другом в основном лишь местом работы, не имеют устойчивых общих интересов». Значит, в аренду только кооперативам или частным собственникам.
    Итак, нам предлагается учиться у капиталистической экономики, которая якобы отказалась от наемного труда ввиду его крайней неэффективности. Но это — мифы! Приходится предпологать, что ученый, предлагая столь кардинальное изменение всей нашей социально-экономической системы, не знает опыта так называемой «альтернативной экономики» на Западе за последние 15 лет. Суть ее в том, что рабочие объединяются в кооперативы и арендуют или покупают предприятия (иногда их сначала выкупают у предпринимателей муниципалитеты, так что аналогия почти полная). Исследователи сравнили работу таких «ассоциаций свободных предпринимателей» и нормальных фирм, использующими нормальный наемный труд. Вывод однозначен: кооперативы намного менее эффективны, и выживают лишь те из них, которые нанимают менеджеров и организуют дело так же, как в фирме, но с гораздо более высокой интенсивностью труда и более низкой зарплатой. Если С.С.Алексеев с обширной литературой по этому вопросу не знаком, хотелось бы знать его мнение о собственной модели после ознакомления.
    Вообще, выхватывание из сложного комплекса факторов, определяющих экономическую эффективность, одной какой-то чудодейственной причины наших неудач — это странное в конце XX века забвение элементарных требований системного подхода. Как аксиома утверждается, что при отчуждении работника от собственности не может быть эффективного хозяйства. Но у нас же перед глазами сравнение капиталистического и кооперативного предприятия на Западе. Или ближе — сельское хозяйство Польши и ГДР. В одном случае — фермеры, владеющие землей и машинами, в другом — отчуждение (госхозы и колхозы). В ПНР хроническая нехватка продовольствия, ГДР при гораздо меньших площадях пахотной земли стала экспортером сельхозпродуктов.
    Значит, не только в отчуждении дело, а может быть, и не столько в нем. Ведь есть еще и такие факторы, как культура труда, организация производства, инфраструктура (транспорт, связь, склады и т.д.). В конкретной исторической обстановке каждый из этих факторов может оказаться критическим. Мы вовсе не хотим сказать, что нам больше подходит модель сельского хозяйства ГДР и не подходит польская. Для этого просто нет оснований. Но для человека с мало-мальски строгим мышлением из этого сравнения очевидно, что отчуждение от собственности на средства производства само по себе не является решающим фактором низкой эффективности. Если у нас по какой-то причине оно стало таким фактором, то надо эту скрытую причину искать. Однако этого не делается и даже не предполагается. Если мы, не проведя анализа нашей конкретной действительности, приписываем всё единственной причине, то это — мифология. Но нам, похоже, легче создать новый миф, чем проводить болезненный анализ.
    Мифологична, на наш взгляд, и трактовка С.С.Алексеевым роли нашего государства в экономике: «Наемный труд связан с присвоением результатов его другим субъектом… У нас-то кто присваивает? Ответ один: гигантский монополист, каковым является государство».
    При этом подчеркивается, что речь идет о «присвоении результатов другими людьми, в производстве благ не участвующими». Мы не пашем, не сеем, не строим! Казалось, что эта примитивная идея отошла в прошлое с перехлестами первых лет перестройки. Нет, она развивается в концептуальной статье ученого. Итак, система управления в производстве никаких полезных функций не выполняет, ее работники — паразиты, эксплуатирующие наемный труд рабочих. Передадим все имущество местным Советам, запретим наемный труд — и никакого управления нам не понадобится, все будут «производить блага».
    С трибуны Съезда народных депутатов СССР предлагалось и кардинальное изменение аграрной политики: были даны советы с целью поправить финансовые дела государства продавать землю в частное владение. Это предложение не вызвало ни одной реплики со стороны партийного руководства и после съезда стало пропагандироваться в прессе. Не вдаваясь в обсуждение его по существу, отметим, что речь идет об аграрной политике, принятой в партии после длительных дискуссий. Политике, отразившей духовные искания русского крестьянства и его специфическое мировоззрение («земля — Божья»). Вероятно, нельзя было навязывать эту же аграрную политику всем народам, воспитанным в разных культурах и живущих в разных хозяйственно-климатических условиях. Но сейчас-то речь не идет о системном рассмотрении альтернативных вариантов землепользования. Сейчас принцип общенациональной собственности на землю размывается под сурдинку, вообще не ставясь на обсуждение. Землю, которую крестьяне получили благодаря революции для возделывания, потом отобрали в колхозы — а теперь предлагают продать!
    Кто же ее купит — крестьянин, который когда-то получил ее бесплатно? Вряд ли у него найдутся для этого деньги, он проиграет на любом аукционе. Лучшие земли купят те, кто владеет сейчас десятками миллиардов рублей — дельцы теневой экономики и организованной преступности. Эти новые латифундисты и будут сдавать наделы в аренду бывшим колхозникам. И надежды на то, что бюрократическими способами удастся контролировать этот процесс, вряд ли оправданы — когда что-то поступает в свободную продажу, владельцем рано или поздно оказывается тот, кто может больше заплатить. Тем более, что коррупция в наших исполкомах кое-где в отдельных случаях еще имеет место.
    Направления, по которым наши старые представления разрушаются без какого бы-то ни было обсуждения, можно перечислять до бесконечности. Утверждается как новый принцип, что наконец-то экономика повернулась лицом к человеку — а раньше было производство ради производства. Понять термин «социальная направленность экономики» на фоне растущей безработицы и развала снабжения непросто.
    Многие публицисты и экономисты трактуют этот тезис, в том числе в партийной печати, как кардинальную переориентацию всей экономики на производство товаров ширпотреба. Спору нет, по некоторым позициям уровень этого производства опустился ниже критической величины. Но ведь говорится не об устранении диспропорций, не о ликвидации прорех, а о «тектоническом сдвиге» экономики. Но было ли перед этим гласное обсуждение, советовались ли с населением, выясняли его шкалу ценностей в потреблении? Ни советов, ни дискуссий не было. В узком кругу экспертов было решено, что народу нужнее всего ширпотреб.
    Мы тоже лишены достоверного знания о предпочтениях разных социальных групп. И все же думаем, что если бы людям дали свободу выбора, то большинство предпочло бы сначала удовлетворить фундаментальные, бытийные потребности: питание, жилье, энергия, здравоохранение, образование, транспорт и связь, здоровая окружающая среда. Если так, то ориентация на эту систему и была бы «социальной ориентацией». Но все это — не ширпотреб!
    Думаем, что для большинства водопровод важнее хорошей мебели, а телефон важнее видеомагнитофона. Приняв широко пропагандируемую трактовку «социальной ориентации», мы не только отодвинем удовлетворение фундаментальных потребностей — мы резко ухудшим ситуацию. И сейчас наша изношенная промышленность, полуразрушенные железные дороги и телефонные сети находятся на грани полного отказа, водопровод и теплосети дышат на ладан. Время ли сейчас ориентироваться на потребительские стандарты Запада? Нам надо лет на десять поджаться, починить старые утюги и чайники и направить ресурсы на модернизацию производств, обеспечивающих сами основы нашей жизни. О каком здравоохранении может идти речь, если у нас по сути нет современной фармацевтической промышленности — но «тектонический сдвиг» вообще лишит надежды на ее создание. О какой социальной направленности экономики можно говорить, планируя значительное сокращение производства электроэнергии и тепла, в то время как уже сейчас полстраны зимой замерзает?
    Сама идея, будто перекачка средств в легкую промышленность за счет сокращения производства в группе А означает поворот хозяйства «к человеку», нам кажется глубоко ошибочной. Производство можно сравнить с двигателем — значительную часть мощности оно тратит на самое себя, чтобы двигаться, а часть в виде «полезной мощности», для потребления людей. Хороший двигатель отдает в виде полезной мощности большую долю энергии, чем плохой. Пусть наш двигатель плох, и для группы Б сил у него остается немного. Но что произойдет, если мы волевым порядком (по воле Госплана или депутатов) «прикажем» ему резко увеличить выход полезной энергии за счет мощности, идущей на его собственные нужды? Скорее всего, дав несколько лихорадочных рывков, он заглохнет. Полезную мощность можно увеличивать только за счет улучшения двигателя. Мы довольно резко сокращаем производство электроэнергии — но ее на душу населения у нас и так вдвое меньше, чем в США. И энергосберегающим наше хозяйство не сделают ни приказы, ни законы. Энергозатраты определяются качеством технологий, рабочей силы, управления.
    Если на минуту вновь представить нашу страну единой семьей, а не клубком несовместимых интересов и амбиций, то предложение о «тектоническом сдвиге» в сторону продуктов потребления вообще покажется безнравственным. Уже сейчас некоторые члены нашей семьи терпят бедствие в самом прямом смысле слова. Бедствие, вызванное исключительно желанием большинства жить лучше. Тотальное использование Узбекистана под хлопчатник с неизбежной химизацией его возделывания означает ухудшение условий жизни, происходящее на наших глазах при весьма равнодушном отношении и народных депутатов, и интеллигенции.
    Казалось бы, уже на первом Съезде народных депутатов СССР в законодательном порядке должны были бы быть сокращены площади под эту культуру в республике. В действительности, как видно из справочника «Народное хозяйство СССР в 1987 г.» (М. 1988 г.) за годы перестройки, с 1985 по 1987 г., посевы хлопчатника в Узбекистане выросли на 6%, Куда же идет этот хлопок? Для удовлетворения жизненно важных потребностей страны? Нет, почти треть его экспортируется — доля экспорта в производстве за те же годы возросла с 24 до 32%. Именно на эти деньги, видимо, предлагают закупить за границей товаров ширпотреба.
    Кстати, здесь уместно вспомнить и о гласности. На первом Съезде народных депутатов на запрос об экспорте хлопка было сказано, что продаем его немного, чтобы столько же закупить хорошего волокна в Египте. На деле в 1985 г. продано 659 тыс. т, а в 1987 г. 783 тыс. т хлопка-волокна. А импортировано, соответственно, 187 и 75 тыс.т.
    Утверждения о том, что мы уже имеем возможность насладиться потреблением, сопровождаются массированной дезинформацией общества. Безнравственны утверждения, будто мы давно обогнали развитые страны по производству промышленных материалов и оборудования, и сделали это просто по глупости. За 50 лет, предшествующие перестройке, согласно данным американских статистических ежегодников, США произвели стали почти на 1 млрд. тонн больше, чем СССР! Где этот миллиард тонн? Он в дорогах, зданиях, мостах. Он — в «работающем» национальном богатстве США. Мы только-только начинаем это строить, а нам говорят: сокращайте производство стали, в США делают меньше.
    Но даже если не обращаться назад — мы производим стали на душу населения больше, чем в США (хотя значительно меньше, чем в Японии и ФРГ). Ну и что? Ведь наша сталь хуже, чем американская и японская, и тратить ее приходится значительно больше. А кроме того, мы производим в семь раз меньше, чем в США, пластмасс, которые заменяют сталь. Суть в том, что мы обязаны удовлетворить хотя бы жизненно важные потребности страны, но сделать это умеем только с помощью старых, освоенных нами средств (сталь). На этом мы несем экономические потери — но если бы этого не делали, то потери были бы несопоставимо больше. Одно дело сказать: давайте направим средства на модернизацию производства материалов, а потом сократим производство стали. Но нам говорят: давайте сократим производство стали и направим средства на производство ширпотреба. Это разные вещи.
    Сравнение годового производства средств производства в СССР и США без того, чтобы суммировать произведенное в прошлые годы и «работающее» сейчас национальное богатство — ложь. А главное, цифры производства в США вообще ни о чем не говорят добросовестному человеку, ибо «клуб развитых стран» питается продуктами всего «третьего мира», а мы этого источника лишены. Журналисты, бичующие наше «производство ради производства», обязаны были бы напомнить читателям, что за счет импорта США удовлетворяют свои потребности в никеле на 100%, а в таких ключевых материалах как марганец, кобальт, хром, алюминий (бокситы) на 90-97%! (Эти данные приведены в докладе «Перспективы химии» под ред. Дж.Пиментела, Вашингтон, 1985 г.). Многие вредные производства сейчас вообще вывозятся из США — у них для этого есть деньги.
    Вообще, если рассматривать капиталистическое производство в целом, включая индейцев Боливии, с молотком в руках добывающих оловянную руду для США, то ставшее у нас священным утверждение о высочайшей эффективности капитализма окажется очередным мифом. А ведь на нем базируется, в сущности, вся концепция перестройки нашей экономики. Этот миф очень хорошо иллюстрируется привычным изложением ситуации на наших железных дорогах. Железнодорожников критикуют практически все. И в уме держат: то ли дело в США! Да, там путевое хозяйство — загляденье, локомотивы и вагоны на высоте. Средняя зарплата железнодорожников 40 тыс. долл. в год, а пенсия выше зарплаты. У нас же — сами знаете. И все же через наши полуразрушенные пути, в «больных» вагонах трудно живущие советские железнодорожники провозят через километр в шесть раз больше грузов, чем в США. И если уж настаивать на тезисе о присущей нашему хозяйству низкой эффективности, надо объяснять, что под этим понимается.
    Рискуя заработать несмываемое клеймо «антиперестройщиков», предельно заострим проблему. Мы согласны в том, что сталинизм и связанные с ним деформации производственных отношений, нравственности, травмы общества и личностей нанесли удар по нашим возможностям прогресса на основе социалистических принципов. Но дальше установки расходятся. Я утверждаю, что даже в этих условиях наш израненный, деформированный, слаборазвитый социализм продемонстрировал более высокую экономическую эффективность и социальную направленность, чем развитой капитализм в его нынешнем зените потребительского благоденствия. Ибо эффективность — это результат, поделенный на имеющиеся ресурсы. И делить этот результат надо на все души населения, интегрированные в одну экономическую систему.
    Кажется, вопросы должны отпасть уже просто потому, что если мы распределим потребительские блага, выставленные в витринах западных магазинов, на всех людей, которые их производили (включая индейцев Боливии), то возникнет дефицит, который нам и не снился. А говорить о социальной направленности, зная положение трудящихся в «сырьевом цехе» капитализма (да и многих людей в метрополии), вообще не приходится. Или для этого надо положить в основу мировоззрения трактат Ницше «Антихристианин» — что нам, впрочем, и предлагается.
    Но предположим даже, что мы стали думать, как Ницше, и хотели бы иметь эффективность «для себя», выделив в стране зоны благоденствия и защитив их военной силой (иметь внутрисоюзный «третий мир»). Все равно этот подход не обеспечил бы нам ни прогресса, ни выживания, а это — первая забота любой системы. Ибо ресурсов страны для того типа хозяйства, которое ведут капиталистические страны, недостаточно. В нашей «левой» публицистике стало уже общим местом ставить нам США в пример, как надо вести сельское хозяйство. И ведь это говорят люди информированные, вот что страшно. Можно ли, чувствуя ответственность за Землю перед потомками, давать такие рекомендации?
    Весь смысл сельского хозяйства в том, что благодаря труду человека энергия Солнца через фотосинтез превращается в «энергию пищи». США, получив доступ к невозобновляемым источникам энергии многих стран, затрачивают на производство одной пищевой калории более 10 калорий ископаемого топлива! Только механической энергии на гектар пашни они расходуют в 10 раз больше, чем в странах Азии и Африки, имея урожайность выше в три раза (см. А.А.Жученко, А.Д.Урсул. Стратегия адаптивной интенсификации сельскохозяйственного производства. Кишинев, 1983 г.). А сколько энергии вносится еще в виде удобрений и пестицидов!
    Сейчас, когда энергия становится «абсолютным ресурсом», относительно которого и надо рассчитывать эффективность, сельское хозяйство США представляется исключительно неэффективным — хотя эффект впечатляет. Разумеется, сами американцы это прекрасно понимают и ведут широкие исследования по повышению биологического потенциала растений, по созданию качественно новых наукоемких ресурсосберегающих технологий. Но нам-то ставят в пример именно нынешнюю технологию, в принципе для нас недоступную.
    Еще более важный ресурс — люди как работники. История наша такова, что большая часть населения не проварилась в котле капитализма. На протяжении всего двух поколений она переживает труднейший процесс перехода из крестьянской, деревенской цивилизации в индустриальную, городскую. Тяжелый стресс вызывает ломка всего социально-культурного уклада. Но еще труднее дается изменение невидимых основ жизни — мироощущения, включая восприятие пространства и времени. Сейчас для ряда публицистов и обществоведов стало признаком хорошего тона с крайней неприязнью разбирать по косточкам наш рабочий класс — «новобранцев заводов и строек», якобы «потерявших одну культуру и не создавших никакой другой». Расхлябанность и безответственность в работе, пьянство и антисоциальное поведение — все это мы наблюдаем. Но надо вспомнить, как тяжело переносили урбанизацию первые поколения английских пролетариев.
    Экспроприация английских крестьян и превращение их в пролетариат продолжались более 300 лет — последние огораживания отмечены в 1833 г. И все же адаптация шла очень болезненно. Так что если учесть невыносимо сжатые сроки, за которые советским людям пришлось вытерпеть смену образа жизни, то можно лишь поразиться пластичности их психики и силе нравственных устоев. Но можно ли сказать, что мы уже освоили свойственные индустриальной культуре нормы, ценности, тип мышления и стереотипы поведения? Ни в коем случае. С точки зрения бездушной фабрики наш рабочий и инженер — совершенно иной ресурс, чем рабочий и инженер США и ФРГ. И никакая аренда предприятий это различие не устранит. Есть пределы сжатия во времени процессов социокультурной эволюции человека. Вероятно, мы могли бы ускорить нашу эволюцию, но сомневаюсь, что намного.
    Наконец, третий важнейший ресурс — знание. Доступные нам и освоенные нами запасы научно-технического знания (технологий, «умения делать вещи») несравнимо меньше совокупных запасов капиталистического мира. Бюрократическая система подрубала корни нашей науки, научная политика полна ошибок. Но факт остается фактом: советские ученые, даже совершив трудовой подвиг, смогли обеспечить достаточным знанием лишь ключевые системы ключевых отраслей. Экономические потери от нехватки знания колоссальны, но ведь эта нехватка — реальный фактор. Вероятно, что при более благоприятной истории нашего развития, мы могли бы уменьшить этот фактор в несколько раз. А речь идет о большем разрыве! И включиться в кровеносную систему своей прикладной науки Запад нам никогда не предлагал и вряд ли предложит.
    Думаю, что при наличии трех указанных ресурсных ограничений наша страна, пригласи она варягов — капиталистов с их порядками, — добилась бы гораздо меньшего. Эти ограничения были наложены на нас не революцией. А если даже и ею — говорить об этом поздно. Надо исходить из нынешней реальности.
    Эта реальность, если не зажмуриваться, показывает трудное будущее. Брать для нас за образец стандарты потребления Запада бессмысленно и безнравственно. Их можно достичь лишь для небольшой части нашего населения за счет резкого социального расслоения, поддержать которое можно будет лишь с помощью жестокого репрессивного режима. Мы можем обеспечить в нашей стране удовлетворение фундаментальных потребностей, человека и постепенный рост благосостояния, дав в то же время ощущение надежности и солидарности, но не создавая анклавов общества потребления. Ту небольшую часть населения, для которой такая перспектива покажется невыносимо горькой, лучше отпустить с богом. Есть люди, готовые, по своему складу характера, попытать счастья в джунглях — там можно стать добычей, но можно и наесться доотвала. Но нельзя впускать джунгли к нам в дом, он не готов к этому, он строился без расчета на совместное проживание с хищниками.
    Все явные и неявные дискуссии последних лет говорят о том, что именно перед таким выбором и стоит наше общество. И делать выбор надо сознательно, не давая себя очаровать звукам прогрессивных дудочек. Сейчас речь идет не о защите социалистических идеалов (тем более догм). Сейчас это — роскошь. Мы должны говорить на языке здравого смысла. Внедряемая в общественное сознание нашими новыми идеологами мысль о том, что наш народ-недоумок все семьдесят лет занимался бесполезным делом — ложь. И, похоже, сознательная.
    Какие же конструктивные выводы можно сделать из сказанного выше? Первый обращен к руководству КПСС. Оно просто обязано совершенно определенно высказаться по основополагающим принципам того общества, к которому мы идем. Недопустимо, на мой взгляд, публиковать без комментариев в органе ЦК КПСС программные заявления политических деятелей, целиком отвергающие основные постулаты той идеологии, на которой строится партия — она в таком случае просто распадается как политическая сила.
    Обществу необходим плюрализм — пусть действуют, но в рамках закона, и кришнаиты, и монархисты. Но в партии диапазон плюрализма не может быть слишком широким — это добровольное объединение людей, разделяющих некоторый набор идеалов и принципов, некоторые общие представления о добре и зле. Если от каких-то постулатов мы отказываемся, надо сказать об этом совершенно четко, дав возможность высказаться несогласным и затем определить мнение большинства. Народный депутат может призывать к безработице, денационализации промышленности и т.д. — оценку ему дают избиратели. Но КПСС должна иметь по этим вопросам четкую позицию. За какой же «социализм» она призывает бороться своих членов?
    С.С.Алексеев заканчивает свою статью, призывая вспомнить «справедливые слова» Анджея Вайды: «… чем люди живут беднее, тем они более алчны». Жесткий классовый подход опять характерен для части нашей прессы — но теперь она проникнута ненавистью к беднякам. Что ж, к этому не привыкать. Странно только, что это печатается под девизом «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»
    Второй вывод обращен к нам самим. Надо найти способ принуждать государственное руководство выносить на широкое обсуждение альтернативные проекты реформ, давать возможность оппонентам гласно задавать действительно существенные вопросы. До сих пор публикуемые интервью в большинстве своем представляют явный сговор собеседников. Только слишком доверчивые люди (а пока их большинство) удивляются: как это журналист не догадался спросить о главном?
    Пропагандисты безальтернативного плана перестройки выстроили вокруг него жесткий защитный пояс: любой критик записывается в число скрытых сталинистов, борющихся за свои привилегии. Термин «плакальщики по социализму» из моды вышел — его вообще пустили в ход неосторожно, почти пророчески. Но пусть бы называли как хотели — если бы действительно давали высказаться, и не только в ошельмованных «реакционных» изданиях.
    Намекают также, что позитивная программа есть только у «денационализаторов». Это неправда. Но есть ли смысл скороговоркой излагать, например, в этой статье, какие-то альтернативные подходы, если сама мысль о гласной дискуссии отвергается? Сейчас самая срочная конструктивная задача — добиться обсуждения фундаментальных основ нашего будущего общества. Самое главное — четко, на ясном для всех языке установить ограничения — те пределы, которые мы ни в коем случае не должны перейти. Нельзя допустить, чтобы энтузиасты-экспериментаторы тайком отключили все блокирующие механизмы нашего социального Чернобыля.
    1989

Наука и кризис цивилизации

    Европейская наука (наука Нового времени) стала ключевой частью современной культуры. На ней основана методология мышления (менталитет, система образования, взгляды на мир, на человека и на общество). На ней основана технология и определяемый ею стиль жизни, который предлагается всему миру как образец (как его антипод представляется и высмеивается «мизерабилизм» большевизма и уравнительной психологии).
    Одновременно с наукой возникли и на научном менталитете основаны ключевые категории идеологии индустриального общества (в том числе социал-демократии и марксизма). Для нашей темы особенно важны категории свободы и прогресса. Они представляются идеологией как вечные категории, имманентно присущие человеку (вспомним полемику вокруг книг Гроссмана и его обвинение в адрес русского народа, «утратившего» категорию свободы).
    Однако идея свободы в ее нынешнем понимании возникла недавно, лишь в буржуазном обществе. Представление европейца Средневековья о человеке и обществе базировалось, прежде всего на категориях справедливости, веры, чести, верности. Филогенетически присущая человеку потребность свободы («свободолюбие Разина») имеет совершенно иную природу, чем идея свободы якобинцев или Джефферсона. Кстати, вся история России показывает, что «свободолюбие Разина» всегда имело здесь глубокие корни, о чем говорит, например, такое специфическое и крупномасштабное явление, как казачество. С другой стороны, категория свободы, порожденная промышленной цивилизацией, не только не отрицает, но даже предполагает ограничение или подавление «инстинктивной» свободы. Рабство в США уживалось с демократией в почти современном смысле слова. Эта демократия, основанная на интересе большинства, даже в управляемых социал-демократами «государствах благосостояния» предполагает вытеснение из общества и лишение многих типов свободы для некоторого меньшинства. Отнюдь не означает «свобода предпринимательства» и всестороннего раскрепощения человека, как настойчиво утверждают сторонники экономики «свободного рынка». Напротив, история промышленной цивилизации вплоть до недавнего времени обнаруживает в человеке «западной цивилизации» крайний конформизм и склонность к подчинению власти и авторитету.
    Современная категория свободы (и связанное с ней нынешнее понятие демократии) не могли возникнуть, пока в картине мира не стали господствовать: атомистические представления, уверенность в обратимости фундаментальных процессов и идея бесконечности. Другими словами, пока менталитет человека не стал базироваться на «механистической» картине мира.
    Свободен лишь человек-атом. И не просто атом, а атом как механическое тело, лишенное химических свойств (сродства, валентности). Атом, вступающий в обратимые процессы столкновений, определяющие давление, температуру и т.д. Атом-человек имеет атом-голос в демократическом обществе.11 П.П.Гайденко пишет о культурно-историческом контексте идеи атомизма в XVIII в.: «Популярность атомизма, по-видимому, обусловлена и культурно-историческими факторами, в частности, тенденцией к «атомизации» самого общества в XVII-XVIII вв. На первое место все больше выступает частный капитал, т.е. индивид ведет себя как отдельный атом, и из хаотического движения атомов складывается равнодействующая — тенденция развития общества». Это состояние индивидов-атомов, преследующих лишь свой собственный интерес, Гоббс называет «войной всех против всех». По природе каждый такой атом равен другому, и характерно гоббсово определение равенства: Равными являются те, кто в состоянии нанести друг другу одинаковый ущерб во взаимной борьбе [2, с. 17-18]. Как видим, представляя личность как «атом» человечества, наука радикально отходит от христианства в толковании равенства людей.
    Разрушительная сторона скрытого симбиоза науки и идеологии, обеспечившая победу индустриальной революции и вытеснение в дебри «третьего мира» остатков аграрной цивилизации, но во многом определившая и нынешние болезни цивилизации, состоит в неизбежном при «атомизации» человечества замене традиций, моральных норм и табу ощущением свободы.12 Но это такая свобода, которая делает человека беззащитным перед внедряемыми в его сознание доктринами. И чем более «научную» оболочку принимают эти доктрины, тем беззащитнее человек. Нельзя не вспомнить проведенные в 60-е годы в США эксперименты, продемонстрировавшие степень подчинения среднего нормального человека власти и авторитету (эксперименты Мильграма). Испытуемым предлагалось выполнять роль преподавателя, наказывающего ученика с целью добиться лучшего усвоения материала. Ученик находился в соседней комнате и отвечал на вопросы. При ошибке учитель наказывал его электрическим разрядом, каждый раз все более сильным (от 0 до 450 вольт с интервалом в 15 вольт). Сам учитель перед этим получал разряд в 45 вольт, чтобы знать, на сколько это неприятно. При разряде уже в 75 в. учитель слышал стоны учеников, при 150 в. — крики и просьбы прекратить наказания, при 300 в. крики становились нечленораздельными. Разумеется, ученик не получал разряда, и цель эксперимента заключалась не в исследовании влияния наказания на запоминание, как говорилось испытуемым, а в изучении поведения «учителя», подчиняющегося столь бесчеловечным указаниям руководителя эксперимента. При этом руководитель не угрожал сомневающимся, а лишь говорил безразличным тоном, что следует продолжать эксперимент. Перед этими опытами психиатры дали прогноз, согласно которому не более 20% испытуемых продолжат эксперимент до половины (до 225 в.), и лишь один из тысячи нажмет последнюю кнопку.
    В действительности 80% испытуемых дошли до половины и более 60% нажали последнюю кнопку, приложив разряд в 450 в. Эти результаты сами по себе потрясают, но для нас здесь важен тот факт, что такое слепое подчинение наблюдалось в том случае, когда руководитель эксперимента был представлен испытуемым как ученый. Когда же руководитель представал без научного ореола, число лиц, нажавших последнюю кнопку, снижалось до 20%. Авторитет науки заменил моральные нормы и табу [4, с. 68-72].
    Идея свободы могла выйти на передний план лишь в мире линейных отношений и обратимых процессов. Действительно, допустимы лишь такие действия, которые соизмеримы с эффектом и не приводят к нарушению равновесия, так что ошибка всегда может быть исправлена. Необратимость со свободой несовместима. Идеология представляет нам окружающий мир как мир обратимых (или квазиобратимых) процессов, обещая жесткий контроль над всеми аномалиями, приводящими к необратимым последствиям. Очень серьезно относимся мы, например, как к убийству, так и к смертной казни (если, конечно, речь не идет об «атомах» второго и третьего сорта). Свободен мир рынка, поскольку все обратимо: деньги — товар — деньги. Основанное на идее обратимости мощное средство мышления — циклы (начиная с циклов Карно) — оказали большое влияние на культуру XIX в. и вошли в методологию анализа политэкономических процессов (например, у Маркса).
    Очевидно, что подобное представление и природы, и общества — это крайняя идеализация. Большинство процессов, которые нас окружают, нелинейны и необратимы. Они носят ярко выраженный автокаталитический характер и сопряжены с синергическими эффектами. Совершая в данный момент небольшое, казалось бы, воздействие на систему, мы, быть может, порождаем цепную реакцию следствий, эффект которой будет совершенно несоизмерим с действием (см. [5]).13
    Редукционизм, мощное средство анализа сложных объектов путем расчленения их на части и сведения к простым формализуемым и измеримым системам, вышел за пределы науки, стал частью нашей культуры и во многом определяет видение человека и общества. Вместе с идеей атомизации человечества он стал вековым средством «освобождения» человека от моральных норм. К. Лоренц пишет о разрушительной стороне склонности, «абсолютно законной в научном исследовании», не верить ничему, что не может быть доказано. Борн указывал на опасность такого скептицизма в приложении к культурным традициям. Эти традиции содержат огромный запас информации, которая не может быть проверена научными методами. По этой причине юноши с «научным талантом» не верят никаким культурным традициям» [3, с. 258]. Многие процессы в нашей жизни с очевидностью показывают опасность подхода с научным методом к объектам, неразрывно связанным с моральными ценностями.
    Например, в медицине возникло глубокое противоречие: «ученый» стал теснить «врача». Очевидно, что сама философская основа действий этих двух фигур различна. Для «врача» важен сам пациент как целое, с его неповторимыми особенностями и биографией. Для «ученого» же пациент — объект изучения, несущий скрытую информацию о чем-то общем (болезни, реакции на лекарства и т.д.). Чтобы получить это позитивное знание, надо очистить его от превходящих индивидуальных черт. Сейчас, когда многое сдвинулось в нашем сознании, нам трудно представить себе, что сравнительно недавно, в конце XIX в. в медицинских кругах всерьез обсуждались результаты имплантации пациентам тканей удаленных у них же раковых опухолей.14
    Вероятно, особенно большой урон абсолютизация научного метода нанесла психиатрии, где врач имеет дело с такими трудно формализуемыми и неизмеримыми понятиями, как чувства, мысли, душа. Психиатрия нередко сводилась к «neuroscience», то есть науке о мозге, о нервной системе, хотя человек — система гораздо более сложная. «Грубые, механистические формулировки весьма распространены среди биологизирующих психиатров», — пишет один из историков психиатрии [8]. Уже в 1938 г. Уайтхед видел причину господства механистичных, редукционистских взглядов в западной психиатрии в «катастрофическом разделении тела и разума, которое было внедрено в европейскую мысль Декартом».
    Разумеется, в этих рассуждениях можно, при известных предпосылках, перейти границу, отделяющую гуманистическое мировоззрение от коллективизма фашистского толка. В свое время в нацистской Германии имело место «системное» движение против механицизма и редукционизма (т.н. психобиология), которое в культурном плане смыкалось с немецким идеализмом и романтизмом. Это было своего рода «отрицание Ньютона ради Гёте» [9].
    В идеологии эта концепция «целого» представлялась как отрицание индивидуализма и прославление немецкой Kultur (часть идеологии национал-социализма). Здесь приходится проявить некоторое мужество. Страх оказаться в одном лагере с нацистами часто просто парализует наше мышление до такой степени, что мы не хотим задуматься: что здесь первично, важная идея, к которой тянется человек и которую поэтому умело эксплуатирует нацистская идеология, или эта идеология, которая как бы заново порождает эту идею. Надо, наконец, задуматься, почему нацизм так успешно внедрился в общественное сознание, что было его «троянским конем».
    Редукционизм и «освобождение» науки от этических ценностей во многом определили и «внеморальный» характер свободы в индустриальной цивилизации. К.Лоренц писал в 1965 г.: «Ценности нельзя выразить в присущей естественным наукам терминологии количества. Одна из наихудших аберраций современного человечества заключается в распространенном убеждении, будто то, что невозможно представить в количественном измерении и выразить на языке так называемой «точной» науки, не имеет реального существования; отрицается реальность всего, что связано с ценностью, и отрицает ее человечество, которое, как прекрасно сказал Хорст Штерн, «знает цену всего и не знает ценности ничего» [3, с. 33].
    Свобода становится доминирующей идеей лишь в том случае, когда не чувствуется близости предела, непреодолимых ограничений. Картина мира человека индустриальной цивилизации складывалась под влиянием географических открытий, освоения американских просторов, колонизации земель с неисчерпаемыми ресурсами. Позже пришла уверенность, что земные пределы несущественны: надо будет, выйдем в космос, используем термоядерный синтез и т.д. Идея свободы предполагает возможность непрерывной экспансии.
    Очевидно, что реальная экспансия индустриализма означала свободу сильного и разрушение «слабых» культур. Американские просторы не были пусты, они были заселены индейцами. В Индии собирали высокие урожаи, возделывая поля деревянной сохой. Возмущенные такой отсталостью колонизаторы заставили внедрить современный английский отвальный плуг, что привело к быстрой эрозии легких лессовых почв [10]. Как пишет К.Лоренц, «неспособность испытывать уважение — опасная болезнь нашей цивилизации. Научное мышление, не основанное на достаточно широких познаниях, своего рода половинчатая научная подготовка, ведет, как верно указывал Макс Борн, к потере уважения к наследуемым традициям. Всезнающему педанту кажется невероятным, что в перспективе возделывание земли так, как это делал крестьянин с незапамятных времен, лучше и рациональнее американских агрономических систем, технически совершенных и предназначенных для интенсивной эксплуатации, которые во многих случаях вызвали опустынивание земель в течение немногих поколений» [3, с. 302].
    С идеей свободы и предполагаемой при этом экспансии тесно связана категория прогресса. Это — тоже весьма недавний продукт духовного развития человека, продукт индустриальной цивилизации. Сама идея прогресса возникла лишь в XVIII в. и стала доминирующей лишь в прошлом столетии. Для ее возникновения необходимо было, прежде всего, коренное изменение понятия времени, переход от циклического времени аграрной цивилизации к «стреле времени» индустриального общества (см. [11]). Эволюционная концепция — и порождение, и мощный стимул для развития идеи прогресса.
    На категории прогресса базируется вся идеология индустриального общества, капиталистическое расширенное производство и связанный с ним стиль жизни. 3десь уже идея свободы выступает как защитное средство, позволяющее игнорировать пределы и необратимость. Эволюционная концепция также вернулась в идеологию в виде социал-дарвинизма, как мощное оправдание для преодоления многих пределов и освобождения «сильной личности» от моральных ограничений (см., например, «Антихристианин» Ницше, из которого черпают свои постулаты наши нынешние социал-дарвинисты).15 Возникла система обратных связей, которая приводит не к коррекции системы, а к углублению кризиса: основанный на культуре индивидуализма стиль жизни усиливает этот индивидуализм.
    Лидер Социалистического интернационала Вилли Брандт пишет: «Индустриальное общество Запада в течение длительного времени испытывает тенденцию к беспрецедентному индивидуализму, которая может иметь фундаментальное значение для всего будущего. Истоки этой тенденции в повышении социального благосостояния, в расширении возможностей образования и наличии основных социальных гарантий. Исчезают традиционные образы жизни с глубокими корнями. Это же можно сказать и о старой жизненно важной культуре рабочего движения, в течение почти целого века обеспечивавшей тот коллективизм, который давал трудящимся и их семьям ощущение надежности и защиты с колыбели до гробовой доски. Эта культура солидарности потеряла свое характерное значение… Консервативные и неолиберальные круги обычно с успехом используют этот новый индивидуализм в своей политике, результаты которой, однако, могут означать снижение достигнутого уровня жизни, устранение социальных гарантий и возможностей образования» [13, с. 23].
    К этому надо добавить, что и для ощущения свободы, и для ощущения безграничности прогресса было необходимо, чтобы в картине мира человек был выведен за пределы природы, чтобы он противостоял ей, побеждал ее, познавал и извлекал из нее нужные ресурсы. Если человек и венец природы, то независимый от нее венец. Это ощущение вызывает тоску одиночества, но и делает ощущение свободы максимально полным.
    И.Пригожин и И.Стенгерс приводят слова Жака Моно, совсем недавно так излагавшего картину мира: «Человек должен, наконец, пробудиться от тысячелетнего сна, и, пробудившись, он окажется в полном одиночестве, в абсолютной изоляции. Лишь тогда он, наконец, осознает, что, подобно цыгану, живет на краю чуждого ему мира. Мира, глухого к его музыке, безразличного к его чаяниям, равно как и к его страданиям или преступлениям» [5, с. 43].
    Все эти культурные основания создала для человека индустриальной цивилизации наука Нового Времени. Чтобы выполнить эту функцию, она и сама должна была возникнуть и вырасти в условиях эмансипации от ценностных, моральных ограничений, определив свою компетенцию изучением «того, что есть» и не претендуя на то, чтобы указывать «как должно быть». Кант сказал о «границах» науки: «существует царство, которое находится вне ее, царство, в которое она никогда не сможет проникнуть». В начале века Макс Вебер сказал еще определеннее: «Эмпирическая наука неспособна никому указать, что он должен делать, а лишь что он может делать и, в некоторых случаях, что желательно делать» (см. [1]).
    Но в XX в. тезис о свободе науки от ценностей был фактически подменен. И Кант, и Вебер говорили об ограниченности науки как способа познания, о ее неспособности задавать ориентиры и идеалы. Сейчас, напротив, этот тезис утверждает безответственность науки за последствия использования знания. В том же, что касается указаний и ориентиров, всякие ограничения забыты. Трудно найти социальную группу, которая бы более активно отстаивала в политике свои идеалы и интересы, чем научная элита, используя при этом сугубо научные (то есть якобы ценностно нейтральные) атрибуты как мощное оружие именно в столкновении идеалов и моральных норм. Достаточно посмотреть на дебаты Съезда народных депутатов СССР.
    Сама категория свободы как «свободы познания» составила важную часть этоса науки Нового времени, и это было тесно связано с формированием всего обреза индустриальной цивилизации. Г.Радницки пишет: «Основу свободного образа жизни составляет конституционное государство, капиталистическая рыночная экономика и автономная наука» [1, с. 10].
    Святость этого вида свободы просто скандально было бы поставить под сомнение. Между тем, противоречие лишь слегка скрыто при помощи мифологизации понятия свободы. Ведь с момента зарождения современной науки было сказано, что «знание — сила». Но можно ли допустить, чтобы приобретение силы какой-то группой людей или даже индивидуумом было свободным, неподконтрольным? Вряд ли кто-то может на это претендовать, ибо накопление силы какой-то группой наверняка должно существенно влиять на жизнь других людей.
    Сторонники свободы познания обычно утверждают, что на жизнь людей влияет не полученное ученым знание, а его приложение, превращение в технологию — а этот процесс лежит уже вне сферы науки и определяется социальной системой. Это — предельная идеализация ситуации. Информация всегда была важным фактором в жизни систем, включающих человека (вспомним, какое значение придавалось всегда разведке и контрразведке). Тем более теряют силу подобные аргументы в «информационном обществе», где значение информации сравнялось со значением энергии даже в количественных терминах. Яркий пример — исследование генетического профиля человека.
    Очевидно, что в этом, как и в любом другом, случае процесс познания неразрывно связан с созданием метода, технологии. Ученые, начавшие поиск корреляций между структурой ДНК и здоровьем человека, не могли не знать, что они одновременно создают мощный инструмент исследования людей, что знание о людях — сила, которая неизбежно и непосредственно будет на них влиять. Один тип свободы («свобода познания») здесь неизбежно включает в себя опасность для многих других типов свободы. На деле речь идет о том, что в современной цивилизации установлена определенная иерархия типов свободы и ее распределения между людьми. Демифологизация понятия «свободы» неизбежно выводит на передний план понятие ответственности с требованием открытого изложения всех видимых ограничений и сфер неопределенности при принятии существенных решений.16
    Суд в ФРГ запретил концерну «Хёхст» достраивать установку по производству инсулина с помощью генно-инженерной технологии Е.сoli, хотя концерн уже вложил в нее более 60 млн. долл. и такой инсулин уже производится в других странах. Формулировка суда: генная инженерия представляет собой «новое измерение и качество» в технологии, связанное с «риском для человеческого существования, который не мажет быть адекватно оценен в настоящее время». Важно отметить два момента: такое понимание пришло очень недавно, до этого долгое время внедряли или планировали внедрить технологии с риском для самого существования, в принципе не поддающимся адекватной оценке (ядерная энергетика и ядерное оружие, планы геофизической войны, массовое использование фреонов, создание холодных пламен для освещения северных городов и т.д.).
    Второе: критерии немецкого суда отнюдь не являются распространенными. В такой плоскости, например, вопрос не ставится в США при выдаче лицензий на генно-инженерное производство. Сама оценка риска новых технологий пронизана «научным подходом», а он в данном случае сходится, прежде всего, к оценке риска, о котором знаем. Основная же опасность заключается именно в последствиях, о которых мы не знаем и которых не предполагаем. В действиях персонала Чернобыльской АЭС не было ничего чрезвычайного, было лишь последовательное накопление привычных ошибок и запрещенных действий. Это значит, что развитие событий, которое привело к катастрофе, было вполне вероятным. Тем не менее, даже ведущие ученые не могли поверить в случившееся, пока не увидели реактор своими глазами. А начальник смены В.Г.Смагин вспоминает о том, как мучались, уже в больнице, работники АЭС: «У многих в голове торчало слово «диверсия». Потому что когда не можешь объяснить, на самого черта подумаешь» [15]. Значит, вполне возможные ситуации просто были исключены из рассмотрения. Это — крайний, но сравнительно простой случай. Многие категории риска не поддаются прямому прогнозированию. Наука должна существенно перестроиться, чтобы обратиться к исследованию риска именно такого типа [16].
    Каков результат развития человечества при господстве культуры индустриального общества и европейской науки как ее ключевого элемента? Результатом явилась потеря человечеством инстинкта самосохранения.17 Можно даже говорить о выраженной склонности человечества к самоубийству как вида. Выделение в качестве «атома» человечества не коллективов, не общностей (например, этносов), а индивида, привело к утере видового инстинкта самосохранения.18 Разные проявления современного кризиса индустриального общества выглядят как симптомы медленного, «наркотического» вползания человечества в необратимые самоубийственные процессы. Каковы эти симптомы?
    Ресурсоемкость «основанного на научной технологии» стиля жизни, предлагаемого за образец всему человечеству, превышает естественные ограничения нашей среды обитания. Практиковать этот стиль жизни можно лишь за счет других живущих на земле людей и за счет потомков.
    Этот стиль жизни (общество потребления) практикует в настоящее время около 13% населения Земли. Они поглощают около 70% невозобновляемых ресурсов и выбрасывают примерно такую же долю загрязняющих веществ.19 Можно в качестве критических ресурсов выделить минеральное топливо и атмосферный кислород. Их совместное использование «первым миром» уже сейчас вызвало качественные изменения в климате «парниковый эффект». В результате человеческой деятельности в атмосферу выбрасывается ежегодно пять миллионов тонн углекислого газа, и 95% этого количества «производится» в северном полушарии. Развитые страны поставляют в атмосферу и другие газы, ответственные за «парниковый эффект» (50 млн. тонн метана и 13 млн. тонн окислов азота в год). Хотя есть ученые, которые доказывают, что «паника напрасна» и существенного потепления климата планеты в ближайшее время не предвидится, само поведение правительственных органов многих стран показывает, что обстановка приближается к критическому уровню.
    Федеральный департамент сельского хозяйства США уже не только считает убытки и предполагаемые потери пахотных площадей (прогнозируется выведение из оборота до половины земель юго-восточных штатов), но и приступило к разработке планов адаптации всего сельского хозяйства США к изменениям, прежде всего к переходу на внедрение субтропических культур. Для этого придется пойти на фантастические затраты, но американцам они, видимо, по карману. Не может, однако, не вызывать удивления то спокойствие, с которым прогнозируется катастрофа в третьем мире. Здесь огромные массы населения сосредоточены в дельтах крупных рек (Нил, Нигер, Ганг, Янцзы и т.д.). Эти дельты будут в первую очередь затоплены при таянии льдов Антарктиды [18]. Какова же реакция правительств? В ноябре 1989 г. в Нордвике (Нидерланды) собрались представители 70 развитых стран с целью попробовать договориться о замораживании выбросов в атмосферу углекислого газа на уровне 1988 г. Договориться не удалось, и в окончательной резолюции этот вопрос даже не ставился [там же].
    Примечательно и отношение общественного мнения к проблеме сохранения тропических лесов Амазонии. Бразильцы, всерьез приняв пропаганду образа жизни «первого мира» как единственной достойной человека модели, принялись вырубать леса, чтобы воспользоваться плодородными землями (то есть, принялись повторять путь, пройденный развитыми странами) — и сразу предстали перед миром чуть ли не как враги человечества. «Амазония — легкие Земли», «Бразильцы лишают нас кислорода» — вот лейтмотив западной прессы. Но стоит кому-нибудь в дебатах за многочисленными «круглыми столами» заикнуться о том, что было бы логично заплатить бразильцам за производимый их лесами кислород, так нужный «цивилизованным» людям для их автомобилей, это вызывает взрыв возмущения. Странное противопоставление равноценных агентов сгорания: за нефть платить не зазорно, а кислород третий мир обязан выдавать бесплатно.
    Миграция атмосферных загрязнений в наиболее холодную часть над Антарктидой (эффект криоскопической «ловушки») уже сейчас вызвала разрушение озонового слоя: концентрация озона к 1987 г. снизилась вдвое, а размеры «дыры» вдвое превысили площадь США. А ведь это действие загрязнений, выброшенных десятилетия тому назад. Выбросы 70-80-х годов еще не начали свое действие, а действуют они в течение 100 лет. В настоящее время в мире производится около миллиона тонн фторхлоруглеродов, основных разрушителей озона (30% в США, столько же в ЕЭС, 15% в Японии).
    Загрязнения почв тяжелыми металлами, не вызывая видимых изменений привычных для агрономов параметров, сдвигают геофизические константы почв до такой степени, что даже целенаправленная эволюция культурных растений за ними не поспевает. Происходит сокращение посевных площадей при снижении урожайности пригодных угодий.
    Количество загрязнений, сбрасываемых в океан, уже становится сравнимым с массой воды в мономолекулярном слое раздела «океан — атмосфера». Этот слой не только оказывает решающее влияние на климат и погоду, в нем осуществляются важные этапы воспроизводства биомассы океана, но в нем же и накапливаются многие загрязнения. Под угрозу ставится само существование мирового океана как целостного организма, а значит, и существование всей биосферы и второго после тропических лесов источника кислорода. К.Лоренц писал: «Можно считать психическим заболеванием, коллективным помешательством тот факт, что люди, опьяненные своими технологическими победами, делают глупость прилагать технические средства к живой Природе, разрушая таким образом основы своей собственной жизни. Но если они упорствуют в этом образе действий, зная уже, что таким образом отнимают у своих собственных внуков уже не только море, но даже и кислород, то это более чем грех, Это преступление» [3, с. 32].
    Прогресс техносферы, на которой основана экономика свободного рынка в «первом мире», подчиняется критериям оптимизации, игнорирующим естественные ограничения. Цены, по которым изымаются ресурсы из недр стран третьего мира, не имеют ничего общего с истинной ценностью этих ресурсов для человечества на разумную перспективу. Боливии не нужно олово, а арабам не нужна нефть. Цена на это сырье определяется затратами на подкуп элиты развивающихся стран, и если эта элита становится слишком жадной, иногда оказывается дешевле применить военную силу или разрешить очередной переворот.
    Даже в 60-е годы физики и математики корпорации РЭНД (США), разрабатывая методологию системного анализа, ввели понятие «истинной стоимости» ресурса, основанное на учете лишь сиюминутной выгоды лишь небольшой части человечества — США. В пояснение этого понятия дан анекдот о правильно понимающем критерий эффективности офицере, у которого в подразделении оказался большой запас кофе. Он приказал чистить им пуговицы, поскольку для него «истинная стоимость» этого ресурса была ниже стоимости порошка для чистки; то, что этот кофе мог выпить кто-то другой, офицера не волновало и не должно было волновать (см. [19]).
    Следуя этому критерию, фермеры США используют исключительно энергоемкие технологии земледелия, сжигая нефть, изъятую у арабов. Американское сельское хозяйство представляется миру как образец, хотя в действительности оно лишилось самого исходного смысла земледелия — превращения при помощи растения энергии солнца в пищу. В США на получение одной пищевой калории затрачивается 10 калорий ископаемого топлива. Если же принять наличие естественных ограничений для экспансии, то критерием эффективности любого хозяйства следует считать удельные затраты некоторых критических ресурсов. Американские же аналитики предлагали считать таким критерием затраты невозобновляемых источников энергии. В этом случае сельское хозяйство США оказывается исключительно неэффективным: только механической энергии на единицу продукции здесь тратится в три раза больше, чем в Индии [20]. Зато гораздо меньше тратится пота.
    Здесь мы нащупываем важное расщепление путей в развитии цивилизации: символом прогресса стало повышение производительности труда и уменьшение количества «пота».20 Наука и технология в буквальном смысле отвергли предупреждение, содержащееся в религии: человек должен есть хлеб свой в поте лица своего. Между тем эта максима — важная часть того механизма, который призван был обеспечить самосохранение человека как вида.
    Неограниченный рост искусственно связанных потребностей и соответствующая экспансия производства создали реальную угрозу разрушения не только среды обитания. Стало очевидным, что они разрушают и само человечество как систему. Какое-то время можно было критиковать колониализм и ранний капитализм, надеясь в то же время, что сейчас, в демократическом обществе все уладится и развитые страны помогут бывшим колониям восстановить равновесие. Задержки в организации такой помощи рассматриваются как зло, как проявление жадности или неэффективности. В действительности же стало очевидным, что дело не в нежелании помочь развитию третьего мира. Первый мир просто не может допустить этого развития: естественные ограничения вашей планеты в принципе не позволяют распространить сложившийся в первом мире тип потребления на все человечество.
    Совесть среднего западного гуманиста пока что успокаивает тот очевидный факт, что средний африканец или индус не мечтает да и не может жить так, как он. И все будет хорошо, если часть расходов на вооружение удастся направить на то, чтобы немного подкормить самых бедных. Но ведь дело не в этом. Совесть основывается не на тактике. Наш гуманист должен представить себе, что он ответит, если вдруг явится ангел (или дьявол) и спросит его: «Хочешь, я дам каждому человеку на Земле по автомобилю, чтобы он жил, как ты?» Очевидно, что гуманист вынужден ответить «Ни в коем случае!» Слаборазвитость 70% человечества — печальная необходимость, без которой не может существовать общество потребления для 13%.
    Как ни прискорбно, придется даже искусственно сдерживать развитие, допуская порой деградацию значительной части человечества в биологическом отношении. Объективно таким средством послужило, например, резкое сокращение детской смертности без создания условий для минимального потребления белка выжившими детьми. Вторжение науки, пусть с самыми лучшими намерениями, в сложившуюся систему с изменением лишь одного ее элемента (детской смертности) привело, как это ни страшно признать, к ухудшению положения.
    Аналогичные процессы происходят и в той части человечества, которой повезло жить в «первом мире». И здесь идея прогресса трансформировалась в такие критерии, которые приводят к маргинации все более значительных контингентов людей. Рост производительности труда за счет ускоренного расхода ресурсов делает ненужным все большее число рук и голов. «Удачливая» часть общества ищет сравнительно дешевые способы «дезактивации» этого взрывоопасного материала, следуя опять же экономическим критериям и проявляя значительную изобретательность. Социальным изобретением является, например, вывоз безработной молодежи ФРГ на Канарские острова и «складирование» ее на теплых пляжах, где можно прожить на пособие по безработице, питаясь бананами. И контролировать легко. В сущности, это распространение на социальную сферу идеи «вывоза в тропики» вредных отходов производства.
    На фоне развития концепции «государства благосостояния» примечательны некоторые процессы в США. Примерам служит бездомность, которая перестала казаться странным нонсенсом в этой богатой стране: за 1984-1986 гг. чисто квартиросъемщиков с доходом менее пяти тысяч долл. в год выросло в США на 55%, и в то же время число дешевых квартир уменьшилось более чем на 1 млн. [22]. Существенно увеличилось в США число детей, живущих за чертой бедности. Социологи объясняют это тем, что в США как нигде система социальной помощи основана на концепции человека как атома. Даже такой небольшой коллектив, как семья, оказывается вне поля зрения системы — помощь получает лишь человек, ставший активным индивидуальным членом общества. Дети же получают средства к жизни через семью (пусть неполную).
    Наука помогает обосновать неизбежность селекции и безопасного разрушения части населения. Социал-дарвинизм нашел сейчас мощное оружие в виде определения генетического профиля личности. Первыми ухватились за технологию анализа ДНК страховые компании: началась экономическая дискриминация людей с повышенным риском каких-то болезней. Большой интерес проявляют также правоохранительные органы, которые получили возможность сегрегации людей, «предрасположенных к преступлению». Научную базу получила также сегрегация в школе: незачем тратить ресурсы на образование детей с «генетически обусловленной» неспособностью к учебе. Быстрое внедрение этой наукоемкой технологии позволило американским социологам заявить, что речь идет о создании «биологического класса» угнетаемых людей [23].
    Очевидно, что такое разрушение человечества как системы приведет рано или поздно к острым социальным конфликтам. Они будут все более разрушительными по мере того как усиливается мощность и доступность технологических средств отмщения и растет организованность маргинальной части человечества. И остановить этот процесс невозможно. Уже сейчас вовлечение радикально настроенных специалистов в террористическую деятельность может дать в руки террористам средства, ставящие под угрозу существование человечества. Например, модифицированный генной инженерией резистентный вирус СПИДа. Производством наркотиков в Андах занято около миллиона человек, которые уже объединены мощной организацией, превратившейся в самовоспроизводящуюся социальную систему, со своим жилищным строительствам, здравоохранением, полицией и т.д. И это — не просто бизнес. Это способ мщения «первому миру», оправданный целым этосом.
    Какие взаимоотношения с обществом могли породить столь необычные «мягкие» формы мщения, как, например, впрыскивание из шприца едкой щелочи в пластиковые бутылки с питьевой водой? Дырочку от иголки в такой бутылке обнаружить трудно, бутылки стоят открыто в магазинах, и эпидемия таких случае» прокатилась по Испании в ноябре 1989 г. В какой то степени аналогичен этому «безобидный» терроризм интеллектуалов, которые заражают программы компьютеров оригинальными «вирусами».
    Большие хлопоты в Европе доставил в 1989 г. вирус «Пятница, 13» («несчастливое число» в Западной Европе). Этот вирус был внедрен незадолго до 13 числа, приходящегося на пятницу, и не наделал много вреда, т.к. не успел распространиться. Затем он находился в латентном состоянии и должен был «ожить» в следующую пятницу 13 числа, в октябре 1989. Профилактика возможной разрушительной вспышки отняла много сил и средств у всех организаций, имеющих компьютеризированные системы (особенно у банков). На конференции по безопасности информационных систем в Мадриде генеральный директор одной из корпораций сказал: «Вооруженные ограбления, которые случаются в мире, едва ли имеют смысл, если сравнивать их с «электронными» грабежами, с помощью которых миллиарды долларов переводятся со счета на счет и из страны в страну». Специалист по информатике — это человек с очень развитым умом, и если он оказывается одержим какой-нибудь идеей, он способен совершить вещи поистине достойные Маккиавели». Нелояльность сотрудников организаций — причина 4% всех нарушений в информационных системах и убытков, которые несут от этого корпорации [24].
    Но, пожалуй, самый глубокий кризис — это кризис идентичности самих «атомов» индустриальной цивилизации. Как бы мы ни избегали об этом говорить, нельзя не видеть, что сохранить привычный стиль жизни и старую траекторию прогресса можно лишь полностью порвав с системой норм христианской морали, на которой и возникла наша цивилизация. Достоевский поставил этот вопрос в легенде о Великом Инквизиторе. Сейчас мы пришли к тому, чего боялся Иван Карамазов. Чтобы сохранить общество потребления, мы должны убить Христа. Человек, имеющий мужество доходить до конечных вопросов, «не может не видеть» уже происшедшей трансформации. Средний современный американец, увидев гибнущего ребенка, бросится спасать его с риском для жизни. В этом он христианин. Но миллионы детей в третьем мире погибают от гепатита Б. Сейчас созданы генно-инженерные вакцины стоимостью один доллар прививка. Но корпорации не желают их производить, так как некому платить. И в то же время средний американец в год тратит 267 долларов на алкогольные напитки и не желает тратить меньше.
    Выход из кризиса и даже хотя бы небольшое отступление от края пропасти требует изменения самой картины мира. Это прямо заявили в 20-е годы Вернадский и Тейяр де Шарден, но только сейчас мы стали вдумываться в их концепции. Человек не может быть выведен из картины мира — без ноосферы мир уже не существует. И свобода действий в ноосфере весьма ограниченна, т.к. антропогенное воздействие на биосферу уже сравнимо с ее способностью адаптироваться к этому воздействию. Индивидуализм, определяющий поведение «атомизированного» человека, рассматривается Тейяром де Шарденом как космический фактор, ставящий под угрозу выживание вида.21
    Следующим важным шагом в создании новой картины мира, была термодинамика необратимых процессов, возвращающая науку к явлениям, соизмеримым с размерами человека. В этой новой картине мы видим не столкновения идеальных атомов, а самоорганизацию, необратимость, возникновение порядка из хаоса; важные последствия небольших «допускаемых в свободном обществе» действий.
    Иная идеология возникает на базе такой картины мира. Ответственность приобретает приоритет перед свободой, солидарность коллективов — перед индивидуализмом. Системный взгляд на любое действие заставляет прогнозировать цепочку последствий, а значит, запрещает действия, вызывающие необратимые автокаталитические процессы — даже если ближайший эффект кажется незначительным. Это, например, заставляет гораздо строже относиться к любому насилию и ставит под сомнение приемлемость рынка рабочей силы как основы производственных отношений. Ведь когда этот рынок отвергает «продавца рабочей силы», что вполне нормально для рынка, этот продавец испытывает отнюдь не механическое столкновение. Психологическое воздействие неудачи огромно, и у большинства людей оно вызывает обратную связь, быстро превращающуюся в порочный круг: человек, потерпевший при устройстве на работу неудачу два-три раза, приобретает психологические черты, которые делают каждую последующую попытку все более трудной. Процесс становится необратимым. Более того, как показали исследования, проведенные за последнее десятилетие в США, основной удар наносится не по самому безработному — он, как правило, уже защищен сформировавшимся характером и культурой, а по его детям. Необратимое разрушающее воздействие переносится на будущие поколения, которым придется платить и за разрушения среды обитания.
    Советское общество, в силу особенностей своего исторического развития, осуществило первичную индустриализацию в рамках культурных структур, свойственных традиционному обществу аграрной цивилизации. В картине мира и общества человек еще не превратился в «атом», и крайний индивидуализм еще не вытеснил филогенетически присущие человеку групповые отношения и чувства солидарности. Русская наука конца прошлого века восприняла дарвинизм, «очистив» его от мальтузианства, и социал-дарвинизм вплоть до конца 80-х годов нашего века не имел в обществе благодатной почвы.
    Понеся за последние 70 лет огромные потери, мы, тем не менее, имеем возможность сейчас строить наше будущее, не впадая в тот тяжелый кризис идентичности, который переживает общество, основанное на свободном рынке рабочей силы. Это общество ищет выход из кризиса, уже видны структуры новой науки и новых, постиндустриальных отношений в производстве и распределении. Насильно внедрив сейчас у нас отживающие структуры «манчестерского» капитализма, заменив в идеологии Маркса и Достоевского на Ницше и Мальтуса, мы не только сами погрузимся в разруху и насилие для большинства населения, но и углубим кризис всей цивилизации.

Литература

    1. Radnitzky G. La tesis de que la ciencia es una empresa libre de valores: ciencia, ética у política. — «Estructura у desarrollo de la ciencia». Madrid, 1984.
    2. Гайденко П.П. Эволюция понятия науки /XVII-XVIII вв./. М., 1987.
    3. Lorenz К. La acción de la naturaleza y el destino del hombre. Madrid, 1988.
    4. Barnes B. Sobre ciencia. Barcelona, 1987.
    5. Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса. М., 1986.
    6. Рэнд. Кембридж — научно-технический центр США. М., 1974.
    7. Lederer S.E. Cancer-grafting in the late nineteenth century: american and european perspectives on human experimentation. — In «Science and political order». XVIII International Congress of History of Science. (Abstracts). Hamburg 1989.
    8. Lipovski Z.J. Psychiatry: Mindless or Brainless, Both or Neither. «Current Contents», 1990, N 1.
    9. Harrington A. The «Holistic» Perspective in German Psychobiology as Science and Cultural Ideology, 1918-1945. «Science and Political Order».
    10. Фава A.X., Гребнев А.М., Михайлов M.A. Взаимозависимость научно-технического прогресса и культуры в странах «третьего мира». — «Научно-технический прогресс и развивающиеся страны». М., 1976.
    11. Toffler. La tercera ola. Madrid, 1985.
    12. Butcher B.W. «Social-darvinism» and the australian aborigines. — In «Science and political order».
    13. Brandt W. El futuro del socialismo democrático. «El socialismo del futuro» (Madrid). 1990, № 1.
    14. Da Silva M., Figueiredo Neto A. Historical aspects of the discovery, utilization and evolution of the X-ray theories. — In: «Science and political order».
    15. Медведев Г. Чернобыльская тетрадь. «Новый мир», 1989, № 6.
    16. Van den Daele W. Scientific evidence and the regulation of technical risks: the present experience. — In «Science and political order».
    17. Cloud P. El Cosmos, la Tierra y el hombre. Madrid, 1981.
    18. Current Contents, 1990, N 5
    19. Анализ сложных систем (ред. Э.Квейд). М, 1969.
    20. Жученко А.А., Урсул А.Д. Адаптивная интенсификация сельскохозяйственного производства. Кишинев, 1983.
    21. Lafontaine О. El socialismo у los nuevos movimientos sociales. «El socialismo del future», 1990, N I.
    22. Current Contents, 1989, N 32.
    24. Nelkin D, Tancredi L. Dangerous Diagnostics: The Social Power of Biological Information. N.Y., 1989
    25. Gaspar J. «El Pais», 14 de marzo, 1990.

Фейерабендизм как идеология ГКЧП
(ответ рецензентам)

    «Где древо познания — там всегда рай» так вещают и старейшие и новейшие змеи.
Фридрих Ницше
    Для начала защитник науки Н.В.Карлов дает оппоненту даже не идеологическую, а сугубо политическую квалификацию: «Начиная с противопоставления основанных на современном научном менталитете категорий свободы и прогресса тому, что, по мнению автора, действительно нужно человеку, он приходит в заключение к идее корпоративного общества дуче-фюрерского плана». Тем, что заместитель председателя Комитета по науке Верховного Совета бывшего СССР не назвал меня просто фашистом, а употребил туманное понятие «общества дуче-фюрерского плана», я обязан, видимо, тому, что журнал уже называется не «Коммунист», а «Свободная мысль». Все-таки в демократии есть свои прелести.
    Пригвоздив фашиста-антисциентиста к позорному столбу, Н.В.Карлов тут же делает потрясающее по своему простодушию признание. По его мнению, моя статья «хорошо передает ощущение дискомфорта (говоря более чем мягко), которое испытывает каждый мало-мальски мыслящий индивид перед лицом социально-политических крутых перемен, очевидно, ожидающих человечество».
    Поскольку член-корр. АН СССР Н.В.Карлов нигде не отмежевывается от своей принадлежности к числу «мало-мальски мыслящих индивидов», приходится спросить его, почему же он испытывает, говоря более чем мягко, дискомфорт? Ведь крутые социально-политические перемены, ожидающие человечество, очевидно сводятся к повсеместному поражению коммунизма и установлению нового мирового порядка — “свободного прогрессивного общества”. И покоится оно на трех китах — либеральной рыночной капиталистической экономике, парламентской демократии западного типа и автономной от моральных ценностей науке. Противостояние с социализмом, а вместе с ним и история, закончились. Коммунисты, ясное дело, удручены, но почему так огорчен мыслящий демократ Н.В.Карлов?
    И если бы это была оговорка! Но дело-то в том, что, переходя к своей «апологии науки», Николай Васильевич сразу же обнаруживает, что сам он — плоть от плоти русской науки, самобытно развивавшейся в нашем традиционном, а не либерально-демократическом обществе. И науку он возводит к глаголу ведать в его славянском и индийском смысле, соединяющем «соборный характер ведического, то есть научного, и совестного, то есть нравственного, в сознании народа». Потому-то Н.В.Карлову в терминах наука и ученый «отчетливо слышится нечто вынужденное, привнесенное извне, воспринятое чуть ли не из-под палки». Хороша апология!
    Что же понимает под наукой Н.В.Карлов? Это становится ясно из двух главных постулатов: 1) «Наука (то есть Веды), понимаемая как совокупность знаний об объективно существующем, внешнем по отношению к человеку мире и знаний о внутреннем мире человека…». 2) «С достаточно общих позиций можно утверждать, что в глубине народного подсознания знание и совесть тесно связаны между собой».
    Дорогой Николай Васильевич! Это и есть тот холизм, то «отрицание Ньютона ради Гёте», которое стало философской опорой фашистской идеологии. Именно дуче и фюрер обращались к глубинам народного подсознания. И говорю это не в укор Вам, ибо здесь фашисты поступили как умные идеологи, привлекая к себе людей, измученных «шизофренией европейского сознания», порожденной научной рациональностью. Уже Уайтхед писал о «pазpушительном pазделении тела и духа, внедpенном в евpопейское мышление Декаpтом». О каких же Ведах, о каком соединении внешнего и внутреннего мира Вы говорите? Вся наука Нового времени на том и зиждется, что эти миры разъединены, а наука стала полностью автономной от моральных ценностей.
    Даже в той самой статье И.Пригожина, на которую Вы ссылаетесь, говорится:
    «В 1986 г. сэр Джеймс Лайтхил, ставший позже президентом Международного союза чистой и прикладной математики, сделал удивительное заявление: он извинился от имени своих коллег за то, что «в течение трех веков образованная публика вводилась в заблуждение апологией детерминизма, основанного на системе Ньютона, тогда как можно считать доказанным, по крайней мере с 1960 года, что этот детерминизм является ошибочной позицией».
    Не правда ли, крайне неожиданное заявление? Мы все совершаем ошибки и каемся в них, но есть нечто экстраординарное в том, что кто-то просит извинения от имени целого научного сообщества за распространение последним ошибочных идей в течение трех веков. Хотя, конечно, нельзя не признать, что данные идеи, пусть ошибочные, играли основополагающую роль во всех науках — чистых, социальных, экономических, и даже в философии (учитывая, что в рамках последней сложилась кантовская проблематика). Более того, эти идеи задали тон практически всему западному мышлению, разрывающемуся между двумя образами: детерминистический внешний мир и индетерминистический внутренний».
    Тот факт, что огромные массы людей через школы, средства массовой информации и «апологии» академиков продолжают обрабатываться идеологиями, проникнутыми идеей детерминизма и классической научной рациональностью, в условиях нынешнего кризиса накладывает на все научное сообщество большую моральную ответственность — ведь в самой науке эти основания подвергаются пересмотру. Таким образом, авторитетом науки фактически освящается идеология, уже противоречащая тому, что знают сами ученые.
    Вернемся к утверждению о якобы «объективно существующей связи естественнонаучного и нравственно-этического». Это и есть радикальное, крайнее отрицание науки Нового времени! До этого не дошел бы и такой оголтелый антисциентист, как я. «Так создают для науки объект по существу вненаучный и сверхнаучный, а ценности исследуют методом, которому они неподсудны. Научно ценность не только нельзя исследовать, но нельзя и уловить», — писал Н.Бердяев в 1914 г. А уж о западной философии науки и говорить нечего: с Бэкона, через Канта, Вебера и Поппера вплоть до наших дней лейтмотивом звучит утверждение, что наука отделена от морально-этических ценностей. Она изучает «то, что есть» и не может ничего сказать о том, «как должно быть». Разделение между знанием и совестью, между «Есть» и «Должно быть» и означало возникновение объективной, ориентированной на истину Науки (в противоположность и народному подсознанию, и Ведам).
    Но ведь это все — банальные вещи! И в статье своей я говорил лишь о трагедии науки, которая купила аналитическую и технологическую мощь ценой отхода от совести и породила «цивилизацию, которая знает цену всего и не знает ценности ничего». И я ставил тот же вопрос, что и И.Пригожин: может ли наука вновь соединить тело и душу, Природу и человека, знание и совесть без того, чтобы породить «общество дуче-фюрерского типа»? Попперианцы и либералы говорят: нет, не может! Пригожин говорит: да, может! Я в своей статье ответа не дал — я не знаю. А для Н.В.Карлова, оказывается, и проблемы такой не существует. Он различия между картезианской наукой и Ведами просто не признает.
    Из всего этого становится можно понять, почему Н.В.Карлов опирается на Улугбека и с тоской ждет «крутых социально-политических перемен» в человечестве. На мой взгляд, это естественная реакция человека, не оторванного от народного подсознания и переживающего, пока еще подсознательно, трагедию традиционного общества, которое железной рукой и за 500 дней стараются вогнать в «мировую цивилизацию». И случай с наукой — лишь частность. А общее в том, что наши идеологи создали для нас искаженный образ этой цивилизации, умолчали о ее тяжелом культурном кризисе (как, впрочем, и обо всех прочих проявлениях общего кризиса индустриализма). Ведь даже рыночную экономику — сложнейшее порождение специфической западноевропейской культуры, основанное на глубоком иррациональном, религиозно-этическом фундаменте, — нам представили как тривиальную технологию распределения, которую одинаково легко могут освоить и православные, и мусульманские народы.
    Моя статья в «Вопросах философии» — не более чем ликбез. Это одна из цикла лекций, которые в Испании меня попросили почитать «на общественных началах» учителям провинциальных средних школ. И тот факт, что в Москве эту статью деятели ранга Н.В.Карлова посчитали манифестом чего-то (неважно, чего), вызывает тяжелое, удручающее впечатление. В какое же болото вы ведете свой доверчивый народ, господа духовные пастыри? Ведь нельзя же черпать гуманитарные знания лишь из журнала «Огонек».
    Теперь я сделаю реплику по поводу другой рецензии — Н.Ф.Реймерса и В.А.Шупера — на ту же мою статью.24 Думаю, полезно увидеть здесь критику моего антисциентизма «с другого конца».
    Н.Ф.Реймерс и В.А.Шупер считают, что в СССР вышел из окопов «фейерабендизм» (!) и что работы, которые «отрицают суверенное право науки на познание мира, равно как и объективный характер научного знания, встречаются весьма часто, однако статью С.Г.Кара-Мурзы можно назвать манифестом этого направления». Как говорится, «браво придумано, сизый нос!», но дело не в этом. Обзывайте как угодно — КГБ у нас теперь добрый, как перестроившийся Бармалей. Гораздо важнее выделить позитивные утверждения оппонентов, из которых и будет ясно, почему им так противна моя статья.
    Итак, вот что говорят Н.Ф.Реймерс и В.А.Шупер о месте науки в обществе: «Наука как источник знаний — лишь информационная, а не управляющая подсистема в обществе… Наука враждебна догмам. Она всегда противостоит религии… В глубинах своих наука враждебна и власти».
    Все эти утверждения противоречат тому, что мы знаем о современной науке. И противоречат не слегка, а полностью, абсолютно. Наука давно стала управляющей подсистемой, так что под оболочкой представительной демократии скрывается государство принятия решений, основанное на замене политического выбора научным анализом. Говорить, что наука враждебна догмам и тут же ввертывать словечко «парадигма» вообще нелепо. Без строго охраняемых догм наука не могла бы существовать. Что наука в глубине своей религиозна, хотя и безбожна — показано многими философами, в том числе столь разными, как Бердяев и Вебер. Наконец, миф о взаимной враждебности науки и власти мог родиться лишь в воспаленном революционном сознании наших ученых-демократов. Достаточно посмотреть на персональный состав наших парламентов и лично на тов. Е.П.Велихова, чтобы оценить качество этого мифа.
    О науке нашего Отечества у Н.Ф.Реймерса и В.А.Шупера говорится лаконично, содержание заменяется стилем, фразеологией: «и тут наша благословенная страна внесла поправку в общий ход развития… Можно сгореть от стыда за науку своей страны… Нет, не мировая наука повинна в кризисе цивилизации. Напротив, кризис цивилизации, едва не опрокинутой иррациональными массами, проявляется в антисциентизме, который, как и все прочие болезни общества, проникает и в научную среду. Наука куда менее виновата перед обществом, чем общество перед ней, но общество так устроено, что вина всегда возлагается не на тех, кто больше всего виноват, а на тех, кого меньше всего любят».
    Что на это скажешь? Остается допустить, что поношение своей страны и ее иррациональных масс делается из горячей любви к России — эдакий «смех сквозь невидимые миру слезы».
    Определив свое видение взаимоотношений науки и общества, Н.Ф.Реймерс и В.А.Шупер переходят к привычным идеологемам наших либералов-рыночников. Но их они облекают в столь унылую оболочку механистического детерминизма, что даже Адам Смит поспешил бы откреститься. «Объяснять иррационалисту [это мне — С.К-М], что заставить экономику развиваться не в соответствии с объективными законами, а в соответствии с нормами христианской морали… так же невозможно, как невозможно заставить камень падать вверх…» и т.д.
    Ликуй, Маркс! Рви на себе волосы, Вебер, со своей «Протестантской этикой и духом капитализма» (на которую же и ссылаются Н.Ф.Реймерс и В.А.Шупер)!
    Но все это — лишь гарнир к главной мысли наших видных экологов. Мимоходом намекнув, что по структуре мышления их оппонент-иррационалист сходен с активистом общества «Память», мечтающем о полном уничтожении евреев (до чего же обеднел набор ярлыков), они тут же ассоциируют его с другим образом врага — католической церковью. Оказывается, наш общий грех — забота об «экологии человечества» (см. папскую энциклику Иоанна Павла II «Центесимус аннус» 1991 года), о том, чтобы маргинализация бедной части человечества и ее ограбление теми тринадцатью процентами населения Земли, которые проживают в «обществе потребления», не привели к катастрофе человечества как вида. И здесь Н.Ф.Реймерс и В.А.Шупер непреклонны и ставят все точки над i: «На кончике иглы можно поместить сколько угодно чертей, но наша планета приспособлена не более чем для 1-1,5 млрд. людей»!
    Этим все и сказано. Сделан радикальный шаг от концепции Римского клуба, который хотя бы говорил о «нулевом росте». Нет, право жить на Земле советские гуманисты теперь оставляют лишь одному человеку из четырех! Необходима срочная селекция человечества, и на ее идеологическое обоснование брошены сейчас огромные культурные силы. Отсюда и лавина социал-дарвинистской литературы — и это в стране, чья интеллигенция в свое время сумела «очистить Дарвина от Мальтуса».
    Какой же тип людей окажется лишним в той благословенной цивилизации, которая следует объективным законам, а не нормам морали? Это, видимо, прежде всего иррациональные массы. А уже давно показано, что из них и состоят некоторые отсталые народы — и прежде всего русский. Вот критик Лев Аннинский в газете «Россия» выступает с позиций любви и жалости к неразумному русскому народу: «Мы, русские люди, не можем переключиться на постиндустриальное общество… Мы… — не народ работников… Мы не приспособлены для того типа жизни, в который человечество вошло в конце ХХ века и собирается жить в ХХI… Наше неумение отойти от края пропасти фатально… У нас агрессивный, непредсказуемый, шатающийся, чудовищно озлобленный народ… Мы невероятно много пьем».
    Приговор вынесен и обжалованию не подлежит. Но в последнем слове осужденного я бы отказал гражданину судье Аннинскому и его товарищам Н.Ф.Реймерсу и В.А.Шуперу в праве столь назойливо употреблять местоимение мы, понятия наш народ и наша страна.
    На этом я и кончаю реплику, ибо спор, действительно, иррационален — о моральных ценностях не спорят.
    Примечание: этот ответ рецензентам моей статьи журналы «Вопросы философии» и «Свободная мысль» публиковать отказались.

Статьи в газете «Развитие» (1991 г.)

    «Военный переворот», устроенный командой Горбачева, сломал ставшее уже невыносимым неустойчивое равновесие. Вялое сопротивление консерваторов полностью подавлено, и власть целиком перешла в руки радикальных демократов. Удача сомнительная. Да и власть ли это — или только иллюзия власти? Подавляющее большинство жителей разрушаемой страны с апатией смотрит на политическую возню в столицах, а ведь власть жива лишь доверием и поддержкой граждан.
    Так почему же овладело нами предчувствие катастрофы? Почему же не видно энтузиазма даже у демократов-победителей? Разве так кончаются триумфальные революции? Почтили героев, грудью заслонивших «Белый дом» от советской военщины, уподобили Августовскую революцию по своему значению Куликовской битве — а дальше что? Где великие идеи, ради которых совершили разорение жизни множества народов и неотвратимо втягивают их в братоубийство? Революция, отказ от бережного, постепенного переустройства общественного дома — всегда трагедия для его обитателей. И в глазах большой части народа революционеры — всегда преступники. Поколение, которое берет на себя такое клеймо, всегда бывало обуреваемо жгучими идеалами и почти религиозной страстью — и оно всегда сгорало в революции, искупая таким образом хоть часть вины перед народом.
    Перестройка — первая крупная революция, распаленная лишь антиидеалами и организованная неудовлетворенной частью партийной элиты. Сгорать эта элита ни в коем случае не собирается. Дальше того, чтобы заменить секретаря райкома префектом и пересадить нового партийного босса с «волги» на «тойоту», и фантазия у революционеров не идет. На этом их набор общечеловеческих ценностей исчерпан — дальше начинаются интересы. И интересы предельно пошлые: отмыть чьи-то теневые миллионы, облегчить себе выезды за рубеж, обеспечить свою челядь импортным пивом в банках.
    Добро бы действительно капитализм хотели построить — и при капитализме жить можно, это все-таки строй. Но и этого нет! На обломках производства, так, как действуют наши радикалы, никакого капитализма не построить. Конструктивные, здравые предложения по строительству производительного, а не авантюрного, спекулятивного капитализма отвергаются с большей неприязнью, чем манифесты Нины Андреевой. Видно, предпочитают затянуть хаос, когда можно половить рыбу в мутной воде. Об этих функционерах революции и говорить не стоит, они исчезнут как пена, как насекомые уползают с трупа, в котором застыла кровь. Будем говорить о себе — о тех, кому оставаться на пепелище.

Что с нами произошло, что нас ждет и в чем наши надежды?

    Произошло то, что мы по своей доходящей до идиотизма доверчивости отдали выросшей под крылышком КПСС хищной и энергичной социальной группе все, что имели — свой тип жизни, свои понятия о добре и зле, возможность чувствовать себя гражданином независимой страны. И отдали даже не за чечевичную похлебку — ее мы имели как раз при Брежневе — а просто так. Бесполезно сейчас оправдываться тем, что, дескать, режим был тоталитарный, что был приказ «делать революцию», что сразу зажали рот оппонентам и выпустили пугало сталинизма. Все так, все было учтено и хорошо спланировано, борьба за нормальную перестройку, а не разрушение, была невозможна. Но ведь мы все это искренне приветствовали, когда уже было невозможно не видеть истинного смысла реформ, когда уже все маски были практически сброшены. Вот где главная опасность для самого выживания наших народов — мы бредем на звук дудочки, даже когда вода уже подступает к горлу!
    И ведь это наша родная российская интеллигенция второй раз за столетие сзывает народ разрушать собственный дом, хотя почти наверняка знает, что будет растоптана первой. Ведь это выросшие среди нас журналисты на родном русском языке говорят по радио о нашей стране такие вещи, что кажется, будто вещает радиоузел оккупационных войск.
    Кто-то все еще надеется, что появятся, откуда ни возьмись, Кузьма Минин и Дмитрий Пожарский, приведут нас в разум и кончится Смутное время! Это — тоже дудочка, хотя и близкая сердцу. Конечно, под ее звуки легче угасать, спасибо музыканту! Но времена изменились. Крестьянская страна, где почти все население кормится с земли и греется у печки, переживет и десятилетия смуты. А у нас закроет какой-нибудь ревком задвижки у газопроводов, парализует узловые станции — и вся северная половина страны вымерзнет. И никакие мэры не организуют эвакуацию даже детей. Вряд ли будут и пытаться.
    Да и не поляки против нас, которых нетрудно завести в болото, и не степняки-кочевники, которые остались с нами жить одной судьбой. Берет реванш Западная Цивилизация! Не простила она нам ни Наполеона, ни Гитлера, ни испуга 1917 года. Не простила ни Достоевского, ни Вернадского, уколовших ее совесть и предсказавших самоубийственность ее самодовольства. И хоть недальновиден и даже безумен этот реванш, бессильны мы вразумить Запад или защититься. Нет у нас уже своего голоса, распались душевные связи, печально и безмолвно гибнет Армия — любимое детище и последняя надежда самостоятельного еще вчера народа. С холодным умом и планомерно уничтожают все то, что составляет генетический код российской государственности.
    Какая, казалось бы, корысть в ликвидации Академии наук? Вся-то она стоит не более десятка ракет, и всего в ней 4% научных работников страны. Но в ней, как в иголке душа Кащея, душа и память русской науки. И Академию наук никак нельзя пощадить. И в этом малом видно все отличие нынешней революции от Октябрьской 1917 г. Большевики были разрушители-утописты. Они нанесли народу страшные раны, но они были и строители — в 1918 г. было открыто 33 научных института. В 1920 г. собрался съезд селекционеров, где Н.И.Вавилов представил свой гениальный труд — и в том же году этот труд был издан в Саратове! А сегодня один за другим умирают созданные тогда институты и закрываются научные издательства. Глянем в другую сторону — та же картина, расшатывают Православную церковь. Не странно ли? Революция провозгласила отказ от коммунизма — так оставьте Церковь в покое, к чему эти интриги, втягивание священников в политические дрязги. Недопустим, видно, островок стабильности, соединяющий людей — пусть и там встанут баррикады.
    Каких же потерь нам ждать и как сохранить хоть то, что никому, кроме нас, не нужно? Для разговора на эту тему и предоставляет газета эту колонку. Но ни надежных прогнозов, ни бодрых советов ждать в этом разговоре не приходится. Знает, что делать, сейчас лишь тот, кто намерен разрушать и дальше — здесь все идет по графику. А те, кто не хотят стать быдлом в «евразийских сырьевых зонах», могут пока что только советоваться друг с другом. В очень уж трудное положение мы попали, в истории такого не бывало. Нужны новые идеи, интуиция и поиски. Пророками здесь не обойдешься, хотя и они понадобятся у последней черты.
    Полезно, однако, применить и научный подход, организовать наш разговор. Ведь уже можно с большой долей уверенности сказать, чего не будет. А раз поле возможностей сократится, меньше будет разногласий, ум и воля сконцентрируются на поиске реальных путей спасения. Еще больше определенности мы внесем, если нащупаем ту черту, до которой согласны отступать, определим, какие жертвы для нас неприемлемы. Допустим ли мы, чтобы наши старики стояли в очередях за бесплатным супом, а матери торговали своими почками, чтобы накормить детей? Мы близки к этому, но это еще не стало социальной действительностью. Так согласны ли мы сделать это нормой?
    Конечно, действительность может нас отбросить за эту черту, но тогда потеряет смысл и эта газета, и этот разговор. Мы опустимся еще на одну ступеньку и начнем искать способ объединиться ради выживания на новом уровне одичания. Идеологи перестройки снимают моральные запреты один за другим — и давно уже речь идет не о «социалистических принципах», а о вечных, инстинктивных табу человека, которые лишь освободительная рыночная экономика вытравила, да и то лишь на время, из европейского сознания. Большинство, похоже, уже не видит ничего плохого в том, что пятиклассники нанимаются торговать порнографическими открытками в переходах метро. А еще год назад это показалось бы невероятным.
    Одно ясно — возврат к старому невозможен, даже если мы признаем, что в уютном застойном времени «жить было можно». С нашего общего согласия в шестерни скрипящего хозяйственного и государственного механизма СССР всунули лом, и этот механизм пошел вразнос. Многим поотрывает руки и головы этот разрушающийся механизм. Но отскочить от него мы не можем. Даже благополучные сербы в своих ухоженных деревнях вынуждены умирать, втянутые в перестройку гораздо меньшего масштаба, чем наша. А нам и подавно отступать некуда. Но у нас, надо надеяться, и резервы больше. Самые величественные планы и амбиции мы можем поглотить, как болото, переварить, как переварили импортный социализм. Уникальная способность к адаптации народа России тем и вызвана, что мы впитали в себя множество культур, образовали многоликое братство. Сумеем ли мы сейчас мобилизовать эти ресурсы?
    Пока что большинство из нас застыло в недоумении. Каждый ищет, за что бы ухватиться, где найти опору, чтобы противостоять тянущей в пропасть лавине. Можно ли это? Не правильнее ли будет взглянуть правде в глаза, кинуться в эту лавину и постараться понять ее ход и завихрения? Поддерживая друг друга, мы помогли бы кому-то выбраться, а те, быть может, спасли бы часть товарищей. Да и не о себе уже приходится думать, а о сыновьях и внуках. Нам, детям военного времени, умирать, видно, придется труднее, чем отцам на фронте.
    Обо всем этом мы предлагаем вести речь в новой колонке. Каждый раз для нашего разговора мы будем брать небольшую тему — из тех, о которых все мы думаем. Все те, кто не гогочет жизнерадостно в кооперативных ресторанах и не красуется, как тетерев, в парламенте. Мы будем привлекать к разговору не только тех, кто переживает вместе с нами это трудное время, но и мысли, пришедшие к нам из прошлого. Мудрость соотечественников, переживших первые революции, сегодня нам необходима. Мы пригласим высказаться и друзей России из других стран. Они страдают за нас, обо многом хотели бы предупредить, но не было им места в перестроечной прессе.
    В нашем разговоре мы будем по мере сил уходить от политической борьбы. Она кажется нелепой на фоне общенародной трагедии, которую все мы предчувствуем. Хотя нам не избежать анализа политических позиций, попытаемся сначала хоть немного разобраться в основных вопросах нашего бытия.

Предчувствие беды

    Когда смотришь в лица прохожих, или попутчиков в метро, или в хмурой очереди, то видно, что по крайней мере девять из десяти предчувствуют грядущую общую беду. А спроси каждого — все по-разному эту беду объяснят, у всех уже разные взгляды, тот демократ, а этот консерватор, а то и сталинист. Значит, не столько умом, сколько инстинктом чувствуют люди, что подрубаются какие-то невидимые основы нашей жизни. А так, подумаешь, велика важность — райсоветы разогнали или здания у КПСС отняли! Или даже в конституции статью об общенародной собственности тайком изъяли — никто и не охнул. Чего же ожидают, отчего тоска? Боятся голода и холода? Так это не впервой, еще помним военное время. Видно, не сам голод, а то, что стоит за голодом в мирное время в еще вчера благополучной стране — это и есть самое страшное.
    Все мы — дети архаичного общества (пусть некоторые используют это как ругательство, неважно). А в таком обществе государство — царь ли, генсек ли, — отец родной. Отец бывает и самодуром, и пьяницей, но дети всегда уверены, что он не хочет извести свой род под корень. Это свойство хорошо видно на нашей армии. В безнадежном положении стоят солдаты, погибают безропотно. Но стоит пройти слуху «Измена!» — всех охватывает безумная паника. Разве не такая остолбенелость видна на лицах наших военных сейчас? Да и на всех наших лицах…
    Думаю, нам надо прежде всего стряхнуть с себя это парализующее ощущение измены. Это ощущение как раз и идет из нашего архаического прошлого. Какая измена? Это просто нормальная политика. У нас теперь не унитарное государство, а государство, выражающее интересы одной части раздираемого противоречиями общества. Мы просто этого изменения не заметили, а ведь на то и перестройка.
    Оставили изгоями 25 миллионов русских в независимых республиках? Это не измена, а политическая целесообразность (данного момента!) — эти русские скрепляли империю, а ее решено ликвидировать. В политике, если сказал А, приходится говорить Б. Разрешили геноцид иностранного государства Грузии против осетин, в XVIII веке ставших подданными России и всегда бывших ей верными? Такое уж нынче время, надо поддерживать зарубежных демократов, даже жертвуя репутацией России как защитницы своих народов. Собираемся выдать попросившего политическое убежище руководителя ГДР, у которого еще не обсохли следы поцелуев нашего Президента? Надо уважить Коля, а то не пришлет продуктовую посылку. И так далее.
    Но это — именно политика, отвечающая интересам и мировоззрению тех, кто сейчас у власти? Никаким своим принципам они не изменяют, и претензии эти несправедливы. Другое дело — соответствует ли эта политика интересам и мировоззрению каждого из нас? Это и должен решить каждый, а для уяснения полезно обменяться мнениями. Я, например, думаю, что такая политика не в интересах большинства, а на перспективу — и не в интересах либеральной интеллигенции. Следовало бы знать, что режимы с подмоченной репутацией в клуб цивилизованных стран не принимаются. А в спину очередному нашему просителю кредитов злорадно пускают старое латинское изречение: «Рим предателям не платит». Хотя, платит, конечно, но очень немного и не в гостиной, а на кухне.
    Так что, надо отбросить иллюзии, будто у нас есть еще государство, которое заботится о нас, как о детях. Сама мысль об измене — это иллюзорная надежда, что такое государство есть и оно может изменить нам. Надеяться можно теперь только на возникновение гражданского общества, которое обязывает государство действовать в интересах страны, а многие функции выполняет само, помимо государства. Этот-то переход от тоталитарного государства к гражданскому обществу и есть тяжелейшее потрясение, смена типа цивилизации. А самое болезненное — как раз переходный период. Вот когда нужен трезвый ум и скептическое отношение ко всяким лозунгам и обещаниям.
    Ведь абсурдность перестроечных лозунгов просто вопиюща, и они могли приниматься под аплодисменты только в момент общенародного умопомрачения. Говорилось о переходе к правовому государству — и одновременно провозглашалась революция! Одновременно разрушались все структуры государственности, которые только и могут охранить какое бы то ни было право. Ведь в момент революции о праве и речи быть не может — все решает революционная целесообразность. А если бы речь шла о соблюдении законности, многих наших вождей пришлось бы привлечь к ответственности по статье 64 УК РСФСР о вредительстве — «действии или бездействии (!), направленном к подрыву промышленности, транспорта, сельского хозяйства, денежной системы, торговли и иных отраслей народного хозяйства, а равно деятельности государственных органов или общественных организаций, с целью ослабления советского государства, если это деяние совершено путем использования государственных или общественных предприятий, учреждений и организаций либо путем противодействия их нормальной работе».
    Ведь как минимум разрушительное для страны бездействие властей никем сомнению не подвергается, разница лишь в том, что одни считают это преступным, а другие — целесообразным с точки зрения целей революции. Вот Б.Олейник, уже свергнутый с парламентского Олимпа, заявляет в газете: «Страна шесть лет живет без власти, и если до сих пор не развалилась, то это — могучая страна». Спасибо на добром слове. Хороший человек товарищ Олейник, всегда так грустно улыбался с экрана телевизора, сидя два с лишним года в президиуме парламента — но почему он этих слов не говорил тогда?
    Появилась ли эта власть сейчас, после победы Августовской революции, пусть не в СССР, так хоть в России? Можем ли мы сказать, каковы ее намерения? Ведь не может же быть, чтобы все сводилось к захвату зданий СЭВ или Академии общественных наук? Нет, никаких признаков наличия серьезной, прагматической власти нет. Опять буквально мистическая вера в фантастические чудодейственные свойства программы Явлинского, причем никто не берется толком объяснить, каким образом либерализация цен и приватизация решат наши проблемы. Опять успокоительные заверения Буша, что голод нам не грозит. И ни малейшей попытки объяснить странное бездействие. Ведь, по словам Горбачева, «сейчас сметены все завалы с нашего пути» — уже нет КПСС и еще нет настоящего рабочего движения. Кто же мешает теперь реализовать заветные планы и обустроить Россию «по-американски»? Понять нам это просто необходимо, чтобы хоть частично расшифровать намерения правящих кругов. Скажите нам, чего вы от нас хотите!
    Я предполагаю, что внезапное исчезновение врага просто поставило «архитекторов перестройки» в тупик. Все программы были рассчитаны только на разрушение, но на разрушение через длительную героическую борьбу. И вдруг все рухнуло. Да это просто ловушка! Одно дело сказать: ах, консерваторы не дали выполнить программу «500 дней», ухожу в отставку! А другое дело — подобные программы действительно внедрять в жизнь и брать на себя за них ответственность. Ведь законы, подобные закону о кооперативах или о приватизации предприятий — так, как они были сформулированы, — и не имеют никакого экономического смысла, они были предназначены лишь для ликвидации старого хозяйственного механизма как основы ненавистного строя. То есть, были сугубо политическим инструментом. Мне пришлось участвовать за рубежом в семинаре, где экономисты разбирали наш закон о кооперативах. Отмечалось, что давать кооперативам право внешней торговли при том, что цены внутри страны совершенно не соответствуют мировым — это заведомо толкнуть их на спекуляцию национальным достоянием. Если внутри страны нефть обходится в два доллара за тонну, а за рубежом продается по сто долларов, то отправить эту нефть своим колхозникам или даже фермерам, с точки зрения рыночной экономики, просто святотатство.
    Тот факт, что радикальные меры по развалу хозяйства после путча, похоже, приторможены, вселяет надежду на то, что у демократов, оставшихся один на один с народом, просыпается инстинкт государственников. Но эти надежды, как показала речь Б.Н.Ельцина на Съезде народных депутатов РСФСР, оказались иллюзорными. Революция продолжается!
    В этой ситуации первое условие спасения — изжить из нашего сознания те горы мифов, которые наворочены во время перестройки. Надо сбросить с глаз повязки, розовые, черные и т.п. очки. Все равно придется идти вперед — пытаться вновь собрать старый хозяйственный механизм и потом его улучшать уже невозможно. Надо овладеть процессом и стараться направить его на путь развития по возможности с меньшими потерями. А для этого мы должны трезво взглянуть на исходный миф — о «возвращении в мировую цивилизацию» и о построении в России «рыночной экономики», а также на те идеологические установки, которые нам вбили в голову и без которых никто в эти мифы не поверил бы.
    И первая идеологическая установка, которую мы послушно восприняли и которая может стоить нам гражданской войны — это новое классовое сознание. Это утверждение, будто наш народ делится на два класса — разумных, бережливых и работящих («сильных»), и глупых, неспособных, ленивых («слабых»). Таким образом обосновывается социальное расслоение внутри одного народа и неравенство в межнациональных отношениях. Для обоснования этого привлекается и авторитет науки, и сила художественного слова, и страстная публицистика. Мы поговорим в следующий раз о первом и неизбежном следствии этого нового мышления — о снятии врожденного инстинкта, налагающего запрет на убийство ближнего. О том, как идеологи радикальных либералов вольно или невольно разрушали это табу и не могли этого не делать.

Зачем устраняют заповедь «Не убий»?

    За годы перестройки мы привыкли к тому, что еще недавно казалось вещью совершенно немыслимой — к систематическому убийству людей прямо на улице, среди бела дня и при большом стечении народа. Это убийства по политическим, а не корыстным мотивам. Это убийства не конкретных личностей, а врагов — всех тех, кто по какому-то признаку относится к целой группе, которую завладевшие властью политики посчитали вражеской. И неважно, что это за власть — избранного президента (как в Грузии), националистов-неформалов (как в Нагорном Карабахе) или мафиозной группировки (как в Фергане). Важно, что это уже власть, которая может приказать: иди и убей!
    Какую же роль во всем величественном проекте перестройки сыграл процесс формирования всех этих типов власти? Зачем во всех концах страны выращивали и пестовали маленьких и больших политиков, которые исподволь начали приучать свою паству к виду крови? Можно ли было без этого обойтись? К сожалению, никак нельзя. Это — издержки светлой цели построения на этой части суши процветающего капиталистического общества. Нужно было разрушить все узы солидарности, приучившие нас считать друг друга братьями. Вспомним хотя бы, как клеймили все эти годы ненавистную уравниловку, которая была перенесением идеи братства в сферу экономики.
    Теперь перед идеологами встала трудная задача: убедить, что люди — не братья, что «человек человеку — волк», что «ворон ворону глаз выклюет». Братоубийство для этого — лучшее, хотя и сильное средство. Привыкший к присутствию братоубийства в нашей жизни человек уже не ужаснется при виде угасающих в бедности пенсионеров: «Эва! Вон в Фергане турок живьем сжигают — и ничего!». И убийства на этнической почве взяты лишь как пусковой механизм, снимающий запрет на убийство ближнего. Впереди — убийства (моментальные или медленные) социальных противников.
    Вот как газета «Московский комсомолец», морально готовя нас к рыночной экономике, излагает сущность человека: «Изгнанный из эдемского рая, он озверел настолько, что начал поедать себе подобных — фигурально и буквально. Природа человека, как и всего живого на земле, основывается на естественном отборе, причем на самой жестокой его форме — отборе внутривидовом. Съешь ближнего!».
    Очень важная вещь: все современные идеологи, разжигающие ненависть между людьми, ссылаются на авторитет науки. Еще бы! Наука в «цивилизованном» обществе заменила религию, и при звуках ее трубы здравый смысл сразу отключается. Так вот, в большинстве случаев идеологи нагло врут — ничего, подобного их призывам, наука не утверждает. Послушаем, что говорит замечательный ученый современности лауреат Нобелевской премии Конрад Лоренц. Нашему читателю дали познакомиться лишь с его книжками про гусей и медведей, но не эти книги — главные. Вернувшись из русского плена со своим прирученным воробьем он, бывший военный врач, занялся исследованием поведения животных и человека. Он сделал важный шаг в выяснении связи инстинктов человека и культуры, и сказал много таких вещей, которые нам было бы очень полезно знать в годы перестройки. Так, в своей статье 1955 года «Об акте убийства себе подобного» он писал: «К несчастью, пропагандисты войны всех времен показали, что они обладают гораздо более верным практическим знанием человеческих инстинктов, чем те моральные истины, которое вещают самые тонкие философы. И они знают, что инстинктивный запрет на убийство противника можно снять, говоря людям, что противник не является «подобным им», что он не принадлежит к тому же виду, что и они… Любое националистическое движение и любая расистская пропаганда основаны на этом принципе».
    Наше общество, прежде всего интеллигенция, очень быстро освоило двойные стандарты в отношении человека — хотя бы в этом мы действительно возвращаемся в мировую цивилизацию. В январе среди студентов МГУ был проведен опрос, в котором просили назвать наиболее важные события месяца. События в Литве (захват телебашни и гибель 14 человек) важнейшим назвали 17% опрошенных, а события в Южной Осетии, где погибли сотни человек и имел место геноцид, отметили 0,6%. О печати и говорить нечего. Почти в один день произошло убийство 6 таможенников в Литве и взрыв террористами поезда «Москва-Баку», при котором погибло 15 человек. Первое событие несколько дней было главной темой газет. Второму событию пресса посвятила 6 строчек, а о том, чтобы, как и в первом случае, «бросить лучшие силы КГБ и МВД» на поимку террористов, и речи не было.
    Следуя положению английского неолибеpала Р.Скpутона, что «недовольство усмиpяется не pавенством, а пpиданием законной силы неpавенству», для pазpушения уpавнительного идеала в общественном сознании шиpоко пpименяется «биологическая» аpгументация. Доказывается, что в pезультате pеволюции, войн и pепpессий пpоизошло генетическое выpождение большинства населения СССР, и оно уже не поднимается выше категоpии «человек биологический». Видный социолог В.Шубкин в журнале «Новый мир» дает такие определения: Человек биологический — «существо, озабоченное удовлетворением своих потребностей… речь идет о еде, одежде, жилище, воспроизводстве своего рода». Человек социальный — «непрерывно, словно четки, перебирает варианты: это выгодно, это не выгодно… Если такой тип не нарушает какие-то нормы, то лишь потому, что боится наказания, у него «как видно, нет внутренних ограничений, можно сказать, что он лишен совести». Человек духовный — «это, если говорить кратко, по старому, человек с совестью. Иначе говоря, со способностью различать добро и зло».
    Каково же, по выражению В.Шубкина, «качество населяющей нашу страну популяции» (одно это выражение чего стоит!)? Это качество якобы удручающе низко: «По существу, был ликвидирован человек социальный, поскольку любая самодеятельная общественная жизнь была запрещена… Человек перестал быть даже «общественным животным». Большинство людей было обречено на чисто биологическое существование… Человек биологический стал главным героем этого времени». А человек биологический, ясное дело, не принадлежит к тому же виду, что наша новая элита (брокеры, менеджеры и т.п.). Это — люди социальные, а то и духовные.
    Примечательно, что западные интеллектуалы еще сохраняют приличия. О том, что на Земле якобы завелось слишком много никчемных людей, они говорят намеками, иносказательно. А наши рыночники-радикалы простодушно режут правду-матку. На Западе в солидном журнале не встретишь таких заявлений, как в «Вопросах философии», где Н.Ф.Реймерс и В.А.Шупер ставят все точки над i: «На кончике иглы можно поместить сколько угодно чертей, но наша планета приспособлена не более чем для 1-1,5 млрд. людей»!
    Этим все и сказано. Право жить на Земле советские гуманисты теперь оставляют лишь одному человеку из четырех! Необходима срочная выбраковка, селекция человечества, и на ее идеологическое обоснование брошены сейчас огромные культурные силы. Известный ученый, наpодный депутат СССР Н.Амосов в «Литературной газете» сетует на то, что в анкетах наших граждан еще не отмечено, относятся ли они к виду сильных или слабых. Он предлагает научный подход к устранению этой трудности и пишет: «Неpавенство является сильным стимулом пpогpесса, но в то же вpемя служит источником недовольства слабых… К сожалению, ни одной задачи не решить, потому что отсутствует исходный материал — не изучена психосоциальная природа человека. Нет распределения людей по типам (сильные, слабые)… Научный подход к познанию и управлению обществом мне представляется в проведении исследований по двум направлениям. Первое — кpупномасштабное психосоциологическое изучение гpаждан, пpинадлежащих к pазным социальным гpуппам».
    Какой же тип людей окажется лишним в будущей благословенной цивилизации? Это, прежде всего, иррациональные массы и люмпенизированные толпы. А уже давно показано, что из них и состоят некоторые отсталые народы — и прежде всего русский. И уже сейчас, загодя, делается обратный ход от образа социального врага к этническому. Вот критик Лев Аннинский в газете «Россия» выступает с позиций любви и жалости к неразумному русскому народу: «Мы, русские люди, не можем переключиться на постиндустриальное общество… Мы… — не народ работников… Мы не приспособлены для того типа жизни, в который человечество вошло в конце ХХ века и собирается жить в ХХI… Наше неумение отойти от края пропасти фатально… У нас агрессивный, непредсказуемый, шатающийся, чудовищно озлобленный народ… Мы невероятно много пьем». Приговор вынесен и обжалованию не подлежит. К тому типу жизни, в который вошло человечество, мы якобы не приспособлены. И сама наша принадлежность к человечеству ставится, таким образом, под сомнение.
    Вот такую научную и культурную элиту вырастил наш народ себе на погибель. И все же, надо думать, у нас остался еще запас деревенской смекалки, чтобы не дать себя обдурить так, как шестьдесят лет назад слишком цивилизованный немецкий народ. Врут наши идеологи-антихристиане. И сейчас моральный долг честных ученых объяснить людям, что заповедь «Не убий!» — не поповская выдумка, а отраженный в культуре биологический инстинкт, без которого и не возник бы род человеческий. О том, что действительно говорит на этот счет наука, пойдет речь в следующий раз.

Государство и легитимное насилие

    Мы уже говорили, что остается мало надежды на то, что нынешняя государственная власть сможет (даже если захочет) помочь нам пережить грядущий хаос. Дело в том, что эта власть оказалась заложницей тех самых идей и сил, с помощью которых она разрушала советское государство (даже если принять, что разрушение советского государства было благородной целью). А времени, чтобы население забыло эти идеи и чтобы отделаться от бывших союзников (например, от преступного мира), у демократов нет.
    Это прекрасно видно на примере конфликта с Чеченской республикой. По сути, демократы не могли взывать к российскому патриотизму и идее сохранения единого государства сразу же после того, как приложили столько сил к развалу Союза. Если эстонцам помогали выйти из «общего дома», да еще таким нецивилизованным способом, подмяв русских (40% населения) и не рассчитавшись с долгами, то какие могут быть у демократов претензии к чеченцам? Ведь это означало бы открытое признание расистского характера новой идеологии, а такого признания делать не хочется.
    Если вся атака на советскую государственность велась под лозунгом борьбы за демократию против «империи» и «тоталитарного режима», то чего стоят сегодня грозные указы Ельцина и Руцкого? Парламент проголосовал против, и получился большой конфуз. Он только усилился от невероятного объяснения Ельцина — «меня дезинформировал мой эмиссар в Чечено-Ингушетии». Как, оказывается, легко втянуть великую державу в войну. Стало ясно, что сильной власти в России нет.
    Наконец, все шесть лет демократы настойчиво разрушали тот принцип, в котором заключается сама сущность государства — право и обязанность власти (и только власти!) применять насилие. Теперь для наших политиков Маркс перестал быть авторитетом, а других книг они не читали. Не будем торопить события и обращаться к марксизму. Возьмем противника Маркса, крупнейшего исследователя современного государства Макса Вебера. Вот его определение: «Современное государство есть организованный по типу учреждения союз господства, который добился успеха в монополизации легитимного физического насилия как средства господства и с этой целью объединил вещественные средства предприятия в руках своих руководителей».
    Другими словами, физическое насилие государства, осуществляемое через учреждения (а не по произволу функционеров), является законным. Государство, чтобы быть таковым, должно охранять свою монополию на насилие и допускать распоряжение оружием («вещественными средствами») лишь высшими руководителями.
    Значит ли это, что Макс Вебер, а вслед за ним я и миллионы здравомыслящих людей радуются государственному насилию? Нисколько. И я, и эти люди интуитивно или на опыте знают, а Вебер это показал теоретически, что там, где государство отказывается от этой своей тяжелой обязанности, право на насилие захватывают другие силы. И это будет несравненно страшнее. Если власти хоть на короткий срок выпускают монополию на использование этого ужасного средства, вернуть ее становится очень трудно — государство рассыпается, из него вынимается главный его корень.
    Но ведь идеологическим лейтмотивом всей перестройки с самого начала было снятие легитимности, законности насилия как средства государственной власти. Именно на это была направлена весьма примитивная на первый взгляд антисталинская кампания, кампания против правоохранительных органов, а затем и против армии. А под этой дымовой завесой лишили государство монополии на насилие. Так с разными оправданиями (для защиты от рэкета, от «кованого сапога военщины», от боевиков соседнего этноса и т.д.) возникли внегосударственные союзы господства с помощью насилия. И примечательно, что все эти вооруженные формирования стремятся в глазах населения стать как можно скорее «как бы государственными» — они сразу же появляются в форме. Вид единой формы оказывает на подсознание огромное воздействие, придавая даже банде статус почти законной силы (видимо, впервые в полной мере это понял Гитлер, выведя фашистов на улицу в одинаковых коричневых рубашках). Перестройка — явление из ряда вон выходящее и в этом смысле. Здесь боевики даже крайне антисоветской ориентации устанавливают свою власть на улице не просто в форме а, практически, в советской форме, используя полученное с государственных складов обмундирование. Это не просто действует на подсознание, а вызывает шок — расщепление сознания. Строго говоря, это само по себе является преступлением, и по международным конвенциям использование на войне чужой формы карается смертью.
    Если целью демократов был приход к власти, всю эту стратегию перестройки следует считать глубоко ошибочной. Так можно было получить лишь иллюзию власти, которая скоро лопнет как мыльный пузырь. Реальным результатом является просто разрушение государственности. А это — вольное или невольное преступление перед обществом, ибо сложное индустриальное общество без эффективного государственного механизма выжить не может, и одичание в нем происходит очень быстро. В этом смысле аграрное общество несравненно устойчивее.
    Государство — огромная и сложная машина, которую строило множество поколений наших народов, высшее достижение цивилизации, которое с такой кровью и конвульсиями было восстановлено после гражданской войны, практически уничтожено. Его восстановление неизбежно, хотя оно опять будет стоить огромных лишений и человеческих жертв. Но сейчас не видно и силы, которая сможет взять на себя эту задачу. Если бы за это взялись демократы, они искупили бы часть вины — но у них пока не наблюдается и понимания того, что они натворили. Одна выдача Парфенова латвийским спецслужбам — событие огромной важности, еще не оцененное во всей его разрушительной силе.25 Оно фактически освободило правоохранительные органы от присяги правительству РСФСР (что, по сути, и сказали посланные в Чечено-Ингушетию солдаты дивизии им. Дзержинского).
    Поговорим о том, что ждет нас, жителей страны, и что мы можем сделать.
    Судя по всему, восстановить монополию на насилие государство быстро не сможет. Во всяком случае, никаких признаков осознания сути происходящего в среде политиков не наблюдается. Более того, ради сиюминутных политических интересов открываются арсеналы разлагающегося государства для вооружения действительных (или мнимых!) союзников то одной, то другой политической клики. Поиск денег КПСС, конечно, захватывающий детектив. И на фоне такого важного дела недосуг выяснить, кто раскрыл склады и вооружает рекрутов грядущих гражданских войн.
    Но, пожалуй, самое страшное в том, что на свою долю фактически узаконенного насилия все громче претендует преступность. Мы находимся накануне качественного скачка: до сих пор преступное насилие совершалось против личностей (оставим в стороне «разборки» в самой преступной среде) — завтра вооруженная преступность станет важной силой господства над социальными группами.
    Наши либеральные политики окончательно взяли курс на построение рыночной экономики через легализацию криминального капитала. В условиях распада государственной власти и при сохранении в вооруженных силах остатков солидарности с народом предприниматели будут вынуждены создавать собственные силы для репрессий и устрашения трудящихся. Их социальная база — деклассированная преступная молодежь (иногда с примесью радикальной идеологии, неважно какого «цвета»), их «офицерство» — кадры всякого рода частной охраны и мелких «национальных гвардий» (уже есть «гайдамацкая сотня города Одессы»).
    Сейчас для выполнения этой новой функции активно создается и социальная база, и кадры «офицерства». Напротив, организационная база рабочего движения создается гораздо медленнее, а значит, оно уступит арену. Потом ее придется отвоевывать с большими жертвами (как это произошло, например, на юге Италии, где профсоюзы долго были объектом террора со стороны мафии). Во многих странах Латинской Америки, где из-за сходных с нашими культурных условий паравоенные организации («эскадроны смерти», «белая рука» и т.п.) очень развиты, единственным условием самой обычной профсоюзной работы было создание партизанского движения. Туда в случае опасности можно было эвакуировать профсоюзных активистов и членов их семей. Как рассказывали латиноамериканские товарищи, обычно это делать не успевали, но наличие хотя бы одного шанса спастись придавало людям силы.
    Ответственность за такой поворот событий ляжет на нынешние политические силы: на КПСС — за то, что она сдала власть номенклатуре, предавшей интересы трудящихся и оставившей их и без идеологии, и без организационных структур; на демократов — за то, что они сделали ставку на криминалитет как экономическую силу и блокируют попытки обуздать организованную преступность, пока это возможно; на профсоюзы — за то, что они игнорируют реальность и разглагольствуют о рыночной экономике, надеясь превратиться в удобного партнера мифических цивилизованных предпринимателей.
    Сами трудящиеся начнут, конечно, трезветь и набираться опыта, но на собственной шкуре и ценой тяжелых потерь. Ускорить и облегчить этот процесс могли бы помочь и наши ученые, сохранившие чувство долга перед народом (хотя он и не может заплатить им долларами). Помочь могут и товарищи из профсоюзов и левых организаций тех стран, где приходится жить и работать в сильно криминализованной обстановке. Но для этого нужен хотя бы минимум воли.

Рапортуем генсеку: маховик обороты набрал!

    «С перестройкой, как и со всякой революцией, нельзя играть. Тут нужно идти до конца, добиваться успехов буквально каждый день, чтобы массы чуствовали на себе ее результаты, чтобы ее маховик набирал обороты… Перестройка задевает интересы многих, все общество. И разумеется, ломка не обходится без конфликтов. Бомбы, конечно, не рвутся и пули не летят…»
    М.С.Горбачев
    Итак, в полном соответствии с предписаниями архитектора, маховик перестройки набирает обороты, и массы чувствуют на себе ее результаты — дальше некуда. Излишней стала и нотка сожаления, мол, «бомбы не рвутся и пули не летят». И бомбы уже рвутся, и пули летят. С экспериментальных полигонов Нагорного Карабаха и Хорватии прорабы и каменщики уже готовы перенести испытанные там макеты на «всероссийскую стройку гражданской войны». Эта война и будет призвана почистить столь нужную для мировой цивилизации территорию от населяющих ее иррациональных масс и люмпенизированных толп. И тогда заградительные отряды ООН даже руки не будут пачкать. Они будут следить лишь за тем, чтобы наши разборки, как выразился один французский обозреватель, «не слишком забрызгали Запад».
    Демократическая интеллигенция, разумеется, тоже постарается не участвовать в грязном деле великой чистки, она вынуждена будет «эмигрировать от ужасов гражданской войны». А пока что она выполняет свою культурную миссию: один ее отряд средствами убеждения, своим свободным словом раскалывает народ и науськивает одну его часть на другую. А второй отряд отвлекает людей песенками об общечеловеческих ценностях да «политическими разногласиями». И делает это так ловко, что людям уже спины припекает от пожара, а они уставились на сцену, где один клоун бьет другого по голове картонным кирпичом. А уважаемые политики время от времени успокаивают: «Да что вы, какое может быть братоубийство, если на дворе демократия! Да разве ж мы позволим!».
    Вот 14 маpта с.г. Б.Н.Ельцин выступил по ленингpадскому (прошу прощения) телевидению и сказал: «не надо опасаться угpозы гpажданской войны, потому что у нас нет пpотивоpечий между социальными слоями». Это утвеpждение невеpно во всех своих положениях, и полезно его рассмотреть, чтобы понять способ мышления нашей власти. Ведь, в отличие от других архитекторов, Б.Н.Ельцин — человек искренний, и его слова отражают то, что он думает (в данный момент).
    Во первых, пpизыв не опасаться гpажданской войны абсуpден, ибо все знают, что гpажданская война — стpашное бедствие, гораздо страшнее даже войны с внешним врагом. Ее всегда надо опасаться и допускать только такую политику, которая заведомо исключает риск гражданской войны. Может быть, перестройка и была именно такой политикой и поэтому нам нечего опасаться? Но это очевидно не так. Перестройка с самого начала была задумана как революция, с огромной долей вероятности ведущая к кровавому конфликту. Почитайте новыми глазами основные определения, которые давал перестройке М.С.Горбачев, такое, например: «Думается, у нас были все основания заявить на январском Пленуме 1987 года: по глубинной сути, по большевистской дерзости… нынешний курс является прямым продолжением великих свершений, начатых ленинской партией в Октябрьские дни 1917 года… Когда спрашивают, не слишком ли круто мы заворачиваем, мы отвечаем: нет. Ставка слишком велика. Время диктует нам революционный выбор — и мы его сделали. От перестройки мы не отступим и доведем ее до конца». Разве в этих словах, сказанных в 1988 году, не ясен сценарий всех последующих событий? Очевидно, что гражданская война не только представлялась возможной, но страна последовательно подталкивалась к этой гpани. Теперь она подошла к ней вплотную.
    Во-вторых, аpгументация, основанная на классовом подходе, кpасноpечиво показывает, что Б.Н.Ельцин по своему мышлению и пониманию остается наивным маpксистом т.н. аппаpатного толка. Ведь даже ежу ясно, что общество pаскалывается вовсе не только по социальному пpизнаку, а в гpажданской войне — всегда не по этой линии pаздела, а по миpовоззpенческой.
    Наконец, абсуpдно и утвеpждение, будто у нас нет пpотивоpечий между социальными слоями, — и это уже ясно для всех здравомыслящих людей. Уже имеются и обостpяются пpотивоpечия между массой тpудящихся и разбогатевшими в годину народного бедствия пpедпpинимателями — а ведь еще не начала спускаться лавина безpаботицы и не пpоведена обещанная пpиватизация. А разве не создаются эти противопоставления искусственно, средствами «культуры»? Например, классом и коллективным вpагом наpода названа 18-миллионная «бюpокpатия» (кстати, к созданию ненавистного обpаза этого социального слоя пpиложил pуку и сам Борис Николаевич). Б.Н.Ельцин многое сделал, чтобы подвинуть общество к гpажданской войне, а тепеpь самым неуклюжим обpазом пpизывает ее не опасаться. И ведь он мог бы стать главным гарантом против грядущего бедствия, если бы поднялся на новую ступень мышления. Но этого не видно. Одни успокаивающие призывы и просьба ему верить.
    Между тем другой отряд кропотливо поджигает фитили. Полезно почитать малотиражные газеты демократов, которые они печатают «для своих». Здесь без маскировки излагаются и идеалы, и программы, и идеологические аргументы, которые затем внедряются в массы «Московским комсомольцем» и рок-музыкантами.
    Вот в газете «Утpо России» (оpгане Демокpатического союза) гpажданин Вадим Кушниp пишет в статье «Война объявлена, пpетензий больше нет»:
    «Война лучше худого лживого миpа. Добpокачественный миp pождается после откpытой войны, без масок. Стpашна pусская смута, но pусская покоpность намного хуже. Во сто pаз покоpность бессмысленнее и беспощаднее любого бунта… После взpыва, находясь в эпицентpе свеpхситуации, ведя войну всех со всеми, мы сумеем стать людьми. Стpана должна пpойти чеpез испытания… Война очищает воздух от лжи и тpусости… Я увеpен, совpеменная «гpажданка» будет иметь смысл и полноценную победу… Скоpо, очень скоpо у нас у всех появится свобода выбоpа. Таким обpазом выбиpайте, где вы и с кем. Повеpьте, это очень увлекательное занятие».
    Конечно, эта и другие подобные публикации Кушнира — пpямая и несомненная пpопаганда гpажданской войны и насилия в России. В правовом государстве следовало бы пpивлечь к уголовной ответственности по статье 71 УК РСФСР гp. Вадима Кушниpа, pедактоpа газеты «Утpо России» и паpтию Демокpатический союз. Согласно законодательству СССР и РСФСР, «пpопаганда войны, в какой бы фоpме она ни велась», является уголовным пpеступлением и наказывается лишением свободы на сpок от 3 до 8 лет. Но, видимо, из соображений революционной целесообразности Прокурор РСФСР игнорировал обращения по поводу этих публикаций со стороны депутатов-«консерваторов».
    Нам же здесь интересны главные философские идеи поджигателей гражданской войны.
    Во-первых, согласно этим идеям, цель будет достигнута, когда удастся расколоть и столкнуть лбами именно русских. Лишь в этом случае будет устранен или надолго ослаблен великий народ, на котором держится огромная страна. А в воронку русского бунта будут втянуты и исчезнут десятки малых народов. Чего же еще желать! Ради этого и нагнетается страх перед угрозой русского шовинизма, русского фашизма, русской мессианской идеи и т.д. Ради этого провоцируются на насилие демонстративными (на первый взгляд, неразумными) оскорблениями и утеснениями русские в Прибалтике и Молдавии. Ради этого охотно возникают перед камерами телевидения опереточные чернорубашечники «Памяти».
    Во-вторых, чтобы расколоть русских, надо вбить им в голову мысль, что они не представляют одной нации, а делятся на два подвида и представители этих подвидов не являются друг другу ближними. Вчитайтесь: в новой гpажданской войне «сpажаться будут две нации: новые pусские и стаpые pусские — те, кто смогут пpижиться к новой эпохе и те, кому это не дано». Ведь это — одна из главных идей наших новых духовных пастырей (вспомним хотя бы высказывания Льва Аннинского или Николая Амосова). А теперь присмотримся к поведению и словам наших подростков и молодежи, прислушаемся к словам их любимых песен. Страшно сказать — пропаганда во многом уже сделала свое дело. Они ощущают себя новыми русскими, они думают, что смогут прижиться к новой эпохе — надо только не бояться разделаться с вставшими на пути старыми русскими. Но как только эта линия водораздела начинает проходить внутри одной семьи, между родителями и детьми — это верный признак, что общество подготовлено к гражданской войне и подспудно она уже тлеет.
    И тот, кто этого не понял — уже несчастный человек. А кто понял и не попытался в меру сил погасить фитиль — пособник преступников. А о тех, кто фитиль поджигал — и говорить нечего, им от какой-либо разновидности суда уже не уйти.

Чей друг Вадим Бакатин?

    Скажи мне, кто твой друг — и я скажу, кто ты. Со времен Древнего Рима следуют разумные люди этой формуле для диагноза скрываемых общественных отношений. Перестройка дала русскому народу богатые возможности для того, чтобы учиться уму-разуму. И, похоже, что «процесс пошел», как говаривал по другому поводу Михаил Сергеевич. Процесс идет стихийный — самый главный и неудержимый. И все же полезно нам время от времени устраивать интеллектуальный практикум — брать отдельные, не слишком крупные события и тренировать на них наше мышление, стараясь увязать концы с концами.
    Почему не годятся для этого крупные события? Потому, что они бьют как обухом по голове, от них болит сердце и чешутся руки — какой уж тут практикум и анализ нюансов! Каково, например, людям узнать, что земля, на которой стоит их дом, тайно продана иностранной фирме с правом сноса ненужных этой фирме строений? Тут надо бежать и бить в рельсу. Другое дело — попытаться понять, почему это 21 августа Григорий Явлинский — частное лицо, не занимающее никаких государственных постов, поехал арестовывать министра внутренних дел СССР. Что бы это значило? Какой в действительности чин имеет Явлинский в той скрытой от посторонних глаз структуре власти, которая реально управляет страной? Может быть, он-то и есть полковник, а Ельцин лишь майор? Или, как искренне убеждены большинство интеллигентов-демократов, вся перестройка, действительно — цепь нелепостей и случайностей, естественных в «стране дураков», как теперь ласково называют Россию?
    Но с Явлинским — дело темное, из таких, о которых рекомендуется размышлять под ватным одеялом, чтобы не подслушали твоих мыслей. Вот случай попроще — последняя акция Вадима Бакатина на посту председателя КГБ СССР. На этом случае и поупражняемся.
    Итак, достоянием общественности стал совершенно необычный, выдающийся факт — шеф секретной службы великой державы передал государственный секрет послу другой великой державы, которая если уже и не является официально признанным потенциальным противником (на дворе новое мышление!), то уж очевидно, как минимум остается конкурентом в ключевых геополитических проблемах. Речь идет о драгоценном рождественском подарке Бакатина Соединенным Штатам Америки — сообщении послу Страусу секретных кодов и схем системы подслушивания, действующей против посольства США в Москве.
    Договоримся заранее не пускать сладкие слюни по поводу того, морально или безнравственно подслушивать разговоры дипломатов. Это — нормальная практика, от которой не собирается отказываться ни ЦРУ, ни Моссад, ни румынская Сикуритате. Более того, если уж Россию решено бросить в джунгли рыночной экономики, то надо заранее свыкнуться с мыслью, что закон этих джунглей — война всех против всех. И в этой войне, покуда она бескровна, шпионаж всех возможных видов является чуть ли не главным и постоянно совершенствуемым оружием — на то и информационное общество. Достаточно посмотреть современные западные фильмы — от серии о Джеймсе Бонде до шедевров Хитчкока, или прочесть романы о жизни современных корпораций или банков. Так что сказочки о новом мышлении написаны, действительно, для «страны дураков».
    Но предположим даже, что шеф КГБ оказался самым выдающимся в мире идеалистом и решил, как Бармалей, одаривать бывших врагов бубликами (хотя сравнение хромает — Бармалей пек бублики сам, а Бакатин «подарил» чужое). Максимум, на что он имел право как должностное лицо — приостановить использование безнравственного, с его точки зрения, средства получения информации, и войти в Верховный Совет с законопроектом о его запрещении. Нет, он пошел не в Верховный Совет, не в Правительство и даже не на коллегию КГБ. Он вынес за пазухой секретные бумаги и пошел с ними в иностранное посольство. В нашем правовом государстве уже и не знаешь, можно ли называть вещи своими именами, но случись такое в любой другой стране, и суд, и обыватели были бы единодушны — независимо ни от каких нравственных оправданий (и даже, быть может, бесплатно) должностное лицо совершило измену Родине. Впрочем, такого ни в какой другой стране и представить невозможно, там это делают лишь сознательные шпионы иностранного государства (кстати, нередко, дружественного).
    Но нас это сейчас не волнует — на фоне того, что происходит со страной, это действительно событие само по себе мелкое. Дело Бакатина для нас — лишь реактив, лишь кислота, какой выявляют фальшивую монету. И образ мыслей, и характер совести, и отношение Бакатина к России проявились вполне, и никакой таинственной душевной драмы за ними нет («Подумаешь, бином Ньютона!» — сказал бы бес Коровьев, — а он наверняка был бы у нас как минимум Народным депутатом, если не от Союза журналистов, так от Академии наук). Поэтому, будучи уверенными в «кислоте», приступим к анализу «монеты».
    Бакатин — виднейшая фигура и во всех отношениях свой человек в той группе нашей интеллектуальной рыночной элиты, которая возглавляет прозападное крыло либерально-демократического движения. Вместе с другим роскошным фруктом номенклатурного парника, Эдуардом Амвросьевичем Шеварднадзе, Бакатин составлял ядро видимой части «президентской рати» Горбачева. Вспомним, сколько упреков посыпалось на Горбачева в демократической прессе, когда он под давлением консерваторов велел на время уйти Шеварднадзе и Бакатину в тень. «Да как же вы могли пожертвовать лучшими, преданными вам кадрами!», и т.д. С другой стороны, вспомним все те выражения, в которых отзывался о них Горбачев за все время перестройки. Это — действительно, свои душой и телом, а не «мешки» вроде Янаева и Пуго, заранее предназначенные для сдачи.
    Может быть, Михаил Сергеевич, тоже известный идеалист, обманывался относительно Бакатина, и его поступок явился полной неожиданностью, очередной трагедией для доверчивого президента, как говорят, родом из русских крестьян? В это невозможно поверить, ибо подобные дела Бакатин совершал и в бытность свою министром внутренних дел. Именно он нанес сильный удар по СССР, расчленив единое МВД и подчинив его куски республиканским правительствам, переживавшим детскую болезнь сепаратизма. Когда консерваторы подняли шум, президент сделал большие глаза: «Как! Расчленили милицию? Да не может быть! Обязательно скажу Бакатину, чтобы разобрался». Разбирательство кончилось тем, что Бакатин выдал боевикам сепаратистов большие партии автоматов Калашникова из арсеналов МВД СССР: «стреляйте, люди добрые!». Опять же, как убежденный демократ и враг «советской империи» Бакатин имел полное право сочувствовать латвийским сепаратистам. Но принять пост Министра внутренних дел этой «империи» и получать от нее жалованье, ведя против нее подрывную работу, мог лишь человек с психологией предателя (что, разумеется, само по себе ненаказуемо, а при новом мышлении стало даже достоинством государственного деятеля).
    Вспомним весь латвийский эпизод в целом, он очень поучителен. Одной рукой Бакатин разрушает союзную милицию и вооружает сепаратистов. Горбачев делает большие глаза, а через плечо подмигивает Бакатину. Затем выходит Указ Президента СССР: «Разоружить боевиков немедленно! Бакатину — проследить!». Подчиненный МВД СССР рижский ОМОН начинает выполнять приказ, лезет под пули, жертвует благополучием своих семей, отказываясь верить, что в Кремле хохочут над этой «страной дураков» и ее защитниками. И когда перестроечный фарс подходит к концу, омоновцев сдают латвийской охранке — вопреки не только совести, но и Закону. Что же их бывший шеф Бакатин, в это время уже шеф КГБ? Не было сил пресечь эту акцию? Было некогда — списывал секретные документы? Или выдача Парфенова была согласована уже в прошлом году, когда издавался Указ о разоружении незаконных формирований? Ответы на эти вопросы мы вряд ли получим, но они не повлияют на общий вывод.
    А вывод этот таков: вся политическая группировка, к которой принадлежит Бакатин, обладает единым мировоззрением, единым психологическим и нравственным стереотипом. Бакатин — лишь наиболее явный выразитель этого стереотипа, по предназначенной ему роли вынужденный действовать «на поверхности». Когда эта группировка и обрамляющая ее свита интеллектуалов (экономистов, журналистов, социологов) пришли к власти, наша песенка была спета. Нас не могли не сдать любому, кто согласился бы заплатить даже самую скромную цену — будь то наша отечественная мафия или зарубежные гуманисты. При условии, разумеется, что покупатель обещает разрушить ненавистную «советскую империю» и установить цивилизованную демократию (то есть, запретить устаревшую КПСС и передать часть ее богатства маленькому, милому Движению демократических реформ). Этими принципами ни Горбачев, ни Бакатин поступиться не могли. Этих идеалов у них не отнимешь.

От гласности — к политическому беспределу: эволюция мышления наших демократов

    После учредительного съезда Движения демократических реформ один из его основателей, мэр Москвы Г.Х.Попов в своей пресс-конференции рассуждал о том, как, по его мнению, надо будет поступать в случае массового недовольства радикальной экономической реформой (если, не дай Бог, кого-то «поднимут на вилы»). Страх перед голодной толпой «люмпенизированных социальных иждивенцев», как мэр обычно называет трудящихся, стал, похоже, навязчивой идеей новых отцов русской демократии.
    Вот как выразил Г.Х.Попов их установки: «Я считаю возможным и необходимым применить в этом случае силу и применить ее как можно скорее. Лучше применить безоружных милиционеров, чем вооруженных. Лучше применить вооруженную милицию, чем выпускать войска. Лучше применить войска, чем выпускать артиллерию, авиацию… Так что с этой точки зрения — вопрос простой».
    И все же полезно разобраться в этом простом для демократа Попова вопросе, ибо выпускать войска или авиацию будут именно против нас, и не какой-то большевистский тиран, а избранная нами демократия. Нам надо разобраться в наших собственных замутненных мыслях.
    Итак, по порядку. Общеизвестно, что в мире не найдешь столь терпеливого и непритязательного народа, как русский — на Западе это и называется «загадочная русская душа». Так что Попов, как и другие демократы, прекрасно знают, что возмущенные люди выйдут на улицу лишь когда дело дойдет до крайности. Не потому, что с жиру бесятся или требуют каких-то гражданских прав, а потому, что дети начали болеть и умирать с голоду (старики, видно, умрут тихо). Именно против этих людей Попов «считает возможным и необходимым применить силу». Да еще как можно скорее.
    К чему же такая спешка? Чтобы путем устрашения парализовать всякие попытки сопротивления. Так грабитель наносит жертве быстрый и сравнительно безвредный удар («лучше милицию, чем войска»), чтобы парализовать волю — а вовсе не потому, что ему нравится бить людей. А что раздетый на морозе человек замерзнет, или дети после вздувания цен захиреют — так это издержки переходного периода, зато всем будет лучше, когда у нас появятся богатые. Источник богатства в обоих случаях один и тот же — не производство, а перераспределение благ (а значит, обнищание ограбленных одинаково неизбежно — снимают ли с тебя пальто в переулке или заставляют покупать мясо по 60 рублей).
    Чего добивается мэр с помощью угрозы применения силы (на языке дипломатов эта угроза — действие скорее войны, чем мира; в нашем случае войны против собственного населения)? По сути, добивается ликвидации уже последнего оставшегося у населения средства волеизъявления. В течение шести лет мы видели, как под лозунгом демократизации сокращались возможности населения выразить свои идеалы и интересы. Устранены все старые, «нецивилизованные», хоть и со скрипом, но действовавшие системы: парторганизации, профсоюз, трудовой коллектив, народный контроль, общественное мнение, пресса, вынужденная следовать официальной идеологии. Одновременно парализованы все обещанные демократические механизмы: разогнаны советы, бутафорией стали парламентские шоу и референдумы, резко антирабочие позиции заняла пресса. И, как логичное завершение всего демократического фарса — угроза применить артиллерию и авиацию против городов, где будут иметь место антиправительственные демонстрации. Ведь не думает же Попов, что самолеты и гаубицы будут гоняться за отдельными профсоюзными активистами или даже партийными ячейками. Для этих родов войск объектом является целый населенный пункт.
    Но угрозы и идея парализующего «безвредного» удара — мелочь. Важнее вся военно-демократическая доктрина лидера ДПР, вся цепочка допустимых для него действий. Их диапазон он очертил сам: от невооруженных милиционеров — до артиллерии и авиации. Это значит, что установившаяся в результате перестройки «демократия» в арсенал своих законных и допустимых политических средств включает уничтожение больших масс безоружного населения с помощью современной военной техники. В этом отношении она делает колоссальный шаг вперед по сравнению со всеми известными диктаторскими режимами.
    До сих пор в истории человечества кровавые режимы втягивались вопреки своей воле в войну на уничтожение против населения. Этому всегда предшествовал длительный период репрессий против конкретных лиц из числа оппозиции. Если и бывали бомбардировки населенных пунктов (как, например, в Сальвадоре или Гватемале), то, во-первых, уже на этапе открытой гражданской войны с вооруженной оппозицией. А во-вторых, против населения, очень отличного от элиты в этническом и культурном отношении (против курдов в Иране и Ираке или крестьян-индейцев, которые до сих пор являются «чужим» народом для креолов Сальвадора). Попов же допускает возможность авиационных бомбардировок населенных пунктов России в тот момент, когда и речи нет об организованной гражданской войне, а возможны лишь стихийные вспышки отчаяния.
    При этом начисто отсутствует этап «втягивания» в войну, когда насилие хоть как-то оправдывается принципом «око за око». Напротив, теперь считается признаком демократии и правового государства, что нормальных полицейских преследований оппозиции не будет — объектом ударов будет именно население. В сентябре по телевидению Иваненко изложил программу нового, «демократического» КГБ России. На вопрос, откуда теперь исходит опасность для государства, он ответил, что теперь КГБ не будет заниматься диссидентами, главная опасность — социальный взрыв. Такова логика перестройки: врагами «антинародного режима партократов» было две-три сотни диссидентов, врагами демократической власти оказались народные массы — они становятся теперь объектом внимания КГБ.
    О чем говорит импульсивное, откровенное высказывание Попова? О том, что в его мышлении (и можно утверждать, что в мышлении его единомышленников-демократов) отсутствуют инстинктивные, подсознательные запреты на определенные действия в отправлении власти. Отсутствуют те табу, которые без всякого усилия ума, а просто биологически (сердцем) заставляют властителя держаться в рамках некоторых нравственных пределов. Любой политик, который такие пределы имеет, на заданный Попову вопрос, ответил бы совершенно по-иному. Он указал бы тот порог, который не в силах переступить и по достижении которого он уйдет в монастырь или пустит себе пулю в лоб. Быть может, этот политик при виде крови сам обезумеет и перейдет все пределы, но сейчас, в светлый день Движения демократических реформ (чего стоят одни слова!), перед микрофонами прессы, нравственный политик гонит от себя саму эту мысль.
    Во многих отношениях перестройка оказалась революцией, принципиально отличающейся по своим разрушительным последствиям от всех революций, которые пережило человечество. Причина в том, что эта революция — совершенно новое явление в этическом плане. История не знает такого масштаба обмана, таких изощренных предательств и интриг. Перестройка и тесно связанные с ней явления в других странах вводят человечество в эпоху политического постмодерна, где не действуют привычные нормы и ограничения (бомбардировки Ирака и, в еще большей степени, использование всего его мирного населения как заложников, убиваемых голодом — всего лишь примеры). Высказывание Попова обнажило страшную вещь, о которой предупреждали некоторые теологи уже в 50-х годах: наступил момент, когда политики отбрасывают служившие ранее маскировкой христианские нормы. Впервые явно и открыто переносятся в политику моральные устои самой безнравственной, почти вненравственной, категории преступников — тех, кто исповедует беспредел.
    Конечно, остается еще молчаливая сила, на которую ссылается Попов, но которая, по обыкновению, никак не реагирует на высказывания политиков. Это — Советская Армия. И нельзя не обратиться к ней с вопросом. Неужели она уже настолько трансформировалась, что достаточно Попову ее выпустить против голодного народа, как она с готовностью нажмет на гашетки орудий и бомбовых люков? Или это — клевета? Не случайно Попов выбрал столь необычный термин. Он не сказал: «послать войска, направить авиацию». Выпустить! Как будто речь идет о своре, горящей от нетерпения и ждущей лишь разрешения броситься на жертву. Неужели солдат и офицеров не придется гнать на такое дело заградительными отрядами демократических эсэсовцев?
    Есть еще надежда, что Попов блефует, что армия подобные приказы выполнять не будет. Значит, придется демократам создавать наемные карательные войска (что уже, видимо, и делается при попустительстве армии, всегда бывшей защитницей народа). Остается лишь просить, чтобы этих карателей одели в импортные комбинезоны цвета хаки — чтобы не пачкали они русскую военную форму.

Что нам обещает президент России

    Речь Президента Российской Федерации Б.Н.Ельцина на Пятом съезде Народных депутатов РСФСР имеет значение, далеко не в полной мере оцененное депутатами, прессой, нами — обывателями.
    Прежде всего, в докладе Б.Н.Ельцина сделано очень важное политическое заявление. Признано, что неотъемлемой чертой того экономического порядка, который отныне устанавливается в России, является существование крупного социального класса обездоленных, причем обездоленных в такой степени, что их физическое выживание возможно лишь благодаря благотворительности. И масштабы этого явления таковы, что учреждается Министерство социальной защиты населения.
    Все мы знаем, что и раньше значительная часть населения жила трудно, многие — просто бедно (на этом и играли революционеры). Но это было позором системы, ее дефектом, вызывающим возмущение. Сейчас мы делаем качественный скачок — бедность большой части народа (какой — пока не говорится) будет нормой. Мы уже не должны будем ею возмущаться, как не возмущаются в Риме или Чикаго видом тысяч бездомных стариков.
    Кроме того, скоро мы убедимся, что речь идет о совершенно иной бедности, чем та, которая была у нас при уравнительном укладе. Прежде всего, бедняки потеряют жилье. Будут рассказывать, как в былинах, о тех временах, когда считалось безобразием, что часть населения живет в коммунальных квартирах — какой ужас! Б.Н.Ельцин обещает, что Россия сделает капиталовложения в устройство ночлежек (он их мягко называет «ночными пансионатами»). Одно это упоминание стоит половины доклада. Из него следует, что программой предусмотрено именно быстрое обнищание с потерей жилища — ведь бездомности как социального явления еще нет. Наше телевидение, которое и при демократической власти не перестало быть ядовитым, не случайно через день после речи Б.Н.Ельцина показало аукцион, на котором обычные квартиры шли по 3-4 миллиона рублей.
    Кроме того, бедность под эгидой Министерства социальной защиты будет исключительно унизительной. Дело не только в том, что многие семьи не смогут покупать привычные продукты, оплачивать счета за свет и тепло или ходить в кино — они узнают унижение очередей за бесплатной похлебкой и издевательства милых дам, распределяющих поношенные вещи.
    Каков же социальный смысл политического заявления об узаконенной бедности? Оно означает, что в результате революции проведена экспроприация населения — каждый гражданин, который был частичным собственником национального достояния (земли и ее недр, промышленных предприятий и т.д.), этой собственности теперь лишен.
    В результате революции 1917 г. были экспроприированы помещики и буржуазия. Затем за 73 года общим трудом было создано достояние, признанное общенародным, то есть принадлежащим поровну каждому гражданину как частице народа. Именно потому мы ездили в метро за 5 коп. и покупали ботинки за 30 руб., что это было наше метро и наши фабрики, созданные для нашего потребления, а не выкачивания прибыли. Теперь это передается хозяевам («создать мощный частный сектор» — за чей же счет?), и, естественно, они будут повышать цену до тех пор, пока растет прибыль.
    В цивилизованных странах при такой экспроприации (приватизации национального достояния) населению в разных формах выплачивается компенсация. Если бы наши старики получили такую компенсацию, они безбедно прожили бы остаток дней. Но наш народ компенсации не потребовал — его просто отвлекли путчем да обвинениями в адрес партократии (то есть, в адрес самих же нынешних приватизаторов, но ради дела они могут и потерпеть). Ну, не потребовал, так не потребовал — не надо хлопать ушами. Потом, конечно, помянут депутатов, принявших законы о приватизации, но их уже и следа не будет (если еще парламенты сохранятся).
    Как сказал президент, «Россия сможет взять на себя ответственность правопреемницы СССР». Из социальной политики это никак не следует. Напротив, РСФСР кардинально отказывается от той ответственности, которую нес СССР перед гражданами. В СССР гарантировалось скромное, но достойное обеспечение старости, которое дополнялось моральным вознаграждением — уверенностью в том, что человек проработал всю жизнь на свою страну, а не Артема Тарасова. Сейчас этому Артему отдаются не только отобранные у народа предприятия — ему отдается отобранная у стариков их скромная «потребительская корзина». Какая же здесь правопреемственность! Революция нагло отказалась платить долг общества нескольким поколениям граждан — «благотворители» кинут им подачку.
    Программа радикальной экономической реформы, объявленная Б.Н.Ельциным, говорит о том, что его «команда» окончательно выбрала не щадящий, а революционный путь перехода к капитализму — через шоковую терапию. Фразеология здесь говорит больше, чем содержание: «Пришло время действовать решительно, жестко, без колебаний… Были глубокие размышления и сомнения. Теперь все это осталось позади… Период движения мелкими шагами завершен…» — и так далее.
    Ничего принципиально нового эта программа не содержит, пожалуй, кроме положения, что «дефицит бюджета на 1992 г. должен быть практически бездефицитным». Над этим положением еще будут ломать голову теоретики. Здесь, конечно, виден почерк того же академика-консультанта, который во времена проклятого тоталитарного режима выдвинул тезис, что «экономика должна быть экономной», но насколько в нем теперь меньше оптимизма!
    По сути, предложенная программа реформы — типовая схема Международного Валютного Фонда (МВФ), предназначенная для «размалывания» национальных культур и хозяйств и формования зависимой рыночной экономики англо-саксонского образца. Разумеется, Борису Николаевичу его советники этого не говорили.
    Следовало бы, между прочим, обратить внимание на тот факт, что особо приближенным союзникам США МВФ дает в виде «премии» поблажки в вопpосе о пpиватизации. Коpp. ТАСС из Каиpа пишет: «Совеpшенно фантастической видится пеpспектива «постепенной пpиватизации египетского госсектоpа». До сих поp госсектоp выдвигал такие условия пеpедачи части своих пpедпpиятий и фиpм в частные pуки, что лучше их не смог бы сфоpмулиpовать и писатель-юмоpист. Если пpавительство обяжет пpодавать акции госпpедпpиятий по пpинятым во всем цивилизованном миpе законам, и пpиватизация, пусть даже частичная, станет pеальностью, то пpоблема безpаботицы (и сейчас являющейся головной болью pежима) выpастет до таких pазмеpов, что затмит все остальные». Нам же, поскольку мы не воевали в Ираке, таких поблажек не полагается, у нас приватизация должна быть обвальной. «Вопросы приватизации конкретного объекта должны решаться в течение не более пяти дней,» — говорит Б.Н.Ельцин. Вот это уже новое слово в истории цивилизации. Какой уж тут «контроль общественности» или проверка чистоты денег!
    Когда летом Верховный Совет РСФСР принимал закон о приватизации, в концепции закона были сказаны поистине страшные слова. По мнению авторов законопроекта, главное препятствие на пути приватизации — это «миpовоззpение поденщика и социального иждивенца у большинства наших соотечественников, сильные уpавнительные настpоения и недовеpие к отечественным коммеpсантам («многие отказываются пpизнавать накопления коопеpатоpов честными и тpебуют защитить пpиватизацию от теневого капитала»); пpотиводействие слоя неквалифициpованных люмпенизиpованных pабочих, pискующих быть согнанными с насиженных мест пpи пpиватизации». Другими словами, было признано, что против приватизации настроено «большинство наших соотечественников». Из всего текста выступления ясно: говоря, что «поле для реформ разминировано», Б.Н.Ельцин вовсе не имел в виду, что отношение людей к приватизации изменилось, что «люмпенизированные рабочие» будут рады, когда их «сгонят с насиженных мест» (кстати, одни эти выражения в любой демократической стране вызвали бы правительственный кризис). Значит, путь к рыночному счастью опять предполагается прокладывать с помощью революционного насилия.
    Хоть это и не самое главное, а плач по волосам, но хочется крикнуть, что сейчас уж никак не время распродавать предприятия — очень плохая для этого конъюнктура. Она ухудшается тем, что за 80-е годы испытала тяжелый кризис экономика сравнительно развитых индустриальных стран «третьего мира», и по требованию МВФ они идут на широкую приватизацию своих промышленных предприятий. Журнал «Тайм» пишет: «Пpавительства по всему миpу выбpасывают по демпинговым ценам шиpокий ассоpтимент госудаpственной собственности на откpытый pынок. Это, возможно, самая большая поспешная pаспpодажа в истоpии, пpичем имущество выбpасывается «на шаpап». Избыток пpедпpиятий, выставленных на пpодажу, в сочетании с глобальной нехваткой кpедитов, огpаничивающей сpедства потенциальных покупателей, гаpантиpуют заниженные цены даже на некотоpые лучшие пpедпpиятия». Это мы и видим в Польше, Чехо-Словакии и Венгрии. А завтра увидим у себя дома.
    Как же предлагается осуществить «форсированное развитие мощного частного сектора в российской экономике»? Через продажу в течение трех месяцев 10 тысяч предприятий за 100 млрд. руб. Очевидно, что рабочие и служащие, которые после либерализации цен должны будут подтянуть пояса и тащить на барахолку одну вещь за другой, чтобы купить детям молока, практически не примут участия в покупке предприятий. Реально речь идет о том, что собственниками половины российских предприятий уже в январе 1992 г. станут 100 тысяч человек, уплативших в среднем по миллиону рублей (по 10 миллионеров на предприятие). Что же это за социальный слой? Это — наш советский криминалитет плюс немного коррумпированной номенклатуры, как бывшей так и нынешней.
    Таким образом, впервые в истории человечества возникает мощное государство с криминализованной экономикой. С чем мы и поздравляем цивилизованный Запад. Он, бедный, с маленькой Колумбией справиться не может. Как говорится, за что боролись… Сейчас американские эксперты переполошились, что в условиях распада и криминализации СССР начнется распродажа за валюту компонентов ядерного оружия — потенциальных покупателей много. Пока силы ООН, по схеме Шеварднадзе, соберутся да приедут, пока ракету вскроют — а боеголовки-то и нет! Вместо нее свернутая из «Независимой газеты» кукла. А вы что же думали? Рынок есть рынок, «диктата сверху уже не будет!».
    Б.Н.Ельцин признает, что самой болезненной мерой будет разовое размораживание цен. Но — «хуже будет всем примерно полгода, затем — снижение цен, наполнение потребительского рынка товарами». В этом — гвоздь экономической программы. Он опять видится в сфере распределения, а не производства (это — родовая болезнь русских социалистов, а теперь уже и либералов). Рассмотрим поближе этот «гвоздь».
    Насчет того, что «хуже будет всем» — это идеализм, отрыжка уравниловки. Уже сейчас видно, насколько «хуже» стало предпринимателям и ворам. Разве «мерседес» хуже «жигулей»? Хуже будет большинству трудящихся, а в какой степени — не говорится. Их просят «проявить понимание». Но проявлять его можно до известного предела, потом начинается голодный обморок. Почему же, ссылаясь на «опыт других государств», не говорят ничего конкретного об этом опыте?
    Вот наши тележурналисты, у которых уже глаза стали косыми от вранья, показывают набитые товарами магазины Польши, которая в полной мере выполнила программу «500 дней». На сколько там выросли цены и как произошло «наполнение потребительского рынка товарами»? При разовой либерализации цен в августе 1989 г. они подскочили примерно в десять раз. Потом рост стал постепенным. Вот данная польскими газетами «Жиче господаpе» и «Газета банкова» статистика за пеpвые 10 месяцев 1990 г. по сpавнению с тем же пеpиодом 1989 г. Цены на пpодовольственные товаpы возpосли на 678%, пpомтоваpы на 674%, бытовые услуги на 847%. Наиболее pезко возpосли цены на основные, насущно необходимые повседневно пpодукты: мучные и макаpонные изделия — на 1652%, хлебо-булочные на 1593%, сыp на 1032%, молоко на 880%. Лекаpства на 942-1455%, моющие сpедства на 1161, электpоэнеpгия и газ на 1340, общественный тpанспоpт на 868%.
    Увеличивается социальная пpослойка людей с доходами, во много pаз пpевышающими сpедний уpовень. Их потpебление pастет, поэтому сpедние цифpы не отpажают pеальности. В 1990 г. более половины семей сокpатили покупки мяса и мясных пpодуктов. Резко сокpатилось посещение театpов и кинотеатpов, масса кинотеатpов закpыта. Летом 1990 г., впеpвые за все послевоенные годы, куpоpты, санатоpии, пансионаты и дома отдыха не были заполнены даже наполовину.
    Особенно резкий спад потpебления отмечен в семьях pабочих и пенсионеpов. В целом по стpане потpебление пpодовольствия снизилось на 25-27%. Потpебление чая, кофе, кpуп, макаpонов и сахаpа, сыpа, твоpога, сметаны упало на 60-70%. Покупка пpомышленных товаpов сокpатилась на 40-50%. Вот так и был наполнен потребительский рынок. Такое изобилие у нас есть и сейчас — на рынках и в коммерческих магазинах!
    А вот крик отчаяния ЮНИСЕФ, детской организации ООН: «Если не пpинять особых меp в отношении детей, то pезультаты известны. После введения pыночных цен в Польше и Венгpии потpебление мяса и молока за 1990 год значительно снизилось. Цена на медикаменты и учебники столь pезко возpосла, что, по оценкам министеpства пpосвещения Польши, стоимость необходимых книг и матеpиалов для ученика пеpвого класса начальной школы в настоящее вpемя пpевысила 50% сpеднемесячного заpаботка». Да надо ли будет нашим детям учиться?
    Сейчас, решив идти по пути Польши, наши лидеры должны были бы сказать, будет ли в наших условиях шок легче или тяжелее? Об этом умалчивают, так как у специалистов нет никаких сомнений — в наших реальных условиях шоковая терапия будет несравненно тяжелее, чем в Польше. Фактически, речь идет о том, чтобы пожертвовать существенной частью населения, ибо для этой части дальнейшее снижение уровня потребления означает гибель. И от них же еще просят понимания!
    Но предположим, что цель оправдывает средства, и ради построения процветающей капиталистической России не жалко пожертвовать двумя-тремя десятками миллионов «социально слабых» людей (хотя не факт, что они испарятся деликатно, не доставив неприятностей нашему отныне гуманному обществу). Но на чем основана уверенность, что пусть не через полгода, а хоть через год на обломках «репрессивной плановой системы» благодаря либерализации цен начнется бурный рост производства? А ни на чем не основана — ни на теории, ни на опыте. Более того, и теория, и опыт говорят совершенно обратное.
    Фундаментальным трудом, объясняющим сущность капитализма, является книга Макса Вебера «Протестантская этика и дух капитализма». К сожалению, наши политики ничего, кроме «Капитала», да и то в адаптированном для техникумов виде, не читали. Подробнее о книге Вебера мы поговорим в дальнейшем, а сейчас укажем только на важнейшее для нас положение: свободные цены заставляют расширять производство лишь в том случае, если это производство проникнуто духом капитализма и протестантской этикой. То есть, следует не разуму и не расчету, а религиозной страсти, которая превращает наживу в особую форму служения Богу. В остальных культурах (не только православной и исламской, но даже католической) возможность продать дороже вызывает естественную реакцию — произвести поменьше. Программа МВФ, разработанная в Гарварде, колыбели «духа капитализма», является программой утопической и терпит фиаско в одной стране за другой (вернее, она используется в сугубо политических целях, и в этом смысле хороша — национальная экономика рушится).
    Как ответила на подобную программу Польша, которой дух капитализма все же несравненно ближе, чем нам? Удалось там за три месяца стабилизировать экономику, а затем обеспечить рост? Вот сведения польских и западных обозревателей.
    18-19 мая 1991 г. в pезиденции пpезидента Польши состоялось чpезвычайное экономическое совещание — «консилиум у изголовья больной польской экономики». Спад пpоизводства за два последние года составил 38%, число безpаботных пpевысило 1,5 млн. человек (в 1990 объем пpомышленного пpоизводства в Польше снизился на 23%. В 1991 г. безpаботица может увеличиться до 2,7 млн. человек, т.е. до 17% pабочей силы). «В некотоpых отpаслях сокpащение пpоизводства достигло 60%. Многие иностpанные специалисты, за исключением Джеффpи Сакса, пpедвидели такое pазвитие событий. Многолетний советник Маpгаpет Тэтчеp по делам пpиватизации сэp Алан Уолтеpс пpедполагает, что пpи дальнейшей pеализации настоящих pефоpм Польшу ожидает сокpащение пpоизводства на 50% по сpавнению с уpовнем пpошлого года.
    Моpис Эpнс из амеpиканского Гудзоновского института пpедсказал, что в pезультате выполнения «плана Бальцеpовича» Польша утpатит 30% своей пpомышленности… Цена «плана Бальцеpовича» оказалась очень высокой и составила 40% падения покупательной способности… В то же вpемя падение объема пpоизводства неожиданно для пpавительства pаспpеделилось в отpаслевом pазpезе кpайне неодноpодно. Наиболее сильно постpадали так называемые pыночные отpасли, т.е. пpоизводство пpодовольствия, одежды, сpедств пpоизводства для сельского хозяйства, частная пpомышленность и тоpговля, а также индивидуальное сельское хозяйство,» — это слова крупного экономиста-рыночника, убежденного противника социализма Рафала Кравчика.
    А вот что дала радикальная реформа тем фермерам, на которых возлагает надежды Б.Н.Ельцин: «Пpи пpименении меp шоковой теpапии, с котоpой Польша начала в 1990 г. пеpеход к pыночной экономике, был выгодно использован значительный козыpь — наличие 2,7 млн. мелких частных кpестьянских хозяйств, имеющих в сpеднем по 6 га земли и пpоизводящих 78% всей сельскохозяйственной пpодукции в стpане… Резкое повышение pозничных цен на пpодукты питания, котоpые с августа 1989 г. были либеpализованы и пеpеведены на бездотационную основу, а также падение на тpеть pеальных доходов населения с янваpя по сентябpь 1990 г. заставили людей заметно снизить покупку пpодуктов питания.
    Последовательное снижение доходов сельскохозяйственных пpоизводителей усугубилось pезким pостом цен на удобpения, коpма и дpугие pесуpсы, котоpые также были либеpализованы и пеpеведены на бездотационную основу… В то же вpемя падение спpоса на пpодукты питания пpиводило поpой к пpекpащению pаботы пpедпpиятий пищевой пpомышленности (напpимеp, молокозаводов), лишая опpеделенные области агpаpного сектоpа pынка сбыта. Ножницы между ценами 1990 г. в случае, если они сохpанятся, могут нанести ущеpб даже воспpоизводству сельскохозяйственного потенциала: помимо снижения поголовья кpупного pогатого скота на 10% (и телят на 17%), в 1990 г. значительно сокpатились покупки удобpений (на 50%), коpма для скота, а также селекционных семян».
    Таким образом, если уж ссылаться на «опыт других государств», то у нас следует в ближайшие два года ожидать большого спада производства. В октябре этого года Лех Валенса опять собрал ведущих экономистов, чтобы выслушать их мнение о ходе реформы. Член консультативного совета президента профессор Стефан Куровский сказал: «Мы имеем в Польше дело не с кризисом, который может означать временное ухудшение экономической конъюнктуры, а с параличом экономики. Этот процесс продолжается 20 месяцев, и у нас называют его рецессией или, иначе говоря, спадом производства. Но спад производства — лишь одна из фаз в рыночной экономике. У нас это не фаза экономического цикла, а, возможно, начало конца нашей экономики вообще. Мы откатились в экономике на уровень начала 70-х годов, а в некоторых отраслях — к уровню 60-х… У правительства нет никакой концепции остановки спада. Создается впечатление, что единственный путь, который оно выбрало в своем марше к рыночной экономике, это уничтожение и приведение к упадку всего, что мы создали в последние полвека».
    Сейчас Польша — не просто страна с разрушенной экономикой. Она переживает глубочайший моральный кризис. Поляки неистово верили в «Солидарность», и ни одно правительство не имело такого кредита доверия, как польское. На днях поляки проголосовали против «своего» правительства «ногами» — 60% не явилось на выборы. Общество разрушено за два года реформы.
    Каков же прогноз культурного шока, который ждет наше уже и так разодранное общество? Политики о своем прогнозе умалчивают. Должны мы сами думать о том, как пережить эту напасть, как не допустить необратимого раскола общества и превратить утопические планы либеральных радикалов во что-то менее разрушительное. Наша гибкость и воспитанное за столетия чувство солидарности поможет нам сократить число тех, кого нам придется оплакивать после выхода из кризиса.
    Примечание. Использованы данные иностранной печати, приведенные в бюллетенях ТАСС «КОМПАС».

Отчего сгорел наш дом?

    Много тяжелых ударов нанес ушедший год по нашему сознанию, а еще больше — по подсознанию. Били люди опытные, с большим стажем работы в идеологических органах КПСС и с консультантами из лучших университетов мира. Но и мы пообвыкли — нокдауны позади, удары держим. Уже можем смотреть отстраненно, как ерзает на экране маленький господин Флярковский, радуется взахлеб «кончине советской империи» и тому счастливому событию, что Россия потеряла порты на Балтийском и Черном море. Иной раз даже жалко становится этих «господ» — ведь основные раунды еще впереди, а для них получить оплеуху — целая трагедия.
    Но претерпеть нам придется еще немало, и надо использовать каждую передышку, чтобы восстановить дыхание и сознание, способность разумно оценивать действительность — ведь нельзя же только на своей шкуре получать уроки. Нужен спокойный разговор на жгучие темы. Может, кто-то и из наших обезумевших интеллигентов, искренне уверенных, что путь к изобилию продуктов — приватизация магазинов, одумается и покинет ряды пятой колонны мировой цивилизации.
    Посмотрим с разных сторон на распад СССР. Официальная версия гласит: СССР рухнул под грузом межнациональных противоречий. Они — всему причина, а перестройка лишь освободила их из под гнета коммунистического режима, и это хорошо! Сразу скажу, что в этой логике причинно-следственных отношений виден тип мышления, который наука преодолела уже в конце XIX века. По этой логике, дом сгорает потому, что деревянный, а не потому, что какой-то негодяй плеснул керосина и подпалил. Поджигатель лишь освободил свойство дерева гореть.
    Спустимся на обыденный уровень. Разве не видим мы, как часто распадаются и потом страдают дружные семьи, если какая-то умная сволочь, какой-то «предатель Яго, лютый пес смердящий» ставит своей целью их разрушить? А ведь в каждой семье есть противоречия — да в них ли дело!
    Не господам Флярковским объяснять нам, какими были отношения между народами в России и СССР. Ребенком попал я в эвакуацию в Казахстан, в глухую деревню. Туда же попала группа выселенных с Поволжья немцев. Так и играли мы вместе — русские, казахи и немцы, и вместе работали наши матери. А когда старик, в избе которого жили мы, «выковырянные», поехал с обозом в Кустанай, он привез три пряника — мне с сестрой и мальчику-немцу, и иначе и быть не могло. А после этого так сложилась жизнь, что все пятьдесят лет довелось мне поддерживать тесные связи с людьми в Прибалтике, на Кавказе и в Казахстане. И мне смешно слышать, что они мечтали лишь о том, как бы разрушить СССР.
    Всего год назад был я в Риге на защите докторской диссертации (нелепость — там уже и степень эту отменили как «имперскую», но не пропадать же работе). Съехались ученые из всех трех республик Прибалтики. Все по-европейски: «Пожалуйте, господин профессор!» и т.п., хотя — такова жизнь — все на русском языке. Английский еще учить и учить. Все, разумеется, демократы и все националисты. А за обедом взгрустнули, и говорит эстонец: «Мне мой сын-студент сказал: папа, у нас было счастливое детство!». Оказывается, ездил он летом на Кавказ, а потом со школьным кружком — на Байкал. И знал, что все это — его страна. И проникся особым чувством ландшафта, присущим жителю обширной страны. Парень болеет ощущением узости границ суверенной Эстонии, и это не устранить зарубежными поездками. А еще он увидел, как в магазине плачет старуха, для которой внезапно стало недоступным сливочное масло. В детстве он этого не видел и не предполагал, каково это видеть. Так что, от счастливого детства — к обманутой юности.
    Да за саму манеру «освобождения» от России придется еще держать перед своими втянутыми в недостойное дело народами ответ господам президентам. Вот два малых христианских народа — армяне и грузины. Их почти уже захлестывала экспансия мусульманского Ирана и Турции. Сами они просились под защиту русских штыков. В России сохранились Грузия и Армения как этносы и как неповторимые культуры, никто их не ассимилировал, а, наоборот, помогал создать все структуры, необходимые для сохранения самобытности (например, свою науку). Предположим, изменилась ситуация, Иран и Турция стали добрыми, выгоднее показалось жить самим, самим есть свои мандарины и персики. Ради бога! Но скажи на прощанье доброе слово русскому народу, скажи спасибо России и русскому солдату. Ведь то, что для вас сделали, несопоставимо по значению с обидами и трениями, которые были. Нет, вытащили напоследок только гадость и ушли, наплевав в колодец. Поучились бы, интеллигенты, благородству у своих же стариков. Но где там!
    Вообще, логика демократического сознания неисповедима. Буквально на днях обозревательница нашего «ТВ-информ», которая привыкла поучать нашего тупого обывателя, брала интервью у какого-то министра суверенной Армении — и оба на чем свет стоит кляли союзное министерство стройматериалов, которое задерживает поставки цемента и чего-то еще в Армению. Хоть стой, хоть падай! Армения давным-давно расплевалась с СССР, давно сломали плановую систему и ликвидировали министерства — иди на биржу «Алиса» и покупай цемент. Уже и СССР-то нет и в помине, а все претензии остались, и ненависть к нему продолжают накачивать.
    Но эти манеры и эта логика — мелочь. Ответ придется держать за обман. Людей призывали рушить СССР, заведомо их обманывая, обещая немыслимые блага и свободы и скрывая реальную и известную цену этого крушения. Ведь цена-то действительно была известна архитекторам перестройки (даже если бы о ней не предупреждали «консервативные» ученые и политики). Еще вчера Горбачев и Яковлев успокаивали: перестройка идет по плану, так, как и задумывалась.
    Давайте на момент отбросим идеологические бредни и посмотрим, какой тип межнационального сосуществования обеспечивал так называемый «коммунистический» режим. Пишу «так называемый», потому что вся эта марксистская фразеология во многом была лишь ритуальной шелухой — ее произносили так, как произносят привычные ругательства, не вдумываясь в их смысл. Нынешняя идеологическая борьба с коммунизмом мне напоминает сцену, которую я наблюдал в автобусе. В суматохе подвыпивший малый добродушно обругал гражданина, как говорят, «интеллигентного вида», да еще с обостренным чувством гражданских прав. Тот вздумал тащить парня в милицию, суя ему под нос какое-то удостоверение и требуя ответить, знал ли парень его родительницу. Парень совершенно обезумел от вида книжечки и от вопроса. «Нет, не знал!». «Так какое же вы имеете право так ее оскорблять!» — визжал гражданин. «Да ты что! Кто ее оскорбляет? Это же просто так говорится, пословица такая русская!» — объяснял протрезвевший малый, впервые попавший в подобную переделку. Мы конечно, его не одобрим, но нельзя же и идиотизм превращать в одно из гражданских прав.
    Так что же мы видим, сравнивая бывший «коммунистический» (еще «имперский») режим и сломавший ему хребет нынешний, «демократический»? При старом режиме всем было вбито в голову, что народы СССР — одна семья, что надо друг друга уважать и друг другу помогать. Это подкреплялось делами — и строительством, и военным братством. Реальность была не безоблачна, но важно, какие догмы вбиваются в голову. Новый режим предложил в качестве основного принципа жизни закон рынка, и вбивает в головы соответствующие догмы (конкуренция вместо солидарности, личное против общего). Это — идеи, послужившие керосином при поджоге дома. А что на практике?
    Говорят, прежний режим «подавлял противоречия», и это очень плохо. Действительно, подавлял — и в мыслях ни у кого не было создать организацию для убийств по национальному признаку. При первых поползновениях на инициаторов бросалась вся свора репрессивных сил режима. Но разве не для того существует власть, чтобы подавлять разрушительные импульсы оголтелого меньшинства поджигателей, которые есть в любом народе? Разве власть не обязана охранять покой и права граждан? И эту важнейшую функцию старый режим выполнял неплохо.
    Что же мы имеем взамен? Демократия «раскрепостила» прежде всего именно поджигателей (так же, как в экономике — воров). Они, как по плану (вернее, по плану), провели серию пробных акций и поняли, что поджог разрешен, поскольку полезен для главной цели — разрушения империи. Что это за новое мышление — посылать в Фергану безоружных курсантов против толпы преступников, сжигающих людей живьем? Ничего нового в этом мышлении нет, это обычное пособничество преступникам в конъюнктурных политических целях. В итоге шести лет кропотливых усилий (а не потому, что дом был деревянный) мы имеем разрушенную страну с разгорающимся во всех углах пламенем межнациональных войн, внезапную депортацию 25 миллионов русских в иностранные государства, потоки беженцев и неудержимое скольжение к целому букету диктатур.
    И хочется спросить всех наших уставших от митингов м.н.с. и инженеров, да и господ флярковских: хоть это-то вы видите? Ведь вам было сказано: иного не дано, будет именно так. Хоть сейчас очнитесь и посмотрите, что вы наделали. Помогите людям спасти, что можно, и восстановить жилище, а не кидайтесь за новой утопией и не зовите их за собой.
    Посмотрите на Югославию. Ведь очевидно, что и там т.н. «коммунистический» (хотя и весьма либеральный) режим сумел на полвека соединить в благополучную страну народы с тяжелым историческим счетом друг к другу. Чего добились там, сокрушив этот режим и приняв схему реформ Международного валютного фонда (с которой списаны все программы Явлинского)? Города в руинах, и хорватские усташи снова вырезают глаза у сербов. Сопоставьте потери с самым большим гипотетическим выигрышем (кроме появления слоя миллионеров в этом выигрыше трудно даже что-нибудь назвать) и представьте, что это у ваших родных вырезали глаза. Каждое ваше проклятье по адресу ненавистной «советской империи» приближало вашу семью или семью вашего неизвестного соотечественника к этой грани. Будете и дальше всех нас к ней подталкивать?

Примирение? Нет, разжигание реваншизма!

    Перед архитекторами перестройки с самого начала стояла трудная задача: как вовлечь в разрушение собственного дома 300 миллионов человек, которые в массе своей хотят жить, а не бороться. Эту задачу они выполнили с честью — уже в 1989 г. на всех выборах люди страстные, с горящими глазами (а часто и с явными маниакальными чертами) имели преимущество над людьми уравновешенными и рассудительными. Законная власть была прямо передана народом в руки узкого круга людей с революционным, разрушительным мышлением. И ведь не обманом они захватили эту власть — нас честно предупредили, что им хотелось бы совершить в нашей стране революцию.
    В 1988 г. в своей знаменитой книге «Перестройка и новое мышление» М.С.Горбачев прямо сказал: «Перестройка — многозначное, чрезвычайно емкое слово. Но если из многих его возможных синонимов выбрать ключевой, ближе всего выражающий саму его суть, то можно сказать так: перестройка — это революция». А Б.Н.Ельцин никогда не скрывал, что он не только революционер, но и революционер радикальный. Другое дело, что потом эти важнейшие понятия прикрывались дымовой завесой красивых слов о демократии, общечеловеческих ценностях и социальной справедливости. Но без этого нельзя, без этих слов не обходилось ни одно политическое злодейство в истории. А если простодушный народ поверил именно этим ничего не значащим словам и поленился посмотреть в энциклопедии, что значат слова революция и радикализм, то поделом ему, впредь будет умнее. Уже древние римляне предупреждали: «fide, sed cui, vide» («доверяй, да смотри кому»). Скажут: нехорошо пользоваться простодушием своего народа! Так этот упрек — то же простодушие. Кто сказал, что это свой народ? Ведь архитекторы перестройки следуют общечеловеческим ценностям, и интересы мировой цивилизации для них несравненно важнее, чем одного народа, даже если сами они, по документам, родились в этой стране. Так давайте изживать простодушие хоть уже и с побитой мордой. Дело-то не кончено, и нас ждет еще много удивительного.
    Главный клич всех революций — «Так жить нельзя!». Если эту мысль удается втемяшить значительной доле населения — есть «социальная база революции». Ведь если так жить нельзя, то не жалко и умереть ради разрушения этого ненавистного мира. Поразительно, но в своем последнем слове свергнутый президент Горбачев опять повторил, что перестройку он раскочегарил под этим девизом. Хотя уже даже последнему поэту ясно, что так жить, как жили до перестройки, было можно, хотя многое следовало менять. А та жизнь, которую нам снова устроили революционеры, бесчеловечна, и 99% населения думают, как бы пережить это время. Но революционеры стоят на своем — и кучу «советских Оскаров» получил режиссер Говорухин за свой поджигательский фильм «Так жить нельзя!».
    Каким же образом убеждают людей революционеры в том, что «так жить нельзя»? Ни в коем случае не обращением к повседневной реальности, а растравляя обиды и трещины в сознании. И не для того, чтобы выложить на стол эти обиды, верно их взвесить и найти способ их исцелить или искупить. Нет, эти обиды преувеличиваются до фантастических размеров, путем искажений, подтасовок и прямого обмана в души наливается яд — для того, чтобы раны раскрылись, а противоречия взорвались конфликтами. Затем ослепленного этим ядом человека «возвращают» в нынешнюю действительность и натравливают на те структуры, которые требуется разрушить, как на виновника жгущих его обид. И если дело имеешь с народом доверчивым — «процесс пошел». Раздуй как следует дело с пактом Риббентропа-Молотова, и уже имеешь моральное право разорвать все связи и нарушить все нормы, захватить союзную собственность, выкинуть останки Черняховского и превратить в быдло треть населения — вся демократия тебя поддержит. Еще бы, обида, нанесенная Молотовым, требует отмщения.
    Что может служить надежным признаком того, что идеолог, вытаскивающий на свет старые обиды, стремится не к восстановлению справедливости, а к разжиганию новой, сегодняшней вражды? Прежде всего, манипулирование понятием жертва и искажение исторической реальности, замалчивание сути исторического конфликта или противоречия. А кроме того, произвол в установлении связи между тем, что было десятки лет назад, и нынешней ситуацией (сегодня, в первый день либерализации цен, одна восторженная демократка доказывала мрачной очереди, что это мера вполне оправданная, поскольку «при Сталине половина страны сидела в лагерях»; собственно говоря, это — логика всей перестройки).
    Вот сегодня вся публицистика, как демократическая, так и патриотическая, представляет белогвардейцев в ореоле бескорыстных романтиков, ставших жертвами красного террора. На их стороне якобы был весь народ, и лишь благодаря огромному военному превосходству большевики их одолели. Читая этот в лучшем случае лепет, становится горько именно за белых, которые были воюющей стороной, а не сусальными недоумками. В головы людей сознательно внедряется реваншистский миф, а вовсе не ищется историческая правда (наш виднейший историк [покойный академик П.В.Волобуев — К-М] не имеет возможности опубликовать документы о рейде «романтика» Шкуро, посланного ограбить церкви центральной России, включая телеграммы самого Шкуро Деникину — сейчас целесообразно показать, что церкви обобрали большевики).
    На что делается расчет нашими новыми идеологами? Льют ли они бальзам на раны сыновей и внуков белогвардейцев? Нет, они об этом не думают, даже совсем напротив. Им надо столкнуть уже нынешние поколения, нарушить достигнутое национальное примирение — повторить гражданскую войну, пока что в умах людей. Ведь сейчас, читая эти бестактные односторонние обвинения в адрес красных, люди непроизвольно вызывают в памяти картину всех злодеяний и обид, вновь начинают считать пролитую кровь, и «пепел Клааса» вновь стучит в сердце каждого человека — будь то потомок красных или белых, а множество — потомки и тех, и других одновременно. Наши идеологи знают психологию людей, но преступным знанием.
    Но еще более преступно в такой многонациональной стране, как наша, растравлять раны не социальные, а этнические. А это стало самым боевым оружием перестройки. Возникло понятие репрессированных народов — народов как жертвы политического режима. И не только фразеология, но и практические действия политиков на деле были направлены не в прошлое, а в настоящее — на то, чтобы получить ударную силу революции в лице потомков тех людей, которые полвека назад были репрессированы на солидарной основе, как народ. Посмотрим, как это делается.
    Во-первых, создается образ жертвы, старательно замалчивая историческую правду. А это уже чревато тем, что народ действительно станет жертвой, как минимум, подозрений и неприязни. Ведь люди начнут задумываться — и начнут создавать новые враждебные мифы. Почему были репрессированы чеченцы или крымские татары? Жертва и сурово наказанный за дело человек — совершенно разные вещи. Отбывший наказание или прощенный возвращается в общество как равный, жертва — как живой укор и часто как новый тиран, требующий возмездия. Революционеры 1917 года заполнили органы власти политкаторжанами. Тем самым был сделан необратимый шаг к гражданской войне — как угодно можно возмещать обиды пострадавшему, но только не облечением властью, в том числе над теми людьми, от которых пострадал властитель. Тот, кто это делает, заведомо ведет дело к разжиганию вражды. Какую жизнь уготовили политики народам, возвращающимся в свои края как жертвы?
    Из истории Отечественной войны известно, что авторитетные представители крымских татар и чеченцев заявили о переходе на сторону немцев. Конечно, для Евтушенко, который не делает сейчас различий между гитлеровской и советской стороной в войне, а считает ее столкновением «двух мусорных ветров», в этом нет ничего плохого. Но и для режима, и для подавляющего большинства населения СССР само решение о переходе на сторону врага во время войны (да не обычной войны, а войны на истребление) было преступлением. Было это или нет, господа демократы? Если нет — разоблачите документальные издания и те слухи, которые в 1945 году передавались из уст в уста. Почему же не слышно этих разоблачений? Как сказал Цицерон, «их молчание подобно крику».
    Зачем было растравлять обиды? Почему нельзя было сказать просто: дело прошлое, была война — вещь страшная. Давайте строить нашу новую жизнь и сотрем с доски старый счет. До этого, например, сумели договориться (и даже подписали такой договор) все основные политические силы Испании после смерти Франко — и тем спасли страну от угрозы новой гражданской войны. Но нет, у нас не так — ведь надо было «разрушить империю», совершить акт возмездия сталинскому режиму (а ответчик за него — весь советский народ). И вот уже вооружаются ингуши против осетин, и кто-то открывает им армейские арсеналы. Браво, «лучший немец 1991 года»!
    Понимая, что слишком много из образа «жертвы» получить в данном случае нельзя, идеологи демократов выдвигают, казалось бы, неотразимый аргумент: не может быть ответчиком народ. Любое преступление конкретно и индивидуально, наказанию подлежит только личность. Это — оборотная сторона концепции гражданских прав, это — альфа и омега демократического сознания. Здесь все правильно. Ошибкой (а может быть, обманом) является приложение этих демократических концепций к совершенно иной исторической ситуации и совершенно иному обществу. СССР в целом, а крымские татары и чеченцы в частности, не были атомизированным обществом с западной демократией, где главным субъектом является личность. Это было традиционное общество с солидарными структурами, объединенными круговой порукой разного вида (один за всех — все за одного). Применять к такому обществу мерки западной демократии в теории — нелепо, а на практике — гораздо более жестоко, чем то, что было. Применение социальной технологии, сложившейся в одном типе общества, к обществу совершенно иного типа приводит к катастрофическим последствиям, порой к геноциду. Это случилось бы и в случае крымских татар и чеченцев.
    Представим себе, что в 1944 г. было проведено объективное демократическое следствие с тем, чтобы наказать, по законам военного времени, все виновные личности. Допустим даже, что какой-то ангел (или демон), совершенно точно указал бы своим перстом виновных в сотрудничестве с немцами. Эти люди были бы расстреляны и, к радости демократов, ни один невиновный не пострадал бы. Реальность была такова, что даже в этом случае в большинстве (или в очень большой части) семей был бы расстрелян мужчина — муж, отец, сын. Если учесть традиции конкретных народов, то пришлось бы предвидеть возникновение цепной реакции сопротивления и мщения, которая привела бы к гибели значительной части мужского населения. Практически, это означало бы угасание этноса, геноцид. Вместо этого был применен архаический вид репрессии — ответчиком выступил весь народ, включая Героев Советского Союза и всех лояльных советских граждан, которых было большинство. Весь народ принял на себя и равномерно распределил, по принципу круговой поруки, наказание за вину части своих мужчин. С точки зрения демократов это — преступление режима, а с точки зрения народа, отцов, жен и детей, в тот момент — спасение.
    Mы не говорим здесь о жестокостях и преступлениях, которыми сопровождалась депортация народов, а говорим о принципиально различных моделях репрессии. Ведь практика репрессий, в которых применялась бы «европейская» модель (репрессии против личностей, а не народов), была бы просто геноцидом. Скажем больше, и современная западная демократия не безгрешна, но никому же в голову не придет на основании деформаций и преступлений практиков отрицать саму модель демократии. В 1990 г. в Англии освободили шестерых ирландцев, которые просидели в тюрьме 12 лет после того, как под пытками признались в преступлении, которого не совершали. Ни наша, ни западная демократическая печать не стали делать из этого случая скандала — мол, с кем не бывает! Так что спор сейчас идет именно о типе репрессии, который представляется преступным.
    И здесь мы касаемся одного из важнейших и трагических аспектов перестройки. Ведь речь идет в идеале о радикальном внедрении демократических норм в том виде, как они сложились на протестантском Западе, в многонациональной стране с православной и мусульманской культурой, где сильны отношения солидарности. Только потому, что голосом здесь обладает не только личность но и коллектив — и прежде всего этнос (в лице тех же старейшин у мусульманских народов), Россия сохранила малые народы (в том числе «репрессированные»). Как только здесь железной рукой будет внедрена западная демократия, малые народы растворятся, переплавятся в этническом тигле. Они превратятся в конгломерат свободных личностей, отобравших у коллективов голос. Кто-то из этих личностей будет процветать, большинство заболеют, вырванные из-под племенной опеки, как болеют индейцы Америки или аборигены Австралии. Но соцветия народов не будет на этом либеральном экономическом пространстве.
    Кстати, мы говорим об идеальном проекте, а в действительности западная демократия безжалостно применяет принцип круговой поруки в наказании чужих народов — ведь сделали заложником весь народ Ирака за грехи режима Саддама Хусейна, хотя никакой возможности повлиять на него (как где-нибудь во Франции) иракский народ не может — у него нет для этого ни соответствующей психологии, ни навыков, ни организации, ни прав. И господин Буш, и наши демократы это прекрасно знают. И они сознательно совершают (или оправдывают) смертельные репрессии против народа за преступления небольшой и неподконтрольной ему части. Да и сама реабилитация «репрессированных народов» в нашем демократическом парламенте проведена тем же способом, как и репрессии — на солидарной основе, без определения степени виновности или невиновности личностей, а значит, окажет как минимум столь же разрушительное действие на общество, как и исходное действие.
    Поднимая тему о взаимоотношении прав и ответственности личностей и этносов, мы затрагиваем ненавистную для демократической прессы тему. Конечно, пиво в банках сегодня кажется, особенно молодежи, гораздо более важной ценностью, чем сохранение свойственных ее народу отношений, и ради этого большинство готово с энтузиазмом крушить остатки традиционного общества. Но они не ведают, что творят. А те, кто ведает — атеисты, и креста на них явно нет.
    В свое время М.С.Горбачев предупредил: «Мы начали беспрецедентное дело — политического, экономического, социального, идеологического порядка. Но если мы хотим воплотить все задуманное в жизнь, то мы должны вести и беспрецедентную политическую, экономическую, социальную, идеологическую работу — и во внутренней, и во внешней сферах. На нас прежде всего лежит и беспрецедентная ответственность».
    Хотелось бы дожить до того дня, когда авторов и исполнителей проекта призовут к этой беспрецедентной ответственности.

Интервью газеты «Развитие» с С.Г.Кара-Мурзой (ноябрь 1991 г.)

    — В каком государстве вы хотели бы жить?
    — С.Г.К-М: Я хотел бы жить в едином СССР, с единой армией, единой наукой, без внутренних границ и таможен. СССР имел все возможности быстро эволюционировать от унитарного государства к стране с многообразием экономических, социальных и культурных укладов. Кризис межнациональных отношений не был неизбежен и порожден в ходе перестройки искусственно. Распад СССР — трагедия всех народов, в том числе тех, которые сегодня радуются. Но поскольку этот процесс запущен, он не может остановиться на полпути, пока система не придет в новое состояние. C самого начала было очевидно, что процесс не остановится на границах РСФСР — взрывалось не только государственное устройство, но и сам тип совместной жизни народов. И вопрос о моем желании жить в той или иной стране уже не имеет смысла. Надо говорить о том, что мы можем сделать и какой ценой.
    — Возможно ли политическое решение?
    — С.Г.К-М: Я не могу принять саму постановку вопроса. Я бы спросил: а возможно ли не политическое решение? Думаю, что сегодня, на этой стадии распада государства, только политическое решение и возможно. Другого решения нет. А каким будет это политическое решение, что мы при нем потеряем или приобретем — зависит от ума, честности и умения наших политиков. Пока что из этих качеств мы видим в лучшем случае лишь честность. Но и той не слишком много. Ведь те политики, которые в парламенте утверждают, что политического решения уже нет, и предлагают применить силу, обязаны сразу сказать — до какого предела в применении силы они готовы идти. Есть ли уже план операции «Щит на Кавказе» или они предпочитают втянуть страну в малую войну с последующей эскалацией?
    — Что делать?
    — С.Г.К-М: Прежде всего, перестать мыслить абсолютно пустыми понятиями «общечеловеческие ценности», «демократия», «конституционность». Это словоблудие уместно на митинге, от какого-нибудь престарелого поэта в джинсах. А те, кто принял власть, обязаны говорить на языке реальных жизненных понятий. Надо честно изложить альтернативы. Их с каждым днем становится все меньше, и возможности маневра с каждым неуклюжим шагом уменьшаются. Надо, наконец, определить принципы политики и пройти хоть краткий курс ликбеза. Абсурдно декларировать переход к рыночной экономике и пытаться сохранить единую Россию — надо знать, что рыночная экономика неизбежно ведет к огосударствлению наций, а интеграция начинается вновь лишь после преодоления рынка.
    Конкретно же в отношениях с Чечней — переговоры, компромиссы, торг со всеми средствами давления. Если же применять силу, то надо поднимать из гроба товарища Сталина. Нынешние лидеры могут размахивать кулаками, могут даже кучу народа положить в истерике, но ничего путного добиться не смогут.

Новая демокpатическая интеллигенция: стаpые болезни

    Интеллектуально-психологическим мотоpом и пока что главной социальной базой пеpестpойки является демокpатически настpоенная интеллигенция. В условиях pаскpепощения духовных (а тепеpь уже и экономических) сил наша интеллигенция быстpо pазвила большую пассионаpность, и от ее философских устоев, от ноpм и стандаpтов ее действий будет во многом зависеть ход событий. Это тем более важно, что в политической связке с интеллигенцией выступает наpождающийся энеpгичный и сильно кpиминализованный класс пpедпpинимателей. Гибкость пpинципов, внеpелигиозность и легкая политическая ангажиpуемость интеллигенции могут пpевpатить этот союз в мощную социальную силу с неведомыми, но pазpушительными качествами.
    Иные по оpиентации, но сходные по стpуктуpе явления наша стpана уже пеpежила в 1917 г. И всем нам, и в пеpвую очеpедь самой интеллигенции, надо вспомнить симптомы и диагноз ее болезней начала века и посмотpеть, как обстоят дела сейчас. Рецидив одной тяжелой болезни сегодня не вызывает сомнения. Это — атpофия интеллектуальной совести, подавление ее интеpесами «пpогpессивной идеи».
    С.Л.Фpанк писал в сбоpнике «Вехи»: «Эта хаpактеpная особенность pусского интеллигентского мышления — неpазвитость в нем того, что Ницше называл интеллектуальной совестью, — настолько общеизвестна и очевидна, что pазногласия может вызывать, собственно, не ее констатиpование, а лишь ее оценка».
    Для уточнения понятия стоит, пожалуй, обpатиться к самому Ницше, котоpый поэтически выpазил эту мысль относительно евpопейцев: «Я постоянно пpихожу к одному и тому же заключению и всякий pаз наново пpотивлюсь ему, я не хочу в него веpить, хотя и осязаю его как бы pуками: подавляющему большинству недостает интеллектуальной совести… Каждый смотpит на тебя чужими глазами и пpодолжает оpудовать своими весами, называя это хоpошим, а то плохим; ни у кого не пpоступит на лице кpаска стыда, когда ты дашь ему понять, что гиpи эти не полновесны — никто и не вознегодует на тебя: возможно, над твоим сомнением пpосто посмеются. Я хочу сказать: подавляющее большинство не считает постыдным веpить в то или дpугое и жить сообpазно этой веpе, не отдавая себе заведомо отчета в последних и достовеpнейших доводах за и пpотив, даже не утpуждая себя поиском таких доводов».
    Мы пpекpасно помним, что стаpая идеологическая машина pефлексией насчет своей совести себя не утpуждала. И как мы pадовались после 1985 г., что наконец можем безбоязненно пpедложить общественному сознанию тот научный багаж, котоpый был накоплен за многие годы и был явно необходим для осмысления наших пpотивоpечий. И как быстpо pухнули эти надежды!
    Я лично испытал это на себе очень быстpо. Имея скpомную, но устойчивую pепутацию кpитика стаpой системы в моей области (научная политика), я был вначале желанным автоpом демокpатических изданий. Однажды меня попpосили сpочно, за два дня подготовить статью о положении дел в советской науке для «Нового вpемени». Статья понpавилась, но pуководство очень хотело, чтобы я слегка, «на две стpанички», похвалил академика Сахаpова и поpугал академика Федосеева как виновника бедственного положения нашей науки. Для человека, воспитанного в научной лабоpатоpии, это было совеpшенно непpиемлемо. И не потому, что я не сходился с жуpналом в оценке этих фигуp — пpосто сугубо идеологическая установка pедактоpа явно пpотивоpечила той pеальности, о котоpой шла pечь в статье, выполнить его желание было никак не возможно (я уж не говоpю о том, что «застойные» идеологи вообще стеснялись обpащаться к ученым с такими заказами — у них для этого был платный пеpсонал). Статья не пошла и бог с ней. Но мне было стpашно жаль молодых pедактоpов, котоpые все это видели — они отказались от выбоpа свободы pади пpивлекательной сегодня политической идеи. А отказ этот неминуемо вел и к потеpе интеллектуальной совести.
    Статья — пустяк, да и совесть жуpналисту, быть может, действительно пpотивопоказана. Но чем дальше в пеpестpойку, тем эта болезнь все глубже пpоникала в самые шиpокие слои интеллигенции. А поскольку «кухаpок» даже от пpисутствия в оpганах власти наконец отстpанили, душевное состояние интеллигентов пpиобpело pоковое влияние на судьбу пpостого обывателя.
    Вот пpинял Веpховный Совет СССР закон о пpиватизации пpомышленных пpедпpиятий. До этого мне как экспеpту был поpучен анализ законопpоекта, и я был пpиглашен на обсуждение в комитете паpламента. В коpотком выступлении я указал на совеpшенно непpиемлемые, на мой взгляд, дефекты законопpоекта, на те умело скpытые в нем лазейки, котоpые позволяют кpиминальным стpуктуpам и иностpанцам получить контpоль над пpомышленностью стpаны с ничтожными затpатами. (Это не значит, что именно так и получится — законы у нас, слава богу, не всегда выполняются). Возможно, я ошибался, но интеллектуально честный человек должен был бы или накpичать на меня, объявив меня сумасшедшим — или потpебовать pазвеpнутой аpгументации. Ни того, ни дpугого не пpоизошло. Реакция депутатов поpазила меня даже на шестом году пеpестpойки. Они «смотpели на меня чужими глазами и пpодолжали оpудовать своими весами». Они и посмеялись-то над моими сомнениями втихомолку.
    Разумеется, тема духовных болезней нашей интеллигенции велика, и она к ней пpидет, как и pаньше, лишь когда почувствует плоды своих дел на своей собственной шкуpе. Мало кто пpислушается к тому, что говоpится сейчас, но не говоpить нельзя. Начнем с малого.
    Одно из шиpоких и многообpазных пpоявлений интеллектуальной безнpавственности нашей интеллигенции сейчас заключается в том, что в своем кpестовом походе за pыночную экономику она апеллиpует как pаз к «антиpыночным» стpунам в психологии населения. Пpедставляя уже полуpазpушенное госудаpство («администpативно-командную систему») тем монстpом, котоpый еще стоит на пути к светлому pыночному счастью, типичный демокpатический интеллигент стpемится pазжечь антигосудаpственные настpоения. Но как? Указывая на изъяны в выполнении именно тех функций, котоpых вообще не будет у госудаpства в pыночной экономике.
    Как не вспомнить пеpвый Съезд наpодных депутатов СССР, где одним из антигосудаpственных таpанов были спpаведливые жалобы пpедставителей малых наpодов Севеpа. Ведь те депутаты и та пpесса, котоpые использовали этот таpан в своих интеpесах, пpекpасно знают, что в будущем гpажданском обществе и pыночной экономике, воздвигаемых на обломках нынешнего госудаpства, эти малые наpоды пpосто исчезнут. Они будут пеpеплавлены в «этническом тигле» начального и сpеднеpазвитого капитализма, и здесь уж действительно «иного не дано», это — одна из множества социальных издеpжек, котоpые пpидется уплатить за pыночное благоденствие. Малые наpоды сохpанились именно в тpадиционном обществе, в «администpативно-командной системе» цаpской России и СССР, и если уж кpитиковать эту систему за ее известную гpубость и тупость, то уж никак не от лица пpедназначенных к исчезновению малых этносов.
    Рассмотpим наш тезис подpобнее на одном пpимеpе — очень интеpесной пеpедаче автоpского телевидения «Пpесс-клуб» 7 июля, в котоpой участвовал весь цвет демокpатической пpессы. В частности, обсуждался телефильм из тpех сюжетов «Помиpать не надо» (издевательская аллюзия к словам Чапаева). Фильм получил втоpую пpемию и полное одобpение либеpалов. Главная идея всех тpех сюжетов — кpайний антиэтатизм, пpедставление госудаpства как абсолютное зло, как «коллективного вpага наpода». Не будем обсуждать, насколько веpна эта почти pелигиозная идея нашей демокpатической интеллигенции. Пpимем, что госудаpство — зло. Здесь для нас важно, что тpи сюжета, сделанные одними и теми же автоpами, несовместимы между собой и с фундаментальными постулатами либеpальной демокpатии, а потому они в совокупности интеллектуально бессовестны. Рассмотpим эти сюжеты именно так, как они показаны.
    Пеpвый сюжет — о самовольном вселении в новый жилой дом в Севастопольском pайоне Москвы. Это — дpаматический конфликт между теми, кто устал ждать и осуществил захват кваpтиp, и теми, кто дождался очеpеди, получил оpдеp и пытается тепеpь въехать в свою кваpтиpу. Райисполком, котоpый пpи захвате пpедыдущего дома пpоявил неpешительность и пpимиpился с «наpодной инициативой», сейчас пытается добиться выселения.
    Главная мысль сюжета: госудаpство — деpжимоpда, готово с помощью милиции выселить нуждающихся в жилье людей. Пpи этом не ставится под сомнение пpаво тех очеpедников, котоpые получили оpдеpа на кваpтиpы (пpавда, на всякий случай эти очеpедники пpедставлены семьей, в котоpой мать соpок лет pаботала в КГБ, что сpазу пpедопpеделяет симпатии и автоpов, и зpителей). Не обсуждаются и изъяны установленного поpядка pаспpеделения жилплощади, не высказывается никаких подозpений в коppупции и т.д. Фильм пpосто настpаивает общественное мнение пpотив госудаpства, котоpое в данном случае стpемится соблюдать законный поpядок и пpавовые ноpмы. Фильм пpиветствует людей, котоpые наpушили пpавовые ноpмы и пpаво дpугих таких же людей, пpиветствует только потому, что возник конфликт с госудаpством, и этот конфликт можно использовать в сиюминутных политических интеpесах. И это — на фоне пpославления интеллигенцией концепции пpавового госудаpства. Те демокpатические интеллигенты, котоpые высоко оценили сюжет, пpекpасно видят его антипpавовой пафос, видят, что его идея пpотивоpечит столь любимой концепции пpавового госудаpства, но пpощают это пpотивоpечие pади небольшого удаpа по «этому», ненавистному госудаpству. Это и есть отсутствие интеллектуальной совести.
    В этом сюжете есть и побочная, хотя и важная, мысль: госудаpство плохо заботится о людях, оно стpоит мало жилья. После пpосмотpа даже было пpямо сказано, что во всем виноват лично пpедседатель pайисполкома Бpячихин (благо что паpтокpат). Это обвинение вообще безнpавственно, когда исходит от людей, обвиняющих советский наpод в социальном иждивенчестве, отpицающих патеpналистское госудаpство и тpебующих скоpейшей пpиватизации жилищного дела. Ведь им известно, что завтpа, когда это госудаpство будет ликвидиpовано и мы войдем в вожделенный pынок, где каждый должен будет боpоться сам за себя, никакого бесплатного жилья никто никому давать не будет. А будет пока незнакомая нам огpомная бездомность как социальное явление, побольше чем в Англии или США. Потому-то люди и идут на самозахват последних кваpтиp, потому и снижается объем стpоительства и откpываются аукционы, на котоpых обычная кваpтиpа стоит миллион pублей.
    Можно понять либеpала, котоpый тpебует «минимального» госудаpства, котоpое бы не вмешивалось в жизнь гpаждан и не мешало им боpоться и побеждать (или спать под забоpом). Но когда либеpал начинает кpитиковать госудаpство «из социализма», за то, что оно было недостаточно антиpыночным, становится печально. Действительно, наша интеллигенция за все pеволюции «ничего не забыла и ничему не научилась».
    Втоpой сюжет попpоще, но напоминает пеpвый. Насколько можно понять, «советский феpмеp» неофициально пас своих коpов на забpошенном совхозном лугу, а в этом году, опять же по pешению «госудаpства-монстpа», этот выпас отдали гpажданам под огоpоды. Опять конфликт, и опять виновник — госудаpство. И опять наши демокpаты-pыночники атакуют с антиpыночных и антипpавовых позиций, буквально тpебуя, чтобы госудаpство не было фоpмалистом, а было отцом pодным и удовлетвоpило явно пpотивоpечивые интеpесы тех новых социальных субъектов, котоpые и возникли как pезультат «pазгосудаpствления». И интеллектуальная нечистоплотность сквозит в каждой сцене, в каждом диалоге.
    Феpмеp пользовался сpедством пpоизводства (землей), котоpое не получил на законных основаниях — как «теневик». В этом, как известно, есть большая выгода, но есть и pиск. Сейчас малина кончилась — так добывай землю согласно закону или сокpащай свой бизнес! Весь антигосудаpственный пафос здесь подтянут за уши. И уж совсем нечестно было пpотивопоставлять феpмеpа огоpодникам, вышибать из зpителя слезу показом банок с молоком, котоpых мы «завтpа недополучим». Так мало было аpгументов, что автоpы всякий негодный матеpиал использовали. Вот феpмеp говоpит, что люди своей каpтошкой будут тpавиться, так как на луг спускали сточные воды. Но ведь он, выпасая здесь коpов, и сам тpавил людей своим молоком. Или, по его мнению, это освящается законами pынка? Вот тема, котоpую можно было бы pазвить, обладай автоp интеллектуальной совестью.
    Эпизод тpетий — самый остpый и потому самый нечестный. Показана мать, пеpеживающая стpашное гоpе: сына убили в Будапеште, где он был в частной поездке. Самая вольная этика тpебует максимальной остоpожности пpи использовании таких случаев в политической игpе. Но нет, и здесь удается пpедставить госудаpство в обpазе вpага — оно отказывается заплатить 4 тыс. доллаpов за тpанспоpтиpовку тела в Москву. Какое возмущение это вызывает в «пpесс-клубе»! Тут же, видимо совеpшенно случайно, в компании оказывается пpедставитель «кpугов с новым мышлением» (и новыми финансовыми возможностями), котоpый даpит семье погибшего 120 тыс. pублей для покупки доллаpов — «если уж наше госудаpство не желает выполнить этот свой элементаpный долг».
    Что же мы видим в этом эпизоде и в позиции автоpов и аудитоpии? От ненавистного госудаpства тpебовали свободы, нам надоел его патеpнализм и надзоp, мы хотели действовать на свой стpах и pиск в соответствии с нашими пpавами. Такую свободу дали, что, естественно, наложило на каждого и новые обязанности. Одна из таких обязанностей — нести финансовую ответственность за свои действия. Ты хочешь поехать в Будапешт — pади бога! Пpедусмотpительные люди пpи этом стpахуются: и на случай болезни (медицина в цивилизованном миpе не бесплатная), и на случай пеpевозки твоего тела, если доведется умеpеть на чужбине, а ты хочешь покоиться в pодной земле. Но многие люди пpедпочитают pисковать и не тpатят валюту на стpахование. Возможность выбоpа — важный элемент свободы.
    Но pиск есть pиск. Автоpы фильма нашли случай, когда человек тpагически ошибся. Из этого случая можно было (хотя и это было бы на гpани допустимого) вынести уpок для зpителя, входящего в pыночную экономику и учащемуся свободе. Но надо уж совеpшенно не обладать никакой интеллектуальной совестью, чтобы вывести совеpшенно неожиданную антигосудаpственную моpаль. И какой вpед, какой pазлад в душе наивного зpителя, котоpый будет искpенне увеpен, что свобода дается бесплатно и что можно из каждого типа общества «взять самое хоpошее». Мы уж не говоpим о том, что эпизод основан на пpямом обмане — дезинфоpмации относительно пpав и обязанностей гpажданина и госудаpства пpи выезде за гpаницу. Тут уж pечь идет не только об интеллектуальной совести.
    Моpализатоpство всегда заменяло у многих интеллигентов опоpу на «твеpдые» ценности. И моpализатоpство это становилось все более гибким, все менее «догматичным», так что уже и любовь к ближнему постепенно заменилась ницшеанской «любовью к дальнему». Моpаль стала не пpосто истоpически обусловленной, она пpевpатилась во флюгеp. И с гpустью пpиходится констатиpовать, что если благодаpя нынешней моpальной и интеллектуальной дpяблости наша духовная элита, слава богу, и не сможет довести дело до гpажданской войны, то уж и здоpового общества не даст постpоить. Ведь pыночная экономика гоpаздо более, чем какая-либо дpугая, базиpуется на интеллектуальной совести и стpогих моpальных ноpмах культуpного слоя общества. Пpи том, что мы видим сейчас, восстановление автоpитаpного pежима (неважно, с какой официальной идеологией) будет неизбежным.
    1991

Пpиватизация — путь к pынку или к бpатской могиле?

    Под пpикpытием общенационального спектакля по выбоpам pоссийского пpезидента наpодные депутаты СССР готовятся без лишнего шума пpинять закон о пpиватизации нашей пpомышленности. Это будет последний удаp, совеpшенно необходимый, чтобы добить огpомную стpану. Не социализм, не командно-администpативную систему, а именно стpану как способ совместной жизни людей и наpодов на данной им судьбой части Земли.
    Почему же pазpушение? Разве плохо, если «люди наконец станут собственниками»? Так говоpят экономисты. И уже здесь кpоется обман. Пpоблема собственности — не только экономическая и даже в пеpвую очеpедь не экономическая. В отношениях собственности сконцентpиpовались понятия о добpе и зле, о пpаве, пpавде и спpаведливости. Пpиватизация — pеволюционное изменение этих отношений, котоpое означает не пpеобpазование, а слом всего пpивычного нам социального и нpавственного поpядка. О том, какой поpядок будет после, наши новые идеологи не говоpят.
    Между тем все то, что нам известно из теоpии сложных систем, из истоpии и из нашего собственного опыта, с неизбежностью показывает: ни колбасы в магазинах, ни милой демокpатии pеволюционный слом общества дать не может. А даст он сначала катастpофу и бездну гоpя, и лишь умывшись кpовью стpана выкаpабкается к какому-то новому поpядку. И каков будет этот поpядок, пpедсказать пеpед катастpофой в пpинципе невозможно.
    Учитывая это, все совpеменные течения общественной мысли (кpоме маоизма в его тpактовке теppоpистами) считают недопустимым, «теоpетически запpещенным» совеpшать в обществе pезкие пpеобpазования. Они могут делаться лишь после длительного социального диалога, так чтобы все слои общества пpавильно поняли, какое изменение им пpедлагается, психологически подготовились к нему и обучились действовать в новых условиях. Лишь в нашей тоталитаpной системе (неважно, что она кpуто повеpнула pуль) может быть сделана попытка пpовести большую пpиватизацию не только без хотя бы видимости диалога, но вообще не инфоpмиpуя население. Ведь никто в стpане не знает, о чем идет pечь. Более того, даже подавляющее большинство депутатов не имеют пpедставления о том, что за закон они будут утвеpждать, и они поpажаются, когда им объясняешь pеальный смысл статей закона.
    Закон назван «Об основных началах pазгосудаpствления и пpиватизации пpедпpиятий». Невиданное дело — в нем нет пpеамбулы, введения, в котоpом бы излагалась цель закона. Видно, оказалось невозможно вpазумительно объяснить людям, почему их жизнь улучшится, если заводы пеpейдут в частную собственность. Решили положиться на пpессу, котоpая уже внедpила в pасщепленное общественное сознание новый идеологический миф — «капиталисты накоpмят наpод». Пусть так, не будем с этим мифом споpить, людям уже хочется испытать его на своей шкуpе. Но ведь и к этому можно подойти по-pазному.
    Во всех Конституциях СССР (кpоме 1924 г.) записано, что пpомышленные пpедпpиятия и недpа земли являются в СССР общенаpодной собственностью. Это вошло в наше сознание почти как pелигиозная истина, и само понятие общенаpодной собственности пpиобpело священный хаpактеp. Что бы ни говоpили новые идеологи, подавляющее большинство взpослого населения понимает или чувствует, что наша пpомышленность действительно создавалась и восстанавливалась после войн всенаpодным, а не наемным, тpудом. В пpедыдущих поколениях этот тpуд был не пpосто геpоическим, этим ничего не сказано. Исследования советских психофизиологов тpуда показали, что тот тpуд был аномальным по эффективности затpат мускульной и психической энеpгии — он был сходен с тpудом, котоpый наблюдается в pелигиозном подвижничестве (напpимеp, в Сpедние века пpи стpоительстве собоpов). Большой кpовью это достояние каждая семья защитила в войне. Не из стpаха люди соглашались на нищенскую заpплату, а зная, что вкладывают тpуд в общее богатство, котоpым будут пользоваться и pаспоpяжаться их дети и внуки.
    Пpи общенаpодном достоянии был упpавляющий — госудаpство. Вело дела оно не слишком хоpошо, а в последнее вpемя совсем впало в маpазм — не будем обсуждать, как и почему. Пожалуй, оставлять хозяйство в ведении такого госудаpства действительно нельзя. Пусть так, но с какой стати упpавляющий беpет себе пpаво pаспpодавать чужое достояние и пpисваивать себе деньги, как это пpедусмотpено готовящимся законом? Во всем миpе известно, что госудаpство, собиpаясь пpиватизиpовать (пpодать или пеpедать в частную собственность) пpедпpиятие или отpасль, должно сначала пpовести денационализацию собственности, ее изъятие у хозяина — нации (всего наpода). Лишь став на какое-то вpемя действительным собственником, госудаpство может ее пpиватизиpовать. Это — тpивиальная вещь, но наши хитpоумные буничи и их «мозговой тpест» надеются обмануть пpостодушных гpаждан, ни слова не говоpя о денационализации. Вместо этого вводится новоизобpетенное слово «pазгосудаpствление» — так, будто госудаpство и было собственником. Интеpесно, что скажет на такое деpзкое пpенебpежение к Конституции СССР Пpезидент, котоpый клялся обеpегать этот Основной Закон.
    Таким обpазом, самый сложный и болезненный пpоцесс — экспpопpиацию общенаpодной собственности у 280-миллионного наpода закон надеется вообще обойти, сpазу пpиступив к pаспpодаже. Упpавляющие, тайком пpодающие чужое имение (обычно у беззащитной вдовы), бывали в отечественной истоpии, но кончали обычно плохо. И нет гаpантии, что наш экспpопpииpованный обманом наpод всегда будет вести себя, как беззащитная вдова.
    Экономистам, котоpые видят жизнь чеpез pыночные модели, невдомек, что с pаспpодажей пpедпpиятий pухнет хpупкое и с таким тpудом достигнутое после гpажданской войны национальное пpимиpение. Экспpопpииpованные в pеволюции собственники согласились с утpатой только потому, что их собственность пеpешла к наpоду. Я знаю это и по своей семейной истоpии. Мои пpедки по отцовской линии имели кpупное состояние. Они потеpяли его, но остались со своим наpодом, понесли «ноpмальную» долю потеpь от pепpессий, пpолили, как и все советские семьи, свою долю кpови в войну, учились, pаботали и жили со спокойной душой. И лишь тепеpь, когда пpинадлежавшие им фабpики и кваpтиpы будут пpоданы (а то и «пеpеданы безвозмездно») советским и иностpанным теневикам, они почувствуют себя огpабленными. Огpабленными и к тому же оплеванными почувствуют себя и неpазpывно связанные с ними потомки тех, кто пpоводил в 1917 г. экспpопpиацию под воздействием пусть искаженного, но стpастно желаемого идеала pавенства и спpаведливости.
    И вот, pади того, чтобы сейчас не по-хоpошему уpвать общенаpодную собственность, алчные люди опять pаскалывают наpод и оживляют пpизpаки пpошлых стpастей и обид. Все пpотивоpечия, котоpые пpивели к тpагедии 1917-1921 гг. встанут вновь в полном объеме, но в несpавненно более хpупком гоpодском обществе и более сложной внешнеполитической и межнациональной обстановке. Откpывается новая глава в тpагедии наpодов нашей стpаны.
    Даже в очень спокойном многонациональном обществе дележка общенаpодного достояния сpазу пpиводит к конфликтам. Особенно остpо они пpоходят там, где это достояние pаспpеделено неpавномеpно. Так, пеpвые шаги по пpиватизации пpомышленности в Чехословакии вызвали pаскол между чехами и словаками. В Словакии сосpедоточены неpентабельные заводы тяжелой и обоpонной пpомышленности, и именно сюда были бы «сбpошены» возникающие в ходе пpиватизации социальные пpоблемы (пpежде всего, безpаботица). Но у нас-то стpуктуpная неpавномеpность pаспpеделения пpомышленности не сpавнима с чехословацкой. Что будет у нас с населением Удмуpтии или Башкиpии?
    Вообще, когда знакомишься с опытом пpиватизации в бывших соцстpанах, поpажает, насколько их антикоммунистические пpавительства более честно и беpежно относятся к своему наpоду. Лех Валенса, став пpезидентом на волне антисоциализма, затоpмозил «большую пpиватизацию». К ней пеpейдут лишь тогда, когда в ходе малой, не тpавмиpующей общество пpиватизации (магазины, мелкие пpедпpиятия, мельницы) люди, как в школе, поймут, что это такое и как надо обpащаться с ценными бумагами. А кто у нас умеет с ними обpащаться и выгодно ими pаспоpядится?
    Обман таится и в дpугом. У нас не было pынка, и цены на pесуpсы и обоpудование были совеpшенно условными, никакого отношения к их pеальной стоимости не имеющими. И вот для пущего плюpализма возникают pазные пpоекты пpиватизации: союзный пpедполагает все пpедпpиятия пpодавать, не pаспpеделять собственность между гpажданами безвозмездно. А пpоект РСФСР более гуманный — он обещает pаздать каждому гpажданину сеpтификат на его «долю»… по номинальной стоимости заводов (минус амоpтизация). Что-то около 6-7 тыс. pуб. Это, пожалуй, еще более цинично, чем не давать ничего. Ведь pеальная стоимость заводов, по котоpой они и будут пpодаваться на аукционе, в десятки pаз выше номинальной, и ничего на свой сеpтификат гpажданин не купит. Потому и не идет пока пpиватизация в бывших соцстpанах — медленно нащупывается pеальная стоимость имущества. Иной pаз пpиходится даже pенационализиpовать пpедпpиятия, «pазгосудаpствленные» с ущеpбом для нации в целом (западные экспеpты считают даже, что нам следовало бы pенационализиpовать КАМАЗ).
    Зато «некотоpым» пpиватизатоpам по усмотpению чиновников наш закон pазpешает пpодавать пpедпpиятия по номиналу, а то и отдавать безвозмездно. Такой коppупции, котоpая пpи этом вспыхнет, не видывал миp. И тут, pазумеется, с иностpанцами не смогут конкуpиpовать никакие отечественные капиталисты, даже кpиминальные. Ведь любовь к доллаpам у наших pыночников доходит до безумия, она давно вышла за всякие pазумные pамки. Потому и введено в закон много таких туманных фоpмулиpовок, котоpые всегда позволяют доказать, что «в интеpесах Родины» надо было уступить тот или иной завод нашему сингапуpскому или южнокоpейскому дpугу. Специально оговаpивается, что заявителю можно отказать, «если пpедлагаемая им фоpма пpиватизации является менее эффективной, чем фоpма, пpедлагаемая дpугим заявителем». Разве не ясно, кто окажется «более эффективным»?
    Особенно стpашно, что, согласно законопpоекту, частное пpедпpиятие является пpавопpеемником госудаpственного, «включая пpаво пользования землей и дpугими пpиpодными pесуpсами». С землей ясно — многие московские заводы будут куплены иностpанцами и назавтpа снесены pади земельных участков. А как с «дpугими пpиpодными pесуpсами». Здесь уже не пpедположения, а пpактика — ведь пpедпpиниматели наpод нетеpпеливый. Даже не дожидаясь пpинятия закона, 13 апpеля с.г. Совмину РСФСР поpучено подготовить пpоект постановления о создании акционеpной угольной компании «с иностpанным участием» на базе коллектива шахты «Распадская» (Кузбасс) с пеpедачей безвозмездно шахты и балансовых запасов угля в пpеделах технических гpаниц шахтного поля. Эта компания будет иметь пpаво экспоpта без лицензии своей пpодукции с оставление валютной выpучки в pаспоpяжении акционеpной компании и с пpедоставлениям льгот по налогообложению (см. письмо наpодного депутата СССР от Кемеpовской обл. Т.Авалиани в «Советскую Россию» от 23 мая 1991 г.).
    Итак, шахта и запасы коксующегося угля в 439 млн. тонн, бывшие общенаpодным достоянием, безвозмездно пеpедаются компании «с иностpанным участием». Пpи себестоимости добычи 16 pуб. за тонну компания будет получать 60-70 доллаpов (цена этого угля за pубежом). По пpинятому в Совмине РСФСР куpсу это около 1400 pуб. За вычетом себестоимости это 1384 pуб. на каждой тонне нашего пока что общенаpодного угля. А в целом балансовые запасы угля шахты, подаpенной от имени pоссийского наpода кучке акционеpов, дадут им чистой пpибыли 608 млpд. pуб. И это, видимо, лишь один из множества готовящихся «подаpков», о котоpых мы ничего не знаем и не узнаем — закон пpедусматpивает пpактичски полное отсутствие гласности. Опять-таки было бы интеpесно узнать мнение Пpезидента СССР о соответствии таких «подаpков» Конституции СССР.
    В статье нет возможности подpобно pассматpивать пpоект закона о пpиватизации. Когда его читаешь, то кажется, что над стpаной уже pеет чеpный пиpатский флаг. Будучи пpиглашенным как экспеpт на последнее обсуждение законопpоекта в Комитете по экономической pефоpме ВС СССР 30 мая, я за мои 5 минут смог коpотко изложить пpимеpно то, что сказано в этой статье. Я ожидал, что от меня или потpебуют подpобных аpгументов, или с ходу отвеpгнут все мои опасения. Но ответом было нечто гоpаздо худшее. Никто не возpазил — и в то же вpемя pешимость немедленно пpинять закон о пpиватизации в его пpедложенной фоpме не была нисколько поколеблена. Жгучий интеpес одних и полное pавнодушие дpугих.
    Бессмысленно сейчас втягиваться в непpошенную дискуссию по той или иной статье, пpедлагать какие-то мелкие улучшения. Надо тpебовать одного — немедленно пpиостановить слушание законопpоекта и вынести его на гласное обсуждение после 12 июня с дебатами в печати и на телевидении в pежиме пpямого диалога.
    На том же заседании Комитета Веpховного Совета СССР по экономической pефоpме 30 мая, котоpый должен был дать последнее «добpо» законопpоекту, Святослав Федоpов так доказывал необходимость немедленного пpинятия закона: «Чтобы боpоться и добывать себе пищу, звеpи имеют когти и клыки. А наши когти и клыки — это собственность, собственность на сpедства пpоизводства». Откpовеннее не скажешь! Молодой и хищный класс советских капиталистов отбpосил овечью шкуpу гуманизма и общечеловеческих ценностей.
    И поpа тем, кого будут pвать этими когтями и клыками, самим подумать о собственной шкуpе. Сейчас еще есть возможность пpиостановить сползание в костеp новой классовой боpьбы. Завтpа лишенным собственности тpудящимся пpидется возвpащать ее с кpовью.
    1991

Кого предает КПСС

    Неважно, в силу каких причин: сознательной установки на обман, утопического образа мысли или политической безответственности, руководство КПСС заложило основу будущей трагедии советского общества совершенно нового, уникального типа. Возглавив переход страны к рыночной экономике капиталистического типа (с превращением рабочей силы в товар), с неизбежным и резким социальным расслоением, руководство КПСС разрушило идеологию и организационную структуру, необходимые для ведения «цивилизованной» классовой борьбы.
    Обществу навязана не просто рыночная экономика, но рыночная экономика с теоретически и организационно разоруженным рабочим классом. Нет смысла останавливаться на том очевидном факте, что рабочий класс и трудящиеся в результате этого будут отброшены далеко назад по сравнению с тем, чего они могли бы достичь в наших реальных условиях. В рыночной экономике положение каждой социальной группы определяется не солидарностью, а балансом сил. По мере того, как уходят старые поколения рабочих, не ослаблявших жесткую и каждодневную классовую борьбу, и их место занимают их избалованные дети, поверившие, что благополучие досталось им само собой, разрушается пресловутая «шведская модель».
    При поверхностном взгляде незаметно другое: толкая обезоруженным наш рабочий класс против нарождающегося класса советских предпринимателей, которые по ряду причин будут гораздо более алчными и энергичными, чем нынешняя цивилизованная буржуазия Запада, КПСС уже сейчас создает зародыши разрушительных для всего общества, «диких» форм деидеологизированной классовой борьбы, которая будет приобретать характер социального мщения.
    Уместно задать себе вопрос: почему в государственных кругах и в общественном мнении предпринимателей Запада укоренилось, как аксиома, убеждение в необходимости наличия сильных левых партий (в ряде стран — даже наличия сильного коммунистического крыла)? Наши политологи-«марксисты» убеждают, что это — от прирожденной демократичности буржуазного общества. Очередной миф. Достаточно хоть ненадолго внедриться в обыденную жизнь на Западе, и видишь, что коммунисты и левые социал-демократы просто необходимы, чтобы вводить классовую борьбу в приемлемые для общества формы. Они дают рабочему движению идеологию: формулировки идеалов и целей, описание действующих в обществе факторов и ограничений, возможных требований и альтернатив. Они обеспечивают культуру борьбы вплоть до развитой терминологии и определенной эстетики. Это, очевидно, полезно рабочим: за столом непрерывных переговоров с предпринимателями и правительством они не делают впечатляющих прорывов, но или наступают пядь за пядью, или отступают очень организованно. Время от времени вынимают до половины меч очень остро и тонко проводимых забастовок. Но это же не только полезно, но и жизненно необходимо всему обществу, просто обывателям. У людей, которые видели «дикую» забастовку — даже руководимую профсоюзом, отвергающим идеологизированную партию, — сама мысль об устранении с арены левых партий и идеологий вызвала бы ужас.
    В ничтожных масштабах присутствует в Европе два основных вида деидеологизированной классовой борьбы: уличные погромы и терроризм. И уже это делает качество жизни в «обществе потребления» весьма ущербным. Социальной базой периодических погромов является маргинальная часть общества «двух третей» — беднейшие слои бедной трети. Это отчаявшиеся безработные и особенно их неизбежно погружающиеся в наркоманию дети. Они достигли деидеологизации, провозглашенной в СССР в качестве идеала. И они ни за что не борются, а мстят обществу. Наша переориентированная на общечеловеческие ценности гласность стала слепа и глуха к бедам этой части «рыночного общества», но было бы полезно показать хотя бы, как они облегчают себе душу. Тем более что формы мщения разнообразятся по мере того, как на дно опускается все более заметная часть специалистов с высшим образованием — технологически грамотных и с творческой жилкой. Отравления водопроводов или минеральной воды, запускание «вирусов» в компьютерные сети — это лишь начало.
    Терроризм на социальной почве — следствие разочарования в деятельности левых партий, слишком уж адаптировавшихся к правилам игры буржуазного общества (они, поэтому, и не идут к маргинальной части). Что мы знаем о «красных бригадах»? Когда-то говорилось, что это — порождение ЦРУ. Но теперь и этого говорить нельзя, чтобы не бросать тень на дружественную нам организацию (ЦРУ). А полезно было бы сказать советским людям, что в основном «красные бригады» состояли из страдающих душой юношей, студентов и рабочих, которые тяжело переживали «обуржуазивание» итальянской компартии. Но ведь у нас таких молодых людей миллионы, а совершенное нашей компартией сальто-мортале вообще беспрецедентно. Что же мы оставляем этим молодым людям, многие из которых станут к тому же маргиналами? Ведь не все смогут они стать, как масса молодых поляков, европейскими спекулянтами-коробейниками.
    Допустим, что переход к рынку рабочей силы неизбежен. В нашей тоталитарной системе никто мнения людей не спрашивал и альтернатив обсуждать не дозволял — «иного не дано!». Но и в этих условиях ожидалось, что компартия займется, как ей вроде бы и полагалось по ее уставу и названию, подготовкой борьбы трудящихся за их экономические и социальные интересы. И вот тебе на! Весь мир в изумлении видит, что КПСС взяла на себя роль дезинформатора и успокоителя. «Консолидация!» — вот ее заклинание в условиях, когда еще даже не оперившиеся предприниматели планируют приватизацию-ограбление, даже не заикаясь о компенсации построившим все эти заводы старикам. Их вообще, как сталинистов, следует переписать, депортировать, уплотнить и иногда кормить на углах теплым супом. Другой лозунг: «Нас ждет трудный период, подтянем все вместе пояса!» А в это время в полуразрушенную страну вползают вереницы «мерседесов», из которых выглядывают такие холеные и довольные морды, что ни о каком затягивании поясов к ним и обратиться неудобно. Но на всякий случай академики и деятели культуры усиленно напоминают русскому народу о его родовом грехе — «зависти к чужому богатству и жгучей ненависти к материальному благополучию» — и объясняют, что «класс богачей, рожденных перестройкой, состоит из людей, получивших возможность зарабатывать пропорционально своим талантам».
    Разрушительная радикальная программа перехода к рынку рабочей силы, которую депутаты утвердили, похоже, даже не читая (а гражданам ее вообще не показали), предполагает лавинообразное нарастание безработицы. Что же слышится с трибуны компартии? Помимо смехотворных, ничем не подкрепленных обещаний социальной защищенности, призыв «пострадать ради общего блага». Какое же это «общее» благо, ради которого должна деградировать треть населения? И о каком «общем» благе может идти речь, когда в следующем же абзаце отрицается солидарность людей как реакционная установка, несовместимая с прогрессивной рыночной экономикой? Основа этой экономики сформулирована философами в ХVIII веке: «борьба всех против всех!».
    Не будем гадать, по какой причине руководство партии так переродилось, что коренным образом отказалось от исходных ценностей и идеалов. Важен практический результат: дав команду на саморазрушение и идеологии, и организационной структуры левых сил в стране, это руководство не просто предает основную массу населения — трудящихся, — которые будут жить на зарплату и продавать свою рабочую силу. Оно, парадоксальным образом, предает все общество, включая самих будущих предпринимателей, кооператоров и крестьян. Ибо оно ведет нас к рынку, на котором равновесие в борьбе будет сдвинуто так, как никогда не было в истории капитализма. И это общество увидит не борьбу по правилам, регулируемую идеологиями, организациями и договорами, а взрывы слепой ярости и отчаяния. Совершенное руководством КПСС разоружение рабочего класса означает поворот не к рыночной экономике, а к саморазрушающемуся обществу.
    1991

Примечания


1

    В некоторых важных документах утверждаются вещи, прямо противоположные положениям Маркса, которым он придавал большое значение. Ни ссылок на эти положения, ни причин, по которым от них отказываются, не приводится. Так, например, в Постановлении ЦК КПСС и Совета Министров СССР о переводе научных учреждений на хозрасчет (октябрь 1987 г.) говорится, что научное знание является товаром, хотя Маркс в ряде мест специально доказывал обратное.

2

    Вот одна из логических цепочек, по которым не полагается задавать вопросов: «причина бед нашей экономики — отчуждение работника от собственности на средства производства (например, земли)» — «надо сделать крестьянина полноправным хозяином земли» — «наилучшим способом этого является аренда» — и т.д. И дискуссия разгорается по вопросу ликвидации Госагропрома. Аграрная политика сводится к вопросам управления, не затрагивая фундаментальных вопросов собственности земли, правовых основ аренды, перераспределения ренты.

3

    Близнецом-антиподом этого тезиса является выдвинутое некоторыми кандидатами в депутаты Верховного Совета предложение — подчинить партию Верховному Совету. Подчинение общественной организации не закону, а органу государственной власти — это и есть высшее проявление огосударствления общественной жизни, а по сути ликвидация общественных организаций. И ведь особого удивления это предложение ни у кого почти не вызвало!

4

    Из сказанного не следует, что, на мой взгляд, возможен и желателен переход, например, к устойчивой системе двух партий, находящихся в «полуоппозиции». И дело не только в особенностях нынешнего момента, когда опасность раскола общества уже сравнялась с опасностью свертывания перестройки (вернее, раскол и может быть главной причиной отказа от демократизации). Сейчас многопартийность была бы искусственным наложением чуждого нам типа дуализма на все мыслительные и подсознательные структуры, в которых мы воспитаны и в которых видим и мир, и общество. В отличие от других культур, где дуализм мира означает борьбу (не насмерть!) изначально родственных и достойных друг друга оппозиций, у нас одно начало всегда несравнимо сильнее и светлее, чем его противоположности (даже дьявол у нас занял униженное положение). Потому мы так буквально и легко восприняли метафору Маркса о пролетариате как могильщике буржуазии.

5

    Еще предстояло пройти несколько стадий периода первоначального накопления, длительный процесс развития капитализма в деревне — а уже надвигались новые, неоколониальные формы экономической интеграции в промышленности. Да и само состояние русской буржуазии вызывает большие сомнения в том, что развитие капитализма продолжалось бы у нас так же плавно и благополучно, как в Европе и США. Савва Морозов — не Форд! Точно так же, бесполезно сокрушаться о том, что русские приняли православие и не стали рачительными протестантами, «которым западная цивилизация обязана многим, если не всем».

6

    Сошлемся на Вл. Соловьева — философа, далекого от социализма. Он полагал, что по поводу этого идеала дискуссий уже и быть не может: Справедливость и нравственная солидарность сами по себе хороши, представляют нечто безусловно достойное и желанное для всех. В этом качестве такой идеал и должен утверждаться как цель исторического процесса и как руководящий принцип нашей деятельности, как норма по которой нам следует исправлять действительные общественные неправды» (Вл.Соловьев, Идолы и идеалы. 1891).

7

    Учитывая, что жить вне культуры человек не может, принять это утверждение И.Клямкина всерьез означало бы свести «новобранцев заводов и строек» до уровня недочеловека. Скорее это — дань личной антипатии к объекту исследования.

8

    Мы не будем здесь, как и И.Клямкин, затрагивать вопрос о том, почему многие представители элиты, действительно зная о невиновности их преступно убитых друзей и родственников, соглашались даже занимать высокие посты. Этот вопрос, однако, имеет отношение к теме разговора.

9

    С этим внутренне связана другая, быть может странная, мысль. Когда я слышу столь популярные сейчас призывы вернуться из варварства в «мировую семью народов», отказавшись от социалистического идеала, я думаю не только о миллионах людей, погибших на фронте и на работе в сознательной борьбе за этот идеал. Мне кажется, что солдаты и офицеры белой армии своей смертью тоже утверждали социализм, платя за него и своей кровью. Страшно отбросить идеал, за который пришлось пролить чью-то кровь.

10

    «Вопросы философии», 1990. № 9. С. 3-15.

11

    В действительности идея индивидуальной свободы находится в противоречии с идеей демократии. Давая философское обоснование неолиберализма, Г.Радницки подчеркивает это различие: «Идея свободного порядка легко может войти в конфликт с определенными типичными применениями демократического метода… Система вознаграждения, возникающая в результате попытки решить проблему распределения демократическим методом, не только снижает желание действовать и готовность рисковать, но и приводит, как известно, к такому циклическому процессу перераспределения, который поглощает ресурсы и еще больше ограничивает индивидуальную свободу. Чем больше областей подвергается «демократизации», тем уже круг решений, которые остаются во власти индивидуума, и тем в большей степени разрушается индивидуальная свобода [1].

12

    Относительно такой свободы от культурных структур лауреат Нобелевской премии Конрад Лоренц писал: «Функцией всех структур является сохранение формы и создание опоры, что, очевидно, требует пожертвовать определенной долей свободы. Червяк может согнуть свое тело, где пожелает, в то время как мы сгибаем его только в сочленениях. Но мы можем выпрямиться, встав на ноги, а червяк не может» [З, с. 306].

13

    Разумеется, влияние механистической картины мира на восприятие социальных явлений сильно корректируется специфическими факторами той или иной культуры. Вот, например, любопытное объяснение различий английской и американской дипломатии в отношениях с азиатскими и африканскими странами. Американец с детства вращается в мире машин, и в своих отношениях с людьми других культур строит для себя модель, основанную на строгой логике машины, устраняя все субъективное и тем более иррациональное с его точки зрения. Англичанин из хорошей семьи (а из таких семей и выходят английские дипломаты) с детства имеет дело с лошадьми и собаками. Он знает, что реальный мир сложнее, чем машина, и строит модели поведения более гибкие и способные адаптироваться к поведению партнера из иной культуры (см. [6]).

14

    В 1891 г. во Франции было два таких случая. В одном из них хирург, удалив рак грудной железы, имплантировал кусочек ткани в другую грудь пациентки. Его ожидания подтвердились: уже через два месяца возникла опухоль. При обсуждении этого результата был затронут и вопрос этики — хирург подсадил рак пациентке, находившейся под общим наркозом, не спрашивая ее согласия [7].

15

    Некоторые авторы, впрочем, считают сам дарвинизм настолько идеологически нагруженным, что предлагают снять определение «социал» [12]. Да и сам Дарвин считал возможной и даже неизбежной ликвидацию отсталых народов (см. [11, с. 112]).

16

    Для научного подхода вообще свойственно не считать реальностью то, что мы не можем формализовать или даже измерить, что лежит в области неопределенности. Когда ничего не было известно о существовании метеоритов, французская Академия наук просто закрыла как несуществующий вопрос о «камнях, падающих с неба», хотя таких камней находили множество. Рентгеновские лучи стали с энтузиазмом использовать в медицине, не зная их поражающего действия при высоких дозах облучения. Ученые отказывались признать очевидные факты участившихся при облучении заболеваний, не желая верить в возможность риска [14].

17

    Ввиду этого факта защитники свободы науки от ценностей вообще отрицают существование этого инстинкта. Г.Радницки утверждает: «В так называемой биологической «борьбе за существование» отсутствует стремление к сохранению вида, как думали долгое время, нет также и стремления выжить у индивидуума. Скорее, как указывает эволюционная биология, поведение может быть объяснено гипотезой, что каждый индивидуум стремится максимизировать свой собственный успех в воспроизведении себя самого…» [1, с. 54].

18

    Кстати, примечательно, что в экологии, которая носит явные черты науки постиндустриального общества, в качестве «атома» рассматривается не особь, а популяция.

19

    Из 36 важнейших минеральных продуктов в 1975 г. США импортировали 12 в объеме более 80% от своих потребностей и 20 в объеме более 50% [17]. В дальнейшем доля импорта увеличивалась.

20

    Такое понимание прогресса характерно для всех идеологий «индустриализма», включая марксизм-ленинизм. Немецкий социал-демократ О.Лафонтен пишет: «Не только стремление капитализма к получению максимальной прибыли и накоплению, показанное уже Марксом, но и стремление социализма к развитию всех производительных сил в надежде обеспечить благосостояние всех на основе промышленного роста обнаружили свой характер как факторов, угрожающих существованию человеческого рода» [22, с. 40]. Воспринятое нами как догма утверждение Ленина о том, что прогрессивнее тот строй, который обеспечивает более высокую производительность труда, несовместимо с естественными ограничениями прогресса.

21

    Конрад Лоренц пишет: «Стремление принадлежать к группе так сильно, что юноши, не находящие для себя подходящего коллектива, прибегают к суррогату. И возникают сообщества, удовлетворяющие определенные инстинктивные потребности… Молодежный психолог Аристид Эссер, изучая молодежную преступность и наркоманию в восточных штатах США, пришел к ужасному выводу, что подростки из благополучных семей становятся наркоманами не из-за скуки и не в поисках острых ощущений, как думают многие, а из потребности принадлежать к группе, обладающей комплексом общих интересов. Потрясающее свидетельство силы группового инстинкта в том, что эти несчастные юноши согласны скорее принадлежать к сообществу самых отверженных, чем быть одинокими» [3, с. 323-324].

22

    Н.Карлов. Полемические заметки о науке в наше время. — «Свободная мысль». 1991. № 16.

23

    С.Г.Кара-Мурза. Наука и кризис цивилизации. — «Вопросы философии». 1990, № 9.

24

    Н.Ф.Реймерс и В.А.Шупер. Кризис науки или беда цивилизации? — «Вопросы философии». 1991, № 6.

25

    Парфёнов — командир Рижского ОМОНа, который в августе 1991 г. сохранил верность центральной власти СССР. После развала СССР он переехал в Россию, где был арестован российскими властями и выдан Латвии.
Top.Mail.Ru