Скачать fb2
Ставка на Проходимца

Ставка на Проходимца

Аннотация

    Алексей Мызин — Проходимец. Человек, проходящий между Мирами.
    Большие деньги, интересная работа. Убийцы с пулеметами, кровожадные чудовища, коварные спецслужбы.
    И вот «неожиданный» итог: Алексей оказался в гордом одиночестве посреди мира, почти начисто разрушенного войной. «Почти» — это значит, что среди руин все еще бродят команды разрушителей. Ищут, кого бы еще порешить. И Мызин для них — идеальная кандидатура.
    А ему ведь не просто требуется выжить. Ещё нужно доставить груз заказчику.
    И команду свою потерянную отыскать.
    И семью с Земли контрабандой вывезти в более привлекательное место.
    А что делать? На то он и Проходимец!


Илья Бердников СТАВКА НА ПРОХОДИМЦА

    Выражаю свою благодарность: Анжелике, Max McCkrevsky, Евгению Алешину…
    А также всем, кто купил, а не бесплатно скачал эту книгу

Дорога одна…

    Аромат кофе приятно щекотал ноздри, поднимаясь от симпатичной чашки веселенькой расцветки. В этом уличном кафе, так напоминавшем бистро Парижа, все было приятным и симпатичным: и плетеные стулья на живописно украшенной цветами веранде, и заботливо поглядывающий в мою сторону официант, и даже солнце, продольными лучами ласкающее неширокую улицу. Даже чопорного вида старушенция с собачонкой самого склочного вида на коленях не портила общего впечатления, органично вписываясь в картину мирного спокойного утра.
    Я улыбнулся попивающей кофе старухе, которая изо всех сил пыталась показать, что ей на несколько десятков лет меньше, чем на самом деле.
    — Какая у вас замечательная собачка, мадам!
    Старуха бросила на меня пренебрежительный взгляд и ответила легким кивком дряблого подбородка. Ее лупоглазая собачонка тут же ожила и издала несколько резких панических воплей, которые с натяжкой можно было назвать лаем.
    — Спокойно, Теодор, — неожиданным басом протянула старуха, — тебе нельзя так волноваться с утра! Официант, где же взбитые сливки?
    Я отхлебнул восхитительный кофе и откинулся повольготнее на плетеном стуле. Я наслаждался тем, что мог позволить себе никуда не спешить и ничего не бояться. Можно было просто расслабиться, не опасаясь, что кто-то или что-то неожиданно выскочит из-за укрытия и вцепится мне в спину, выстрелит в затылок, уволочет в свое логово…
    Мне не нужно было переживать, что в любой момент сверху упадет бактериологическая бомба или сошедшая с ума атмосфера зальет все вокруг осадками слоем в несколько метров толщиной. Можно было не беспокоиться о том, что время течет бешеным темпом и заказчик может просто не дождаться своего груза…
    Я мог спокойно пить ароматный кофе, разглядывать залитую утренним светом улицу и лениво размышлять о том, что же мне заказать на завтрак.
    Человек, сидящий со мной за одним столиком, напротив, долго ждать не хотел. Его лицо выражало самое мучительное нетерпение, словно ему давно уже нужно было быть возле рожающей жены или везти план наступления на линию фронта, а он просто сидит за одним столиком с расхлябанным идиотом и попусту тратит драгоценные минуты. Даже его безукоризненный пиджак начал как-то беспокойно топорщиться на плечах, будто уже тянул своего хозяина на остывающее рабочее место.
    — Я думаю, — лениво проговорил я, — что яичница с помидорами и беконом будет прекрасным началом дня. Вы не знаете, в местных кафе делают яичницу с помидорами?
    — Здесь приготовят все, что вам в голову взбредет! — нервно проговорил мой визави. — Но послушайте, я уже пятнадцать минут сижу здесь с вами и до сих пор не знаю, зачем вы выдернули меня из кабинета.
    — Потому что мне отрекомендовали вас как человека, который может достать любой автомобиль или другой транспорт.
    — Так что же вам нужно?
    Я покончил с кофе и поставил чашку на блюдце. Кивнул официанту, что с готовностью начал лавировать между столиками в моем направлении. Потянулся, одновременно тронув ногой внушительную сумку с деньгами, стоящую под столом…
    — Мне нужен автопоезд «Скания», кое-какое снаряжение и оружие. Сможете достать?

Часть первая
ДВА КОЛЬЦА, ДВА КОНЦА…

Глава 1

    А не сбросить ли нам чего на Хиросиму?
Американское правительство
    Я никогда еще так не бегал.
    Нет, конечно, были длительные кроссы в школе, где я даже показывал не худшие в своем классе результаты. Бегал я и после окончания школы, по утрам, когда не ленился и когда заводы любимого города не превышали нормы по выбросам газов в атмосферу раз этак в двадцать… Но в последнее время я что-то совсем себя запустил. Да и не похож был этот панический галоп на неторопливую сонную пробежку утром, когда в сыроватом воздухе практически не чувствуется индустриальной гари, а вросшие в складные стульчики рыбаки на берегах канала провожают тебя умудренными взорами: «Беги, касатик, беги… все равно рано или поздно здесь сидеть с нами будешь…»
    Бред какой-то. С какой стати эти несвоевременные воспоминания всплыли в моем взбудораженном мозгу? Разве что из-за схожих ощущений: знакомого жжения в груди, разрастающейся боли в боку, онемения в перегруженных мышцах.
    Это — да, но остальное…
    Хотя воздух был и сырой, да и гари в нем тоже хватало, но антураж местности, по которой я несся, придерживая автомат, чтобы не так колотил в бок, радикально отличался от привычной окраины спального района, где я при помощи утренних пробежек стоически пытался остановить разрастание своего брюшка. Развалины, обгоревшие проемы окон. Груды мусора. Угрожающе нависающие над головой исковерканные силуэты небоскребов… Все это я видел в желтоватом свете тактических очков. Все это моталось из стороны в сторону, так как я все время крутил головой, пытаясь высмотреть в проломах стен и на крышах домов членистоногую смерть.
    — Не трачь силы на обзор, — с шумом выдохнул здоровяк, бегущий справа от меня. — Главное — диши!
    Он переложил тощее длинное тело Санька на другое могучее плечо и еще прибавил скорости, сипло выхаркивая дыхание.
    «Как его зовут? — задал я себе вопрос, глядя в широкую спину, по которой хлопали безвольно болтавшиеся руки Санька. — Увар? Навар?»
    Впрочем, эти неуместные мысли тут же упорхнули из моей головы, будучи вытеснены паническим страхом осознания того, что мои силы на пределе. Мне уже давно не хватало воздуха: усиленный темп бега сбил меня с дыхания, и я, как рыба, на берегу, разевая рот, хватал горелую сырость городской атмосферы. Легкие пылали, пытаясь переработать воздух, впитать из него как можно больше кислорода, чтобы послать его в кровь, в сердце, в мышцы… До мозга, кажется, доходило совсем немного, и взгляд то и дело заволакивало красноватой пеленой, словно я был не в тактических очках, а видел естественный цвет неба этого чужого мне мира.
    «Не добегу! — мелькнула паническая мысль, когда покалывание в боку превратилось в настойчивую боль, резь, о которую, казалось, колотится ошарашенное такой нагрузкой сердце. — Ну почему я так мало обращал внимания на физическую подготовку!»
    Когда я понял, что меня уже водит из стороны в сторону, в поясницу что-то ненавязчиво закололо, потом я ощутил укол в брюшину, еще — в область сердца… Буквально через несколько секунд я почувствовал прилив сил, бежать стало легче, словно я скинул на ходу пару десятков килограммов, а то и больше. Дыхание, хоть и такое же глубокое, стало ровнее, организованнее. Сердце уже не выскакивало из груди. Не знаю, что там вколол мне «личный медик» и какими последствиями мне это аукнется, но я начинал верить, что все-таки закончу этот марафон со смертью и не отстану от, казалось, неутомимого чернокожего мужика, что уже нырнул в знакомый мне проем.
    Эх, всего пару часов назад мы с Саньком сидели возле этого проема, жуя шоколад, болтая о каких-то глупостях, и даже подумать не могли, что произойдет с нами дальше…
    — Леха, там, сзади! — крикнул Санек, который, будучи перекинут через плечо, мог, в отличие от меня, смотреть назад.
    Он что-то еще кричал, но я его уже не слышал, пятясь спиной в проем, снимая автомат с предохранителя.
    Приближаясь судорожными рывками, какими не двигаются теплокровные животные, по улице, перебираясь через брошенные автомобили, даже прямо по стенам домов ко мне подбиралась членистоногая смерть. Их было немного, да и не очень крупные твари были: где-то около метра в диаметре, но я понимал, что задержать их у меня вряд ли получится. Особенно с тем боезапасом, что у меня с собой был. Хорошо, что, снимая защитный комбинезон, чтобы ничто не мешало бегу, не сдерживало, я все-таки не поленился сунуть пару двойных обойм в карманы жилета «личного медика» и заменить расстрелянный магазин модульного гранатомета. Да, это немного. Можно сказать — ничтожно, по сравнению с тем, что надвигалось на меня из воспаленного чрева города-покойника.
    Но это была возможность. Шанс задержать преследователей хоть на пару минут — время, достаточное, чтобы добежать до автопоезда.
    Тактического шлема, связанного с электронной системой наведения, установленной на моем автомате, у меня не было: поврежденный, он валялся где-то там, рядом с расстрелянными тушами крабопауков и разбитыми автомашинами черных партизан. Мне приходилось довольствоваться очками, не имеющими такого широкого спектра свойств. Просвещают тьму — и то ладно! Вроде их еще можно было переключить на увеличение или на инфракрасный режим работы, да я этим никогда не занимался, да и не хватало у меня сейчас времени на подобные опыты.
    Первая тварь находилась всего в паре-тройке метров от меня, и я взял ее на мушку, порадовавшись мимолетно, что оружейник на Шебеке оставил планку прицела. Нет, обязательно нужно оставлять аналоговый вариант: коллиматор или штурмовой прицел! Электроника-то электроникой, да всякое случается…
    Затвор взведен, предохранитель спущен. Автомат задергался, стуча отдачей в плечо, светлые штрихи погасли в туше ближайшего краба, или как его там. Выстрелы были негромкими: громче звучали хлопки, при которых от передней части твари летели ошметки панциря и плоти.
    Хорошими пульками снарядил меня старый грек Никифор. Такими в человека попадешь — разорвет на куски. И какой только там принцип действия, хотелось бы мне знать?
    Тварь, следующая за той, что была изуродована очередью и потеряла способность двигаться — надеюсь, навсегда! — неожиданно шустро шмыгнула за кузов близстоящего автомобиля. Что-что, а тупыми эти крабы не были. Как, впрочем, и медлительными.
    Какая-то тень прыгнула из глубины улицы, по умопомрачительной траектории перенеслась метров на тридцать-сорок ко мне и с мерзким хрустом раскололась при ударе о дорожное покрытие. Из овального, треснувшего панциря хлынул поток маленьких, не больше кулака, тварей, словно большая была всего лишь средством их доставки к потенциальному противнику, или… добыче?
    Я дважды разрядил гранатомет в сторону этой живой, шустро направившейся ко мне массы. Капсулы гранат лопнули, высвобождая облачко какой-то адской смеси, и около десяти квадратных метров улицы вспыхнули ярчайшим пламенем. Тактические очки мгновенно отреагировали, затемнив режущий глаза свет, и я, пользуясь моментом, практически вслепую нырнул в провал за спиной, мысленно взывая к Богу, чтобы внутри здания не было никаких чудовищ. Последний взгляд, который я бросил на улицу, прежде чем скрыться за поворотом стены, не обрадовал меня: улица, ярко освещенная в ближнем ко мне конце, буквально кишела хитиновыми панцирями. Я пронесся через довольно широкие коридоры нижнего этажа, где, как мы ранее предполагали с Саньком, располагался какой-то местный супермаркет. Время от времени я разворачивался и выплевывал из подствольного гранатомета очередную капсулу с адским аэрозолем. Коридор за мной вспыхивал огненными облачками, а я, хрипя и хватая воздух ртом, искренне надеялся на то, что это пламя хоть немного задержит преследователей и даст мне возможность добраться до транспорта.
    Наконец я выскочил с другой стороны здания, вздохнул поглубже, пытаясь набрать в легкие как можно больше воздуха, и рванул по улице, виляя между изуродованными, оплывшими силуэтами боевой техники. Маня бежала передо мной, уносясь длинными прыжками, останавливаясь время от времени, чтобы подождать меня, снова выстреливая вперед своим длинным куньим телом… Гивера заметно нервничала, ее движения вместо плавно-небрежных стали суетливыми, дергаными. Она словно понимала, что бороться с тем, что настигало нас, смысла не имело, и металась между желанием убежать и порывом защитить свою маленькую стаю. Я абсолютно разделял ее точку зрения насчет «убежать» и поэтому рвал свое тело в отчаянных попытках выжать из него еще хоть немного скорости.
    Внезапно Маня, унесшаяся было вперед, отпрыгнула назад, прямо мне под ноги. Я едва не покатился кубарем, но умудрился перемахнуть через гиверу и затормозить.
    Улица была перекрыта.
    Огромные уродливые тени, которые я из-за их неподвижности принимал за технику, в изобилии разбросанную на нашем пути, двинулись нам навстречу. Знакомые плавно-дерганые движения, угловатые силуэты, длинные прутья усов-вибрисс…
    Я заметался, бросая лихорадочные взгляды на высокие стены домов, зажимающих улицу в грубые объятия, но нигде и намека не было на какой-то вход или пролом. Мало того: по правой стене вниз неторопливо спускалась еще одна угловатая крупная тень. Конечно, чего ей торопиться? Я был в ловушке.
    — Что ж, — пробормотал я сквозь зубы, — остается надеяться, что Санек уже в транспорте.
    Я поискал глазами гиверу. Та припала к земле неподалеку, похоже собираясь дорого продать наши жизни.
    — Драпай, Манька! — крикнул я ей. — Убегай, пока можешь!
    Маня и ухом не повела, только еще больше прижалась к толстому слою мусора, устилающему улицу.
    Я обернулся назад, услышав нарастающий шорох сотен хитиновых лап. Из пролома в стене магазина вытекала лавина паукообразных или ракообразных — кто знает! — захлестывая улицу живым потоком. Ветерком до меня донесло мерзкий запах, словно тысячи клопов-вонючек давили в прессе.
    «Блин, они еще и воняют!» — пронеслось в голове. Тошнотный клубок подкатил к горлу: представилось, как эта зловонная масса захлестывает меня и рвет на куски…
    Страх, отвращение, паническая ярость… Я, выкрикивая что-то бессвязное, начал палить по живой лавине хитиновых тел, хоть это и не имело никакого смысла. Словно пытаться остановить волну прибоя, кидая в нее камушки. Гораздо разумней с моей стороны было бы отыскать какую-нибудь гранату, сделать пролом в стене и уйти по помещениям зданий, как можно сильнее запутав своих насекомых преследователей.
    Магазин гранатомета был пуст: я давно вхолостую щелкал спуском. Отбиться же только огнем автомата не стоило и мечтать.
    Какими словами я наградил приближающихся тварей… Не думал, что у меня такие творческие способности. Столько парусных рядов сделали бы честь любому моряку хоть торгового, хоть военного флота. И самое удивительное — твари приостановились!
    Обиделись, что ли?
    — Смотри-ка, Манька, чего это они? — Я привалился к стене — ноги не держали. — Совещаются, с чем нас употребить?
    Действительно, твари, покачиваясь, поводя в воздухе усами и шипастыми конечностями, словно колебались… словно их что-то вдруг разволновало. Маня же, наоборот, кинулась куда-то вперед, как будто желая все-таки прорваться через заслон крупных крабопауков и догнать Имара с Саньком.
    Вибрирующий гул как-то вдруг, разом заполнил улицу. Сам воздух задрожал, напрягшись от низких частот. Что-то вроде звучания гигантского органа в нижнем регистре, смешанного с жужжанием, похожим то ли на треск высоковольтной линии, то ли на огромный рой каких-то насекомых… И шел этот звук, по-видимому, сверху.
    «Ну вот, — обреченно подумал я, наблюдая, как лавина мелких гадов, что выползла вслед за мной из пролома, сбилась в кучу, а потом словно брызнула назад во тьму. — Вот и воздушные твари подоспели… Теперь и ребята на транспорте не уйдут…»
    И такое разочарование овладело мной, что я, отшвырнув автомат, сполз по стене и замер, раскинув онемевшие от усилий ноги рядом с оплывшей ходулей какого-то механизма.
    Зачем было дергаться, зачем бороться? К чему все эти усилия?
    — И чего тебе, дурак, дома не сиделось? — проговорил я, обращаясь к самому себе. — Гулял бы сейчас где-нибудь по городу, семечки щелкал…
    Пламя плотными пучками ударило по улице, взрывая дорожное покрытие, зажигая все, что только могло гореть. Меня спасло именно то, что я сидел возле стены и частично был прикрыт металлической с виду ходулей, за которой я скрутился, прикрыл голову руками, подставляя огню спину, защищенную жилетом «медика». Крабопауки горели молча, только хитин трещал в бешеном огне. Что-то оглушительно бухало, скрипело, почва подпрыгивала от мощных ударов, словно на землю роняли целые скалы. Когда, наконец, пламя приутихло, я поднял ошалевшую голову и уткнулся взглядом в плоское брюхо какого-то здоровенного летательного аппарата, что величаво проплывал над улицей, заставляя перепонки буквально рваться от вибрирующего гула.
    — «Ни хрена себе!» — сказал Малыш, увидав Карлсона, — пробормотал я, пытаясь взять себя в руки. Хотя бы встать…
    Руки, к слову, были немало опалены и никак не хотели брать мое жалкое, трясущееся тело.
    — Это что же за хрень такая, а, Маня? — спросил я гиверу и вдруг понял, что, возможно, спрашивать мне уже и некого: Маня, по-видимому, мчалась посреди улицы, когда по ней прошелся огненный шквал. Я поднял тактические очки на лоб, зашарил взглядом по пылающей мостовой, но в сполохах пламени ничего не было видно. Что ж, может, это и к лучшему.
    — Что ж вы за твари такие?! — закричал я вверх, в равнодушное небо, в тускло блестевшее огромное чрево, исчезающее за краем крыш. — Что ж вы так… так…
    Я снова плюхнулся на зад и заревел, словно крик открыл какие-то шлюзы, до этой поры закрытые нервным напряжением наглухо. Ревел, трясся, размазывал слезы обожженными кулаками, не чувствуя боли, не осознавая происходящего вокруг. Не замечая, что выжившие крабопауки снова стали подбираться поближе ко мне.
    Гул, немного удалившись, снова вернулся. Я поднял воспаленные глаза вверх: исполинское днище летающего монстра вновь гордо отбрасывало матовые блики над улицей. В одной из выпуклостей, усеивавших днище, внезапно образовалась щель, быстро разошлась, словно жук крылья раскрыл-разломил, и из нее что-то выпало.
    Нет… нет… нет!!!
    Я заорал. Меня ничто не сдерживало, ничто не ограничивало. Этот панический крик сопровождал краткое падение бомбы в изуродованную щель улицы. Словно зернышко посеяли в заранее пропаханную борозду.
    Взрыва как такового не было. Просто прозвучал такой плотный «ЧПОК», как будто открыли огромную, литров на пятьдесят, бутылку с шампанским. Во все стороны ударила густая пелена какого-то дыма, как мне показалось — фиолетового оттенка, хотя можно ли было доверять моим заплаканным, разъедаемым гарью глазам?
    Я зашелся в кашле, хоть и не хотел вдыхать эту фиолетовую субстанцию. Сознание мягко окуталось тьмой, и последняя мысль, промелькнувшая в отключающемся мозге, была: ну вот, потравили вместе с тараканами…

    Сознание возвращалось толчками. Словно ты выбираешься из штормящего моря, гребешь уставшими руками, ногами ищешь дно, а волны все настигают изможденное тело, все тянут назад, не пускают к спасительному берегу. Хорошо, когда рядом друзья, которым можно со смешком крикнуть: «А ну подсоби выйти, а то вымотался что-то!» Хорошо, когда хоть кто-нибудь есть кроме тебя на пляже и можно, хоть и со стыдом, но — попросить о помощи. Хорошо, когда вода по-летнему теплая.
    Плохо, когда холодно и ты один.
    Я судорожными рывками пытался выползти на берег. Галька расползалась под пальцами, не давая надежно уцепиться, подтянуть себя подальше от настырных волн. Меня буквально выворачивало наизнанку: желудок настойчиво пытался избавиться от морской воды, но ее почему-то не было, и он напрасно сокращался, мучительными спазмами терзая и так измученный организм. Наконец, меня просто вырвало несколькими ложками горькой желчи, и туман перед глазами начал понемногу развеиваться. Подняться на четвереньки, оказывается, иногда труднее, чем одолеть подъем в полкилометра в Крымских горах. У меня было такое впечатление, что я нахожусь в самом центре огромной карусели или медленно вращающейся центрифуги. Только работала она бесшумно. Я еще пару раз подергался от бесплодных потугов желудка, который все еще надеялся избавиться от чего-то несуществующего, и, придя в более-менее стабильное состояние, попытался оглядеться.
    Первым моим открытием стало то, что туман, который ограничивал мое зрение, был не только у меня в голове: клочки и струи мутной влажной розоватой кисеи плавали вокруг, закрывая обзор, не давая взгляду зацепиться за какой-нибудь твердый, незыблемый предмет. Я всмотрелся в гальку под собой, и вторым моим открытием было то, что мои пальцы, оказывается, погружены в россыпь то ли битого пенобетона, то ли в крошево кирпича… Какая уж там галька…
    Устав стоять в позе гордого льва, я опрокинулся на спину. Замер, глядя во вращающееся розовое марево, из которого с завидной регулярностью шел мелкий дождик. Было холодно. Если бы мне не было так плохо, то я, скорее всего, жутко бы страдал от холода. Теперь же низкая температура даже помогала мне, отгоняя дурноту и головокружение, и я просто лежал на спине на битом бетоне, или еще что там, и ждал, пока у вселенской центрифуги сядет заряд.
    Из тумана темным силуэтом проступили угловатые металлические детали. Я осторожно повертел головой, боясь, что это вновь раскрутит мировую центрифугу. Снова уронил гудящий затылок на влажную россыпь.
    Ага. Там — силуэт шагающего механизма, за опорой которого я прятался от огненного шквала, извергнутого плоским чревом летающего корабля… Далеконько же я от него отполз… и чего было ползти? Еще в прорывах тумана виднеются судорожно сжатые лапы неподвижных тварей, в планы которых, кажется, уже не входило уничтожение моей скромной особы. По крайней мере — в ближайшее время.
    Мысли постепенно приходили в порядок, восстанавливая цепь событий, предшествующих моему нынешнему состоянию. Бред о холодном море отступил.
    Лучше уж это было бы море.
    Ситуация, в которой я оказался, очень была бы мне любопытна, если бы я читал о ней в каком-нибудь очередном фантастическом произведении серии «Абсолютное оружие» или «Звездный лабиринт». Читал, сидя дома в уютном кресле или на диване, вооружившись кружкой ароматного чаю или — мисочкой вяленых фиников… Хотя можно и то и другое вместе.
    «Так, — собирал я общую картину из последовательности эскизов воспоминаний, радуясь тому, что у меня хоть амнезии нет. — Так, я на Пионе, закрывающемся от Дороги мире, что находится Бог весть за сколько миллионов световых лет или измерений от Земли. Я — Проходимец, человек, способный переходить из мира в мир, а в прошлом — жалкая офисная мышь на нищенской зарплате. Совсем недавно я бежал вместе с каким-то здоровенным негром к транспорту, где были наш водитель Данилыч и эта, как ее… Ками! Негр еще нес Санька на себе… А Санек — это наш штурман…»
    Я вновь сделал попытку подняться на четвереньки. К моему удивлению, это вышло у меня намного лучше, чем в первый раз: дурнота почти прошла, только мышцы взвыли от усталости да еще — кисти рук странно себя ощущали. Я присмотрелся: в неверном розоватом свете было видно, что кожа на тыльной стороне кистей порядком опалена, почернела, кое-где вздувшиеся пузыри лопнули и сочилась сукровица. Можно было лишь благодарить холод за то, что боль слабо ощущалась в замерзших руках.
    Поднапрягшись, я оказался на дрожащих ногах, каждая жилка которых кричала, молила, вопила об отдыхе. У меня создалось впечатление, что мои ноги никогда так не уставали. Даже от подъемов в горы. Верно, сказывались препараты, что подстегивали меня во время бега: теперь, когда закончилось их действие, я расплачивался за убийственный марафон, что совершил, удирая от крабопауковых тварей.
    Твари, к слову, все так же игнорировали мое присутствие: набравшись смелости, я даже подошел шатающейся походкой алкоголика к ближайшей хитиновой туше. Остановился на расстоянии в пару-тройку метров… Тварь, вцепившаяся в розовый туман шипастыми лапами, то ли спала, то ли сдохла окончательно… Последнее меня больше устраивало. Устраивало, так как мне предстояло пробираться между этими гадами, если я хотел добраться до «Скании». Причем начинать «пробирание» и «добирание» стоило прямо сейчас.
    Я опустил тактические очки со лба на глаза и направился в сторону пересечения улиц. Там, на Т-образном перекрестке, должен был стоять, поджидая меня, автопоезд. Там друзья, отдых, защита. Там можно выпить чашку кофе и съесть бутерброд с ветчиной… ну на худой конец — с какой-нибудь сырной намазкой…
    Под ногой что-то брякнуло. Я наклонился к почерневшему, искореженному куску железа, который совсем недавно был моим автоматом. До чего же тебя жизнь скрутила, милый!
    Автомат в таком состоянии мне был без надобности: одного взгляда на ствольную коробку оказалось достаточно, чтобы понять — «не пригоден для дальнейшей строевой службы». Осторожно прислонив изувеченную машинку смерти к обломку бетонного блока, я продолжил путь, то и дело останавливаясь и передыхая. Где-то здесь, между дохлыми пауками, должны лежать и обгоревшие кости Мани, но желания искать их у меня ну никак не возникало. Я был многим обязан гивере, но смотреть на то, что только недавно было моим живым шерстистым другом, у меня не хватало душевных сил. Да еще и физические ресурсы нужно экономить для дороги, особенно учитывая то, что силенок у меня в запасе — всего ничего — словно у недельного котенка. И хотя идти, в принципе, относительно недалеко, но мне приходилось лавировать между различными препятствиями в виде обугленных или целых, но одинаково неподвижных крабопауков, оплавленной техники, упавшими блоками, что здорово выматывало… Стоп, блоками!
    Насколько я помнил, эта улица совсем недавно была довольно хорошо сохранившейся, по сравнению с остальным городом. Раньше, кроме техники, частично оплавившейся под ударом неизвестного оружия, ничто не мешало пробираться вдоль стен. Теперь же, казалось, целые секции этажей сползли вниз, загромождая улицу, мешая пройти. Повсюду была черная копоть, и кое-где чадили едким дымом костерки, пятнами мутного света просачиваясь сквозь липкий туман. Видать, хорошо улице досталось от огненного залпа, выпущенного летающим кораблем.
    Я не знал, что это был за корабль, так как не знал практически ничего об этом разрушающемся мире, который отторгала даже Дорога, призванная соединять миры крепкой оранжевой паутиной. Здесь была жестокая война, где применялось самое разнообразное оружие — вплоть до искусственно выведенных огромных хищных насекомых; здесь жили люди с черной кожей, считающие белых своими рабами… Сюда я с четырьмя людьми прибыл на автопоезде с модернизированным тягачом марки «Скания», чтобы выполнить заказ какого-то клана из высокоразвитого мира надменных азиатов, и этот заказ я благополучно провалил, так как оказалось, что доставка какого-то «сверхважного груза»— просто прикрытие. Нэко, Нэко, негодяй, носящий личину искреннего открытого парня. Нэко, скрывавший настоящую цель нашего прорыва на Пион, хотя, знай я истинное задание — вывезти с Пиона блудного сынка одного из «отцов» шебекских кланов и доставить его к папаше, — я выполнял бы его с не меньшим усердием, чем доставку мифического груза. С усердием, потому что от этого зависела переправка моих матери и сестры с постылой Земли, из постылого города, где я был еще одним из сонма серых работников постылых офисов, в один из выбранных мной миров Дороги. Дороги, где я нашел свое настоящее призвание — проводить транспорты в другие миры. Где обрел свое место в жизни, достойное вознаграждение за труд, честных друзей и — любимую женщину.
    Пробираясь через завалы, я с трудом удерживался от того, чтобы присесть, а лучше — лечь на какую-нибудь кучу битого бетона и хоть немного отдохнуть. Уговаривая себя, что отдых будет очень скоро, и я смогу расслабиться на такой удобной и уютной койке в автопоезде, я умудрялся передвигать ноги раз за разом, приговаривая про себя, так как боялся говорить вслух: «Ну еще шажок, и еще… дальше будет отдых, а сейчас еще шаг…»
    Изрядно намучившись и растратив почти все уговоры на пару десятков метров, я остановился, упершись в высокий завал, который перегородил всю улицу, что я с унынием тут же выяснил, прохромав от одного края огромной груды битых бетонных блоков к другому.
    «Так, Алексей Павлович, ты, похоже, влип, — резюмировал ситуацию я, плюхнувшись на многострадальный зад и прислонившись спиной к какой-то изогнутой балке. — Тебе, голубчик, через этот завал ни в жизнь не перебраться, коль ты и идти-то нормально не можешь».
    Вслед за этим откровением мои мысли куда-то упорхнули, оставив внутри черепа гулкую пустоту, куда, воспользовавшись моментом, тут же пополз розовый туман, намереваясь окутать сознание влажным гламурным полотенцем. Я было постарался прогнать его, но он вмиг спутал мои вялые попытки и победоносно воцарился в голове. Мною овладела апатия.
    Не знаю, сколько я так просидел: полчаса, час… Не думаю, что очень долго, так как холод вновь дал о себе знать, заставив меня стучать зубами и предпринять какие-то действия.
    Тем, что я все еще более-менее нормально себя чувствовал при такой низкой температуре (было немногим более нуля, и дождик в любой момент мог превратиться в снег), я был обязан жилету «личного медика», который поддерживал температуру тела на должном уровне. Рук и ног это, впрочем, не касалось: легкие штаны и тонкий гольф, которые я ранее надел под боевой комбинезон, явно не были рассчитаны на серьезную защиту от холода, а комбинезона на мне теперь не было, кроме благоразумно оставленных комплектных ботинок. Хорошо хоть жилет «медика» прикрывал и пах, и — немного — горло.
    Туман редел, словно выдыхаясь одновременно со мной. Холодный дождик припустил активней, то и дело грозя превратиться в мокрый снег. Явно холодало.
    Я вздохнул и стал карабкаться по битому бетону, цепляясь за крошащиеся края, за холодное железо балок силовых конструкций. Я бы совсем не отказался от того, чтобы мой спасительный жилет снова вколол мне какую-нибудь стимулирующую дрянь, дабы подстегнуть измученный организм. И плевать, что после этого я неделю проваляюсь в постели с истощением, зато — выберусь!
    «Медик» никак не собирался мне помогать, вообще ничем не выдавая свое функционирование. Кроме, пожалуй, тепла. И то хорошо.
    Когда я отдыхал после очередных метров подъема, мне пришла в голову мысль, что фиолетовый дым, разошедшийся по улице из сброшенных летающим кораблем капсул, был не чем иным, как мощной инсектицидной отравой, но — узкого спектра действия, направленного только на крабопауков. Узкого, так как иначе я не карабкался бы по этому завалу, а мирно почивал вечным сном возле массивной опоры боевого робота.
    — И розовый туман нежно ласкал бы заострившиеся черты моего юного лица, — романтическим шепотом поведал я очередной ржавой балке.
    Балка предпочла промолчать мне в ответ, с нескрываемым презрением игнорируя мою жалкую попытку пошутить. К слову, она оказалась последней преградой на пути к вожделенному гребню завала. Наконец, добравшись до самого верха, я замер, распластался в мокрой грязи на пузе, жадно вглядываясь сквозь тактические очки в редеющий туман перекрестка…
    Перекресток был пуст.

Глава 2

    Смок, при таком морозе нужно срочно просушить ноги.
Малыш
    Мне до смерти необходим источник тепла.
    Эта мысль преследовала меня, жужжа в мозгу, словно китайский мотороллер. Если я хочу выжить, мне нужно двигаться, а чтобы двигаться, мне стоило отдохнуть. Возможно, даже подремать часок-другой. Спать же в такой холодной сырости, какой был пропитан до сантиметра мертвый город, — граничило с безумием. Значит, мне нужно отыскать укромный уголок, где я смогу передохнуть темное время местных суток — часов шесть-семь, — и мне стоило позаботиться о том, чтобы там горел огонь. Хоть какой-нибудь. Хоть из чего-нибудь… И значит, мне нужно найти какое-то подобие дров.
    Мне не хотелось идти искать дрова или какой-нибудь дровозаменитель. Мне казалось, что если я выберусь из города, то на окраине меня будет поджидать автопоезд, где — горячий чай, бутерброды, удобная мягкая полка…
    Только у меня не было никаких сил на то, чтобы пройти несколько километров через развалины города.
    Значит — отдых, костер, дрова…
    — Как же мне неохота вас искать! — раздраженно пробурчал я, обращаясь к гипотетически где-то существующим дровам. — Вот бежал бы мимо какой-нибудь Буратино недоструганный… Я бы его оприходовал в костерчик и спасибо даже сказал бы…
    Но буратины отчего-то никак не желали пробегать мимо: видимо, догадывались об уготованной им незавидной участи и предпочитали скрываться где-то в своей стране дураков: хоть дурак, да не в костре!
    И мне, несостоявшемуся Карабасу, пришлось, постанывая от боли в изможденных ногах, карабкаться вдоль завала, жадно заглядывая в зияющие, после обрушения стен, проемы комнат.
    Однако мне повезло: не пришлось палить автопокрышки или еще что-то наподобие, не менее вонючее: жители Пиона, видимо, ценили деревянную мебель, и я заметил среди обломков бетона довольно-таки большой, но порядком изломанный то ли шкаф, то ли шифоньер. Фактура изломов его стенок говорила о дереве, а не пластике или еще каком материале, и я благодарно потащил куски этого шифоньера к ближайшему от вершины завала помещению.
    Это был где-то четвертый этаж тридцатиэтажного дома. Одной стены у помещения не было начисто, а в стене, находившейся напротив отсутствующей, виднелась какая-то дверь, что сначала искушала меня заглянуть за нее, да оказалась запертой. Сил выламывать ее у меня не было, к тому же я не хотел рисковать, поднимая шум: кто знает, сколько еще пауков могло затаиться в этом таком мертвом с виду городе, где в любой момент улицы могли очнуться, чтобы подавить любое проявление иной, не похожей на них, жизни.
    — Так… вытащить кинжал, нарезать им тончайшие стружки (кинжал резал дерево, как режут мягкое масло острым лезвием)… этим же кинжалом разрезать пополам патрон из автоматного рожка… засыпать порох из патрона стружками…
    Я сопровождал все свои действия словами, комментируя последовательность для того, чтобы не дать сознанию отойти в сторону от выполнения задачи первостепенной важности, чтобы не отключиться, пока не будет гореть согревающий огонь.
    Зачем столько манипуляций? Ответ прост: у меня не было зажигалки. Так часто бывает, что такая маленькая вещь оказывается способной сохранить человеку жизнь. Или отсутствие этой вещи ведет к потере жизни.
    Я аккуратно установил отрезанное донце патрона на порошинки, поставил подобранную неподалеку железку острым углом на кружок пистона и ударил обломком бетона по этому импровизированному бойку. Джек Лондон не подвел: пистон с тихим треском воспламенил порох, а тот — зажег стружки. Я аккуратно подкладывал кусочки шифоньера, который оказалось легче нарезать кинжалом, чем ломать руками или куском бетона. Руки не хотели напрягаться, да так и тише выходило.
    Я развел довольно большой костер в углу комнаты, не жалея дерева, тем более что в этом полуобрушенном помещении оказался еще и деревянный стол. Пока костер прогорал, я сделал жалкие попытки хоть как-то оградить этот угол кусками бетона, потом сгреб угли к выходу из этого импровизированного убежища, кинул какую-то влажную картонку на прогретый бетон — ничего, высохнет! — и улегся сверху, положив несколько деревяшек так, чтобы рукой сдвигать их в костер по мере сгорания.
    Буквально через минуту я спал.

    Разбудил меня холод: руки и ноги замерзли так, что я с трудом распрямил их, разгибаясь из того калачика, в который я свернулся во сне. Костер совсем потух, и даже тончайшая струйка дыма не поднималась над влажным пеплом. За время сна — а проспал я, судя по наручным часам, около четырех часов — дождь сменился снегом, что покрыл тонким покрывалом бетонные развалины. Было достаточно светло: то ли из-за снега, то ли из-за того, что начинался новый короткий день этого розового мира, но видимость была приемлемой и без тактических очков. Тихонько кряхтя и охая, я проплелся к краю комнаты и выглянул наружу.
    Не могу сказать, что снег придал красоты мертвому городу, — это только лес становится наряднее, когда белый пушистый ковер скрывает грязное безобразие поздней осени. Здесь же кричащая разница между розоватым снегом и черными провалами в стенах домов, полными снежной каши лужами и искореженными балками создавала полное ощущение ядерной зимы. Этакий постапокалипсис.Послеоткровение,если уж быть точным в переводе.
    Я бы не удивился, услышав треск счетчика Гейгера: настолько привычной, знакомой по различным компьютерным играм казалась картина. Только вот счетчик у меня отсутствовал. Да и не было здесь никакой радиации, как показали ранее сделанные замеры. Мой жилет «личного медика» тоже молчал. Впрочем, у меня все более складывалось мнение, что «медик» просто отключился, исчерпав свой ресурс действия. Хотя он грел. Грел сильнее, чем просто жилет из мягкого пластика, — видно, какой-то энергетический ресурс у него еще был. Можно сказать, что я не замерз до смерти только благодаря этому подогреву.
    Нужно было двигаться. Двигаться, чтобы разогреть руки и ноги, чтобы не пропустить шанс выбраться из этого треклятого города и постылого мира.
    Я выбрался на гребень завала и замер, разглядывая улицу по обе стороны от себя. Одна мысль смутно беспокоила меня, не давая продвинуться дальше. Мысль о том, в какую сторону идти. Нет, не подумайте, что мне не хотелось идти вслед за «Сканией», — просто я понимал, что мне придется преодолеть не один километр мертвых заснеженных улиц, а здесь, на гребне завала, я ощутил силу и холод поднимающегося ветра: вот-вот могла заняться пурга, а я не был к этому готов. Сердце тянуло меня вслед за автопоездом, здравый же смысл говорил о том, что если бы друзья были неподалеку, или если бы они считали меня живым, то вернулись бы, чтобы поискать. Если, конечно, они сами были живы. Это несоответствие мыслей и желаний мучило меня все больше и больше. В конце концов, я взмолился к Богу, пытаясь услышать внутри себя ответ, но ответа не было. Ни знака, ни видения, ни гласа с небес.
    «Если человек разговаривает с Богом, то это — молитва», — гласит старая пословица. «Если же Бог разговаривает с человеком, то это — диагноз».
    Странно, как легко религия исключила диалог из взаимоотношений Бога и человека. То, что лукавый может нашептывать искусительные речи, подталкивая человека к гибели, вам расскажет любой священник. О том же, что Всевышний также свободен вкладывать мысли, ведущие к спасению, — говорят далеко не все, отделяя для таких моментов особых людей в особых обстоятельствах, при особых трудах и жертвах этих самых «просветленных» счастливцев. «Зачем человеку знать мысли Бога — мысли, которых ему все равно не постигнуть?» — с умным видом спрашивал один мой знакомый.
    Вот его бы, умника-философа, в такую ситуацию, когда сидишь буридановым ослом на гребне завала, не зная, с какой стороны придет смерть, а с какой — спасение. Просто-таки богатырь на распутье: «Направо пойдешь — тепло и силы потеряешь, налево — к чудищу паучьему в лапы попадешь…»
    — Прямо пойдешь — в стену уткнешься, — процедил я сквозь зубы и полез было вправо, но внутри все как-то сжалось, как будто я на краю пропасти оказался. Знак? Ожидаемый мною ответ? Но мне хотелось бы другого ответа: мы ведь всегда ждем, что получим более удобный и угодный нам ответ…
    И я все равно спустился к перекрестку, оскальзываясь на покрытом снегом бетоне, пару раз чуть не сорвавшись вниз.
    Улица оказалась пуста, насколько хватало взгляда. Даже следов от колес автопоезда не было видно: только несколько разорванных, издырявленных крабопауков свидетельствовали о том, что здесь поработал тяжелый пулемет. Я присел на колесо, оставленное Данилычем на месте ремонта, и застыл, глядя вдоль улицы. Глаза наполнились слезами. Меня бросили. Оставили, как ненужную уже вещь. Так бессовестные туристы оставляют на месте привала всякий уже не потребный мусор. Оставляют, не потрудившись даже зарыть его в землю. Я ощущал себя… выеденной консервной банкой. Идти дальше вдоль улицы? Какой смысл? Разве не ясно, что я ничего больше не найду? Мои напарники даже какой-нибудь «НЗ» мне не оставили на случай, если я живым окажусь.
    Мой взгляд остановился на маленьком плоском параллелепипеде, лежащем на куске бетона возле колеса. Я поднял его, стряхивая снег. За параллелепипедом потянулся какой-то шнурок, разделился надвое…
    Плеер с наушниками-вкладышами. Цифровой плеер Санька. Вернее, это был мой плеер, но Санек его настолько «прихватизировал», что я давно с ним попрощался. А вот теперь — смотри-ка! — вернулся ко мне… вывалился, наверное, когда штурмана в транспорт запихивали. Маленькая белая пластиковая коробочка китайского производства. Несколько гигабайт музыки всех направлений. Кроме, разве что, блатняка и русско-украинской попсы, коих Санек на дух переносить не мог. Как, впрочем, и я. И какой прок мне теперь от этого плеера? Джазом себе настроение поднимать? Спасибо, Саня. Не забыл друга — плеер оставил…
    Ветер все усиливался, бросая снег в лицо, а я все сидел живым памятником скорби и разочарованию в людях. Сидел, сжимая миниатюрную коробочку плеера в кулаке, снова замерзал…
    И сидеть бы мне так еще неизвестно сколько, да только кто-то хлопнул меня по плечу.
    Легкий такой хлопок, практически неощутимый…
    Я резко обернулся, сипло вскрикнув, ожидая увидеть сзади себя что угодно: от улыбающегося Санька, вернувшегося за своим плеером, до ощупывающего меня усиками вибрисс крабопаука.
    Но сзади никого не было. Только ветер. Только кружащий снег. Или я сходил с ума, или…
    — Ладно, Господи, — чуть смущенно пробормотал я, снова карабкаясь вверх по завалу по направлению к все той же постылой улице с изувеченной техникой, к скрюченным лапам неподвижных пауков. — Попробую так…
    Я лез, оскальзываясь, подтягиваясь на руках, отгоняя настырное видение оставшегося позади автопоезда, просто стоящего за поворотом следующего квартала: «Вот если бы только я прошел чуть-чуть по улице… вот если…»
    Если уж принял решение, так идти до конца. Или верить, или… зачем тогда вера?
    На вершине завала я замер ненадолго, опустив тактические очки на лоб, вглядываясь сквозь снежную пелену в улицу, ища признаки жизни. Никакого шевеления, никакой угрозы. Только шум ветра и шелест снежинок, бьющихся об очки. Да еще — какой-то тихий отголосок, пришедший ко мне, кажется — со стороны окраины города. Что-то протяжное, тревожно-зовущее. Что-то вроде волчьего воя… или мне показалось?

    Как правильно поступать, я не знал. Знал только, что мне сейчас крайне нужны тепло и убежище. Ну и конечно — еда. Еще, желательно, — оружие.
    Спуск с завала оказался на удивление нетрудным: я, немного разогревшись от подъема, довольно ловко спрыгивал в тех местах, где обломки, на первый взгляд, достаточно прочно держались на своих местах. Так что спустился я раза в три быстрее, чем поднимался. Вот только в самом низу завала я замер на минутку, не решаясь снова углубиться в обгорелое нутро чертовой улицы. Идти по ней не хотелось, как не хочется выпускнику последних классов снова возвращаться за школьную парту. А то и посильнее.
    Но делать было нечего. Я вздохнул, посчитал про себя до десяти и спустился с обломка бетона.
    Аккуратно пробираясь между неподвижными и уже частично занесенными снегом крабопауками, я не упускал возможности заглянуть в любой уголок стоящей на улице техники, но все было бесполезно: ни следа оружия. Создавалось впечатление, что кто-то дотошно обшарил улицу и все, что можно было снять и унести, было снято и унесено. Мне оставалось лишь надеяться на то, что я поживлюсь чем-нибудь на месте первой схватки с крабопауками, где гигантские, плюющиеся кислотой твари положили немало темнокожих обитателей этих развалин. Даже какой-то шагающий робот-экзоскелет у них был. Небось с этой улицы и приперли более-менее сохранившийся образец, террористы хреновы!
    Я попытался злиться на уже погибших людей, что держали в заложниках сына какого-то «крестного папочки» с Шебека, и которым мне пришлось везти выкуп, из-за чего, собственно, я и попал на этот проклятущий Пион… ничего не выходило: я надеялся, что злость поможет мне справиться с холодом, но холод все равно донимал, а злость как-то не завязывалась. Стараясь согреться движением, я прибавил ходу, тем более что слышанный мною ранее отголосок какого-то воя вроде бы приближался. Вряд ли это были пауки: насекомые и ракообразные не воют. Скрежещут, трещат, стрекочут — да! — но не воют. Это удел теплокровных…
    — Которые еще и находятся не в самом хорошем настроении, — пробормотал я, подходя к достопамятному провалу в стене. — Как же мне надоело через тебя пробираться туда-сюда!
    Теперь провал был почти на половину своей высоты загроможден тушами крабопауков, как обгоревшими, так и целыми, что указывало и на огнестрельное оружие, и на химическое. Лезть в эту черную могилу мне уж никак чего-то не хотелось, да выбора не было: оставаться на улице значило — умереть от холода. Или — умереть от знакомства с недовольными жизнью существами, невидимыми пока, но навязчиво озвучивавшими свое недовольство протяжным воем. Причем звучал этот вой все ближе, и от него у меня почему-то начинала кровь стучать в ушах. От страха, что ли?
    Я последний раз оглянулся на многострадальную улицу, которой досталось ото всех и ни за что, и, услышав, что вой раздается уже практически с гребня завала, шустро юркнул в провал, оскальзываясь на скользком и мокром от снега хитине.
    Внутри было темно.
    Изо всех сил сдерживая неумолимо возрастающее желание бежать, я до боли в глазах вглядывался через тактические очки в слабо подсвеченные оптикой темные очертания стен и предметов. Все было черным-черно: еще бы, ведь это я лично разрядил здесь весь магазин гранатомета, залив жидким огнем внутренность помещения в тщетной попытке задержать преследующих меня пауков. Теперь я расплачивался за это: стены снизу доверху покрылись черной копотью, и рассмотреть что-то в этой черноте, даже через подсветку очков, было невозможно. Оставалось только горевать о сканерах боевого шлема и красться вдоль стен, пачкая руку прикосновениями, вздрагивая и обмирая от шума, который сам производил. Пахло гарью, какой-то химией и сыростью, но все перебивал настойчивый запах раздавленных клопов, от которого мой желудок снова пополз к горлу. Кинжал я держал наготове и пару раз чуть не принялся им отмахиваться в темноту, когда натыкался на твердую шипастую лапу. Когда я выбрался с другой стороны здания, меня трясло вдвойне: и от ужаса, и от холодного пота, проступившего несмотря на жилет «личного медика».
    «Вот так и крышу сносит, — подумал я, испытывая невыразимое облегчение от того, что выбрался на свет. — Побываешь в таких передрягах, и готово: работай на психиатров весь остаток жизни. Хоть бы снов потом не снилось…»
    Про сны я, конечно, погорячился: рано мне о мирных снах думать, сначала нужно было безопасное место для сна подыскать. Я пару раз глубоко вдохнул-выдохнул холодный сырой воздух и заковылял по свежему снежку на подгибающихся то ли от страха, то ли от усталости ногах. Снег уже основательно замел улицу, где между брошенными автомобилями трагически-покорно задрали скрюченные лапы крабопауки самых различных размеров. Разглядывать мне их было некогда: я мерз все больше, ноги плохо слушались, а про руки и говорить не приходилось. Температура падала, и промокшая, облепленная снегом одежда стала покрываться ледяной коркой. Я с трудом добрел до поворота, свернул за угол и чуть не упал от мощного порыва ветра: кажется, эта улица простиралась параллельно несущемуся над городом бурану. Смысла пытаться пересидеть буран за углом не было: в любой момент у меня могли отказать мышцы от переохлаждения, и я, переведя дух, ринулся в снежную круговерть.
    — Пион, блин! — шевелил я непослушными губами, пытаясь хоть как-то прикрыть голову ладонями, которых я уже не чувствовал. — Подснежник какой-то, а не Пион!
    Что-то блеснуло, затем сверху грохнуло, звук прокатился, как мне показалось, вдоль улицы, и я остановился, шаря глазами в снежном месиве и нелепо открыв рот, в который ветер радостно начал зашвыривать снег. Нет, это не новая бомбардировка, это был простой гром. Только небо извергало снег вместо дождя. Выходит, покойный Нэко не врал, когда говорил о приближении грозы? Ну ошибся на местные сутки, это немного, учитывая их продолжительность… Интересно, о чем он еще не врал?
    Благодаря тому, что я остановился и перестал бурчать, вновь стало слышно в шуме бурана тот самый вой, что так хорошо подстегивал меня по ту сторону здания с провалом. Только сейчас он звучал уже по эту сторону. Казалось, вот-вот из-за угла выскочит то, что так настойчиво преследовало меня, а так как мне не приходилось надеяться, что обладатель такого неприятного тембра просто решил прогуляться по улицам по приятной погодке и он проследует мимо меня, мило поздоровавшись, то я рефлекторно стал перебирать онемевшими ногами намного быстрее. Страх — сильная штука при правильном применении: одних он прибивает к месту, словно рык льва — антилопу, других же, что намного чаще происходит, заставляет находить такие резервы организма, о которых тот и не подозревал. Мне даже жарко стало, насколько это было возможно в моих обстоятельствах.
    Вскоре впереди замаячили силуэты перевернутых автомобилей, огромные, занесенные снегом туши крабопауков, что атаковали нас в самом начале. Мне оставалось только радоваться тому, что снег не лип к стеклам тактических очков, соскальзывая с них, словно с намыленных — а как еще скажешь? Еще несколько десятков шагов, и я увидел слева в стене гостеприимно распахнутый проем гаража, где можно было укрыться от непогоды и найти что-то поесть — так я, по крайней мере, надеялся. Я постарался еще прибавить ходу: сзади уже слышался не вой, а глухое, раскатистое рычание — зверь явно вышел на прямую дистанцию преследования.
    Я кинулся было к гаражу, но, по сиюминутному вдохновению, оглядел дорогу вокруг себя и, найдя место, где были брошены наши с Саньком комбинезоны, вытащил из снега оба костюма и, сцепя зубы, поволок их к проему гаражных ворот. Споткнулся о Санькин шлем, прихватил и его тоже, прицепив к разъему на его костюме. Выбирать мне не приходилось: на данный момент это была единственная одежда на смену моей, мокрой и промерзшей. Оставалось только надеяться на…
    Глухой топот, огромная темная тень, вынырнувшая из бурана. Я буквально двумя прыжками преодолел оставшиеся до гаража метры, упал, запутавшись ногами в костюмах, перекатился, лихорадочно шаря в районе пояса одного из костюмов. Есть! Рука нашла рукоять, я выдернул небольшой пистолет из кобуры — благо клапана не было, замерзшим пальцем снял предохранитель, развернулся на спине, нажал спуск…
    Выстрелы прозвучали сухо и неубедительно, по сравнению с воем и громом бурана, но мой преследователь отреагировал мгновенно: светло-серая тень тут же рванулась вбок, переместившись плавным прыжком сразу на несколько метров и исчезнув из поля зрения. Я поднялся, выставив пистолет перед собой, словно он мог остановить такую огромную тушу — мой преследователь был не менее двух с половиной — трех метров в длину, — и стал осматривать стены гаража рядом с воротами, надеясь обнаружить переключатель их опускающий. Около минуты лихорадочного метания взглядом не принесли никакого толку: выключатель не желал быть обнаруженным. Дальше я ждать не мог, так как в снежной мути стал мелькать уже не один силуэт, а, по крайней мере, три. Рычание и поскуливание раздавались все чаще. Мне стоило ожидать, что в самое ближайшее время крупные представители от прибывшей к гаражу делегации не преминут нанести мне визит вежливости, надеясь в глубине души на банкет.
    Выстрелив наугад в проем ворот, чтобы отпугнуть нежелательных гостей, по-видимому знакомых с неприятными последствиями от применения огнестрельного оружия, я, продолжая волочить за собой костюмы, поднялся по внутренней лестнице до площадки, высота которой соответствовала примерно второму этажу дома, в котором располагался гараж. С площадки в глубину этажа вела немаленьких размеров дверь, которая была в этот момент распахнута настежь. Это и радовало своей доступностью, и несколько настораживало, особенно когда я заметил странные глубокие царапины на косяках и откосах двери. Создавалось впечатление, что через дверь тащили что-то громоздкое, крупногабаритное, или… это «что-то» тащило себя само.
    Врываться в помещение с налету сразу перехотелось. Я стоял перед дверным проемом в мучительных размышлениях, пытаясь рассмотреть за ним обстановку довольно большой комнаты и догадаться, что же она мне может готовить. Мысли о шипастых лапах-клешнях, острых ядовитых жвалах и струе кислоты, извергаемой в мою сторону, чуть было не заставили меня отказаться от идеи тут же обследовать внутренние помещения, но идея эта вспыхнула с новой силой, когда внутрь гаража ворвалось сразу четыре светло-серых, практически белых, огромных зверя, напоминающих странную смесь полярных медведей с бульдогами. Мощные лапы, густой мех, скошенные по-медвежьи черепа, тупые, словно обрубленные спереди, морды… Маленькие глазки и огромные клыки, которые зверюги оскалили словно напоказ. (Видимо, от радости встречи со мной.) Все немалое пространство гаража сразу наполнилось гулким рыком и резким запахом, напоминающим запах псины.
    Когда одна из зверюг — видимо, самая предприимчивая — стала неспешно подниматься по лестнице, довольно грациозно ставя лапы на ступеньки, я решительно вошел в комнату и захлопнул за собой тяжелую, немалой толщины металлическую дверь. На двери не оказалось никаких запоров, но, как видно, имелся внутренний электронный замок, который, радостно пискнув и задорно клацнув, отрезал меня от наружного мира и от клыкастых медведей, одновременно запирая вместе с неведомыми опасностями.
    Я, не торопясь идти внутрь помещений, бегло осмотрел комнату и, не узрев ничего опасного, приник ухом к двери, через которую только что вошел. Мощное царапанье с той стороны заставило меня тут же отпрянуть и подтвердило мои опасения: медведи, или псы — как их там называть! — поджидали меня в гараже, одновременно пробуя разделявшую нас дверь на прочность. Все это ну никак не могло радовать, но я был счастлив уж тем, что нахожусь в укрытии, в котором нет ветра и непосредственной угрозы быть медвежьим завтраком.
    Комната, в которую я попал, была, по-видимому, чем-то вроде караульного поста при гараже: в стене, совместной с гаражом, я обнаружил довольно большое окно, закрытое сейчас металлическими ставнями, в которых были оставлены тонкие амбразуры, что-то вроде танковых триплексов, закрытые задвигающимися сбоку заслонками. Наверное, обитатели этого дома планировали эту комнату как вторую линию обороны, на случай, если ворота гаража не выдержат нападения снаружи. Вдоль окна стоял металлический стол, возле него — два стула, а у противоположной стены — шкаф, также металлический. Я безрезультатно проинспектировал внутренность шкафа, не менее безрезультатно осмотрел стол — ничего полезного, так, дребедень всякая: инструменты какие-то, пара пустых кружек… — осторожно отодвинул одну из заслонок на ставнях и убедился, что мои незваные гости все еще в гараже и покидать его явно не собираются: парочка медведей бродила по гаражу, еще два, видимо, дремали. Пятого зверя я не видел, но отчетливо мог слышать, как он настойчиво скребет когтями дверь, никак не смиряясь с моим исчезновением. Я еще раз окинул взглядом гараж, отметив, что трупы здоровяка-предводителя и парня в черном, должные оставаться там, где их настигли выстрелы Нэко и Санька, тем не менее… исчезли. Это ну никак не могло меня обрадовать: медведи не в состоянии были их так быстро съесть, тем более что я не видел тел, когда оказался в гараже, а значит, их кто-то или прибрал, или съел на месте за те пару суток, пока я отсутствовал. Крабопауки, наверное… Оставалось надеяться, что этим тварям не взбрело в головогрудь засесть во внутренних помещениях этого дома. Мне же нужно было в ближайшее же время переодеться в сухое и чего-нибудь поесть, иначе…
    Я осторожно заглянул во вторую дверь помещения, ведущую в довольно узкий коридор. Пусто. Тихо. Темно.
    И почему-то неуютно.
    Меня выручали только тактические очки, но и они не могли заглянуть в проемы многочисленных дверей, расположенных вдоль коридора в самом противном варианте: одна напротив другой. Противном, потому что, когда я буду осматривать одну дверь, из другой мне в спину может броситься какая-нибудь тварь, которая вполне могла забрести сюда с улицы за минувшие сутки, или — что тоже неприятно — мог раздаться выстрел. И тем не менее, нужно было начинать осмотр, так как костюмы, уже однажды предавшие нас с Саньком и загнавшие в нашу кровь какой-то парализующий раствор, я надевать не решался. Я осмотрел пистолет, поменял обойму на запасную, которую достал из кармашка на кобуре — мне хотелось, чтобы я мог произвести как можно больше выстрелов при необходимости, — и тронулся вдоль коридора, вытаращив глаза так, что они чуть не касались желтых стекол очков. Мне только приходилось удивляться, как мои нервы до сих пор не сдали от такого напряжения: заглядывать в каждый дверной проем, краем глаза пытаясь рассмотреть любое шевеление в коридоре и каждую секунду ожидая, что из противоположной двери выскочат здоровенные клешни. Я старался производить как можно меньше шума, но при этом так вертел головой и рукой с пистолетом, что суставы и позвонки трещали не менее оглушительно, чем буханье сердца. Я заметил, что по правой стене коридора идут царапины, схожие с теми, что зияли на косяках двери, ведущей в гараж, и это также не могло прибавить мне исследовательского пыла.
    Первая дверь оказалась запертой. Дверь напротив — выходила на какую-то лестничную площадку: ступеньки уходили вверх и вниз, теряясь в темноте, и я предусмотрительно прикрыл эту дверь, оставляя исследование лестниц и других этажей на потом и желая, чтобы хоть звук открываемой двери предупредил меня, если кто-то попытается через нее выйти. Следующая пара дверей меня так же мало порадовала: одна вела в какую-то подсобку, забитую разным металлическим хламом, вторая была открыта, но я с содроганием отметил, что борозды, идущие по стене коридора, заканчиваются именно на ней, и даже можно было различить царапины на косяке. В этой довольно большой комнате царил полный хаос: какая-то перевернутая мебель, что-то похожее на двухъярусные кровати, потолок наполовину обрушен: здоровенная плита потолочного перекрытия, упав наискось, скрывала от меня остальную часть помещения, в котором словно разорвались несколько фугасных снарядов. Тем не менее ни огня, ни запаха гари, ни темных пятен — последствий пожара… Все это вызывало стойкие подозрения, и я вполне мог представить, как какой-нибудь огромный жучара заполз и сотворил там полный погром, а теперь затаился вне зоны видимости и поджидает, когда доверчивый человечишка заглянет к нему в гости. Я-то, конечно, был человеком, но — отнюдь не доверчивым. И входить в эту разгромленную комнату я не собирался. По крайней мере пока у меня не будет в руках что-нибудь посерьезнее, чем пистолет небольшого калибра, пусть даже и автоматический. Я, не спуская глаз с двери, прошел боком дальше и оказался у массивных створок, чем-то напоминавших двери обыкновенного земного лифта. Только в лифтах не бывает створок из толстой стали.
    Эти створки несли на себе следы явно не фабричной сборки: наплывы от сварки, грубые стыки. По-видимому, дверная коробка была вставлена вместо прежней, обыкновенной, которую, судя по повреждениям стен, варварски выломали из бетона. Никаких ручек, кнопок или замочных скважин я не заметил: только полоса металла шириной и длиной в ладонь, расположенная на одной из створок, была словно отполирована частыми прикосновениями. Я немного постоял, колеблясь, потом осторожно протянул руку, ладонью вперед, снова замер, не решаясь прикоснуться к пластине, подозревая какую-нибудь ловушку вроде удара током…
    Шум, раздавшийся из оставленной позади разгромленной комнаты, странное ритмическое постукивание… что-то осыпалось, шурша тихой струйкой…
    Я резко приложил руку к пластине, за дверьми щелкнуло, створки дернулись и разошлись в стороны. Я зажмурился от яркого света, ударившего в глаза, и только несколько секунд спустя увидел ствол массивного ружья, направленный мне прямо в солнечное сплетение.
    Приехали.

Глава 3

    Говорят, мы бяки-буки…
Атаманша
    — Полтора часа сна, после чего хороший обед — и ты будешь как новенький!
    Я с некоторым недоверием рассматривал этого тщедушного, преклонных лет человечка с загорелым узким лицом и пронзительно-синими глазами, который минуту назад, когда я вошел в распахнувшиеся створки металлической двери, встретил меня наставленным в упор стволом крупного калибра, а сейчас, отложив оружие в сторону, шустро раскатывал на инвалидной коляске по уставленной всякой мебельной и технической всячиной комнате.
    — Главное, тебе нужно принять душ и переодеться, — деловито-заботливо сообщил человечек мне и, подкатив к какому-то пластиковому боксу солидных размеров, отвел в сторону полупрозрачную дверцу. — Прошу в личную мойку господина Браха! Только Брах уже вряд ли омоет в ней свои объемные телеса… Да не стой у дверей, раздевайся и — в душ!
    Я осторожно заглянул внутрь бокса. На камеру пыток он был мало похож, действительно: душевая кабинка. К слову: довольно-таки уютная и, похоже, неплохо оборудованная. Хотя нацисты в концлагерях тоже могли в душевые подать либо воду, либо — смертельный газ.
    Человечек, заметив мои колебания, усмехнулся и протянул ствол, которым до этого угрожал:
    — Возьми с собой, если боишься.
    Я взял оружие, похожее на обрез дробовика с магазином, пожал плечами.
    — От возможного удара током и прочих ловушек меня это не спасет, верно?
    — Если бы я хотел от тебя избавиться, — хмыкнул человечек, — я бы уже это сделал.
    Он протянул мне тонкую сухую кисть:
    — Петер Жипка, в прошлом — член национального королевского географического общества, потом — раб господина Браха, в настоящем — находящийся в неопределенности инвалид, страстно желающий выбраться из этого проклятого города и не менее проклятого мира.
    Я, пошевелив мозгами, пожал его ладонь, оказавшуюся неожиданно твердой, и протянул обратно оружие.
    — Алексей Мызин, в прошлом — офисный работник, в настоящем — находящийся в неопределенности Проходимец.
    Человечек широко распахнул свои небесно-синие глаза:
    — Проходимец?! Да тебя, милый мой, мне Бог послал!

    Через десять-пятнадцать минут, отмытый, согретый и одетый в поношенный, но чистый и просторный комбинезон, я пил какой-то местный чай и слушал трескотню Петера Жипки, рот которого не закрывался ни на секунду. Несмотря на невероятную болтливость, маленький инвалид был довольно шустрым созданием и хорошо знал свое дело: я, проглотив по его настоянию несколько таблеток стимулятора, чувствовал себя не в пример лучше. Ожоги на кистях рук были обработаны обезболивающей мазью и покрыты какой-то бактерицидной пленкой. К моей шее Жипка прилепил парочку толстых пластырей, объяснив, что они должны постепенно подавать в организм различные полезные вещества. Что ж, я не возражал против такой заботы. Вот только бы умерить немного громкость Жипкиного скрипучего голоса…
    — Рабство, понимаешь? Я — член научной экспедиции, повидал всякое, а тут попал в самое тривиальное рабство, причем к представителям негроидной расы! В этом сумасшедшем мире все наоборот: черные — нацисты, а белые — угнетаемый контингент! Ты пей, пей чай… Вот, ешь: концентраты, конечно… но — питательно, живо на ноги поставит. — Жипка подкладывал мне в квадратный судочек какую-то малоаппетитную густую массу бурого цвета, на вкус напоминающую разваренную смесь гречки и овсянки с явным привкусом солидола.
    — Так ты с Земли? — сделал я предположение между глотками.
    — А ты? — Жипка замер, словно не решаясь поверить в сказанное мной.
    Я кивнул головой.
    — Русский?
    Я пожал плечами:
    — Похож?
    Жипка мелко, скрипуче рассмеялся, развел руками:
    — Вас, как и американцев, легко распознать: у тех такой вид, словно весь мир им принадлежит, у вас — слишком пристальный взгляд и еле различимая осторожность в поведении, замкнутость. Но пить вы мастаки! Как, впрочем, и мы!
    Жипка достал из-под стола пузатую флягу, разлил по опустевшим металлическим чашкам мутную жидкость:
    — За союз чеха с британским подданством и русского Проходимца!
    Я проглотил обжигающую нёбо сивуху, заел бурой жижей из судка.
    — Я с Украины, в принципе.
    Жипка снова плеснул в кружки, улыбнулся узкой кривой улыбкой. Проговорил грустно:
    — На Земле вы одинаково — все русские, что киевляне, что москвичи… а на Дороге… — он опрокинул кружку в рот, отер губы рукавом потертого комбинезона, — на Дороге мы — земляне. И нет разницы какой у тебя разрез глаз, цвет кожи, форма черепа… Все мы — недавние выходцы с Земли Изначальной, которые попали на Дорогу тем или иным образом и не знают, зачем, вообще, они это сделали и что теперь со всем этим многообразием миров, свалившимся им на голову, делать. Я, к слову, сплю и вижу старую Европу, древние стены университетов и модерновые коридоры исследовательских центров. Я хочу туда, понимаешь? Я не знал, когда согласился на участие в секретной экспедиции по исследованию иных миров, что проведу следующие десять лет жалким инвалидом и рабом.
    Я сочувствующе покачал головой, ощущая, что начинаю засыпать, — усталость и полный желудок брали свое:
    — Экспедиция погибла?
    — Практически все. И ни за что. Пион был очень заманчивым объектом исследования: техническое и генетическое развитие на высоте, возможности торговли, сотрудничества… как я понимаю, все это больше интересовало военных: все эти боевые жуки, боевые роботы, боевая химия…
    На Шебек нас не пустили — они вообще скрытные, эти шебекцы, — и мы умудрились проникнуть в этот розовый ад, когда основные войны уже прошли, но локальные стычки еще встречались повсеместно. Проникли и… — Жипка ткнул пальцем в свои неподвижные ноги, — изучали недолго: всех членов экспедиции расстреляли эти черные партизаны, которым мы попались через пару дней пребывания на Пионе, а меня оставили в рабах, так как узнали, что я разбираюсь в электронике. — В голосе Жипки промелькнул сарказм, маскирующий скрытую боль. — Только сухожилия подрезали, чтобы не убежал, усадили заботливо в коляску — ведь, чтобы паять проводки, ноги не нужны… Вот так — десять лет…
    — Я знаком со здешней химией, — сказал я, чтобы хоть что-то сказать. — Под бомбардировку фиолетовым дымом попал сутки назад…
    Жипка уставился на меня, словно на пришельца с того света.
    — Сутки назад, под фиолетовый дым? И до сих пор жив? — Он откатился к столу, заваленному разнообразной технической и электронной дребеденью, выудил из кучи хлама какой-то прямоугольный прибор размером со среднюю книгу, прикатил обратно, яростно крутя руками колеса коляски.
    — Прошлые сутки и правда весь город бомбили, улицы фиолетовой дрянью затянуло. Руку дай… рукав откати, давай, быстрей!
    Я недоуменно откатил рукав, оголил предплечье. Жипка прижал к моей руке прибор, что-то нажал на верхней панели. Я дернулся от ощутимого укола.
    — Терпи, ходячая аномалия, нужен анализ… — Жипка уставился на небольшой дисплей прибора, потом сунул его ко мне, торцом к лицу.
    — Дыхни, дыхни, тебе говорят! Сильнее!
    С минуту он изучал данные прибора, затем, удовлетворенно хмыкнув, прищурился на меня:
    — Что ж, следы инфекции есть, но она не так активна, как следовало ожидать. Легкие не болят? В жар не бросает?
    Я покачал головой. Мой сон куда-то слетел, будучи замененным нарастающим беспокойством.
    — Это опасно? Я думал, что раз остался жить, то эта химия действует только на жуков…
    — Это не химия. — Жипка укатил куда-то за светло-зеленую ширмочку, скрывавшую дальний от меня угол комнаты, чем-то там побрякал. — Ты попал под бактериологическое оружие, которое, действительно, было разработано, чтобы бороться с инсектоидами, но для людей контакт с ним тоже бесследно не проходит. Как я понимаю, тебя спас медицинский жилет, что вкатил тебе коктейль антибиотиков широкого спектра действия. Ты не бойся, не умрешь: нейтрализация проходит достаточно быстро. — Жипка отодвинул ширмочку, открывая моему взору узкую койку и вертикальный, вроде пенала, шкафчик возле нее. К шкафчику была прикреплена капельница, на небольшой тумбочке в изголовье койки — стопка замызганных приборов.
    — Я же не могу позволить, чтобы землянин умер в моем присутствии, а я ничего для его спасения не сделал. К тому же, — Жипка подмигнул мне синим глазом, — ты мне уж очень нужен.
    Я покорно дал уложить себя на жесткую койку. Жипка ловко, словно первоклассная медсестра, ввел в мою левую руку катетер и приклеил его к коже липкой лентой. В глубине моего сознания вяло зашевелились смутные страхи, что меня накачают не антидотом, а какими-нибудь совсем нехорошими жидкостями и последствия могут оказаться весьма плачевными…
    — Не бойся, никакой дряни в тебя заливать не буду, — ехидно сказал Жипка, вынимая из-под койки пару прозрачных флаконов и устанавливая их в крепление на шкафчике. — Просто немного почистим тебе кровь от инфекции да витаминчиками подкормим… Только учти, — Жипка улыбнулся почти ласково, словно семейный доктор любимому пациенту, — будет временное повышение температуры, в жар побросает немного. Ну да это терпимо. Зато печень очистится от всякой засевшей в нее дряни…
    — Ничего, — пробормотал я, — хоть прогреюсь.
    Жипка съездил к столу, за которым мы ели, и вернулся с кружкой и знакомой пузатой флягой. Остановился в метре от меня, налил себе мутной спиртосодержащей жидкости…
    — Я еще выпью, а тебе, увы, нельзя больше, — весело сообщил он мне, сверкая синими глазами. — А то все вливания пойдут насмарку. Ты мне лучше расскажи про себя: кем был, где жил, как на Дорогу попал… Я ведь с землянами давно не разговаривал, так что теперь послушаю, удовольствие получу…
    Я слабо улыбнулся его нетерпению. Вот ведь жук любопытный, развлечение нашел!
    Рассказывать не хотелось. Не то настроение. Да и усталость сказывалась, путая мысли… или это было побочным действием капельниц?
    — Как я и говорил, — пробормотал я, собравшись с силами, — я с Украины. Вот один раз прошел в супермаркете между сканерами и…
    — Погоди, — перебил меня Жипка. — Ты хотя бы немного о семье своей рассказал, о твоей жизни там, на Земле. А то, что Проходимцев сканерами определяют, я и сам знаю.
    Я вяло пожал плечами:
    — Да обыкновенная жизнь. Ничем не примечательная. Что-то вроде вашей чешской, только похуже с деньгами и уровнем жизни. Пашешь на чужого дядю в офисе, зарывшись в компьютер, что-то ищешь, что-то оформляешь… ругаешься с сотрудницами из-за радиопопсы, терзающей мозг и уши. После работы — домой. Как вариант — посидеть с друзьями в кафе, а после — все равно домой. Дома — сестра и мать, телевизор, несущий чушь… попугай, помогающий телевизору по мере сил…
    — Продолжай-продолжай, — жадно проговорил Жипка, едва я замедлил темп.
    Я взглянул на него: старый чех весь подался вперед в своем инвалидном кресле, синие глаза помутнели, словно перед ними проносились картины земной жизни.
    Да, нелегко человеку без привычного уклада, обстановки, общения. Я невольно поежился, представив себе существование в мертвом городе, в необозримой дали от родного дома, да еще и в роли раба…
    — Летом лучше, конечно, — продолжил я, — все-таки пляж, отпуск, девчонки загорелые крутят попками в тесных юбчонках… Ну и можно съездить куда-нибудь с компанией… А зимой, понятно, тоска. Серость, слякоть. Очень похоже на здешнюю погоду. Зимой меня и завербовали, вычислив каким-то особенным сканером в супермаркете.
    — Ты учился на Проходимца? — спросил Жипка, отхлебывая своего сивушного пойла. — На Земле все так же скрывают существование Дороги?
    — Скрывают. Я тоже, как узнал про иные миры, так не сразу мог поверить… — ответил я, начиная ощущать волны тепла, расходящиеся по телу, — видимо, стало сказываться действие капельницы. — А на Дорогу попал без всякого обучения: Возмущение началось, Переход открылся. Ну меня и воткнули в экипаж без Проходимца, сказали: «Проводи транспорт, просто верь, что проведешь…» Я и провел. Как — и сам не знаю.
    Волны жара бродили по телу, в голове стоял теплый туман. Жипка похлебывал свою сивуху и не мешал мне собираться с мыслями. Вот черт синеглазый, заставил вспоминать! А мне так противны были эти воспоминания!
    Перед глазами мелькнула залитая кровью кабина тягача, детская игрушка из пластика салатного цвета, Чермаш, выдернутый из-под прицепа неведомой тварью, темные массивные тени в небе…
    — Провел первый раз транспорт и на Псевдо-Гею попал, — продолжил я. — Потеряли всех охранников, меня местная тварь за задницу грызанула… Затем подлечился на Гее, влюбился в местную красавицу, приручил гиверу, сделал одолжение контрабандистам…
    — Подожди-подожди, — вскинулся Жипка, — не спеши!
    Но я уже не останавливался:
    — Затем до Шебека добрался, решили с экипажем работу взять — доставить какую-то хрень оттуда сюда, на Пион, в этот город — чтоб ему пусто было! — хотя куда пуще… Так и оказался здесь, по дороге натерпевшись всякого. Шебекские заказчики нас кинули, твари из всех щелей повылезали, а потом город бомбить кто-то стал… Вот я и отстал от своих… транспорт без меня ушел…
    Я тяжело дышал, в голове мутилось от жара. Хотел вскочить, но Жипка подкатил к койке вплотную, прижал меня щуплыми руками… и удержал-таки, — видимо, совсем я ослабел после всех перипетий…
    — Тихо, Проходимец, тихо, — проговорил старый чех. — Мы еще выберемся отсюда, и ты нагонишь своих, не сомневайся. А я снова увижу Землю. Посижу в уличном кафе, поглазею на девиц, выпью кофе со сливками и съем свежую сдобу…
    Он бормотал еще что-то про зеленые парки, про солнце, про университет…
    Я не слышал его, проваливаясь все глубже и глубже, словно в мягкую перину, — в глубокий, восстанавливающий сон.

Глава 4

    Вы что, не видите: я инвалид!
Грегори Хаус
    — Вот засранцы! — в сердцах ругнулся Жипка, наблюдая через небольшой монитор за событиями в гараже. — Они там серьезно поселились: ходят на охоту, а спать возвращаются в гараж. Мало того — еще и одного для охраны оставляют!
    Я, прихлебывая какой-то непонятный, но, главное, — горячий и сладковатый напиток, подошел к инвалиду.
    — А что это за твари?
    — Урсы. Местные теплокровные хищники. Расплодилось их в окрестностях в последнее время… Когда тепло, они в город не суются — боятся пауков, но после похолодания, когда пауки засыпают, они — тут как тут.
    Жипка покатил к длинному столу, уставленному всякой электронной дребеденью.
    — Придется их оттуда шугануть. Иначе мы до квадроцикла не доберемся. И другого варианта у нас нет. — Он стащил со стола мой предательский комбинезон, поднял его на вытянутых руках и покачал им в воздухе: — Тебе не мешало бы одеться.
    — Ага. — Я допил напиток, поставил кружку на какой-то металлический ящик. — Тебе неподвижное тело нужно, чтобы их из гаража выманить?
    Жипка хихикнул.
    — Пока ты спал и наливался антибиотиками и витаминами двадцать часов кряду, я немного покопался в твоем комбинезоне. Не бойся, колоть парализующее он тебе больше не будет. Комбинезончик такой мне уже попадался, делают их на Шебеке, и перепрошить программное обеспечение особого труда не стоило. Теперь можешь использовать шлем от другого комбинезона — я их спарил. Другое дело — воскресить твой жилет! Ковырялся с ним пять часов кряду, но все функции так и не восстановил: нет в моей аптеке таких препаратов, так что заполнил медицинские ячейки чем было. Ну энергоблок хоть зарядил под завязку…
    Я недоверчиво принял от Петера свой комбинезон. Мне действительно не хотелось облачаться в него, тем более что я не знал, насколько можно доверять копавшемуся в нем человеку: может, он тоже не прочь покомандовать мной, управляя функциями этой одежонки? Обжегшись на молоке, человек дует и на воду…
    — Думаю, тебе придется пойти и выгнать их из гаража. Для этого тебе нужны оружие и защита. — Жипка выкатил свои синие гляделки в притворном ужасе: — Да, тебе. Не мне же в инвалидной коляске ехать с ними воевать! А?!
    И инвалид, не обращая внимания на мои колебания, укатил в низкий дверной проем, на который я до сих пор не обращал внимания, считая его дверью в стенной шкаф.
    — Давай одевайся и иди сюда! — послышался его приглушенный голос, перемежаемый металлическим лязгом.
    Я вздохнул и принялся облачаться. Скинул потрепанную одежду, выданную мне после душа, натянул жилет «личного медика»… поежился с удовольствием, когда его мягкая подкладка буквально облепила тело и моментально нагрелась до комфортной температуры, натянул комбинезон, обул комплектные к нему ботинки, соединив их разъемами со штанами. Пока я не надел шлем, комбинезон был негерметичен, но я знал, что все части его непроницаемы для сырости и всяких прочих невзгод. Что ж, по крайней мере, я не голой грудью пойду на этих медведепсов!
    Несмотря на то что комбинезон вместе с прилагающимися жилетом, шлемом и ботинками весил около десяти килограммов, вес его, благодаря хитрой конструкции, практически не затруднял движений. Сложная система внутристенного «скелета» компенсировала удары и перегрузки. Броневые пластины, защищающие от пуль и осколков, сделаны не из металла или кевлара, а из какой-то легкой и гибкой керамики. Из такой же керамики был выполнен и небольшой, подгоняющийся под форму головы шлем, напичканный электроникой и снабженный многофункциональным забралом. По сути, этот герметизирующийся комбинезон являлся легким скафандром и, не обладая полноценным замкнутым циклом дыхания, тем не менее, был снабжен серьезной системой фильтрации воздуха. К тому же небольшой патрон, выделяющий кислород, позволял, к примеру, провести около получаса под водой. То есть в вакууме я бы не выжил, как, впрочем, и в агрессивной кислотной среде, но газовую атаку или немного повышенную радиацию в воздухе — пережил бы без вреда.
    Да я и не собирался в открытый космос.
    Одевшись, я прошел в двери, за которыми скрылся Жипка. Комната за ними была небольшой и представляла собой, по совместительству, спальню и оружейную: возле довольно-таки обширной кровати стоял массивный металлический шкаф, и его распахнутое нутро демонстрировало неплохой арсенал орудий, предназначенных для уничтожения человеком ближнего своего. Еще в комнате был небольшой стол с раскрытым многофункциональным терминалом — что-то типа ноутбука, — парой полупустых бутылок и остатками какой-то снеди в прозрачной коробке, напомнившей мне земные коробки для тортов.
    Жипка сидел возле шкафа в своей коляске и сосредоточенно наполнял пузатыми патронами из пластикового бокса длинный магазин.
    — Давай, — проскрипел он, тыкая сухим пальцем в стопку уже снаряженных магазинов, — распихивай по карманам. Чем больше возьмем — тем лучше. Господин Брах предпочитал держать в своей спальне целый склад оружия, и нам это только на пользу.
    — А чем, вообще, занимался этот Брах и все остальные? — спросил я, утяжеляя свой жилет магазинами и чем-то похожим на пластиковые яйца, по-видимому — гранатами.
    Жипка трагически вздохнул.
    — Когда нацисты потерпели крах, получив серьезный отпор от презираемых ими недолюдей, практически все города этого небольшого материка уже лежали в руинах. Война — это всегда разрушение. Биологическое, химическое, бактериологическое, энергетическое оружие — все это здорово проредило ряды и победившей, и проигравшей стороны. Небо видел? Атмосфера взбесилась из-за химических выбросов, произошел какой-то сдвиг в небесной кухне, и облака получили вот этакую грязно-розовую окраску. Еще я слышал, что это произошло из-за испытания какого-то климатического оружия, над всей планетой воздух наполнен был сиянием и молниями… вот и доигрались. А какое здесь раньше небо было! — Жипка мечтательно закатил глаза. — Я видел пару фильмов прежнего Пиона… такую планету засрали, паразиты!
    Старый чех покрутил головой, пожал плечами, словно пытаясь сбросить с хилой спины груз негативных эмоций.
    — Эх, ладно! Так вот, я продолжаю: саморазмножающиеся боевые твари, контроль над которыми был утерян в горячке войны, сделали существование оставшихся в живых необычайно сложным, и остатки нацистской армии были вынуждены скрываться то там, то здесь в разрушенных городах, в горных пещерах, в еще не выгоревших остатках лесов. Такие себе партизаны-фашисты…
    «Ага, — корректировал я про себя рассказ, — нацисты-фашисты — это чернокожие, а угнетаемая сторона, которая, впрочем, вышла победителем из противостояния, — белые. Блин, все с ног на голову…»
    — А что победители? — задал я естественный вопрос.
    Жипка махнул рукой:
    — Тоже всего лишь выживают: они обосновались на острове близ материка — такая себе местная Тасмания, — но и там не мёд: ресурсов для жизни в обрез. Вот, наведываются иногда в города, травят пауков, отстреливают, если найдут, партизан… все склады продовольствия ищут… Вот, повесь на себя это также! Думаю, обращаться умеешь.
    Я принял от него здоровенный и увесистый автомат, или — скорее — небольшой пулемет с двумя широкими стволами. Бегло оглядел — вроде разберусь.
    — Вы заявились в город в похолодание, когда пауки вялые и стараются забиться в какие-нибудь норы для зимней спячки. Когда температура выше, они движутся в несколько раз быстрее, так что можно сказать, что тебе повезло.
    Чех подмигнул мне, но я что-то не разделял его веселья. Если «это» повезло, то…
    — Да, ты заметил комнату по дороге сюда? Ту, что справа по коридору?
    — Туда кто-то заполз, — хмуро констатировал я.
    — Точно.
    Жипка, закончив обвешивать меня железками, покатился из спальни-оружейной. Я неуклюже последовал за ним. Что-то тяжеловато мне было передвигаться со всем навешенным на меня вооружением… или я так ослаб за последнее время?
    — Я не знаю, что именно там, в комнате, — сообщил мне Жипка доверительно, занимая место у монитора, показывающего гараж с мирно дрыхнувшим собакомедведем. — Тебе придется проверить самому, чтобы не оставлять врага за спиной. Датчики движения в той комнате молчат: может, тварь уже впала в спячку. В таком случае просто расстреляй ее или подорви гранатой. В случае если она активна… — Жипка помялся, — тоже расстреляй. После — выгони урсов из гаража и закрой ворота, чтобы мы могли добраться до транспорта. Транспорт необходим, иначе мы не выберемся отсюда и не достигнем Проезда. Все понятно, Проходимец?
    — Понятно. Только… Почему именно квадроцикл?
    Жипка вздохнул. Надеюсь, не из-за разочарования в моих умственных способностях.
    — Машин целых не осталось. Так что придется квадроциклом до ближайшего Проезда добираться. Что еще?
    Я поколебался немного, но все-таки решился спросить:
    — А как ты собираешься на нем удержаться?
    Петер ухмыльнулся тонкими губами и подмигнул мне:
    — Увидишь.
    Я пожал плечами и тяжело (вся эта навешенная на меня куча железа!) направился к раздвижным дверям. У самых металлических створок обернулся, вспомнив:
    — А ворота гаража закрываются как?

    Безоружным я не был: несмотря на то, что пришлось оставить — тяжело все-таки! — половину оружия и боеприпасов, навешенных до этого на меня Жипкой, огневой мощи в моем распоряжении оставалось предостаточно. Было ясно, что тяжелая пушка в моих руках представляла собой автоматно-дробовой комплекс (здоровенный барабан и длинный магазин снизу двух стволов) и обеспечивала очень неприятную встречу всем моим недоброжелателям. Буде они появятся на моем пути. Вот только недоброжелатели имеют неприятную привычку бить в спину, и это меня совсем не радовало. Тем более в темном коридоре с множеством открытых дверей.
    Я опустил забрало шлема, и темный коридор вмиг просветлел. Целеуказатель заботливо выделил дверные проемы, и я с невольной благодарностью вспомнил создателей комбинезона и его программного обеспечения. К тому же Жипка настроил свою аппаратуру на радиочастоту шлема, так что он мог и видеть, и слышать то же, что и я. Сделал ли он это, чтобы помогать мне или — чтобы следить за мной, — я не знал. Так же, как и не знал, правду ли он мне рассказывал о себе и о местных событиях… Может, он и был лидером чернокожих партизан, этакий неприметный «главарь мафии». То, что он «починил» боевой комбинезон, еще не значило, что я могу доверять ему. Так что я мог ожидать в любую секунду парализующих или, что еще хуже, ядовитых уколов от своего комбинезона.
    Но на данный момент я предпочел об этом не думать — искомая дверь была недалеко. Аккуратно ступая, чтобы не шаркнуть и не зацепить чего-нибудь ботинком, я подошел к ней и приготовился заглянуть за косяк, держа оружие наготове. Слава Богу, противоположная дверь была закрыта, значит, оттуда никто не кинется мне на спину. По крайней мере этому «никто» придется сначала открыть дверь.
    И тут ко мне в голову проскользнула одна подлая мыслишка, и эта мысль меня совсем не радовала: если прямо за углом, за который я собирался заглянуть, что-то затаилось, то оно может вцепиться мне прямо в голову! Я помедлил пару секунд, перевел дыхание, немного присел и медленно заглянул за угол, одновременно заводя туда же ствол автомата. Вроде спокойно…
    — В соседних комнатах никого нет!
    Бабах! Я дернулся от неожиданности и нажал предательски легкий спуск подствольного дробовика. В комнате взлетел столб пыли, что-то рухнуло, что-то осыпалось, что-то разбилось…
    — Жипка! Ты не мог потише говорить? — прошипел я, ощущая, как упавшее в копчик сердце понемногу карабкается по позвоночнику на свое место. — И не так неожиданно!
    — Я всего лишь хотел сказать, — раздался в шлеме скрипучий голос Жипки, — что атаки со спины можешь не опасаться! Ты чего стрелял — что-то заметил, что ли?
    — Ты чувствительность микрофона поменьше сделай, что ли! — раздраженно бросил я и ввалился в комнату — какая уж тут конспирация!
    Пыль не была помехой сканерам и всяческим рецепторам шлема: я довольно четко видел картинку на забрале. В комнате царил настоящий хаос из перевернутой мебели. Шкафы, кровати, какие-то здоровенные баллоны, пустые ящики… Все это хаотическое нагромождение хлама не давало взгляду за что-то конкретно зацепиться и предоставляло хорошие укрытия моему предполагаемому противнику. Сама комната была настоящим залом по размерам: не менее пятнадцати метров в длину, практически столько же — в ширину… В хлипких стенах — здоровенные дыры. Около полуметра диаметром. Словно из них что-то выскакивало в зал, прорывая местные стройматериалы. Неприятные ассоциации, блин… Обрушенный кусок потолка — около трех-четырех квадратных метров — перекрывал поле зрения справа, так что я старался не упускать этот сектор из виду. Вообще создавалось впечатление, что какой-то нехороший великан настойчиво бродил вокруг этой комнаты, частенько колотя кувалдой в ее стены и потолок. Или словно…
    — Здесь стреляли, — на этот раз негромко заметил Жипка, по-видимому рассматривавший комнату через сканеры моего шлема. Хорошо ему: сидит в безопасности, смотрит интерактивный фильм на экране связи и умничает, специалист хренов.
    — Я это уже понял, — проворчал я, медленно передвигаясь через завалы хлама. — Почему в стенах прорывы внутрь комнаты, а не наружу?
    — Боеголовки с замедленным срабатыванием взрывателя, — деловито осведомил меня Жипка. — Сначала пробивают поверхность, а потом взрываются изнутри. Зверская штука! Ты вон лучше обрати внимание на ящики справа: вроде из-под них рука торчит…
    И в этот момент на меня что-то прыгнуло из одной из дыр. Я крутнулся, уворачиваясь, одновременно нажимая спуск и пытаясь струей пуль зацепить юркую тень, что мелькнула мимо. Автомат затрясло отдачей, ствол увело в сторону, и я, скорее всего, промазал. Забрало шлема враз расцвело яркими рамками и штрихами целеуказателей, и я растерялся, не зная, на что реагировать. Долго думать мне не дали. Что-то сильно дернуло меня за ногу — я упал, потеряв равновесие, выбросив вперед ноги, приземлился на зад и дернул спуск дробовика. Какие-то куски, словно каркасы зонтиков, разлетелись в стороны. Хорошо хоть ступню себе не отстрелил!
    Комната ожила. Из темных дыр в стенах заструились удлиненные ершистые силуэты, целеуказатель совсем взбесился, выделяя десятки каких-то здоровенных сороконожек, что разом устремились ко мне. К тому же куча хлама у дальней стены зала начала подниматься, вспучиваться… упал узкий шкаф… Я, зажав спусковые крючки судорожно рвущегося из рук, грохочущего обоими стволами комплекса, поливал огнем пред собой и только краем сознания услышал скрипучий вопль, бьющийся внутри шлема:
    — Гранаты!!!
    Комплекс — в сторону. Я обеими руками сорвал с груди удлиненные крупные «яйца» гранат, сжал их изо всех сил в ладонях и швырнул в глубь комнаты, рванувшись взлетающим лебедем к двери. Автомат последовал за мной как привязанный (в принципе, он и был привязан ко мне ремнем), мешая набрать скорость. Я почти проскочил в дверной проем, когда противный великан, любитель дырявить стены кувалдой, до меня добрался.
    «Гу-у-уфф!!!» — от сильнейшего удара в спину я выпорхнул в коридор и, пробив противоположную дверь, влетел в другую комнату в вихре огня и обломков. Этакий огненный гадкий утенок.
    Хрясь!!! В глазах потемнело, практически перекрыв паническое мелькание целеуказателей. Я покатился по чему-то твердому, воткнулся во что-то не менее твердое, и — бадам! — на меня еще что-то рухнуло сверху, выбив дух и прищемив ноги.
    — Алексей. Алексе-ей…
    — Заткнись, ж… Жипка! — Я со злости чуть не назвал Петера «жопкой». — Зачем было орать «гранаты»? Не мог крикнуть в единственном числе?!
    Я с трудом выкарабкался из-под рухнувшего шкафа. Похромал к остаткам дверей, через которые так импозантно влетел только что. Не знаю, что бы от меня осталось после таких кульбитов, если бы не защита и компенсация ударов моего комбинезона.
    — У тебя все в порядке? — не унимался заботливый Петер. — Кости целы?
    Я молча дохромал до бывшего зала. Гранаты сделали свое гиблое дело: потолок окончательно рухнул, весь зал превратился в сплошной завал. Что-то потихоньку горело, и дым вместе с густющими клубами пыли настойчиво валил в коридор. Какое-то шевеление в зале, совсем рядом с дверьми, привлекло мое внимание: половина гигантской сороконожки, извиваясь и скребя членистыми лапами, пыталась вытащить из-под завала свою застрявшую вторую половину.
    — Не подходи к ней! — снова заскрипел Жипка. — Она жутко ядовитая!
    Сороконожка осела на лапах, а потом резко дернулась ко мне, да только ее собственное тело не позволило ей вцепиться кривыми жвалами в мой комбинезон. Я убедился, что мой пистолет не выпал из кобуры. Достал его, сдвинул большим пальцем предохранитель, сжал рукоять двумя руками…
    Два выстрела почти в упор разметали голову твари по мусору завала. Я огляделся, ища, в кого еще пострелять, и заметил лежащий на полу коридора штурмовой комплекс. Ремень, наверное, порвался, когда я собой двери проломил. Я осмотрел комплекс, снял с пояса барабан от дробовика (смотри ты, не выпал!), заменил. Заменил также магазин автомата…
    — Может, вернешься? — мягким скрипом спросил Жипка. — Отдохнешь. Я проверю тебя — вдруг ребра сломаны?
    Я молча достал из нагрудного кармана Санькин цифровой плеер, поднял забрало шлема и воткнул «затычки» наушников в уши. Забрало пришлось оставить открытым — мешал провод от наушников. Так, где там в Санькиных плей-листах фанк повеселее?
    Под задорный ритм «Джемироквай» я прошел в конец коридора, миновал «смотровую» комнату, решительно нажал на кнопку замка и вывалился на лестничную площадку над гаражом. Найти коробку переключателя на перилах площадки и нажать на кнопку, опускающую гаражные ворота, было делом одной секунды. И как я ее раньше не заметил?
    Лежащие по всему гаражу медведеобразные псины разом подняли ко мне приплюснутые морды.
    — Ну что, винни-пухи барбосные? — злорадно поинтересовался я, притоптывая под гремящий в наушниках диско-фанк. — Дождались?
    И ударил из дробовика.

    — И откуда в тебе столько жестокости, Проходимец? — вопрошал меня Жипка, когда я, пыхтя от натуги, спускал его вместе с креслом вниз по гаражной лестнице. — Ты ж всех урсов сонными завалил! Да еще и ворота закрыл, чтобы они не разбежались!
    — Ничего, — пропыхтел я, аккуратно спуская коляску с последней ступеньки, — был бы жестокий — предоставил бы тебе самому по ступенькам скатываться. А мишек перебил, чтобы они позже на нас не накинулись. Из предосторожности. Их, кстати, есть можно?
    — Еще как, — оживился в своем кресле Жипка, — я ел их мясо — вкусное!
    — Ого! — обрадовался я. — А не воняет?
    — Вкусное, тебе говорю! — ерзал в кресле Жипка. — Да я уже столько времени нормального мяса не ел! Последний раз… — Он мечтательно закатил глаза, но тут же принял собранно-деловитый вид: — Ты вон там расчехли квадроцикл. Давай-давай, не буду же я сам это делать… Что?!
    Я ошарашенно вытаращился на него. Оглянулся по сторонам, мотнул головой и тут только понял. Понял, что…
    Я услышал голос Данилыча! Тихий, он звучал в наушниках Санькиного цифрового плеера. Поднять уровень громкости, запустить запись сначала было делом двух секунд.
    «Алеха, — вещал сдавленной хрипотцой Данилыч, — если ты остался жив… — Он откашлялся резко, словно выхаркивая неприятные мысли. — Если ты жив, то знай: мы вынуждены были уехать из города. Тут какая-то летающая хрень улицы обстреляла, полквартала завалилось… Еще несколько штук гудят на подходе… Негр, что Санька принес, говорит — сейчас химией травить будут. Говорит, что тебя наверняка засыпало, да я решил тебе запись оставить. Мы постараемся ждать тебя за городом, у котлована, где вначале оказались. Так что, если жив, — выбирайся. Будем ждать тебя пару местных суток. Потом попробуем прорваться к еще работающему Проезду. Негр говорит, что он постарается связаться со своими и попытается нас вывести. Все. Храни тебя Господь».
    Я еще пару минут постоял неподвижно, прокручивая в голове услышанное. Медленно вытащил из ушей вкладыши наушников… Что ж, «Храни тебя Господь!» звучит лучше, чем «Упокой его душу!». Только… вот блин! Ведь пара суток уже прошла, и автопоезд наверняка отправился к Проезду!
    Если только выбрался из города.
    — Что, что там? — подкатился ко мне Жипка. Синие глазенки расширены. Интересно ему…
    Я пересказал, ему суть послания Данилыча и хмуро закончил:
    — Нужно было раньше записи проверить.
    — Не все еще потеряно! — Петер взял меня за кисть, сильно сдавил. — Мы можем их догнать, только медлить не нужно. Тащи брезент с квадроцикла!
    Я расчехлил машину. Мощная, однако, штука: могло создаться впечатление, что на автомобильную раму и двигатель поставили кожух с двойным сиденьем и мотоциклетным рулем. Крупные колеса с глубоким протектором, несколько фар впереди, защищенных мощной решеткой бампера-«кенгурятника»… На таком агрегате по горному Крыму бы покататься… или — по Уральским горам… но только — летом.
    — Расчехляй, подкатывай прицеп! — покрикивал Жипка, указывая на второй крытый брезентом силуэт. — Давай, шевелись, не заставляй меня вместо тебя работать!
    Мне пришлось самостоятельно и прицепить прицеп к фаркопу квадроцикла, и сбегать несколько раз за оружием и припасами наверх, после чего Жипка смилостивился и дал мне время для отдыха. Сам он довольно шустро перебросил свое щуплое тело в прицеп и принялся устанавливать там ручной пулемет. Теперь мы имели что-то вроде махновской тачанки, только без надписи «Накося выкуси!» и с двигателем внутреннего сгорания вместо пары живых лошадиных сил.
    Я, наблюдая за Жипкиной деловитой возней, попытался сконструировать в уме грядущие события, но почти сразу отказался от этого: голова не варила. Мысли путались, какие-то неопределенные страхи и сомнения только того и ждали в закоулках сознания, чтобы, при удобном случае, захлестнуть мозг панической волной, лишить воли, способности принимать правильные решения…
    И я решил помолиться.
    Я не просил Бога конкретно о чем-то. Просто благодарил. За то, что все еще жив. За то, что цел. За то, что Он не оставил меня и впредь не оставит…
    Эта короткая — на пару минут — молитва благодарности неожиданно благостно подействовала на меня: мысли прояснились, на душе стало прозрачнее, спокойнее. Страхи, ожидание чего-то плохого, смертельно опасного отступили, сменившись странной уверенностью, что все должно быть хорошо. Это не была уверенность человека, знающего свои ресурсы и полагающегося на них. Скорее, я как раз и не мог положиться на себя, зная, что слишком мало стою, будучи не десантником-спецназовцем с многолетним опытом военных операций и не ходячим вычислительным центром, способным обработать любую информацию и выдать решение выхода из любой ситуации. Нет. Я был всего лишь офисным трудягой, попавшим в кипящее варево событий и каким-то образом умудряющимся в этом вареве не сгинуть. Хотя другие, более опытные, — гибли.
    «Интересно, — задал я самому себе вопрос, — а у меня есть ангел-хранитель? Ну, как принято считать, что они есть у детей?»
    И еще до того, как успел что-то понять, услышал, просто почувствовал внутри сердца ответ: «А почему он должен был тебя покинуть, когда ты вырос?»
    — Алексей! — пронзительно рявкнул Жипкин голос прямо над ухом. — Ты что, спать тут устроился?!

Глава 5

    У Черного моря…
Лейзер Вайсбейн
    Ветер стих, только редкие снежинки плавно опускались в ущелья улиц. Город молчал, придавленный снежным покрывалом. Он стал более светлым, более «читаемым» для взгляда. Город не стал менее розовым — снег отражал небо, а небо не радовало разнообразием цветов. Город не стал красивее. Четче обозначились провалы окон и бреши в стенах. Как раны и язвы на трупе. Некрасиво, мерзко, но мертвее уже не сделают.
    В мертвом городе появилась видимость жизни: какие-то мелкие существа шныряли от сугроба к сугробу. Время от времени было видно, как более крупные тени маячат в просветлевших переулках. Иногда с коньков крыш или балконов под собственным весом срывался пласт наметенного вьюгой снега. Падал, шурша о стены, сливался со снегом внизу…
    Мне опротивел этот город. Меня тошнило от розового цвета. Угнетала вертикальная бахрома облаков. Я устал панически оглядываться на каждую мелькнувшую в развалинах тень, тут же подчеркнутую сиянием целеуказателя. Я устал бояться. И я устал от чувства усталости.
    Даже Жипка перестал скрипеть своим резким голоском, описывая очередную местную достопримечательность. Закутанный в несколько слоев теплой одежды, он сидел, нахохлившись, в прицепе, сжимая одной рукой рамку голографического планшета, а другой — рукоять пулемета. Зыркал по бокам обеспокоенными синими глазами. Похоже, и его пронял дух умершего города. Похоже, и ему было не по себе.
    Крохотные цифры в углу забрала моего шлема показывали около десяти градусов ниже нуля. И не мало, и не много. Так, для хорошей зимней прогулки — в самый раз.
    Квадроцикл, мягко и деловито взрыкивая двигателем, бодренько рыхлил снег массивными колесами. Проблем у меня с ним не возникало. Разве что нужно было, помня о сидящем в прицепе Жипке, не очень-то круто срезать повороты. Да и не баловаться с газом и тормозом. Я старался вести наш маленький мотопоезд плавно и аккуратно, но то и дело вздрагивал, когда какая-нибудь зверюшка перебегала нам путь перед самыми колесами. Создавалось впечатление, что эти мелкие твари обладали умственным «бзиком» типа наших кошек: сидеть неподвижно у дороги и в самый последний момент перебежать дорогу идущему. Одно было хорошо в этом перебегании: это означало, что они чувствовали себя в относительной безопасности. Что город изменил холоднокровную живность на теплокровную. Что все крабопауки крепко спят до теплого времени и вряд ли выползут наружу из своих зимних нор.
    Жипка доказывал мне, что те же самые полуметровые сороконожки, что напали на меня, выскакивая из стен, могли причинить мне намного больше вреда, но холод, царивший в здании, связал их деятельную активность и позволил мне избежать летального исхода. Хотя все-таки мой исход из той комнаты как раз и был весьма «летальным».
    Пару раз я слышал низкий вибрирующий гул, но сам летающий агрегат на глаза не попадался. Далеко, видимо, проходил.
    — Рыщут, — скупо прокомментировал Жипка, когда гул донесся в первый раз.
    — Ищут чего-то? — спросил я, невольно шаря глазами по полосе неба между стенами.
    — Очаги сопротивления, — отозвался Жипка и тут же рявкнул, как металлом по стеклу: — Ты на дорогу смотри! Не оборачивайся!
    Квадроцикл подпрыгнул на каком-то препятствии — под снегом не видно — я выровнял его, извинился.
    — Я за тылами слежу, — сердито проскрежетал Жипка. — Твое дело вести аккуратно…
    Он помолчал немного, кутаясь в свою, как я называл ее, «фуфайку с подогревом», но минут через пять не выдержал:
    — Им, то есть белым, тоже туговато приходится: они хоть войну и выиграли, но черные им много еще пакостят… Да и боеприпасы и прочее, что попадется, — они все подбирают. Я слышал, тесно им на своем островке, вот и пытаются выкурить черных из их нор, заодно охотятся на пришедшую в город на зиму живность — кушать всем хочется… Да и от пауков город очищают, чтобы после в более-менее уцелевших домах поселиться, значит. Я слышал, что небольшой городок, что ближе по побережью к их острову, ммм… — где-то километров за сотню отсюда, — уже довольно густо населили.
    Я, несмотря на подогрев костюма, почувствовал, как озноб пробежал у меня по спине, и поежился. Это же как должно быть все плохо, чтобы люди хотели поселиться в таком жутком, пропахшем смертью месте?!
    — А о каком острове ты говорил? — Я приподнялся в седле, чтобы лучше оглядеть довольно-таки заваленную хламом улицу.
    — Центр их сопротивления в здешних местах. Примерно километров двадцать пять от берега. Там раньше промышленный район был, куча всяких заводов и фабрик. Теперь там перенаселение, друг у друга на головах живут. Вот и пытаются выбраться на новые квартиры…
    — Почему бы им не уйти вообще из этого мира? — наивно спросил я и тут же вспомнил, что Пион — Закрывающийся Мир. Н-да… ситуация… местным просто не позавидуешь…
    — Петер, — вспомнил я после минутного молчания, — а что ты про Инспектора знаешь?
    — Ну-у, это тема для разговора не на один вечер, — отозвался Жипка. — Вот выберемся на Землю, я тебя в Лондон приглашу. Или в Прагу — выбирай. Будем сидеть в моей квартире у камина и пить английский чай… вот тогда и поговори… стоп! Останови!
    Я, стряхивая сладостные мысли о предстоящей поездке в Лондон, остановил мотопоезд. Благо мы как раз завернули за угол улицы, и я еще не разогнал квадроцикл.
    — Слезай и сбегай — посмотри за угол, — резким, лающим голосом скомандовал Жипка. — Только сильно не высовывайся!
    — Нас что — преследуют? — Я слез с седла, прогреб ногами в рыхлом снегу и осторожно заглянул за угол, стараясь пригнуться так, чтобы мой шлем не выделялся на фоне вертикальной линии стены, находясь ближе к наваленному на тротуаре мусору.
    Точно. Три движущихся тени. Я поначалу подумал, что это урсы, но целеуказатель шлема, уловив прищур моих глаз, увеличил изображение, подчеркнув силуэты красными контурами. Побежали по забралу какие-то строчки на шебекском, стрелочки подчеркивали отдельные детали силуэтов, но я уже и сам видел, что это — опасные и вооруженные механизмы. Что-то вроде того экзоскелета, что был у «партизан», только эти были немного мельче и явно шустрее по движениям. Передвигались они плавными, скользящими, «живыми» движениями, напоминая больше каких-то изящных приматов, чем машины. Однако это были машины.
    — Давай быстро назад! — хрипло скрипнул Жипка. — Нам нужно выбираться из города.
    Я отодвинулся от угла.
    — Это белые? Нам есть чего бояться? Они же вроде только с черными воюют?
    Хр-рясь!!! Около квадратного метра угла разлетелось бетонным крошевом — как только весь угол не обвалился. Меня спасло лишь то, что я уже сделал несколько шагов по направлению к квадроциклу. Я сам не понял, как очутился в седле и сорвал мотопоезд с места. Выходит, мой шлем они все-таки заметили!
    — Одного-двух я сумею убрать! — орал в переговорник Жипка. — Но всех трех…
    Квадроцикл мотало и подкидывало. Я с трудом удерживал руль и сам еле удерживался в седле. Как приходилось Жипке в прицепе, я предпочитал не думать.
    — Чего они в нас стреляют?! — крикнул я, поворачивая за угол (надо же — квартал пролетели!). — Мы же не черные!
    — Мы другие! — лязгнул Жипка. — Не свои! Им и в голову не придет, что здесь мог оказаться кто-то еще! Да и, если бы догадались — какая разница? Расстреляли бы как потенциальную угрозу, да и все! Здесь так предпочитают поступать. Привести пример?
    Его голос заметно напрягся, и я оглянулся: Жипка вываливал что-то довольно весомое за борт прицепчика. Это что-то вдруг рассыпалось кучей отдельных предметов, снег за мотопоездом словно вскипел фонтанами белых брызг.
    — Что это?!
    — Вперед смотри! — взвизгнул Жипка. — Это пакет ковровых мин.
    Я снова переключился на дорогу перед собой, но, не удержавшись, обернулся — и вовремя: на перекресток из-за угла выскочил один из механизмов. Длинный, красивый прыжок хищного зверя, резкий, но плавный поворот — и человекообразный механизм устремился вслед за нами, немного наклонив вперед массивные плечи, поднимая большими ступнями механических ходуль две волны снега. За ним из-за угла показался второй механизм…
    И в этот момент сработали мины. Яркие вспышки бело-голубого света, дым, снежная пыль… в сторону полетела одна из ступней механизма…
    Второй механизм длинным прыжком преодолел место взрывов, но, видимо, не учел длины засеянной минами зоны. Снова мелькнуло несколько вспышек… Тут квадроцикл так подбросило, что я не удержался на нем, повис слева от сиденья, судорожно вцепившись в руль. Ноги волоклись по снегу, битому бетону… Что-то кричал Жипка…
    Чтобы вернуться в седло, мне пришлось остановить мотопоезд. Сердце колотилось где-то в горле. Резкий грохот пулемета заставил меня повернуться к прицепу — Жипка, каким-то чудом удержавшись в кузове (привязался, не иначе!), поливал улицу огнем трассирующих пуль. Стены справа и слева от нас брызгали фонтанами обломков. Вот отвалилась огромная плита, стена целых двух этажей медленно, словно во сне, пошла вниз, земля подскочила от удара. Улицу заволокло пылью, которую пронизывали яркие черточки разрядов. В клубах пыли что-то двигалось, огрызаясь вспышками выстрелов… Я не успел рассмотреть приближающиеся механические фигуры, как рой светящихся «пчел» пронесся в воздухе, стоящий рядом столб разнесло в пыль, полетели куски от дорожного покрытия и стен домов, что-то ударило меня, смяло, словно куклу. Я покатился по смягчившему падение снегу. Остановился, уткнувшись во что-то… Вокруг все как-то затихло. Или я отключился?
    Перед глазами была непроглядная темнота. Забрало померкло, даже красный аварийный свет не горел внутри шлема. В сердце холодком прокрался страх, что я ослеп, что меня, беспомощного, словно новорожденный котенок, обнаружат и просто прихлопнут механической ходулей, не желая тратить заряд. Мои пальцы нащупали забрало и откинули его. Яркий, как показалось, свет резанул глаза. Сразу полегчало: глаза все-таки были целы.
    Я лежал под самой стеной. Середина улицы была скрыта от глаз грудой обломков, через которую я перелетел, будучи отброшенным взрывной волной, но зато был виден дальний край улицы. По улице ковылял, приближаясь, человекообразный механизм. Видимо, ему досталось от Жипкиных мин, хотя двигательные функции он и не утратил. Впрочем, как и я: двигательные функции вроде не утратил, но тело одеревенело от ударов. Компенсационные вставки костюма снова приняли почти всю нагрузку на себя, сохранив мой многострадальный организм.
    Жипка!
    Я немного приподнялся над кучей хлама, за которой лежал. Внутренне взвыл от боли в левой руке… Улица на протяжении метров эдак пятидесяти из снежно-белой стала грязно-серой — так припорошила ее бетонная пыль. Посреди улицы жирным чадным пламенем горел довольно большой костер — все, что осталось от квадроцикла. Прицеп лежал на боку у противоположной мне кучи городских обломков. Там ли Жипка — я не видел. Но очень хорошо видел, что над прицепом навис человекообразный механизм. Нутро его тела, чем-то напоминающего бронированную личинку или куколку гигантского насекомого, было открыто, и я рассмотрел лицо и торс управляющего им человека. Человека, что-то говорящего…
    В этот момент что-то треснуло, и мой шлем ожил. В уши сразу ворвалось тяжелое дыхание, слабый, словно детский, стон…
    И я услышал слова человека из экзоскелета. Нет, я не знал этого языка, это было не межмировое наречие, но суть сказанного была предельно ясна по интонации: говоривший издевался над кем-то. Скорее всего — над раненым Жипкой.
    — А хрен ты меня запугаешь, — прозвучал у меня в ушах Жипкин голос. — Я безногий уже давно, и такое мне не страшно. Да и все равно помру… А вот то, что помру в вашем поганом мире, — это обидно, слышишь, засранец?
    Человек в экзоскелете, похоже, «засранца» понял. Рявкнул что-то зло, протянул лапу-манипулятор вниз… Жипка хрипло крикнул…
    Тогда я побежал. Побежал, доставая на ходу пистолет из кобуры. Побежал, не думая о том, что меня тут же срежут очередью или разорвут гранатой — чем еще у них там вооружают экзоскелеты? — прежде чем я преодолею хотя бы половину ширины улицы… Побежал, стреляя на ходу, держа дергающийся пистолет двумя руками, кривясь от боли в левом плече…
    Человек в экзоскелете дернулся, поднимая манипулятор в мою сторону, я споткнулся, упал, что-то просвистело над моей головой, потом коротко рявкнул пулемет…
    Когда я поднял голову, в экзоскелете находился труп. Это было видно сразу: не может человек жить с такой развороченной грудной клеткой. Экзоскелет остался стоять, хоть и осел немного, безвольно опустив руки-манипуляторы. Словно какой-то внутренний стержень потерял.
    — Алексей… Алексей, это ты? — Жипка хрипел, кашлял, скрипел, и до меня с трудом дошло, что старый чех-инвалид смеется. — Я достал его, Алексей, достал!
    Понятно. Не могли же пули из моего пистолетика так вскрыть этого дядьку — это Жипка его из пулемета коцнул, когда он на меня отвлекся…
    Я, опасливо поглядывая в сторону свежего завала, что очень удобно перегородил обзор приближающемуся хромому экзоскелету, обогнул лежащий на боку прицепчик. Вся корма прицепа была напрочь снесена, железо торчало клочьями. Я взглянул на Петера… и осел в снег — ноги держать перестали. Впрочем, Жипке было еще хуже — у него вообще не было ног.
    Он лежал на боку — оставшиеся культяпки ног с обрывками ткани и мяса прикручены широкими ремнями к сиденью в прицепе, — продолжая сжимать рукоять нелепо задравшего ствол пулемета. Он смеялся, отплевывая кровь, синие глаза мутно светили с потемневшего лица.
    — Не выбрался, — прохрипел мне Жипка, словно извиняясь. — Все-таки не выбрался. Не увижу ни Лондона с его научными обществами, ни родной Праги… Не попьем мы с тобой чаю у камина…
    Я хотел приподняться, подойти к нему — не смог. И Жипка словно понял, что со мной происходит, — сделал попытку махнуть рукой — рука безвольно упала. Чех посмотрел на нее с укоризной, снова перевел взгляд на меня.
    — Выкинь этого скота и полезай в скафандр, парень. И беги. Беги быстро, как сможешь. Меня не жалей — мне не больно. Я много лет уже не чувствую ног… Беги. Выберись из этого проклятого мира…
    Жипка говорил все медленней и тише. Я пополз к нему, чтобы расслышать, запомнить…
    — Его проклял Бог… и он в ад скоро провалится…
    Чех забормотал что-то совсем неразборчивое. Затих. Его вторая рука соскользнула с рукоятки пулемета, ствол опустился…
    Тихо. Только костер из квадроцикла трещит. Я снова остался один в этом городе. Надолго ли остался? Или проще и легче вот так, как Жипка, уйти… хоть без тела, одной душой, но — уйти?
    Я хотел закрыть глаза старому чеху — не смог. Даже прикоснуться не смог. Зато типа из экзоскелета выдернул на раз. Свалил кровавым кульком в запыленный снег. Толстые броневые створки, прикрывавшие нижнюю часть «личинки», сразу разошлись, как только я вытащил бывшего хозяина из экзоскелета. Раскрылись, гостеприимно предлагая занять опустевшее место. И тут меня накрыло. Слезы потекли по щекам. Грудь стиснуло так, что я чуть не перестал дышать. Подумал: сердце остановится. Не остановилось. «Личный медик» вколол мне что-то, после чего сразу полегчало. Я сделал пару глубоких вдохов, еще раз взглянул на Жипку и полез в экзоскелет. На удивление, крови внутри было — всего ничего. В основном забрызгало мягкую панель, повторявшую изгибы спины, да еще в ней темнели две дыры от пуль… У меня мелькнула слабая мысль, что пули могли что-нибудь повредить, нарушить в электронике или механизмах роботизированного костюма…
    Как оказалось — не повредили. Делали экзоскелет на совесть: когда я протиснулся и сел на узкое место пилота, какие-то захваты мягко охватили мои ноги, немного приподняли их… Нижняя часть «личинки» с клацаньем закрылась, и сразу загорелись огоньки кнопок прямо передо мной. Ну, Господи, помоги!
    Я не знал, как управлять этой штуковиной, но было понятно, что моему шлему здесь не место — слишком тесно голове. Я снял его и приткнул в какую-то крохотную нишу. Покрутил головой, интуитивно нажал широкую желтую кнопку на закрывшихся на уровне моего солнечного сплетения створках — угадал. Остававшиеся распахнутыми створки сошлись, закрывая белый, вернее, розовый свет. Руки, которые я догадался просунуть в отверстия на причудливых подлокотниках, тоже были охвачены мягкими, но плотными зажимами, еще зажимы защелкнулись в районе талии, и я оказался пристегнут по всем параметрам. На голову тоже что-то опустилось. Перед глазами высветился параболический монитор, охватывающий все поле зрения… Занятно! Я увидел улицу, горящий квадроцикл, труп Жипки прямо под ногами… но увидел и силуэт второго экзоскелета, нарисованного графикой. Механизм стоял за кучей битого бетона, видимо проницаемого для сканеров моего экзоскелета. Стоял неподвижно, словно задумавшись, и я решил, что он боится сюда, за завал, заглядывать, не зная, что его здесь ожидает. Видимо, и у здешних вояк-революционеров было чувство страха. Хотя, если они могли видеть через бетонные стены…
    Ладно, стоит и пусть стоит. Мне же нужно понять, как управлять этой механической одежкой. Я попытался подвигать руками, продетыми в «подлокотники». Получилось: манипуляторы экзоскелета послушно повторили мои движения, и массивные подлокотники, что двигались вместе с моими руками внутри «личинки», к моему удивлению, практически не мешали движениям. Что-то вроде того, как под водой двигать руками, только еще легче. Следующим шагом было сделать… шаг. Я дернул ногой, экзоскелет дернул ступоходом и чуть не упал — я инстинктивно замахал руками, пытаясь сохранить равновесие, и только еще больше пошатнулся. Что-то в этот миг прожужжало рядом с экзоскелетом, взлетели бетонные брызги. Я отпрянул в сторону (экзоскелет умудрился удержаться от падения), вскинул голову — пляшущие линии целезахвата обрисовали какую-то тень в окне этажа этак девятого. Тень явно смахивала на голову и плечи человека, и у нее в руках было что-то довольно массивное — длинный толстый ствол лежал прямо на подоконнике. Я прищурился, и монитор перед глазами услужливо увеличил картинку. Ствол и перекошенная черная физиономия прыгнули прямо в глаза. Человек в окне явно нервничал, так как не застал меня врасплох, и теперь опасался, что я смогу выстрелить быстрее, чем он. Сам не знаю, как я заставил свой робокостюм прыгнуть. Перегрузка вдавила меня в сиденье, мелькнула внизу куча мусора, и я, преодолев в длину около пяти метров, оказался возле неподвижно стоящего экзоскелета номер два. Мой механический костюм, приземлившись, снова умудрился сохранить равновесие — не знаю, что у него были за гироскопы, но работали они отлично: мне вообще не приходилось прилагать никаких усилий, чтобы удержаться на ногах. Мимолетный взгляд, брошенный на второй экзоскелет, зацепился за аккуратную дыру, размером с мой кулак, в верхней боковой части пассажирской «личинки». Пилот машины явно не мог жить с такой дыромахой в… в голове, если она у него осталась. Видимо, чернокожий тип с девятого этажа использовал какое-то оружие мощного бронебойного действия, а мне почему-то совсем не хотелось, чтобы он применил его и к моему экзоскелету. Вот такой я эгоист.
    Снова рядом со мной — практически впритирку! — вжикнул разряд, полетели куски разбитого дорожного покрытия. И тогда я побежал. Сначала медленно, нерешительно елозя ступнями пристегнутых к пилотному креслу ног, потом все решительней и быстрее, загребая мощными ступоходами снег. Сначала я почти вплотную приблизился к стене, чтобы выйти из зоны обстрела, затем побежал вдоль улицы. Бежать оказалось совсем не сложно. Удивительная машина считывала малейшие напряжения мышц ног и великолепно преобразовывала их в движения механических конечностей. Мне даже не приходилось делать никаких усилий по корректировке курса из-за препятствий — машина интуитивно бежала в нужном направлении, перешагивала препятствия, прыгала, когда препятствия были слишком высокими и я нажимал вниз обеими ступнями ног…
    Если бы и все остальное было так же легко!
    Я бежал и плакал, слезы мутили картинку перед глазами, размывали изображение монитора в розовую муть…
    Я ненавидел этот мир. Ненавидел мертвый город, убивший Маню, чеха-инвалида Жипку, убивший еще много других людей. Город, лишивший меня Санька с Данилычем и желающий отобрать у меня свободу, оставив внутри себя. Город со спящей в подвалах смертью. Город-труп с копошащимися на нем и убивающими друг друга людьми, насекомыми, млекопитающими… Причем одни убивали, подчиняясь программе, вложенной в их искаженную генетику, другие — благодаря инстинкту и чувству голода, а люди… люди ненавидели других людей только из-за расовых отличий: цвета кожи, формы черепа… А те, другие, так долго были рабами, что, когда получили свободу, стали похожими на своих хозяев.
    И зашли очень далеко в своем подражании.
    Ненависть порождает ненависть. Зло порождает зло. Тьма не рождает свет, и свет не может быть тьмой, пока он светит.
    Пока он светит.
    Я снова молился. Обращался к Богу на бегу, жмуря глаза, чтобы выжать туманящие зрение слезы. Я просил о помощи. Я не хотел ненависти внутри себя, не хотел пропитываться тьмой. Я не желал быть поглощенным мертвым городом.
    Наверное, Жипка прав: этот город проклят. Только ему совсем не нужно проваливаться в ад — он сам был и замыслом, и составляющей ада. Люди просто несли сущность ада в своих душах, со старанием воплощая его отвратительные принципы в материальную ипостась.
    В царство смерти под розовыми, вертикально-перистыми облаками.
    Как выбираться из этого ада, я не знал: бегство, сначала наше с Жипкой, затем — мое в экзоскелете, смешало карту города в воспаленной, гудящей голове. Заснеженные кварталы, повороты улиц, завалы от рухнувших домов, узкая полоса розового неба между мрачными небоскребами — все это было таким однотипным, таким одинаково мерзким… Я попытался сориентироваться по карте в левом нижнем углу экрана, но плохо помнил расположение главных привязок к местности, полагаясь сначала на Нэко, а потом — на Жипку. Карта пестрела какими-то разноцветными ориентирами и надписями возле них, и все это было без смысла, так как язык надписей был мне совершенно незнаком. Некоторые объекты передвигались, и я даже заподозрил в одном летающий корабль, который я иногда слышал, но ни разу сегодня так и не видел. В конце концов я решил направиться к широкой, свободной от зданий зоне с правой стороны карты, посчитав, что это — край города.
    Я был прав. Это был край города. Но совсем не тот, что мне был нужен.
    Пробежав по довольно широкому проспекту, перепрыгивая через занесенные снегом машины, я вдруг заметил, что снег под ступоходами превратился в мокрую кашу и летит грязными брызгами во все стороны, когда я приземляюсь после прыжка. Проспект плавно повернул вбок, я, не решившись на очередной прыжок, обогнул по дуге здоровенный автомобиль, скорее всего — местный автобус, и остановился, пораженный открывшейся мне картиной.
    Я знал, что в этом мире есть море. И я знал, что оно находится относительно недалеко от мертвого города. Но не знал, что оно настолько близко. Не знал, что ононастолько страшно.И что оно уже давно проникло в город.
    Мрачная, практически черная поверхность простиралась до горизонта и только кое-где вскипала светлыми барашками пены на маслянистых, тяжелых волнах. Темная равнина под розовой бахромой вертикальных облаков. Два мира, сошедшиеся в мутной, размытой полосе горизонта. Две стихии, одинаково угрюмые и просто подавляющие своим отвратительным сочетанием. Черное с грязно-розовым. Две апокалиптические бездны. И мертвый город за спиной. Так и казалось, что сейчас из моря выйдут чудовищные библейские звери, чтобы войти в город, чтобы потрясти его диким ревом, провозглашая мерзость запустения на земле.
    Я почувствовал себя настолько незащищенным, что горло и сердце стиснуло. Да, это было действительно ЧЕРНОЕ МОРЕ. То море, что «черным» называлось на Земле, воспринималось сейчас мной как радужный, сладкий сон: синее летом и седое зимой, оно было словно воспоминанием-насмешкой надо мной, оцепеневшим в своем экзоскелете, смутно ощущающим, как мурашки нервного потрясения бегут от сведенной судорогой шеи вниз по похолодевшей спине. И даже «личный медик» не согревал меня в этот момент.
    Ветер дул с моря, и огромные, в основном гладкие, валы медленно катились в моем направлении. Разбивались, струились черными потоками и розовой пеной. Вливались в просветы улиц между домами, омывали мои ступоходы черно-розовой снежной кашей…
    Берега не было. Не знаю, какой здесь произошел катаклизм: может, дно опустилось, может, была размыта дамба, до этого сдерживающая море, но теперь море беспрепятственно проникало в город. Ласкало его своими черными водами, омывало, теребило… И медленно разрушало его.
    От того места, где я вышел к морю, город поворачивал плавной дугой, предоставляя мне возможность видеть фасады высотных домов. Некоторые дома были практически разрушены, некоторые — сдались наполовину. Те, что стояли на мысе изгиба, представляли собой лишь бесформенные расползающиеся кучи. За их согнутыми спинами поднимались следующие ряды зданий, но я понимал — и здания понимали это тоже — море до них доберется. Среди пенных валов, принимая на себя их мягкую мощь, то тут, то там торчали остовы рухнувших строений. На моих глазах многоэтажный дом обрушился в воду своей лицевой частью, медленно осел, осыпаясь рядами этажей, словно преклонившись перед черным морем. Я тоже чуть было не опустился на колени, прямо в жидкое снежное месиво, то поднимающееся, то опускающееся, раскачивая ближнюю к морю часть брошенного автобуса.
    Я был просто раздавлен эмоционально. Увиденное мной все больше напоминало кошмар, бред сумасшедшего режиссера, решившего удивить зрителей изысканным безумием новой концепции. Только вот зрители не попадают внутрь фильма. Да и кто по доброй воле захочет оказаться в таком гнетущем сознание месте?! Хотя…
    Хотя психи разные бывают: такой черно-розовый пейзаж — мечта всякого уважающего себя эмо… Этакий рай для романтических психоизвращенцев, любителей тоски и мрачного страдания. Была бы возможность, толпами перли бы с Земли сюда — вены резать на берегу маниакально-депрессивного моря.
    Волна, истончаясь, плеснула об экзоскелет. Что-то скрипнуло внутри качнувшегося автобуса. Мрачный юмор, как ни странно, помог. Я глубоко вздохнул, потряс головой и повернулся к городу.
    Нужно было выбираться отсюда — я же не эмо. Это не мой рай. И это не мой ад. Я — Проходимец. Это всего лишь очередной мир на моем пути. Будут еще другие, светлые, солнечные. Сочно-зеленые, напитанные ароматами распустившихся цветов, теплом прогретой земли. СЖИВЫМИгородами, лесами, реками… Там будут другие моря: прозрачные, лазурные, теплые… или — седые, суровые, холодные, с ослепительными бело-голубыми айсбергами, но все — прекрасные. И для того, чтобы до них добраться, мне нужно было собраться с силами, прорваться через город…
    И найти Выезд на Дорогу.

Глава 6

    И помните: у нас длинные руки…
Сын турецко-подданного
    Быстрее. Быстрее!
    Я каким-то чудом, будучи пару раз кем-то обстрелян, преодолел последние городские кварталы. Просто пробежал — не останавливаясь, не оглядываясь и не отвечая на выстрелы… В экзоскелет несколько раз попадали, один раз серьезно — я чуть не упал и один ступоход начал немного сбоить, из-за чего походка стала хромающей, но бегу это не очень мешало. Мной руководило, заняло все мои мысли, захватило все мировоззрение только одно желание — выбраться как можно скорее из этого чудовищного мира с нежным цветочным названием. Наконец, за одним из бесчисленных поворотов улицы распахнулись, небо внезапно расширилось, и я выскочил на покатую, усыпанную мусором и обломками пустошь со знакомой гигантской воронкой. Где-то там, на другой стороне полукилометровой воронки, меня должны были ждать друзья, да только поздно я выбрался из городского чрева: сколько я ни рассматривал окрестности воронки, сколько ни прочесывал местность при помощи многочисленных сканеров, «Скании» не было видно.
    — Помоги мне, Господи, — хрипел я, ковыляя вдоль края огромного котлована, — не дай ослабеть. Не дай проникнуться здешней ненавистью и тьмой. Помоги сохранить свет…

    Меня достали, когда я уже почти достиг места Перехода. Земля внезапно кувыркнулась подо мной, и я, пролетев около десятка метров, грохнулся о какой-то обгоревший каркас всеми сотнями килограммов своего механического скафандра. Удар был смягчен системой компенсации — иначе меня бы просто размазало внутри моей скорлупы. Я с трудом перевернулся и глянул в равнодушное розовое небо. Сканеры тут же вычислили атаковавший меня объект, да и без сканеров трудно было не заметить огромную приплюснутую тушу летающего корабля. Корабль двигался ко мне со стороны города. Двигался не спеша, не как земные самолеты, а степенно перемещался, заходя на меня красивой дугой, поворачиваясь длинным — метров пятьдесят! — металлическим бортом, усеянным какими-то выпуклостями со странными, торчащими перпендикулярно борту решетками. Возможно, это были какие-то силовые излучатели — мне до этого мало было дела. Я искал возможность выжить.
    Сначала я попытался найти какое-то укрытие, но быстро отказался от этой мысли, так как было понятно, что, например, от ковровой бомбардировки меня это не спасет. И даже если удастся забиться в какую-то нору, то сканеры корабля все равно обнаружат меня и одной мало-мальски мощной ракеты будет достаточно, чтобы разнести в пыль и укрытие, и экзоскелет, и измученного, растерявшегося Проходимца.
    Затем я стал искать что-нибудь из арсенала экзоскелета, пригодное для того, чтобы сбить хоть несколько решеток на борту корабля, но ни одно оружие из списка на экране монитора не оказалось для меня доступным: или я чего-то не понимал в настройках программного обеспечения, или все оружие экзоскелета было заблокировано, что весьма возможно. Я лихорадочно перебирал в голове варианты, как запустить оружие, когда одна тихая и совсем нелепая в моем положении мысль промелькнула в растерявшемся мозгу.
    «Покинуть экзоскелет».
    Это было глупо, конечно. Я терял при этом последние шансы выжить: скорость, выносливость, сканирующее оборудование, хоть какую-то броню…
    «Покинуть экзоскелет».
    Наивно было надеяться, что на летающем корабле не заметят, что я убрался из механической скорлупы, и удовольствуются только ее уничтожением, перестав меня преследовать, но мысль оставить экзоскелет все больше овладевала мной и…
    — А чего, собственно, мне за тебя хвататься?! — сказал я, нажимая крупную желтую кнопку перед собой. — Зачем мне доспехи Голиафовы?
    Грудные створки разошлись, открывая меня миру. Я выкарабкался наружу и побежал в сторону Перехода. Я уже не надеялся ни на что. Не было у меня выхода. Но стоять без действия я тоже не собирался.
    Наверное, в этом мире я набегал свою годовую норму. Несмотря на это, ноги послушно несли меня вперед. Вот только комбинезон весу прибавлял, а так — ничего… Блин, забыл шлем в экзоскелете! Не везет что-то мне со шлемами…
    Я оглянулся назад, словно был в этом какой-то смысл, как будто я вернусь за злополучным шлемом, и увидел, как от корабля к оставленной мной скорлупе стремительно протянулся тонкий дымный шнур. Ярчайшая вспышка, мелькнули разлетающиеся металлические клочья — я присел, опасаясь осколков, — в уши ударил грохот взрыва… Теперь осталось подождать пару секунд, пока не прилетит еще один посланец с тонким дымным хвостом.
    Прошла секунда, другая… прошло десять секунд… посланец не прилетал. Более того: массивная туша корабля, напоминающая приплюснутый дирижабль, разворачивалась широкой дугой, уходя обратно к городу. Меня оставили в живых. Только почему?
    — Они увидели только то, что хотели увидеть, — раздался голос за моей спиной. —И раздавили пустую скорлупу куколки, не заметив рядом бабочку.
    Я хотел повернуться, но рука, опустившаяся на мое плечо, остановила движение, удержала…
    — Не оборачивайся. Смотри на город.
    Голос был явно мужским, глубоким, с легкой сипотцой и мягкими нотками. Голос мужчины лет под шестьдесят. По земным меркам.
    Я, подчиняясь голосу, провожал взглядом корабль, уже достигший первых домов. От одного из домов оторвалась цепочка тусклых огоньков и воткнулась в бок корабля. За ней — вторая, третья… На первый взгляд, ничего не происходило, но вот от корабля начали отделяться какие-то темные детали, мелькнули яркие шары взрывов, мгновенно превратившиеся в дымные шнуры. Через пару секунд звуки хлопков и ударов донеслись до меня. Корабль потерял курс, косым настилом пошел в сторону, все больше теряя высоту, словно соскальзывая с невидимой горки. Упал он на бок. Я ждал взрыва, но взрыва не было, только сверкнуло несколько электрических разрядов, и черный дым повалил еще гуще, поднимаясь непроницаемым столбом в розовое бахромчатое небо.
    Рука сильнее сжала мое плечо.
    — Смотри. И зажми уши.
    Город вздрогнул. Меня словно током по нервам ударило. Внутри все сжалось в холодный ком. Небо над городом пришло в движение, теряя бахромчатую структуру, сворачиваясь многослойной спиральной воронкой. От города к воронке вдруг выросло дымное дерево. Толстый центральный ствол, разлетающиеся в стороны ветви… В долю секунды дерево распалось, растворилось под ударом гигантской полусферы, сияющим пузырем взметнувшейся к небу. Словно титаническая мечеть пробилась многокилометровым ярко-синим куполом сквозь землю, сквозь дома…
    Рвануло. Уши сразу заложило, несмотря на то что я их тщательно зажал руками. Видимо, давление поменялось. Ударная волна, поднимая волну снега, за секунду преодолела расстояние до меня и моего невидимого пока собеседника. Сильные руки сжали меня, толкнули под прикрытие толстой бетонной плиты, поднимавшейся одним краем над краем воронки. Полетел какой-то мусор, снежная пыль… Руки снова подняли меня на ноги.
    — Смотри.
    Город складывался внутрь себя. Дома падали к центру, этажи, панели срывались рядами и уносились в синее, столь неуместное в этом черно-розовом мире, сияние. Время словно поплыло медленней, словно бы я смотрел кадры замедленной съемки. Создавалось впечатление, что внутри города заработал гигантский пылесос, засасывая все вокруг себя. Облачная воронка окрасилась бело-синим, опустилась вниз, притягиваемая всасывающей силой. От нее отрывались туманные полотнища и исчезали размытыми стремительными струями во все ширившемся яростном сиянии…
    — Пора идти, пока нас не накрыло, — спокойно-буднично произнес голос. Крепкие руки наконец отпустили меня, и я смог повернуться, даже не представляя, кого увижу.
    Обыкновенный человек. Не сверхсущество. Не рыцарь-паладин в блестящих доспехах. Не сияющий ангел. Строго-красивое, немного узкое лицо, седоватая бородка, прищуренные глаза под мохнатыми бровями… На вид — лет пятьдесят-шестьдесят, как и подсказывал тембр голоса. Если бы я увидел этого человека, одетого в серую, невыразительную куртку, с небольшим рюкзаком на спине, в каком-нибудь другом месте, в другом мире, то я просто не обратил бы на него никакого внимания. Мужик как мужик, таких много. И невзрачные наушники у него на голове, и обшарпанная штурмовая винтовка на плече не выбивались из общего умеренно-невзрачного вида. Только под курткой смутно угадывалось что-то вроде бронежилета, да на поясе несколько странных и будто специально потертых приборов висели…
    — Сейчас до нас доберется, — проговорил незнакомец, потянув меня за рукав комбинезона. — Давай бегом.
    Я побежал следом за ним, пытаясь понять, кто же он все-таки такой, что вокруг происходит и куда мы бежим. Ответом на последний вопрос было знакомое ощущение, то, что в последнее время я опасался не ощутить больше никогда: ПРИСУТСТВИЕ ДОРОГИ.
    Впереди, за раскачивающейся спиной с обыкновенным сине-серым нейлоновым рюкзаком, вдруг проглянул теплый оранжевый цвет. Он был цветом исполняющихся надежд для меня, цветом выхода из объятий страшного кошмара в светлое утро реальности. И я чувствовал Дорогу, ощущал всем своим встрепенувшимся нутром Проходимца, потянулся к ней, еще живее переставляя ноги в очередном забеге в этом мире. Хотелось бы, чтобы в последнем. Здесь последнем.
    Только кошмар все еще преследовал меня: я с ужасом увидел, как оранжевое, неразрушимое полотно Дороги покрывается сетью трещин прямо у меня под ногами, осыпается чешуйками, плиточками, черепичками, превращается в мелкий оранжевый песок…
    Да что же это происходит!!!
    — Давай не отставай, не оглядывайся — соляным столпом станешь! — прикрикнул незнакомец. — Видишь, мир закрывается!
    «Мир закрывается, — лихорадочно закипели мысли. — Вот, значит, как это происходит — сама Дорога разрушается в этом мире, чтобы никто не проник больше в него… или чтобы ничто из него не вырвалось».
    Я глянул под ноги — оранжевый песок превращался в легкую невесомую пыль, тут же разлетающуюся на ветру. Удары моих ботинок вздымали ее вокруг ног, она мутным облаком клубилась вокруг и исчезала без следа. Дорога прекращала существование. Я прибавил скорости, догнал границу разрушения и, движимый внезапным желанием, на бегу захватил горсть оранжевого песка и камешков, сунул в карман комбинезона, захватил еще…
    Простите, дорогой капитан Чаушев, извините, Евгений Викторович: не сподобился я забрать ваш груз из этого чертова места! А раз не получилось, так хоть этого щебня руками зачерпну — вдруг сойдет?
    Поднимался ветер: воздух явственно заструился вокруг меня в обратном направлении, намного быстрее той скорости, с которой я бежал. Мимо снова полетел мусор, снежная пыль… Зона всасывания нас настигла. Каждый шаг становился все труднее и труднее. Я рвал легкие и сухожилия в тщетных попытках ускориться и не отстать от мелькающей в снежной пыли спины незнакомца, хрипел, толкался ногами изо всей силы, но чувствовал, понимал, что катастрофически не успеваю…
    Крепкая рука схватила меня за ворот комбинезона, поволокла вперед. Снежный буран, несущийся мне навстречу и дальше, мимо меня — в ненасытную глотку синего сияния, потемнел и стих. Я словно потерял контроль над телом, поплыл в серой, заволокшей все вокруг субстанции Перехода, отдался на волю сильной, влекущей меня руки…
    И выпал на твердый, теплый псевдоасфальт Дороги. Не удержался на ногах, упал на колени, потом, вообще, лег на манящую и такую дорогую мне сейчас монолитную,цельнуюповерхность, перекатился на спину, раскинул руки… и просто смотрел в хмурое небо. Небо, имеющее цвет осени. Серый цвет. Не розовый.
    Сколько времени утекло с тех пор, как я, Данилыч, Санек, Нэко со своей сестрой Ками прошли из этого (а я был уверен, что именно из этого) мира в грязно-розовый ад Пиона? Пять дней, неделя?
    Здесь все так же пахло опавшей листвой, сыростью, туманом… С серого, такого милого мне сейчас неба моросил мелкий, но настойчивый дождик, остужал мое разгоряченное лицо…
    — Вырвались, — проговорил голос со мной рядом.
    Незнакомец. Я совсем забыл про него — он словно выпал из моего внимания, слишком занятого возвращением в этот осенний мир.
    Я повернул голову: он тоже лежал на спине, вольготно раскинув руки. Только под голову он рюкзак положил, чтобы было удобнее. Что ж, у меня-то рюкзака не наблюдалось, да, в принципе, и так было неплохо…
    — Отдышался? — спросил незнакомец. — Мне уходить нужно, но ты тоже не залеживайся, а то наедет кто-нибудь — место здесь оживленное, транспорта хватает. Впрочем, это для тебя хорошо — легко попутку поймаешь.
    Я было вскочил, но тут же ощутил, что явно переоценил свои силы: позорно плюхнулся на зад. Незнакомец же, оставив рюкзак и винтовку, углубился в придорожный лес, исчез за деревьями. Через минуту раздался рык мотора, и незнакомец выехал на Дорогу, сидя на седле мощного мотоцикла. Не «харлей», не «БМВ», но что-то вроде: большое, солидное и весьма мощное с виду.
    — Тут тебе посылку оставили. — Незнакомец отцепил от багажника мотоцикла сверток и кинул мне, потом стал прикручивать на место свертка свой рюкзак.
    Я молча развернул брезент свертка, обнажая серому осеннему свету до боли мне знакомую кожаную куртку. Куртку из шкуры плазмозавра, которая имеет великолепное свойство противостоять огнестрельному оружию даже довольно крупных калибров. Когда-то мне ее подарил один из баронов Братства контрабандистов, и я был абсолютно уверен, что это та самая куртка.
    — Откуда она у вас? Кто оставил?!
    Незнакомец подмигнул мне серым глазом.
    — Друзья твои оставили. Я с ними на Пионе возле Перехода встретился. Спешили твои друзья — за ними целая погоня при поддержке воздушных сил увязалась. Пришлось живенько сюда переправить. Они узнали, что я обратно на Пион иду, и просили меня тебя дождаться и передать — если ты жив, и я тебя увижу, — что у бара будут тебя караулить. Возле того, что недавно изрешетили из пулемета, — здесь неподалеку. Или — на Дахафе. Как я понял, вы с Земли, но туда вам возвращаться нельзя.
    Я кивнул. Конечно. Нам теперь много куда нельзя возвращаться. На Шебек, к примеру… Ведь мы провалили задание и не вытащили с Пиона того тощего «сынка мафии», да и Нэко из пулемета разнесли… ну не мы разнесли, а его несостоявшаяся сестренка, но все-таки…
    Да уж, положеньице. Теперь нам, если я все-таки встречусь со своим экипажем, придется немало поломать голову над достоверностью «легенды», которую мы преподнесем Межмировому Торговому Обществу.
    — А Дахаф, это где? И вообще, что там на Пионе происходило? И вы что там делали? Да, и зовут-то вас как?
    Мужик усмехнулся, пожал плечами.
    — Сколько вопросов… Что произошло? Ну на Пионе просто главный генератор общегородской энергетической сети рванул. В войне уцелел, а сейчас вот рванул. Масса энергии, но энергии странной, необычно влияющей на окружающую физику. Что-то вроде миниатюрного коллапса получилось. Идеальная вакуумная бомба, кстати. Как я понял из радиопереговоров, город схлопнули вместе со всеми наводнившими его повстанцами местные партизаны. Такой себе акт отчаяния…
    — Ага, мол, если не мне, то не доставайся ты никому… Знакомая тема…
    Незнакомец кивнул.
    — Точно.
    — А Дорога? Ее-то кто заставил распадаться?
    Он снова пожал плечами, словно недоумевая при виде моей наивной глупости.
    — Я.
    И улыбнулся, увидев, как расширяются мои глаза.
    — Нельзя было выпускать на Дорогу все то зло, что накопилось на Пионе. Мне кажется, что последним нормальным человеком, выбравшимся оттуда, был чернокожий парень, возомнивший себя носителем справедливости и пытавшийся мне угрожать, чтобы я его с твоим экипажем вывел с Пиона. А потом — чтобы вернул его за тобой обратно.
    Я тоже улыбнулся: Проходимец работает только добровольно — это все знают. Иначе — перехода не будет. Вот только в закрывающемся мире Пиона могли об этом не знать. И последним нормальным человеком, вырвавшимся оттуда, должен был быть пожилой чех-инвалид. Блин, Жипка! Зачем все так с тобой произошло!
    Незнакомец внимательно посмотрел на меня, видимо заметив мою внезапную грусть.
    — Пришлось им помочь. Добровольно, не под дулом. Вот только мне кажется, что их кто-то здесь уже ждал. Не знаю, кто. Есть такое предчувствие. Так что вряд ли они будут в баре. Ищи их на Дороге. Или, — незнакомец прищурился, — на Дахафе.
    — Дахаф?
    — Да-хафа. Это мир, имеющий Переходы с Землей. Когда-то через него поселенцы Нового Света прошли.
    Я встрепенулся: Новый Свет! Мир капитана Чаушева!
    Незнакомец оставил свой мотоцикл, подошел ко мне, протянул руку, помогая встать.
    — Меня зовут Доминик. Но чаще называют — Инспектор.
    Я оторопело глазел на него. Инспектор, конечно! Кто же еще мог закрыть мир, разрушив часть Дороги, как не легендарный, полумифический Инспектор!
    Доминик, разглядев тысячу вопросов в моих глазах, покачал запрещающе пальцем, напомнив мне этим Данилыча, снова оседлал свой мотоцикл, надел поверх наушников шлем…
    И я понял, что мои вопросы останутся без ответов.
    — Иди своим путем, — сказал Доминик, заведя двигатель. — Иди и не оглядывайся. Бог да хранит тебя, Проповедник. Сохраняй свой дар.
    Он скрылся в осеннем тумане, а я, постояв растерянно, стал натягивать куртку, с трудом налезающую на комбинезон, обнаружил в ней нарукавь «Удара», снял куртку, снял верхнюю часть комбинезона, надел нарукавь, снова надел комбинезон и куртку, обнаружил в ее кармане браслет с Шебека…
    За всеми этими манипуляциями я чуть было не пропустил движущийся по Дороге автомобиль. Сначала я подумал, что Инспектор вернулся, но звук двигателя был иным: не таким мощным — тонко воющим от натуги. Затем прямо на меня из тумана вынырнула скрипящая, громоздкая, нелепая конструкция, больше напоминающая крытую телегу с двигателем, чем нормальное транспортное средство.
    Я поднял руку. К моему удивлению, телега остановилась. Жутко скрипя и содрогаясь всем своим хлипким естеством, скользя по Дороге спицованными колесами, но — остановилась. Правда, тормозной путь ее превышал путь нормального земного грузовика раз в пять… ну… хорошо хоть не в десять. Трудно, наверное, тормозить, когда у тебя колеса в три пальца шириной. И без протектора.
    Я поспешно побежал вдоль дощатого борта к уродливой кривой кабине, откуда на меня равнодушно смотрела какая-то запухшая усатая физиономия. За бортом что-то хрюкало. Свинарник на колесах?
    — Мне до бара, — просительно произнес я, изо всех сил стараясь не пялиться на огромные иссиня-черные усищи водителя свинарника.
    Усач лениво сплюнул через свисающую из-под усов нижнюю губу, фаталистично вздохнул.
    — Того, шо расстреляли?
    Даже его слова были какими-то усатыми.
    Я сделал удивленный вид:
    — А что — еще не отстроили?
    Усач пожал плечами, открыл дверку хлев… кабины.
    — Пить там уже можно. Залазь.

    Через пару часов наша колымага подъехала к бару. К моему удивлению, передвигались мы довольно шустро для деревянной развалины. По крайней мере с горок назад не скатывались. Бар тоже меня удивил: свежая стена, вместо иссеченной пулями, красивая входная дверь. Да, работать здесь умели. И многочисленные транспорты вокруг показывали, что бар остался популярным заведением в этих местах. Места-то были бойкие — перекресток Дорог. Или Дороги? Ведь мне говорили, что она — одна?
    Я поблагодарил усача, стал рыться в карманах комбинезона, тщетно пытаясь найти хоть что-то, чем можно расплатиться, вспоминая, какая валюта тут в ходу, но в карманах ничего не было, кроме нескольких горстей мелких оранжевых осколков или, скорее, — крупного песка.
    — Оставь. — Усач навешивал какой-то невообразимый замок на дверцу кабины. — Иди в бар — я тоже подойду, выпьем чего-нибудь…
    Я огляделся по сторонам: «Скании» в округе видно не было. Плохо, конечно, но… может, Данилыч в баре мне какую-то записочку оставил?
    Еще в кабине «свинарника» я освободил один карман комбинезона, осторожно ссыпав оранжевый песок в тайный схрон на куртке, найти который человеку, не знавшему этого секрета, было практически невозможно: подкладка в этом месте расступалась, словно бы живая, обнажая узкую щель потайного кармана. Вот только для того, чтобы подкладка расступилась, нужно было поглаживать ее определенным образом, в определенном месте и определенное время. Инструкция по пользованию карманом прилагалась к куртке и была мною уничтожена после прочитывания — для пущей безопасности носимого тайника.
    Скрипнув дверью (новая, а скрипит!), я вошел в бар. Видно было, что стойка сколочена из досок наспех, что стены еще не совсем отремонтированы и несут на себе следы работы крупнокалиберного пулемета, но за новыми столиками было полно народа, и никто, похоже, не скорбел по убиенному официанту… кроме одного человека, склонившегося над стаканом.
    Седоватая голова, коричневая куртка. Он явно кого-то напоминал мне. Или мне кажется, или…
    Я подошел к столику. Кашлянул.
    — Данилыч?
    Человек медленно поднял голову. На меня уставились грустные, со слезой, собачьи глаза.
    Степак.
    Я почувствовал, как крепкие ловкие руки схватили меня сзади, завели мои локти за спину, усадили за стол, напротив Степака. Ловко работают ребята из Компании. Четко и слаженно. Остальные посетители бара демонстративно отвернулись, словно бы ничего и не происходило. Да, все-таки прошлая перестрелка их чему-то научила.
    Ловкие руки меня быстро обыскали, причем было видно, что ищут именно огнестрельное оружие: пистолет достали из кобуры, а нарукавье «Удара» было полностью проигнорировано.
    — Обыщите карманы.
    На стол был выложен Санькин плеер, к нему присоединилась рукоять кото-хи, или «кинжала», как я его называл. Потом один из обыскивающих со скептическим хмыканьем высыпал на стол пару пригоршней песка и фрагментов Дороги.
    — Вот, значит, как, — сказал Степак, грустно склонив набок голову. — Ну здравствуй, Проходимец. А где остальные?

Глава 7

    Да здравствует советский суд — самый гуманный суд в мире!
Обвиняемый
    — Показалось, значит? — Полковник яростно протирал прямоугольные стеклышки аккуратных, стильных очков. — Итак, вы утверждаете, что вам показалось, что лучше будет, вместо возвращения на Землю и доставки груза — к чему вы обязаны подписанным вами контрактом! — отправиться на Шебек! А после вам показалось, что вам лучше отправиться на Пион, исполняя заказ мафиозной структуры!
    Я скромно потупился. Вообще, как я понимал, мое мнение здесь мало учитывалось. Что бы я ни говорил, полковник Кошелевич резко сметал эти доводы в сторону, апеллируя главным своим козырем: виновный не исполнил приказ! Преступная самодеятельность! Самоволка! Дезертирство!
    — По вашей вине погибли трое сопровождающих! — жег маленькими глазками сквозь очки полковник. — Водитель и штурман-радист пропали без вести! Это же надо — завести транспорт на Псевдо-Гею!!!
    Степак, с грустной миной сидевший в практически пустом зале (а сколько может быть зрителей на закрытом заседании трибунала на секретном государственном объекте?), при этих словах сдавленно крякнул и даже перестал ковыряться в бумагах, которые перебирал с самого начала судебной комедии.
    — Кто это там кряхтит!? — взорвался Кошелевич, и я даже испугался, что стеклышки его очков лопнут, не выдержав яростного взгляда этого нервного лысеющего коротышки, бог весть как оказавшегося в должности председателя трибунала Межмировой Торговой Компании. Компании, являющейся, по своей сути, больше военной организацией, чем гражданской.
    Два лазерных луча, испускаемых очками полковника, нащупали Степака. Теперь следовало ожидать ракетного залпа по зафиксированной цели. И он не заставил себя ждать.
    — Степак… — как вас там? — ага, Андрей Иванович… — пренебрежительно-удивленно протянул Кошелевич, заглянув в лежащее перед ним дело. — Это же вы являетесь куратором этого во всех смыслахПроходимца?
    Остальные члены комиссии, доселе равнодушно дремавшие под крики председателя: какие-то капитаны контрразведки, полковники внутренних дел и даже представитель министра экономики (он-то здесь зачем?), — заинтересованно зашевелились в своих креслах. Оживились и несколько человек в зале: администратор, которую никто не называл иначе как Галочка, завхоз, он же — завскладом, Картенко, лицо которого, будучи даже неподвижным, создавало иллюзию жевания; несколько явно сочувствующих мне водителей, приведенных, очевидно, в показательно-воспитательных целях…
    Степак оглянулся на зал, словно ища поддержки, сокрушенно кивнул, пожал плечами, словно сожалея, что вообще когда-то со мной встретился…
    — И куда ВЫ смотрели? — ядовито поинтересовался полковник. — Куда смотрели, когда подбирали персонал? Когда вербовали военнослужащего для тайных операцийна благо страны? Ладно этот нестроевой олух, по которому тюрьма плачет. Но вы-то понимаете, что можете потерять погоны, капитан?
    Степак снова неопределенно пожал плечами, явно не собираясь впадать в панику от угрозы потери погон. Его карие глаза грустной таксы на какой-то миг встретились с моими, и я изумленно заметил, как один из этих глаз мне подмигнул!
    — Я хочу говорить в защиту моего подопечного, — спокойно сказал Степак. Он встал со своего места, повернулся назад и кивнул какому-то молодому — лет тридцати пяти — мужчине в спортивном пиджаке, сидевшему в конце зала. — Но для начала я хочу предоставить слово представителю…
    — Это кто еще такой, и как он вообще попал в зал?! — выплюнул полковник, судорожно сдернул очки, снова протер их и нервно насадил на тонкий хрящеватый нос, ярко контрастирующий со всей его коротко-подрубленной внешностью. — Вы кто такой, молодой человек? Это закрытый процесс!
    — Как вы знаете, в свете недавних политических реформ, правительствами Украины и Российской Федерации было принято решение об объединении усилий по развитию Межмировой Торговли, — спокойно проговорил молодой человек, подходя к самой трибуне. — В связи с этим была создана специальная комиссия по расследованию эффективности работы МТК как Украины, так и России.
    — Ну? — Полковник понемногу остывал, что-то начиная подозревать.
    — Я являюсь секретарем этой комиссии, — скромно отрекомендовался молодой человек.
    Кошелевич вопросительно посмотрел на остальных членов трибунала — кажется, он начинал чувствовать себя не в своей тарелке. Представитель министра экономики подтверждающе кивнул, и полковник, очевидно нервничая, снова начал протирать свои многострадальные очки.
    Я устроился поудобнее на своей неудобной скамейке. Терять мне было нечего, нервы и так были на пределе, и я решил расслабиться и насладиться происходящим.
    — Почему же нельзя было сделать все официально? — спросил Кошелевич уже намного тише. — Зачем вся эта конспирация? Неужели и так не понятно, что здесь налицо явное нарушение контракта?
    — Давайте послушаем куратора обвиняемого, — примирительно предложил Секретарь, так и не сообщивший свои имя и фамилию. — Думаю, ему есть что сказать.
    Кошелевич сделал неопределенный жест, словно говоря: «Я умываю руки». Степак вышел вперед, остановился перед трибуной и, порывшись еще минуту в своих бумажках (Кошелевич демонстративно закатил глаза), приступил к речи.
    — Уважаемая комиссия, — начал он как-то совсем не по-военному, — как вам известно, третий параграф восьмой статьи Устава нашей Торговой Компании гласит о том, что все члены общества, действующие в иных мирах, должны прилагать максимум усилий для сбора любой, я подчеркиваю —любой информациии налаживания связей с представителями как известных, так и не известных нам миров.
    Кошелевич заерзал на своем месте.
    — Это не значит, — вклинился он, — что все могут не подчиняться приказам и не выполнять…
    — Моим личным указанием Алексею Мызину было сделать все возможное для обеспечения Торговой Компании материалами для создания сканеров определения Проходимцев…
    Я вслед за Кошелевичем заерзал на месте. Врет, ой врет дорогой Степак Андрей Иванович! И ничего такого он мне не говорил… Только глупым поступком с моей стороны было бы сейчас, когда дражайший куратор выгораживал меня, разоблачать эту ложь.
    — Как вы знаете… — Степак театрально запнулся и преувеличенно внимательно заглянул в бумаги (в зале раздались сдержанные смешки), — Арсен Павлович, — Степак чуть поклонился в сторону Кошелевича, — у нас острый дефицит этих приборов, как, впрочем, и у российской стороны.
    На этот раз поклонился спортивно-пиджачный Секретарь комиссии: мол, российская сторона подтверждает…
    Мне начинало казаться, что все происходящее — хорошо отрепетированный фарс. Причем отрепетированный явно не Кошелевичем, который совсем упустил бразды правления ситуацией из своих коротеньких ручек. Для чего это? Или кто-то сверху решил его сместить?
    — Случайно оказавшись на Псевдо-Гее — а вы знаете, что от этого не застрахован никто, — Алексей Мызин с риском для жизни вывел оттуда транспорт на саму Гею, завязал после знакомство с небезызвестным Станиславом Вержбицким и даже — с представителем Братства контрабандистов…
    — Вот уж не удивлен! — съязвил Кошелевич.
    — После чего Мызин проник в центральный мегаполис Шебека, чего не добился еще ни один из сотрудников нашей корпорации, — продолжил Степак. — Мало того: он завел знакомство с государственным деятелем неизвестного нам мира под названием «Новый Свет» и также умудрился пробраться в закрывающийся мир Пиона, откуда вывез нечто очень ценное, что обеспечит нашей Компании миллионы, а в дальнейшем, если мы начнем производить продукт и экспортировать его, и миллиарды долларов прибыли!
* * *
    Улица горела, исходя чадным пламенем. Я прыгал взглядом по пылающей технике, по дергающимся тушам крабопауков, по черным провалам окон… Мани нигде не было видно, и я понимал, что выбраться она из этого огненного месива никак не могла. Более того, я знал, что сейчас автопоезд отъезжает от завала с той, другой стороны, и я, если потороплюсь, могу еще нагнать его, хотя бы выбраться на гребень завала, крикнуть оттуда, чтобы Данилыч остановил «Сканию», подождал меня…
    Обожженными руками цепляясь за бронированную «ходулю» боевого робота, я поднялся, рыча от напряжения и внутренней боли. Сделал шаг, другой…
    Низкий вибрирующий гул навалился, придавил улицу сверху, заставляя меня пригнуться. Пламя от костра на моем пути вильнуло в сторону, опало… и из него вышла пылающая гивера. Шерсть на ней трещала, сгорая. Вместо глаз на обуглившейся морде зияли два пустых провала. Гивера молча шла ко мне, оставляя за собой след из дымящейся, осыпающейся плоти, сверкнули голубым обнаженные зубы…
    Я задыхался, глядя на нее, панически соображал, где мне достать воды или чем накрыть гиверу, чтобы погасить пожиравшее ее пламя…
    В это время над улицей возникло тускло отблескивающее брюхо огромного летающего аппарата. Чечевицеобразная выпуклость на этом металлическом чреве раскрылась, выпуская из себя черную капсулу бактериологической бомбы…

    — Лешка, Лешка! Проснись! — Рука настойчиво теребила меня за плечо, вырывая из клубов фиолетового тумана. — Давай, ты же мокрый весь!
    Я с трудом разлепил глаза, потряс головой, пытаясь ухватиться за реальность, оторвать липкие нити горячечного сна…
    Сестра стояла надо мной, согнувшись, приблизив вплотную слабо освещенное лицо. В больших уставших глазах — тревога.
    За меня, между прочим.
    — Что, — я положил руку на ее пальцы, все еще сжимавшие мое плечо, — Люсь, я снова кричал?
    Она покивала. Провела мягкой ладонью по моему лбу.
    — Господи, как вспотел… Маню снова звал какую-то… Все те же сны? Про войну?
    — Да…
    Глаза сестренки налились слезами, но она быстро овладела собой, отвернувшись, провела по своему лицу рукавом ночной рубашки, снова повернулась ко мне, растянула губы в неловкой улыбке.
    — Свет включить? Может, нагреть тебе молока?
    — Да, пожалуйста…
    Сестра ушла на кухню, послышалось гудение микроволновки. Я поднялся, сел на своем стареньком, немного продавленном посредине диванчике, покосился на измятую, перекрученную постель. Глянул на часы — половина пятого. То ли ночь, то ли утро… Странная пора. Неуютная какая-то, неудобная.
    Моя, а раньше — наша общая с сестрой, комната была залита мягким светом от плафона лампы накаливания. Люминесцентных, так называемых «экономных» ламп я не любил за искусственность, ненатуральность света: словно она и светит ярко, да все равно как-то темно в помещении — знакомо? Вот поэтому я и вкручивал в двойной плафон две разные лампы: одну — накаливания, другую — «экономку». Сестра, зная мой вкус, включила именно «мою» лампу, и я ей был благодарен за такую незначительную, но — заботу обо мне. С тех пор как я вернулся в семью, она пыталась как можно больше окружить меня уютом и вниманием, оградить от всяких неудобств, словно оправдываясь за то…
    На кухне дзынькнуло.
    — Леш, иди пить, — позвала сестра. — Или тебе принести?
    …словно оправдываясь за то, что не уберегла маму.
    Я встал, всунув ноги в недавно купленные сестрой для меня тапочки. Такие, знаете ли, серо-коричневые, солидно выглядящие, но не совсем удобные — слишком солидно-размеренные, что ли, с каким-то непонятного вида бизоном, неизвестно для чего нашитым сверху. Такие тапки обязаны носить отцы семейства, вальяжно вытягивать в них ноги, читая газету в священном «папином кресле». Еще к таким полагается носить халат — тяжелый, махровый, обязательно синего или коричневого цвета.
    — Не люблю халаты… — пробурчал я, шлепая в направлении кухни.
    — Что ты там говоришь? — отозвалась сестра. — Так ты идешь?
    Я зашел на кухню, поморщился от яркого света: сестра настаивала на том, что на кухне должно быть светло. Я, в принципе, тоже был такого мнения, но иллюминация, установленная сестренкой, устыдила бы прожектор противовоздушной обороны.
    — Печенье будешь? — Сестра хлопнула дверцей шкафчика, зашуршала кульком. — Овсяное, как ты любишь.
    — Давай, — я уселся за стол, пододвинул дымящуюся кружку — молоко уже покрылось пенкой. — Люсь, ты иди спать, тебе ж на работу…
    — Да смысла нет уже, — сестра села напротив меня, оперлась щекой о кулачок. — На полчаса ложиться — толку нет: проворочаюсь только…
    Я посмотрел на ее уставшее, нервное лицо. На сжатые в нитку губы… Тяжело ей. И зачем ей так рано на работу? Дурацкий распорядок дня на этой ее фирме! И от меня какая помощь?
    — Слушай, может — отгул возьмешь? Ну сходим, там, куда-нибудь, на природе погуляем, потом можно в кино…
    Сестра пожала плечами, в глазах мелькнуло сомнение.
    — Не знаю… в отделе работы много. Директор рвет и мечет — поставки срываются, я же говорила…
    — Вот директор пусть и мечет! — преувеличенно бодро сказал я. — А мы — давай? — на мотороллер и…
    — Нет, — Люська встала, — я лучше пойду, поработаю. Не хочу отдел бросать в самую запарку. Давай на выходных лучше куда-то съездим, а? И печенье — ешь, а то ты его только крошишь.
    Я проводил взглядом сестру, допил молоко, ощущая, как горячая струя проходит по пищеводу в желудок, смахнул крошки так и не съеденного печенья обратно в пакет — хорошо — Люська не видела!
    — Леш, ты бы сегодня на базарчик за картошкой сходил! — крикнула от зеркала в коридоре сестра. — Там даже на борщ не осталось! А не хочешь — не ходи: я чего-нибудь в супермаркете по дороге с работы прикуплю… Обойдемся на сегодня.
    Я пообещал, что куплю, прошел в душ. Отвернув вентиль и ожидая, пока вода сбежит и пойдет, как ей и положено, горячая, присел на край ванны, хмуро глядя на свое изображение в зеркале над раковиной. Рожа еще та: растрепанные темно-русые волосы с намеком на курчавость, мутные и какие-то неживые серые глаза, трехдневная щетина на бледных щеках… Д-да, Алексей-Алеха, видон у тебя — чисто псих из дурки сбежал: налицо маниакально-депрессивный синдром… Что, нелегко, когда вот так вот все сразу навалилось? Жалеешь себя, Проходимец? Сестру пожалей: на ее плечах и болезнь матери, и похороны, и выхаживание тебя, больше полугода неизвестно где пропадавшего братца; именно тогда пропадавшего, когда он был так нужен. Братца, что теперь орет по ночам от кошмаров про непонятную войну, про которую ни расспрашивать, ни рассказывать нельзя… Да иневозможно.Вот и теперь ведь могла же взять отгул, но предпочла работу — она заполняет голову, отвлекает от мыслей, от боли. Сотрудники, сплетни, обеды, перекуры — все работает на то, чтобы ты не остался наедине со своими мыслями, переживаниями, воспоминаниями… На работу, что ли, устроиться? Чтобы, так сказать, за суетой и ответственностью потерять тревогу, пустоту и щемление от техважныхпотерь? Забыть за интригами карьерного роста о стыде ненужных действий и непринятых… или принятых, но неверных решений?
    Да разве такое обронишь, словно мелочь из кармана?
    Ты слишком много потерял, Леха, чтобы о таком забывать.
    В дверь постучали. Потом она приоткрылась, и в ванную заглянули большие и уже накрашенные Люськины глаза.
    — У тебя тут все в порядке? Чего сидишь — пара сколько напустил… Задумался? Ладно, я пошла уже, дверь сама запру. Смотри, повнимательнее будь, а то последнее время работать нормально не могу — все о тебе думаю, как о ребенке каком-то: выключил ли воду, выключил ли газ, запер ли дверь, поел ли…
    Я встрепенулся.
    — Люсь…
    Сестренка махнула рукой, чмокнула меня в щеку, поморщилась — щетина!
    — Ладно, купайся. Только постельное белье сменить не забудь — пропотело все с твоими снами! И побрейся, пожалуйста…
    Она закрыла дверь ванной, через пару секунд хлопнула дверь в тамбур, прощелкал замок…
    Я отрегулировал температуру воды и, сняв «семейные» трусы, которые дома предпочитал остальным, полез под теплые струи душа. Задернул шторку с изображениями задорных пучеглазых рыбок, отгораживаясь от всего остального мира. Поднял голову, подставляя лицо буравящим кожу струйкам, и замер, прислушиваясь к ощущениям, стараясь насладиться каждым мгновением… Дальше будет не то, дальше тело привыкнет к давлению жидких прутиков, к разнице температур. Особое удовольствие мы обычно получаем именно от самого начала принятия душа, от новизны ощущений, от еще не притупленного раздражения нервных окончаний. Можно, конечно, потом принять контрастный душ, побаловаться температурой воды, растереть себя жесткой мочалкой, потом — под холодную воду, потом…
    Но это будет уже не то, не первое впечатление.
    Я стоял, прижавшись левым плечом к разогревшемуся кафелю ванной комнаты. Вода, омывая тело, словно уносила вместе с потом ночные страхи, бредовую реальность снов…
    Вот если бы навсегда.

    Перекресток был пуст. Усталый октябрьский ветер сделал тщетную попытку оторвать влажные листья от дороги, но сдался, грустно наблюдая, как колеса мотороллера еще глубже припечатывают их к асфальту. Я убедился, что никто не жаждет пересечь направление моего движения, и крутанул ручку газа. Корейский двигатель объемом «чуть-чуть меньше пол-литра» бодро зажужжал и потянул вперед содержащее его китайское изделие из металла, резины и пластика под гордым названием «SPEED GEAR». Пластика, кажется, было больше всего.
    Октябрь в этом году выдался как никогда прохладным. Листва рано стала опадать, ночью пару раз температура опускалась почти до нуля. Как-то грустно все выходило…
    Я свернул на узкую плохонькую дорогу, ведущую мимо баз отдыха (нашли где отдыхать — на краю города с тяжелой индустрией), и задумался, позволяя подсознанию вести мотороллер. Чем-то такие поездки напоминали полеты на «хатане», называемом в просторечии «метлой». Жалкое подобие, конечно: куда черно-желтому, жужжащему, как большая сердитая муха, мотороллеру до стремительного модуля на силовой подушке, буквально парящего над дорогой, интуитивно слушающегося руля и даже на наклоны туловища и нажим коленей отвечающего адекватными реакциями!
    Вовремя повернув и пропетляв по узеньким, утрамбованным ногами рыбаков тропинкам, я выехал на берег Днепра, утвердил мотороллер на ножке-подставке, снял рюкзак, расстелил туристический коврик. Сел, устремляясь взглядом над темно-серой водой к светло-серому небу…
    Мне всегда хорошо здесь думалось. Это местечко я открыл около месяца назад: скрытое зарослями от любопытных взглядов и слишком труднодоступное для пьяных вакханалий, оно сразу мне приглянулось. Здесь я немного успокаивался душой. Здесь можно было произнести несколько слов к Богу, не опасаясь, что кто-то подслушает. Здесь можно было помечтать о Дороге.
    Я не знаю, что ощущают моряки, лишенные моря, летчики, отлученные от неба, охотники, потерявшие лес… Я только знаю, что внутри меня накрепко поселилось чувство утраты и осознание, что меня обокрали: Проходимцу нельзя без Дороги, иначе теряется смысл его призвания. Это как художник, которому запретили писать, музыкант, лишенный инструмента… Кот, запертый дома в самый разгар марта…
    Кстати, о мартовских котах: я ужасно скучал по Илоне. Скучал, страдал, мечтал и ревновал. Никогда не думал, что любовь может быть такой мучительной. Я ревновал Илону ко всем более-менее симпатичным мужикам из ее окружения; ну, по крайней мере, — которых помнил. Да еще и Жан-Баклажан… Вот уж кого я ненавидел заочно, так это его! Меня даже сны мучили про то, как он раз за разом подкатывает к дочери пана Стаха, а тот уговаривает «каприсну доньку» принять женишка-самовыдвиженца в свои объятия: мол, времена трудные, а у Жана отец — шишка в Совете! Я кидался, чтобы угостить кулаками ненавистного конкурента, и… просыпался в поту на перекрученных простынях, и разбуженная моими криками Люська снова грела мне молоко среди ночи…
    Когда я вернулся домой — хорошо одетый, с деньгами — ко мне вновь стала наведываться Катерина. Я даже провел пару вечеров со своей старой пассией, пытаясь как-то скрасить унылое отшельничество, но окончилось это ничем: Катя оказалась слишкомприземленнойдля меня, и интересовали ее, похоже, только казначейские бумажки в моих карманах. Так что, утомленный Катиными требованиями, запросами и пустым трепом, я отошел в сторону от этой симпатичной, но пустой куклы, которая особенно и не обиделась на меня, сразу переключившись на другой объект внимания. Через сестру я узнал, что моя бывшая жаловалась своим подругам на то, какой я скучный и замкнутый ухажер, намекая на то, что у меня «крыша немного сдвинулась».
    Ну и шут с ней, с Катериной. Переживать я не собирался: меня гораздо больше волновали дела и люди, отделенные от меня многочисленными Проездами и фантастическим расстоянием.
    Дернуло же меня влюбиться в девушку, находящуюся неизвестно за сколько световых лет от Земли! Или не световых лет, а измерений, уровней бытия, физических планов состояния мира… Бессмысленно пытаться понять, осмыслить сеть Дороги, соединяющую узелки миров, словно… э… ну пусть будет — паутина. Не человеческий все-таки это уровень восприятия. Вот только мне эта оранжевая «паутина», как ни странно, давала чувство необыкновенной свободы. А вот теперь я заперт на Земле, и непонятно, когда смогу отсюда выбраться. Ощущение — словно бы меня в камеру-одиночку посадили. Причем без окон и права на прогулку. И это осознание клетки, совместно с преследующими по ночам снами, давило на меня день ото дня.
    Вдобавок еще не давали покоя и мысли о судьбе Данилыча с Саньком. Что случилось с транспортом, остались ли они вместе с Ками живы, добрались ли до места встречи? То, что они меня оставили в мертвом городе, не означало прямого предательства: обстоятельства были таковы… И теперь мне нужно найти их и помочь добраться до Геи… Плюс — я оставался кое-кому кое-что должен: там, в одном из миров.
    Я сунул руку за пазуху, вытащил чешуйчатые ножны, извлек молочно-белую, словно вырезанную из шероховатого мрамора, рукоять кинжала. Полупрозрачное, слабо светящееся лезвие с еле слышным шипением вытекло из рукояти. «Кото-хи», клинок солнца. Он всегда радовал меня, заставляя вспоминать тот вечер, когда, под перисто-розовыми облаками чужого мира, я, сидя в прицепе автопоезда, праздновал свой день рождения и Данилыч преподнес мне этот подарок от имени капитана Джангата. Интересная и загадочная фигура этот Джангат, капитан пятого подразделения воздушно-морской службы безопасности Себека, он же — Евгений Чаушев, агент Нового Света — государства, основанного российскими беженцами от социалистической революции.
    Я поводил клинком из стороны в сторону… не удержался: перерубил, не ощутив практически никакого сопротивления, толстую сухую ветку. Да, капитан знал, какая вещь меня обрадует: мужчины любят, когда им дарят оружие, — есть в этом что-то изысканно-благородное. Благородное и старое как мир. Все-таки обычаи, заведенные издавна, несут в себе большую смысловую, да и духовную нагрузку.
    Как, к примеру, обычай не бросать своих в беде.
    Я не знал, ждут ли меня Санек и Данилыч в том мире, где назначили мне встречу, — все-таки более полугода прошло. Но я должен был сделать то, о чем меня просили друзья: соединиться с ними, чтобы выбраться в Новый Свет, а затем — на Гею. Я не знал, годится ли то, что я хочу привезти капитану, для удовлетворения его заказа. Я не знал, как меня встретит семья Вержбицких после такого длительного отсутствия, и я не знал, каким образом мне уговорить сестру последовать со мной. Я многого не знал.
    Но мне все-таки очень хотелось выбраться на Дорогу.
    Я зябко передернул плечами: сырость настойчиво лезла под куртку. Домой ехать не было желания, тем более что для костра все было под рукой: дрова я заранее собрал и наломал в прошлый приезд на это место. Аккуратным штабельком, заботливо прикрытым целлофаном, они лежали на расстоянии вытянутой руки на целлофановой же подстилке, для защиты от сырости.
    Разведя костерок, я повесил над огнем небольшой котелок, использовав две ветки с развилкой, воткнутые в землю, и палку-перекладину. Налил в котелок воды из баклаги. Уселся перед потрескивающими дровами, вдохнул горьковатый дымок и снова задумался.
    После госпиталя и закрытого судебного процесса, на котором меня оправдали и предложили дальнейшее сотрудничество, я провел три летних месяца и один осенний на базе каких-то спецвойск в лесу под Киевом. На территории этой военной части, кроме муштровки здоровенных спецназовцев, еще готовили водителей и Проходимцев, прежде чем выпустить их на далеко не всегда безопасную Дорогу. Там меня научили сносно водить различный автотранспорт и так же сносно стрелять и разбираться в видах оружия. По крайней мере инструкторы говорили, что я подаю надежды. Надежды, что успею спрятаться, когда начнется серьезная перестрелка, — как я понимал. Лесной воздух и хорошее питание сделали свое дело: я окреп телом, даже занимался с мастером рукопашного боя, дабы, когда вернусь на Гею, не упасть перед Илоной лицом в грязь. Или перед Ками — на пол придорожной забегаловки.
    Все бы ничего, но курсы по психологии взаимоотношений и занятия по менеджменту, должные подготовить меня к возможной торговле с аборигенами иных миров, просто выводили меня из себя.
    К счастью, по плановой проверке, я попал к матерому армейскому психиатру, который, осмотрев меня и обдав крепким коньячным духом, сделал вердикт: эмоциональная травма и скрытая депрессия. После этого, снабженный неплохой суммой денег, я был отправлен домой для моральной реабилитации и окончательного выздоровления. Разумеется, отправлен после целой кучи отчетов и подписей о неразглашении. Степак, будучи моим куратором, оказался еще и весьма неплохим мужиком и, несмотря на вселенскую грусть в собачьих глазах, сделал весьма немало для моего беспрепятственного отъезда с секретной базы Торговой Компании. По крайней мере психиатр был его рук делом — иначе почему бы Степак, пока психиатр задавал мне какие-то дурацкие вопросы, печально распивал коньяк в этом же кабинете?
    Вода закипела.
    Я снял с огня котелок, достал из рюкзака пачку чаю и высыпал заварку в исходящую паром воду. Чай с костра отличается особенным вкусом и запахом, имитировать которые в домашних условиях просто невозможно. Чай с костра — это некая поэзия, или, скорее даже, философия бродяжничества, скрытая в натуре практически каждого мужчины или мальчишки. Когда ты берешь исходящую паром кружку с темной, ароматной жидкостью и отхлебываешь терпкий, с привкусом дымка, глоток, внутри тебя нет-нет да и шевельнется желание весомо и мудро прищурить глаза, подобно какому-нибудь тертому жизнью путешественнику-первопроходцу…
    Вот и я, отхлебнув первый глоток, так же многозначительно прищурился и подумал, что мог бы чаевничать, сидя у костра совсем под другим небом. И рядом со мной, в тени от транспорта, могли бы попивать чаек (или что-нибудь покрепче) Санек, Данилыч, а то и Илона…
    Я допил вторую кружку чаю и выплеснул лопухи заварки из котелка в костер. Здесь, у костра, прихлебывая круто заваренный напиток, я принял решение и теперь собирался привести его в исполнение. Благо и время, и средства для достижения намеченной цели у меня были.
    И цель моя находилась на полуострове Крым.

Глава 8

    Двери наконец-то открылись, и я, поеживаясь от прохладного воздуха, сошел на перрон. Улыбчивая, несмотря на такое раннее время, проводница пожелала мне счастливого пути, и я, распрощавшись с ней, накинул обе лямки объемного рюкзака, выдвинул ручку дорожного пластикового кофра на колесиках и направился к троллейбусной остановке.
    Ехать к побережью именно на троллейбусе как-то само собой, потихоньку, стало неизменным и трепетно соблюдаемым мною обрядом. Обрядом, берущим начало еще из того времени, когда я, семнадцатилетний юноша, обремененный здоровенным рюкзаком и совсем не обремененный лишними деньгами, вместе с ватагой точно таких же сорванцов, ездили дикарями в Крым. Ездили, чтобы пожить в палатках на каменистых труднодоступных пляжах Аю-Дага, купаться в далеко не всегда теплом Черном море, поесть не всегда честно купленного крымского винограда и, конечно, полазить несколько дней по — всегда! — живописному хребту Бабуган-Яйлы…
    Вот и теперь, пробравшись через хищную стаю хитро улыбающихся водителей маршрутных микроавтобусов, готовых «всего за семьдесят!» доставить меня в Алушту, я, за сумму в десять раз меньшую, купил в кассе маленький, невзрачный клочок бумаги, дающий мне пропуск в нутро скромного труженика горных дорог — крымского троллейбуса.
    Привычно выбрав сторону салона, с которой будет открываться самый лучший вид, я уселся у окна, устроил рюкзак под ногами и приготовился дремать, зная, что горы и интересные пейзажи появятся как минимум через полтора часа.

    «Ты был мне так нужен», — сказала она, прощаясь. Что ж, я не мог винить сестренку в том, что она была на меня обижена: ей действительно пришлось самой, взрослея раньше времени, тянуть все заботы о маме, когда та слегла и сгорела в огне болезни буквально за пару месяцев. Тогда я был далеко от них, и Люська даже не смогла связаться со мной, чтобы получить хоть кроху ободрения. Сейчас же она боялась, что я снова исчезну почти на год, а может — навсегда. Что я мог ей сказать в утешение? Что собираюсь найти скрытый выход на Дорогу, связывающую миры, и затем забрать ее в лучший мир? Лучший для кого? Ее, в отличие от меня, там никто не ждал. Да и не поверит мне она, считающая мое странное поведение последствием ранения и перенесенного шока.
    Несмотря на все старания сестренки, которая, простив пропадавшего на «какой-то войне» брата, постаралась окружить меня теплом и заботой, я не обрел дома покоя. Поэтому в один прекрасный, а вернее, пасмурный и промозглый день я собрал здоровенный туристический рюкзак, до этого основательно прошвырнувшись по супермаркетам (и не только по ним), и отправился в такси на железнодорожный вокзал. Люська, сославшись на работу, отказалась ехать со мной «проветриться в Крыму» и снабдила меня, в довесок к рюкзаку, здоровенным пакетом всяческой снеди, теплым, связанным ею шарфом и целым списком инструкций и наставлений, чем сразу напомнила маму.
    Теперь я, уже как вторую неделю рыская по горным дорожкам на мотороллере (купленном за безбожную цену на алуштинском рынке), был вынужден пару раз в день звонить ей на мобильный, отчитываясь о здоровье и душевном самочувствии. Конечно, я рассказывал ей, что доволен и отдыхаю телом и душой, да, впрочем, так и было, если не считать легкого раздражения от безуспешности поисков. О том, что я никак не могу найти оранжевый асфальт и попасть в другой мир, я предпочел умалчивать.
    Вот и сейчас, усевшись на каменную оградку на краю дорожки-серпантина, я описывал в трубку «Нокии» окружающие виды чудесной крымской осени и даже послал Люське ММС-ку с фотографией. Сестра была довольна, фотографию прокомментировала с восторгом и даже выразила желание вырваться ко мне на выходные плюс — пару дней за свой счет.
    Закончив разговор, я спрятал мобилку и с глубоким вздохом расправил плечи. Действительно, за десяток дней поисков я неплохо отдохнул и снова начал чувствовать себя полноценным человеком — скорее всего, из-за возникшей передо мной цели. Да и крымский воздух как всегда действовал благотворно. Погода была отменной, почти аномальной для ноября: вот уже неделю термометры упорно показывали пятнадцать — двадцать градусов, что позволяло ездить на мотороллере в легкой куртке. Я даже решился пару раз искупаться в еще не остывшем море, чем тайно гордился и чем немало взволновал сестру, испугавшуюся, что я простужусь. Горы, море, лес успокаивали, а обильная мясная и фруктовая диета вместе с ежедневными упражнениями словно освежила тело, и я уже не ощущал себя вялой мокрой тряпкой.
    И главное — никаких кошмаров по ночам.
    Кстати, о еде. Я открыл объемный пластиковый багажник мопеда (за багажник мне пришлось отдельно отвалить весомую сумму) и достал свертки с едой. Жена лукавого и — как ни странно — белобрысого и сероглазого татарина Василия, у которого я снимал комнату, — обширная, рельефная и чернявая украинка Вера — каждый раз весьма щедро снабжала меня в дорогу, не забывая положить сало (за то, что я его ем, она меня особенно уважала), помидоры и весьма любимую мною бастурму. Я снова уселся на придорожное ограждение и разложил припасы на целлофановом пакете, нарезал сало и хлеб, почистил пару фиолетовых «ялтинских» луковиц, возблагодарил Создателя за все данное в пищу и принялся уничтожать аппетитную снедь. Импровизированный столик достаточно быстро опустел, и я добавил на него из багажника пару наливных груш бера и небольшой термос с чаем. Налил горячий чай в кружку-колпачок, засмотрелся мечтательно на изгиб дорожного серпантина, щедро усеянный коричневыми листьями… Лучи заходящего солнца золотили пятнами упавшую листву. Пахло осенью, хвоей и, немного, — морем. Какая-то пичуга пискнула в глубине леса, где — не видать: тень от вершины горы уже захватила склон за противоположным краем дороги, да и серый мох, обильно покрывающий стволы деревьев и валежник, не добавлял освещения потемневшей чаще.
    Интересно, может, тот кусок настоящей Дороги, что я ищу, лежит в стороне от современных трасс и горных серпантинов? Покоится себе мирно под шубой из прелых листьев и хвои где-нибудь в зарослях, и найти его практически невозможно? Эх, и почему я тогда не расспросил Чаушева подробней о расположении Выхода на дорогу в Крыму? Где-то между Ялтой и Алуштой — несколько неопределенный ориентир, особенно если учитывать непростой рельеф местности.
    Я отхлебнул чаю, покосился на сочную беру, но решил не перегружать желудок, просто сунул в рот серую лепешечку — вяленый инжир — так, для сладости. Что ж, если я прав в своей догадке, то мне нужно было ждать зимы и выпадения снега, чтобы проталина над всегда теплым полотном Дороги подсказала мне ее расположение. Это предположение откладывало мои планы на неопределенный срок, и я даже немного расстроился, но шум, донесшийся из-за верхнего поворота, отвлек меня от грустных мыслей.
    К месту моего раннего ужина подъехала пара машин: далеко не новый «БМВ» и «Шевроле-ланос». Буханье басов примитивного хип-хопа нагло согнало очарование притихшего леса, напоминая, что я не один на полуострове. Визги и хохот, донесшиеся из машин, не улучшили первое впечатление.
    — Хоть бы мимо проехали, — непроизвольно пробурчал я, наблюдая за пьяными рожами, высунувшимися в открытые окна.
    Машины действительно миновали меня, и я уж было вздохнул с облегчением, но «ланос», шедший последним, остановился, просигналив «бумеру», чтобы тот сделал точно так же. Из машин вывалились раскоряками несколько пошатывающихся фигур, двое из них сразу стали орошать листву прямо посреди дороги, трое направились ко мне.
    «Влип», — мрачно подумал я, прикидывая, не вспрыгнуть ли мне на мотороллер и не удалиться ли в спешном порядке от весьма возможных неприятностей. Только вот эти пьяные олухи сдуру за мной и погнаться могут…
    Мотороллер вверх, в гору, явно проигрывал по скорости и мощности легковым автомобилям, и мне стоило при таком положении вещей уповать только на то, что хмельные водители замешкаются с разворотом. Хотя расширение дороги, где я остановился, этакая небольшая площадка, позволяла хоть грузовик развернуть без проблем.
    Пока я подсчитывал шансы, троица приблизилась ко мне, причем один из них постоянно прикладывался к бутылке с пивом, а другой, в кожаной многокарманной куртке, сразу напомнившей мне Ермака, прошел вперед, явно перекрывая мне путь к отступлению.
    — Смотри-ка, — пьяно осклабился третий — вертлявый тип в джинсах и куртке-олимпийке, — я ж говорил: бл… буду — «Ямаха»! А вы мне: «Китай, Китай…» Что, настоящая «Ямаха», не липа?
    Я молча ждал продолжения, уже жалея, что не дал деру. Из гордости, что ли? Вот дурак, на самом деле… Понимал же, что такие молодые подонки страшны именно своим бездумным поведением, своей безнаказанностью…
    — Слушай, дай покататься, а? — Вертлявый ткнул пальцем в сторону моего недоеденного ужина. — А ты похавай еще пока… Не, ну в натуре, дай погонять!
    Я продолжал молчать, так как перспектива тащиться несколько километров до трассы и возвращаться на попутках в Гурзуф, где я остановился у татарина, меня совсем не прельщала. Тем более что я не имел денег на второй мотороллер. Даже на китайский. Даже на подержанный.
    Ну разве что — на мопед «Карпаты» тридцатилетней засолки.
    — Чё молчишь, борода? — подал голос тот, что прошел дальше. — Язык проглотил? Ты хамишь, что ли?
    Я медленно развел руками. Они понимают, что я в их власти и не смогу потом ничего доказать: голосов против меня гораздо больше. Скажут, если дойдет дело до милиции, что первый начал, камни в машины кидал…
    — Я бы дал, ребята, да бензина в баке маловато, домой потом не доеду.
    — Слышь, Лящ, а он тебя послал! — оторвался от бутылки третий, явно передвигаясь так, чтобы уйти из моего поля зрения и в нужный момент использовать бутылку образом, не предусмотренным производителем пива, так же, в принципе, как и не предусмотренным производителями моего черепа.
    …И дело может не дойти до милиции, максимум — до патологоанатома.
    — Ты чё, борода? Ох…л? — подхватил вертлявый тип, подняв брови на прыщавом лбу. — Ты не хами, а хавай свое сало, хохол, понял бл…? А за хамство мы твой тарантас… — Он замешкался в мучительной попытке подобрать слово: — О!Реквизируем!
    И, довольный собой, вертлявый ухватился за рукоятки руля, закинул ногу на сиденье, пытаясь сдернуть мотороллер с подпорки.
    Моя левая нога как-то сама собой, словно нечаянно, пнула мотороллер, и тот, потеряв равновесие, упал вместе с отчаянно матерящимся типом, прищемив, видимо, ему ногу. Одновременно я круговым движением ушел от опускающейся на мой череп бутылки и…
    И нарвался на кулак парня в кожаной куртке.
    В голове бухнуло, в глазах помутнело, и я на секунду потерял ориентацию, тут же получив бутылкой по плечу, инстинктивно прикрыл голову правой рукой, рука онемела от очередного удара бутылкой, в левый бок садануло, я скорчился от боли в почках, еще раз получил по руке, прикрывающей голову, упал, откатился, пытаясь увернуться от ударов ногами, поймал мелькающий кроссовок взглядом и выбросил левую руку параллельно земле.
    Хрясь! Руку дернуло. В долю секунды ноги исчезли. Я краем взгляда увидел, как человеческое тело крутнулось и впечаталось в асфальт головой прямо рядом с моим лицом. Я перекатился на спину, повел рукой, ловя ошарашенное лицо парня с бутылкой, но моя рука не успела за взглядом, и очередной разряд пришелся ему в грудь.
    Буфф! На секунду заложило уши. Парень улетел назад спиной, нелепо вытаращив глаза и открыв рот. Я с трудом поднялся и увидел, что он лежит в нескольких метрах от меня, хрипя, пытаясь набрать воздух в расплющенные легкие. Вертлявый тип под мотороллером яростно завертелся, матерясь, но тут же завизжал, когда я наступил на мотороллер, придавливая его многострадальную ногу. От машин к нам бежали люди. Человек пять, не меньше.
    — Ну, — спросил я, не ослабляя нажим, — покатался?
    — Отпусти, урод! — визжал вертлявый. — Тебя щас уроют, гнида!
    Я оглянулся на тех, кого сбил ударами силового поля: оба парняги, похоже, продолжали пребывать в глубоком шоке и в ближайшее время на меня нападать не собирались. Только я сомневался, что это было необходимо: заряда в моем «Ударе», а иначе — компактном генераторе силового поля, вряд ли хватило бы еще хоть на парочку подобных разрядов: я не менял батарею с Пиона, и она была практически севшей, а в руках подбегавших я заметил пару стволов (это кроме крайне неприятно выглядевших резиновых дубинок). Даже если это были травматические пистолеты, мне придется несладко, а на расстояние в десяток метров «Удар» не достанет, только воздух колыхнет.
    — Ты чё там, каратист? — крикнул один из подбежавших, поднимая ствол пистолета в моем направлении. — Копыто убери, козел! Мы из таких каратистов решето делаем!
    — Петюня, вали его! — взвыл вертлявый снизу. — У него волыны нету! Кончай педрилу! Он наших повалял! Яйца ему отстрели, гондону!
    «Ну вот, нашел Выход на Дорогу», — мелькнула мысль.
    «Петюня» принял кинематографическую позу, прищурил один глаз, пытаясь сфокусировать прицел: видимо, алкоголь еще действовал в его крови. Дернул щекой… сейчас нажмет спуск…
    Шварк! Быстрая размытая тень сбила прицел, выстрел грянул, но — мимо. Петюня ошарашенно пялился на пустой рваный рукав, из которого только что торчала его рука с пистолетом. Теперь эта рука лежала в полуметре от его ног, продолжая сжимать злополучный ствол.
    Меня словно током ударило. Неужели…
    Я, пользуясь моментом всеобщего шока, шагнул вперед и, не опасаясь за окончательную разрядку батареи, влепил тугой разряд силового поля во второго парня с пистолетом, пока тот не надумал его поднять. Парня оттолкнуло на пару метров, причем он даже не опрокинулся назад, просто отбежал: расстояние и слабость разряда сделали свое дело. Но теперь я уже боялся не за себя.
    — Бегите, идиоты! — крикнул я остолбеневшим парням. — Пока живы! Маня! Ко мне!!!
    Тут раздался такой вой, что и у меня холодная волна пробежала от затылка до ягодиц: выл парень, потерявший руку. Он, сжимая кровоточащий обрубок, сидел на корточках, уставившись на лежащую перед ним кисть, и выл, выл, выл…
    Гивера напряженной пружиной остановилась между мной и застывшими в ужасе людьми. Припала к листьям, зашипела, словно из паровозного котла спускали пар. Это оказалось последней каплей: с дикими воплями отрезвевшие парни кинулись к машинам, оставляя сзади наполовину пришедших в себя «бутылконосца» и «кожаную куртку». Взревели моторы. Машины исчезли за поворотом, взметая листья. Следом, вопя, чтобы их подождали, похромали пострадавшие от силового излучателя. Процессию завершал скулящий и прижимающий к себе обрубок руки злополучный стрелок. Когда его поскуливание перестало доноситься из-за поворота, я расслышал за спиной тихое всхлипывание. Обернулся.
    Вертлявый продолжал лежать на дороге, ногой под мопедом. Его прыщавое лицо было абсолютно белым, черты искажены. Гивера, не торопясь, подошла к нему, остановилась вплотную и зашипела прямо в трясущееся, перекошенное лицо, обнажая в жутком, нереально широком оскале несколько рядов конических голубых зубов. Я понял, что парень может умереть прямо сейчас от разрыва сердца, и нерешительно окликнул зверя, все еще не до конца веря, что гивера, к слову — порядком подросшая, — снова со мной.
    — Маня?
    Гивера повернула голову, весело блеснула глазами: мол, не мешай пугать засранца!
    И правда: повеяло характерным запашком…
    — Маня, негодяйка! Он же мне весь мотороллер изгадит! — Я присел на корточки, протянул руки: — Иди ко мне!
    Маня, напоследок презрительно фыркнув в мраморную маску ужаса, на которой побелели даже прыщи, медленно двинулась ко мне. Она шла не торопясь, словно нехотя, только ее огромные глаза как-то по-новому сияли… и она, словно стесняясь этого блеска, опустив коническую морду, шла все медленнее и медленнее по опавшим листьям… Наконец, подойдя вплотную, она ткнулась широким лбом мне в грудь и замерла, держа свой роскошный пушистый хвост вытянутым параллельно земле. Я свел руки, обняв ее напряженное, словно одеревеневшее тело, зарывшись пальцами в густой теплый мех… На Манин лоб упала капля, скатилась по блестящему меху, упала другая… Я обнаружил, что плачу, обняв жестокого убийцу, опаснейшего зверя, который, расслабляясь, все теснее и теснее прижимался ко мне своим сильным гибким телом и вдруг тихонько замурчал.
    Я первый раз услышал, как мурлычет гивера. Это не было похоже на мурлыканье домашней кошки, скорее это напоминало воркование голубя, смешанное с ворчанием собаки. Это было этакое переливистое, «музыкальное» мурчание, и я потихоньку начал осознавать, принимать мысль, что Маня действительно со мной рядом, что она сделала невозможное: выжила каким-то образом там, на Пионе, прошла через несколько миров, невесть сколько Переходов и нашла меня на Земле. Это было невероятно, фантастично, и… это была настоящая преданность.
    Я обессиленно уселся прямо в листву, расставив неожиданно беспомощные ноги. Маня подняла морду и лизнула меня в подбородок, слово говоря: «Ну вот и я! Я нашла тебя, и наша маленькая стая снова вместе! Ты рад?»
    — Ты зачем человеку руку откусила? — нахмурил я брови.
    Маня невинно-недоуменно посмотрела на меня: мол, он же в тебя стрелять хотел! А если бы попал?
    — Ты понимаешь, сколько теперь у нас проблем? Не могла просто немного покусать? — Я снова встретился с невинным, чистым Маниным взглядом и махнул рукой, поморщившись от боли в разбитой кисти. — Ладно, будем выкручиваться…
    Я поднялся и подошел к пленнику мотороллера. От него уже слишком явно несло, и я, с трудом подняв мотороллер, — парень охнул — поспешил откатить его подальше, после чего бегло осмотрел двухколесную машину. Вроде чисто: значит, не просочилось, значит, штаны на вертлявом были неплохие.
    — Слушай сюда, — весомо проговорил я продолжающему лежать и всхлипывать парню. — Вы откуда приехали?
    Парень что-то просипел, кажется «Из Донецка»… или — «Из Днепропетровска»? Не разобрать. Ну и ладно.
    — Предай своим дружкам, чтобы на полуостров больше не показывались, понятно? Ни ногой в Крым! Такие, как вы, и так его уже порядочно загадили.
    Парень закивал, кажется начиная понимать, что сейчас его есть не будут.
    — Иначе, — я ткнул пальцем в Маню, сидевшую в паре метров от парня и невинно наблюдавшую бесплатный спектакль. — Иначе «крымские дьяволы» — вот такие как она! — найдут вас и загрызут во сне, где бы вы ни спали, хоть на десятом этаже пансионата. Уяснил?
    Маня лениво зевнула, выставляя напоказ свою великолепную костедробилку, которой могла позавидовать любая акула средних размеров. Парень стал потихоньку отползать, оставляя после себя явную полосу на листве. Я сморщил нос: штаны все-таки протекали.
    Завести мотор у меня получилось с трудом: разбитая бутылкой кисть отказывалась управляться с ключом зажигания, и я даже не хотел думать, как буду крутить рукоятку газа. Маня, усаженная между моих ног на небольшой площадке, беспокойно вертелась, прибавляя мне хлопот. Наконец я тронул мотороллер с места, немного сжав ногами гиверу. Я решил ехать вверх, через перевал, опасаясь встретиться внизу с возвращающимися дружками вертлявого или с доблестной крымской милицией. В любом случае у меня будут проблемы, даже если свяжусь со Степаком и запрошу помощи. Я вывез, утаил и применил оружие из другого мира. А это — трибунал.
    Хватит с меня трибунала.
    Когда развязка исчезала за поворотом, я оглянулся и увидел, что вертлявый все так же и лежит на спине, провожая нас с Маней остановившимся взглядом. Что ж, на старости лет ему будет что рассказать внукам. И надеюсь, они не будут такими засранцами.

    До дома татарина Василия я добрался без приключений. Подрулил к воротам гаража, выходящим на улицу, нажал на клавишу звонка, чтобы мне открыли.
    Василий распахнул ворота почти сразу, словно стоял за створкой, ожидая моего сигнала. Внутри гаража не горел свет, но я, заводя мопед внутрь, не мог отделаться от ощущения, что татарин пристально и как-то по-новому рассматривает меня. Хотя что можно рассмотреть в опустившихся сумерках?
    — Вера, гараж закрой! — крикнул Василий, подталкивая меня в спину, чтобы я шел побыстрее.
    — Ты знаешь, что тебя ищут? — буркнул он, когда мы и нежелающая сидеть в гараже Маня вошли в дом.
    Я внимательно посмотрел в его серые, но с ярко выраженной монголоидной складкой глаза. Татарин спокойно выдержал мой взгляд, покачал головой:
    — Так смотришь, как будто я тебя уже выдал. — Он поцокал языком, скосив взгляд на мою правую кисть. — Руку твою лечить нужно. Веру не проси: я сам перевяжу.
    — Кто меня ищет? — спросил я, заходя в снимаемую мной комнату. Гивера, проскочив передо мной, уже забралась на постель, где принялась сосредоточенно вылизывать свой хвост.
    Я понимал, что стычка с пьяной оравой не пройдет для меня бесследно. Особенно из-за активного участия в ней Мани. Возвращаясь другой дорогой ипочувствовав кое-что по пути,я хотел только забрать свои вещи и исчезнуть из этой местности надолго. А желательно, исчезнуть с Земли.
    Василий, у которого я снимал комнату, не вызывал у меня особого доверия, как всякий другой крымский татарин… ну… так же, как всякий крымский украинец, русский, еврей…
    Даже афрокрымчанин, буде такие имеются, не мог бы заставить меня раскрыть сегодня перед ним душу.
    — Тебя ищет милиция и еще кое-кто, патрули проверяют всех, кто на мотороллерах, — медленно проговорил Василий и уселся на стул в углу комнаты, наблюдая, как я молча вытаскиваю из-под кровати свой изрядно похудевший, но все еще огромный рюкзак, выкатываю из угла пластиковый кофр…
    — Ты правильно сделал, что дождался темноты и пришел ко мне незаметно. Только… что за зверюга с тобой?
    Я обернулся к татарину.
    — Василий, мне не хочется, чтобы у вас с Верой были неприятности. Я сейчас расплачусь с тобой и уеду. Можете сказать, что я уехал еще днем… А сейчас будь любезен — выйди из комнаты — мне нужно переодеться.
    Василий усмехнулся, отчего его глаза почти совсем исчезли.
    — Может, тебе помощь нужна? Парень ты хороший, платил щедро… Я могу тебя кое-где спрятать на пару недель и пустить слух среди маршрутчиков, что видели, как ты сел в Симферополе на поезд.
    Я снова попытался рассмотреть, что скрывают его серые глазки, но глубины татарского сердца остались сокрытыми от меня.
    — Я знаю, за что тебя ищут, — продолжил Василий. — Свояк мой имеет края среди ментов, да и слухи ширятся… Ты правильно сделал, что разобрался с этими ублюдками, только неправильно, что с ними связался: у одного из них папа — прокурор, да и другие связи имеются… — Василий вдруг подобрался на своем стуле. — Только они недавно в кафе нескольким нашим ребятам головы проломили. Скандал замяли, но двое до сих пор еще в реанимации лежат, и неизвестно, что с ними будет, а с этих приезжих уродов — как с гуся вода. Не понимаю только, как ты умудрился им навалять? Вроде огнестрельных ран на них нет, только, говорят, у одного рука то ли оторвана, то ли отрублена… Ты что — спецназовец на отдыхе?
    Я вдруг решился:
    — Василий, мне не пересидеть — мне добраться до одного места в горах нужно, и сюда я заехал только за вещами. Ты можешь мне помочь выбраться из Гурзуфа? Я заплачу.
    Татарин наклонился вперед, ухмыльнулся хитрой азиатской улыбкой.
    — С мотороллером? С ним дороже будет.

    Через пару часов старенький «ЗИЛ», благополучно миновав патруль милиции, не торопясь поднимался по серпантину горной дороги. Я сбросил накрывавший нас с Маней брезент, надел тактические очки, вгляделся в неторопливо проплывающую мимо местность и постучал по кабине.
    Грузовик остановился, хлопнула дверца кабины, и над дощатым бортом появилась широкая физиономия Васиного племянника. Теперь предстояло сгрузить из кузова мой мотороллер, что мирно покоился между своими двухколесными собратьями, наполняющими кузов.
    Идею спрятать мой мотороллер между другими предложил племянник Василия Николай. Молодой и стильно одетый парняга, чем-то напоминавший героя корейских боевиков, с восторгом отозвался, когда его дядя попросил помочь тайно вывезти из Гурзуфа и меня, и мотороллер. Мотороллеры привезли из пункта проката, где, по-осеннему было скудно с клиентурой и где работал друг Николая. Кузов «ЗИЛа» плотно набили китайским ширпотребом, а мою «Ямаху» поставили ближе к кабине. Там же примостился со своими пожитками и я, накрытый для маскировки куском грязного брезента. Выглядывая в щелочку, я наблюдал, как в кузов, сопровождаемая лучом фонарика, заглянула голова в плоской бейсболке, какими теперь заменили нормальные фуражки у милиции, пошарила лучом по скопищу колес, разноцветного пластика и рулевых рогов и исчезла с криком «Проезжай!». Действительно, древесный лист нужно прятать в лиственном лесу, муравья — в муравейнике, а…
    Кстати, интересно, а как лист и муравья потом найти тому, кто их спрятал?
    Вытащить мотороллер из кузова было еще той задачей: мы втроем с Василием и его племянником обливались потом, когда укутанный, во избежание царапин, брезентом металло-пластиковый конь наконец-то встал на землю обоими резиновыми копытами. Следом спустили рюкзак, спортивную сумку, которую я обменял на дорожный саквояж у Василия, пару канистр с бензином и одну — с водой. Маня, бодро шуршащая в кустах, отчего-то не захотела нам помогать.
    — Ну, Алексей, — протянул мне руку татарин, — желаю не попадаться ни милиции, ни бандитам.
    — Это тавтология, — заметил я, осторожно пожимая его руку: несмотря на то что моя правая кисть была заботливо обложена ватой, пропитанной какими-то целебными мазями, и тщательно затянута бинтами, ныла она препротивнейшей болью.
    — Да, туфта еще та, — согласился татарин и прикрикнул на прыснувшего в сторону племянника: — Давай в машину лезь! Мопеды обещали до завтра вернуть, так что не думай, что на дискотеку успеешь!
    «ЗИЛ», ворча изношенным мотором, скрылся за поворотом. Свет фар еще пару раз мелькнул за деревьями внизу, и я остался в практически полной темноте.
    Вокруг было абсолютно безлюдно, но я не хотел рисковать, привлекая внимание, поэтому фонарик не включал. На ощупь расстегнул рюкзак, нащупал тактические очки в твердом футляре, щелкнул замочком мягкой дужки-оголовья… Ночь мгновенно отступила, предметы довольно четко обозначились в тусклом желтом мареве. Не шлем боевого комбинезона, конечно, но — тоже неплохо. На безрыбье и рак — рыба.
    — Ну, Манька, — обратился я к выбравшейся из кустов гивере, — ты бы показала, где здесь Проезд. Как-то же ты сюда попала?
    Маня, не желая посвящать меня в тайну своего появления на Крымском полуострове, деловито сунулась в рюкзак.
    — Ну нет, — я оттолкнул хитрюгу. — Еды ты не получишь. Пока на Дорогу не выберемся. Понятно?
    Маня фыркнула презрительно, словно говоря: «Не очень-то и надо!» — но — задумалась, видно было. Наконец она, явно приняв решение, затрусила вверх по асфальту, оглядываясь, зовя меня за собой. Я приторочил канистры с двух сторон багажника, надел рюкзак, поставил сумку на площадку между ног… Площадка теперь была ограждена двумя широкими брезентовыми ремнями по бокам — пришлось повозиться, крепя их, да и мотороллер уродливо смотрелся, но зато сумка была зафиксирована надежно, к тому же Маню не придется коленями держать, если посажу ее вместо сумки… Правда, теперь нужно перекидывать ногу через мотороллер, чтобы усесться в седло, но это — мелочи.
    — Поехали.
    Маня бежала неторопливой трусцой, принюхиваясь к листьям на асфальте. Приходилось ехать на минимальных оборотах, чтобы ее не обгонять. Я не включал фару — тактические очки достаточно просвещали темную крымскую ночь, и нас выдавало только мягкое жужжание японского движка. Так, не спеша, мы передвигались около получаса, петляя неширокой асфальтовой дорожкой, поднимаясь все выше и выше над морем. Я старался аккуратно объезжать выбоины в асфальте, что не всегда у меня получалось, так как листья неплохо их маскировали. Размышлял о том, что никто так и не обнаружил этого Перехода более чем за восемьдесят лет. То ли он слишком редко активировался, то ли рядом Проходимца не случилось…
    Переход, или Выезд, или Проезд — как его ни назови… он был где-то рядом. Я ощущал это. Чувствовал, как человек посреди холодной зимы чувствует легкое веяние теплого ветерка. Словно где-то неподалеку была открыта немаленького размера дверь, через которую струились запахи, настроения,присутствиедругих миров. И эти признаки приближались. Ощущение близости чего-то иного — нет, не чуждого! — простодругого,возросло до максимума…
    Гивера свернула с дороги, нырнув в темноту кустов. Здесь они росли не такой густой стеной, а значит…
    Я осторожно, не тягой двигателя, а отталкиваясь ногами, провел мотороллер между кустами. Точно. Под слоем листьев, под слоем грязи изредка виднелись остатки потрескавшегося асфальта. Здесь раньше был поворот, но дорогу, по-видимому, размыло. Асфальт провалился местами, и его не стали ремонтировать, а положили новый отрезок дороги в стороне от разрушенного старого.
    В стороне от Перехода в другой мир.
    Я слез с седла и покатил мотороллер «вручную». Маня ждала впереди, сидя в позе спокойного ожидания. По мере приближения к ней ощущение Перехода стало настолько сильным, что я понял — еще несколько метров, и я либо проскочу в другой мир, либо просто миную эту невидимую грань, и тогда неизвестно, поймаю ли ее ощущение снова. А я не хотел ни того ни другого. По крайней мере — без подготовки. Да и дороги, по которой я продвигался, осталось всего ничего: буквально через несколько метров от меня она обрывалась, и неизвестно, какой крутизны там был обрыв. Видимо, обвал сверху снес часть дороги и продолжился вниз. И слава Богу, что Переход, или, если хотите, Выезд, остался с этой стороны: добраться до дороги по ту сторону обвала было бы затруднительно.
    Пришлось вернуться назад к кустам. Поставив мотороллер на ножку-подставку, я снял с него рюкзак и сумку. Уселся на рюкзак и принялся выкладывать содержимое сумки прямо на листья. Зажег и поставил рядом крохотный фонарик, дающий рассеянный свет, который трудно было бы заметить со стороны. Маня заинтересованно подошла поближе и принялась тщательно обнюхивать выложенные мной свертки.
    — Нельзя нам, Манька, без оружия в другой мир соваться, — поделился я с гиверой соображениями. — Может, там и нет ничего плохого, и попадем мы в цивилизованный и безопасный мир, ну, скажем, на главную площадь какого-нибудь мегаполиса. Но, скорее всего, окажемся в необитаемых и неприятных местах. Ведь Чаушев рассказывал, что беженцам пришлось пробраться через несколько миров, пока они не попали в Новый Свет…
    Рассказывая это гивере, я собирал ружье, провезенное на полуостров в разобранном состоянии. Не просто ружье, а автоматический дробовик «Байкал МП-153», ижевского производства. Перезарядка ствола и взвод бойка после первого выстрела осуществлялись не «помповым» образом (при помощи передергивания подствольного кожуха), а за счет энергии пороховых газов. Так что, при большой необходимости, я мог стрелять из дробовика и с одной руки. Если только у меня это получится. Я ж не терминатор все-таки.
    Дробовик этот я купил еще до поездки в Крым. Купил на черном рынке, так сказать из-под полы, по причине отсутствия у меня охотничьего билета и прочих документов, позволяющих приобрести ружье в охотничьем магазине. Да и не удовлетворила бы мои потребности простая двустволка: мне большая огневая мощь была нужна. Сумму пришлось выложить весьма круглую, зато и дробовик был хоть куда. Не боевой полицейский вариант, но тоже ничего: вместо громоздкого, охотничьего, приклада — деревянная, но удобная пистолетная рукоять, вырезанная на заказ. Мастер, к которому я обратился, перебрал добросовестно весь дробовик, поменял кое-какие детальки и заверил меня, что ружье будет безотказное. Трубчатый магазин под стволом он удлинил с помощью специальной насадки, так что, вместо стандартных четырех, магазин вмещал аж шесть патронов. Да еще один можно было зарядить прямо в ствол через окно затвора. А три добавочных патрона двенадцатого калибра, заряженных картечью или жаканом, могли стать тем самым аргументом, что перевесит доводы моих предположительных врагов. Правда, мастеру пришлось заплатить немало, да и не добрался бы я ни до него, ни до подпольных продавцов дробовика, если бы не знакомства и рекомендации одного курсанта, с которым меня гоняли в лагере МТК. Можно было бы отпилить часть ствола, соорудив более компактный и удобный обрез, но я не хотел терять «дальнобойность» ружья, рассчитывая, при случае, и поохотиться из него — кто знает, как сложатся обстоятельства?..
    Провозившись довольно долго — ну нет у меня особых навыков по обращению с оружием… да и травмированная кисть плохо слушалась, — я все-таки собрал дробовик. Развернул пачки с патронами, снаряженными крупной согласованной картечью (также купленными из-под полы), зарядил магазин. Потом — наполнил пояс-патронташ и нацепил его на себя. Надел сверху куртку из кожи плазмозавра… Не знаю, чем думали таможенники Компании, когда меня шмонали, но дорогущую пуле- и много-еще-чем-другим-непробиваемую куртку они прошляпили, что было весьма странно. Пригоршню крупного песка Дороги, спрятанную в потайной карман куртки, тоже не нашли. Зато реквизировали боевой комбинезон, жилет «личного медика», да и много других, таких нужных и полезных для меня сейчас вещей. Как ни странно, тактические очки мне после оправдавшего меня трибунала вернули, причем вместе с «Ударом»: Степак сказал, что у Компании достаточно таких образцов, и я могу утешаться своими игрушками. Я тогда принял все это как должное, хотя и обязан был насторожиться, так как «Удар» являлся довольно редким оружием даже для Шебека, и вцепиться в него Компания должна была намертво. Правда, Степак предупредил меня, чтобы я не мелькал «Ударом», сохраняя его существование в тайне.
    Степак-Степак… какова его роль в происходящем, и почему он так меня оберегает — я не знал, предпочитая не морочить голову пустыми догадками, но просто подождать, пока ответы не найдут меня сами.
    А вот рукоять «кото-хи», силового, или какой он там, кинжала, я сам отстоял: ныл, что это — ручка без лезвия, обломок шебекского ритуального меча, прихваченный на память. Хвала Творцу: никому не пришло в голову серьезно изучать рукоять. Иначе могу представить, как обрадовались бы ребята из Компании выросшему из гарды прозрачному лезвию! Хотя было у меня подозрение, что дорогой мой покровитель Степак во многом посодействовал тому, что эти вещи все-таки остались со мной. Как и тому, что я все-таки был выпущен из-за заборов МТК.
    — Эх, Манька, боевой шебекский комбинезон бы сейчас, тот, что у меня отобрали… да штурмовой комплекс к нему. Да «хатан»-«метлу» — вместо мотороллера…
    Или хотя бы — «гюрзу» в подмышечной кобуре для большей уверенности… да что там: я и «ПМ» прихватил бы с радостью. Так, на всякий случай…
    Гивера равнодушно внимала моим жалобам, проявляя больше интереса к рюкзаку, набитому продуктами. Ну ей бы все есть, проглотке. По правде говоря, я, собираясь выбраться на Дорогу, не рассчитывал на гиверу. Придется везти ее на площадке между двигателем и рулевой колонкой, контролируя ногами, что не совсем удобно. Ладно, потом что-нибудь придумаю.
    Я надежно прикрутил рюкзак к багажнику. Проверил, насколько хорошо держатся канистры с бензином по обеим сторонам мотороллера: неизвестно, как скоро я доберусь до какой-нибудь заправки, да и доберусь ли… да и есть ли заправки в том мире, куда я попаду…
    Дробовик был надежно размещен в заплечном чехле, надетом так, что пистолетная рукоять оружия расположилась прямо над правым плечом. Удобно для быстрого выхватывания. На пояс, рядом с чехлом для рукояти кинжала, я нацепил широкий охотничий нож серии «Кизляр». Не бог весть что, но лучше, чем совсем безоружным.

Глава 9

    Пора в путь-дорогу,
    В дорогу дальнюю, дальнюю, дальнюю идем!
Песенка путешественника
    — Я его нашел. Выезд на Дорогу.
    Я слышал, что Люська сейчас заплачет. Ну не укладывалась в голове сестренки система Дороги, связывающая миры. Вернее, не укладывалось ее существование.
    — Возвращайся домой, слышишь, Алеша?!
    Я вздохнул, переложил мобилку в левую руку. Я понимал, что, выбравшись сейчас на Дорогу, я могу больше никогда не вернуться на Землю. Мне просто необходимо было убедить сестру. Десять минут назад я спросил у нее, хочет ли она уехать вместе со мной в другую страну, где я нашел хорошую работу, дом, невесту. Согласна ли она оставить своих друзей, работу… Правда, я обещал, что вместо того образования, что она хотела здесь получить, мы подберем ей другое, не хуже. И я не сильно кривил душой, понимая, что в целой гирлянде миров можно подыскать что-то подходящее Люське по вкусу. Самое странное, чтоона согласилась.То ли у нее на работе совсем тяжело стало, то ли что-то с друзьями не так, а может — что очень тоже вероятно! — она поругалась со своим парнем, который был (по ее словам) легкомысленным олухом. И теперь она очень даже рада будет сменить обстановку. Освежить, так сказать, свою жизнь. И, может быть, даже — найти кого-то, достойного ее…
    Все хорошо, но язык мой — враг мой: после того как сестренка согласилась со мной уехать, я осторожно стал объяснять ей принцип Дороги и получил естественную реакцию непосвященного человека: поначалу — удивленное непонимание, а затем — испуг и острое желание позаботиться о моем здоровье. О психическом — в первую очередь. И правильно: я все-таки псих, что так ей все прямо рассказал. Ведь мог же просто пригласить в Крым, а затем просто провезти в Переход… Только просто… нечестно это как-то получается.
    Вот такая вот «простота жизни»…

    — Ты сейчас где?
    — Люсь, я не могу тебе сказать. Мобилу могут прослушивать.
    — Знаешь, как это называется?! — выдохнула Люська. — Синдром преследован…
    Она словно подавилась последним словом. Помолчала немного, потом стала уговаривать:
    — Я просто хочу знать, куда мне приехать. Пойми, то, что ты рассказал, так удивительно, что мне нужно самой все увидеть, и если это правда, то я, конечно же, поеду с тобой, куда бы ты ни отправился!
    «Ага — сопроводишь меня в дурку, смачивая слезами смирительную рубашку на братце… и, главное — столько искренней заботы в голосе! Столько убеждения!»
    Если бы Переход не был рядом со мной, то я, наверное, поддался этому голосу. Возможно, даже взял бы под сомнение все свои приключения: а вдруг все это действительно — бред больного мозга? Да и ощущение Перехода можно списать на воспаленное воображение… Такие вот «Игры разума» со мной в главной роли. Вместо Рассела Кроу. Только вот — я перевел взгляд на руку, с трудом откатил толстый кожаный рукав куртки…
    «Спокойно, Проходимец, спокойно…»
    На руке невинно поблескивал странный материал (то ли металл, то ли еще что) необычного нарукавья. Ну не снится же мне «Удар»! И придремавшая рядом, положившая голову мне на колени Маня — явно не мираж.
    Стоп. Мираж!
    — Алеш?
    — Родная, да я на все согласен — ты приезжай только… Сама все увидишь. Только не говори никому, куда едешь, хорошо? Вещей с собой возьми — самое необходимое. Хорошие кроссовки, солнцезащитные очки и бейсболку — обязательно. Ты же отдыхать едешь? — Я постарался придать своему голосу бодрые нотки. — Да, подарок прихвати с собой. Я его хотел тебе на день рождения подарить, да он нам здесь пригодится.
    Люська, следуя моим указаниям, нашла мой тайник и вытащила подарок, надела его на руку… Я вжал мобильник в ухо, ожидая реакции. И она не замедлила проявиться: сестра взвизгнула, я поморщился от громкого звука: точно — телефон уронила. Да и я бы уронил, если бы узрел голографическое изображение своей головы, поющей дурацкую песенку. Шебекский многофункциональный браслет. Я записал песенку-поздравление, чтобы потом удивить сестру. Удивил. Жалко, что у меня второго такого браслета нет: мы бы такой сеанс видеосвязи устроили… Хотя не факт, что эти шебекские игрушки будут на Земле адекватно работать.
    — Что… что это?! — послышался сдавленный Люськин голос.
    Бедная. Надеюсь, она не пыталась стряхнуть мою поющую и пучащую глаза голову со своей руки! Несмотря на трагизм ситуации, я чуть было не хихикнул.
    — Это, родная, браслет видеосвязи из одного мира, где я был. Привези его, пожалуйста, — может пригодиться. Тем более что им можно неплохие фотографии делать. Как мобилкой. Только ты уж поспеши, ладно? Не трать ни минуты зря: вечером куча поездов до Симфи… Прибудешь около четырех или пяти утра. И не бойся потратить отложенные деньги. Бери любые такси, чтобы добраться до побережья…
    Я вздохнул. Жалко, что из нашего города нет ежедневных авиарейсов в Симферополь. Что ж, придется ждать здесь, в горах, вместе с Маней около десяти часов. Но это того стоило.
    Люська помолчала немного, тяжело дыша в трубку.
    — Я постараюсь приехать побыстрее.

    Когда на рассвете мой мобильный зазвонил, дисплей сообщил, что «номер абонента скрыт», а вместо сестренкиного голоска раздалась кисло-унылая речь Андрея Ивановича Степака, моего дражайшего куратора, я сразу понял, что с Земли придется уходить одному. То, что меня отслеживают по сигналу телефона, также было абсолютно понятно, но отказать себе в возможности поболтать со своим куратором я не захотел.
    — Алексей, куда ведет Проезд? Боровиков и Лапшич ждут тебя с той стороны? С транспортом?
    Я вздохнул, пожал плечами, словно Степак мог меня видеть. Хотя… кто его знает, может, и мог.
    — Вам так важно, где они? Я же отвечал на допросах, что не знаю. И полиграф проходил…
    — Сколько у вас еще фрагментов Дороги?
    — Пять тонн, — ехидно ответил я. — Не считая того, что рассыпалось по дороге.
    Степак долго молчал, словно он обсасывал каждый неучтенный камешек. Нет, я понимал, конечно, что такой груз был бы неизмеримо важнее, чем прицеп алмазов, но нельзя же настолько погрузиться в сказочный мир фантазий, чтобы предполагать подобное!
    — Вы что, действительно считаете, что Данилыч везет полный прицеп Дорожного щебня?
    Куратор продолжал молчать, видимо обдумывая ситуацию. А минуты тикали. Интересно, у Степака безлимитный тариф? Блин, о чем это я? Нашел о чем думать! Ага, шум вертолетного двигателя снова нарастал. Этот шум, то приближающийся, то уходящий вдаль, я слышал уже на протяжении получаса, и он наводил меня на определенные, но не очень радостные мысли. Вертолеты обычно не летают ночью над Крымскими горами. Этот наверняка был оборудован инфракрасными сканерами и всякой прочей дребеденью, причем — соединенной со стволами пулеметов. Знаем, наслышаны. Только вот не будут они дырявить шкуру драгоценного Проходимца, знающего что-то, что может принести миллиарды. Постараются по-другому меня взять. Это называется — «деловой подход».
    Наконец я снова услышал в наушниках гарнитуры унылый Степаковский голос:
    — Алексей, МТК неважно, что они везут. Они повязаны с Компанией договором и обязаны его исполнить. Как контрактники-военные. Иначе они будут считаться дезертирами. А как с дезертирами поступают? По законам военного времени?
    — Сейчас не война, — буркнул я, поглядывая на Маню.
    Гивера была сейчас моим единственным дозорным, моим детектором движения, моим живым сканером. С того самого момента, как Степак позвонил мне и сказал, что сестру я не увижу, я был готов в любую секунду сорваться и уйти в Переход. Но мысль о Люське еще держала меня на этом крымском склоне. Конечно, Степак этого и добивался. Только знал ли он, что я так близко к Переходу? И что…
    — Сейчас экономическая война, — ответил Степак. — А ты — большой козырь в этой войне, как добытчик фрагментов Дороги. Неужели ты думаешь, что с тебя хоть на мгновение сняли слежку?
    Я промолчал. Я ведь действительно так думал. Поверив в «доброго дядю Степака». Хотя почему он злой? Просто мужик делает свою работу. Так же как и я в прошлом горбатился за монитором в офисе. Только вот я «свою работу», в отличие от других, поменял. Стал Проходимцем — пусть и благодаря Степаку. Но, став Проходимцем, я больше не хочу работать на какого-то дядю, контору, страну… Я хочу работатьна себя.И работатьдля людей.
    — То, что мы знаем про Переход, думаю, ты понял. Видишь, Алексей, — ты вновь приносишь пользу. У нашей ненаглядной родины будет еще один Переход.
    Как-то с сарказмом он это сказал. Словно родина ему давно поперек горла встала…
    — Меня интересует другое, — сказал я, — что будет с Людмилой?
    — Да ничего, — хмыкнул Степак. — Ей популярно объяснили, что ты похитил сверхсекретную разработку голографического проектора и разыскиваешься Интерполом. Плюс — немного головой тронулся. Так что мы тебя спрячем понадежней, полечим основательно, а через каких-то несколько лет вернем в целости и сохранности. Здо-ро-вым. Она нам только благодарна будет. Нет, конечно, существует вариант, что тебя нечаянно пристрелят при оказании сопротивления аресту… Но ведь мы не желаем такого исхода, верно?
    — Скажите, Андрей Иванович, — я решил еще немного прояснить ситуацию, — Пион закрылся полностью,навсегда,понимаете? Даже я туда не проникну со всем своим везением — какой тогда во мне смысл?
    — Принцип, — ответил Степак. — Все дело в принципе. Видишь ли, если Проходимцы начнут уходить из Компании… — Он сделал небольшую паузу. — Твой случай — прецедент, а у положившего начало могут найтись последователи. Пойми, ты не водитель, штурман, охранник, ты не торговец, ты — Проходимец. Самый ценный человек для работы МТК. Потому что — редкий. Если начнут бежать Проходимцы… н-да… Как и все коммерческие структуры, Компания в первую очередь беспокоится о своем имидже и кармане, аее карман…
    — Понятно. — Я увидел, что Маня встала, напряженно вслушиваясь и нюхая воздух. — Что ж, мне пора. Только… знаете, принципы, придуманные людьми, рано или поздно дают трещину. Невозможно удержать жар за пазухой — все равно прогорит.
    — Ты все проповедуешь, — Степак выдохнул в трубку. — Компания надеется, что трещина будет расширяться очень долго. Тем более ты знаешь, все эти современные клеи такие прочные, всяэта химия…
    Столь явное ударение на слово «химия» меня насторожило. Похоже, Степак продолжает меня незаметно курировать. Прикрывать своего глупого «птенчика». Что ж, похвально, если так. Только знать бы еще, на кой ляд сдалась ему эта забота обо мне? Не иначе как из каких-то цинично-меркантильных интересов. К слову, мою попытку вывезти сестру с Земли он все же сорвал. Хотя не факт, что это именно его инициатива…
    — Маня, — я живчиком вскочил в седло мотороллера, — сюда, быстро!
    Я не знал, сколько еще у меня времени: минуты? Секунды? То, что нас с Маней вполне могли травануть какой-нибудь тактильно действующей (то есть всасывающейся через кожу) дрянью, было очень реальным вариантом. Тут уж дыхание не задержишь — смысла нет.
    — Мызин, это бесполезно: мы все равно тебя найдем, — продолжал нагонять атмосферу Степак. — Найдем в любом из миров. Ты же понимаешь, что Компания не откажется от своих интересов, Проповедник. Гораздо разумнее сотрудничать. Да икарман пустым не будет…
    Позвав Маню, я покатил мотороллер по опавшей листве. Между листьями проглядывал асфальт, что особенно меня радовало: ведь асфальт был оранжевого оттенка. Под стать листьям. Такой вот сплошь осенний дизайн… Стоп! А чего это Степак так на карманах зациклился? Да и Проповедником меня назвал, а это прозвище мне дал Ангел Зоровиц, и известным оно могло быть разве что среди контрабандистов Дороги. Нужно будет потом куртку проверить, так — на всякий случай… или — лучше сейчас?
    Я точно знал, что в больших, объемных нижних карманах ничего особенного нет: сам их наполнял всякой полезной всячиной, вроде зажигалки, бинта с лейкопластырем, нескольких пачек жвачки и пакетика вяленого инжира… А что же касается внутренних карманов (я зашарил руками по подкладке куртки, сделанной из какого-то хитрого материала, не пропускающего удары к телу), то там ничего не было, кроме паспорта и универсальных плоскогубцев с набором отверточных насадок… Стоп. Плоскогубцы! Я твердо помнил, что клал их — германские, надежные, не чета китайскому «пластиковому» металлу — вместе с другим инструментом в бардачок мотороллера. Что же тогда у меня в кармане?
    Вытащив из кармана портативный автошприц, я озадаченно уставился на него: когда и кто его туда положил? Неужели я все это время не замечал его, так как нечасто носил эту куртку, или мне его подбросили совсем недавно, возможно, даже в Крыму?
    Повернув автошприц, я заметил, что к одному его боку приклеена полоска белого лейкопластыря, на которой было написано мелко:«Используй только при газовой атаке, иначе лекарство убьет тебя».Что ж, забавно. Значит, Степак продолжает заботиться обо мне. Или — это ход, чтобы меня выключить? Может, в этом шприце — мегаснотворное, и, применив его, я проснусь на шконке в стерильном боксе какой-нибудь тюряги спецслужб? Вот и думай, Проходимец… только… блин… когда же все-таки мне его подкинули?!
    Чертя волнистую дымную дугу, первая граната шлепнулась совсем недалеко от меня. Маня шарахнулась от нее как черт от ладана, исчезла в кустах. Я тут же набрал полную грудь воздуха, снял с подножки мотороллер. Дурак и еще раз дурак! Чего было ждать?! Нужно было уходить сразу, как только понял, что Люську не пропустили! Новые дымные дуги мелькнули справа и слева. Ну ребята дают: засеивают газовыми гранатами местность, как будто тут не один человек, а целый взвод десантников-коммандос укрывается!
    Цилиндрическая граната шипела. Дым, валивший из обоих ее торцов, тут же становился прозрачным, невидимым, словно растворялся в горном крымском воздухе. Я не дышал, но это не помогало: кожа на открытых участках тела стала гореть, словно ее наждаком терли. Точно — тактильно действующая отрава. И, кажется, я уже начал «плыть»: кусты перед глазами медленно пошли в сторону… сейчас как грохнусь с мотороллером… Я прижал к шее цилиндр автошприца, как учили в учебке для Проходимцев, и вдавил кнопку на торце. Пш-шик! Господи, да как же больно-то! Какую кислоту я себе всадил?!
    Шея моментально одеревенела, через несколько секунд сердце заколотилось как сумасшедшее, словно пытаясь раздвинуть грудную клетку, по телу прошла волна дрожи, я непроизвольно хватанул отравленный воздух ртом и…
    Мне стало легче. Жар на коже прошел, сменившись приятной прохладой, и у меня промелькнула ехидная мыслишка, что человек все-таки крайне испорченное существо, раз пытается найти удовольствие в симптомах отравления и противодействия этому отравлению другой химической дряни. Мысль эта мелькнула и тут же испуганно испарилась, так как в кустах что-то сильно зашуршало.
    «Точно, — устало подумал я, — группа захвата пошла в атаку. Рыпаться теперь смысла нет: эти не упустят. И не видать мне Дороги и Илоны как своих…»
    Однако «кустовый шуршун» не спешил выскакивать с автоматом наперевес и с сакральным: «Руки за голову, лежать, гнида!» Скорее, наоборот: шуршание и треск ломающихся веток немного отдалились от меня, словно «шуршун» оступился и поехал вниз по склону. Наконец, женский вскрик, раздавшийся после особенно громкого треска, озадачил меня ровно настолько, что я застыл на месте с задранной ногой, которую так и не спустил по другую сторону сиденья мотороллера.
    — Ле-ешка-а-а! Ле-е-еш!
    Дурак на одной ноге! Это же Люська!
    Бросить мотороллер, обиженно упавший набок в листья, пробить собой кусты и вытащить сестренку вверх по склону — было делом нескольких секунд, хотя кисть правой руки и скрутило мерзкой тупой болью. Люська испуганно-ошарашенно пялилась мне в лицо своими серыми глазищами, помогала мне тащить себя вверх по склону и только возле мотороллера обняла меня, уткнулась носом в куртку из шкуры плазмозавра и заревела в три ручья.
    — Леш, он меня привез, сказал — может, понадоблюсь… когда тебя брать будут: мол, ты психический… я могу пригодиться, чтобы успокоить… А эти… солдаты… стали стрелять гранатами, сами в противогазах и на меня надели… А потом посрывали маски, кричат так страшно, попадали на землю… Он тоже снял маску, говорит: «Беги, девочка, вверх по склону, к брату. Убирайтесь отсюда. Данилычу передай…» — тут Люська немного замешкалась, вспоминая, даже всхлипывать перестала, — «Данилычу передай — все прошло нормально!» И — тоже упал! Я и побежа-а-а…
    Люська забилась, зашлась рыданиями. Надо же. Неужели Степак все-таки меня прикрыл? Смухлевал с газом, выведя из строя группу захвата?
    — Люсь, Люсь, успокойся! — Я потряс сестренку так сильно, что у нее голова заболталась. — Тебе что-то кололи?
    Люська озадаченно уставилась на меня полными слез глазами. Закивала, разбрызгивая слезы.
    — Он сказал — это успокоительное. Только та-ак больно было-о…
    И от обиды, что так было больно при уколе, Люська опять зашлась рыданиями, потянулась ткнуться в наплаканное место в моей куртке…
    Я увернулся. Подхватил мотороллер с земли, уселся в седло.
    — Садись! Быстро!
    Люська покорно полезла за мою спину. Всхлипы еще терзали ее, но было похоже, что свою потерянную голову она уже нашла и подобрала.
    Все-таки молодец у меня сестренка! Другую бы пришлось насильно сажать, да еще и привязать, чтобы не свалилась…
    Люська громко вскрикнула, дернула меня за плечо. Перехвалил… Ага: это из кустов показалась Маня и завертелась возле мотороллера. Действие газа прошло? Тогда сейчас спецназовцы повалят…
    Люська что-то бормотала про зверя: Маня, встав столбиком, жизнерадостно скалила многорядную зубастую пасть. Ничего, сестренка, привыкай к моему мохнатому акуленышу! Я нагнулся и, поднатужившись — тяжелая стала! — поднял и посадил гиверу на сумку за рулем, повернул ключ и тронул мотороллер с места. Японская игрушка послушно побежала по оранжевеющему меж листьями полотну. Интересно, сколько еще у меня времени? Минута? Может, меньше? И одна ли была группа захвата или меня предусмотрительно «зажали в клещи»?
    Мы катились прямо навстречу обрыву — оставалось чуть больше двух-трех сотен метров. Люська что-то пискнула и еще крепче обняла меня руками: вероятно, увидела, что у нас впереди. Я-то знал, так как ночью ходил в ту сторону, что обрыв не особо крутой — так, каменистая осыпь, — но без головы остаться можно запросто. Мне же было важно то, что за несколько метров до обрыва ощущение Перехода достигало своего пика, а дальше…
    Дальше оранжевый асфальт перетекал в обыкновенный — старый и потрескавшийся, затем этот асфальт обрывался, нависая над осыпью, и восстанавливался он только через несколько десятков метров провала. Вот до обрыва этого старого асфальта мне и нужно было «протиснуть» в Переход самого себя с Люськой, Маней, мотороллером…
    Над головой профырчал вертолет, сейчас мне не видимый. Ищут, болезные, стараются: как бы палить не стали! И хорошо, что над дорогой, подходящей к Выезду, так густо переплелись кроны деревьев: с вертолета было бы плохо целиться, если бы его экипаж имел приказ стрелять на поражение. Хотя, в принципе, могли просто-напросто и сетью-ловушкой пальнуть: остановили бы мотороллер в два счета. Ай, спасибо вам, крымские сосенки да дубки!
    — Мызин, — снова забубнила гарнитура (голос был чужой, не степаковский), — это бесполезно! Ты же должен осознавать, что, даже если ты уйдешь в Переход, мы все равно тебя догоним. С нами — профессиональный Проходимец, и он проведет за тобой группу захвата, куда бы ты… — И тут мой убедительный оракул вдруг сбился со своего пророческого слога. — Постой, ты что — на мотоцикле?!
    — Типа того, — буркнул я. — Прощайте, дорогой товарищ! Идеи мирового марксизма-ленинизма не для меня. Привет Степаку!
    Мотороллер был одним из моих сюрпризов: пешим меня сто процентов бы догнали. Второй же заключался в том, что Переход закрывался. Нет, не насовсем, не так, как на Пионе. Просто этот Выезд с Земли действовал, как и остальные на нашей планете, — циклично. И я каким-то непонятным образом ощущал, что меня-то с сестрой он еще пропустит, но моих преследователей — вряд ли. Откуда я это знал? Просто знал — и все тут. Хотя у меня создалось впечатление, что этот Проезд, или Выезд, — как угодно! — в какой-то непостижимый краткий момент пообщался со мной. Исогласилсяподождать закрываться.
    Обрыв приближался. Однако непросто пришлось беженцам от революции, когда они шли через него около ста лет назад! Или тогда дорога здесь целой была? Мне оставалось проехать всего около пятидесяти метров, когда из-за кромки обрыва показались распрямляющиеся силуэты людей с направленными на меня автоматами. Горная дивизия «Эдельвейс», блин. Очень некстати.
    Главное, чтобы они не стреляли. Возможно — не было команды, но, скорее, — эффект неожиданности: мое появление на ярко-красном мотороллере, с Люськой за спиной и с Маней за рулем явно озадачило «встречающих». Только бы успеть до того, как они опомнятся от удивления и нажмут на спусковые крючки…
    Куртка выдержит удар пули, но одно попадание — и я слечу в сторону, не пройдя Переход. Одно попадание — и мотороллер по инерции сорвется с обрыва и…
    Время замедлилось. Мягкий толчок в солнечное сплетение, внезапный жар в ладонях… Я уже знал признаки Перехода. К ним добавился только тонкий Люськин визг.
    Силуэты стрелков вдруг подернулись дымкой. У одного из них, не надевшего, как остальные, черную шапочку с прорезями для глаз и рта, явственно отпала челюсть. У других, скорее всего, — тоже, но — под шапочками.
    Думаю, и я бы весьма удивился, если бы парень с девушкой и какой-то здоровенной куницей, едущие на мотороллере прямо на меня, вдруг растаяли в воздухе между черных туманных струй. Для них, внешних наблюдателей, — черных. Для меня же Переход, ранее непроницаемо-угольный, совсем недавно стал серым. Словно густой и тяжелый туман утром: вроде — темно, но что-то уже видно, хоть и очень-очень смутно. И ощущения мои были уже иными: нет той паники, что охватывала меня ранее, нет мучительных попыток вырваться из Перехода как можно скорее. Теперь я просто шел и размышлял, ожидая, когда растает серая мгла вокруг. Шел, ведя за собой, словно за руку, Люську, Маню… Даже мотороллер я чувствовал, только ощущался он как-то странно: словно бы стокилограммовый механизм уменьшился до игрушки, положенной мною в карман, будто не я ехал на нем, а он был переносим мною. Хотя… возможно,здесьтак и было.
    Не знаю, сколько попыток предпринял штатный Проходимец группы захвата, пытаясь провести погоню вслед за нами. И слава Богу, что я не слышал всевозможных эпитетов, которыми награждали меня и того злополучного штатного Проходимца. Мне его было не жаль — нечего своих преследовать! — а проклятия и маты в мой адрес остались на многострадальной Земле. Земле, которая и так стонала от гнета грехов человечества. Вот когда-нибудь она не выдержит, капнет последняя капля, переполняя чашу терпения, и тогда… тогда и наступит Судный день. Только наступит уж никак не в две тысячи двенадцатом году, как предсказывал календарь язычников-майя. Старушка-Земля еще потерпит, мучаясь болезнью человечества. Поскрипит еще, болезная, — слишком крепко сделана, сразу не развалишь… Ого! Ярковато, однако!
    Так думал я, вылетая из темно-серого тумана Перехода в ослепительно-яркий полдень.
    Полдень другого мира.

Часть вторая
ПОСРЕДИНЕ

Глава 1

    Кто-кто в теремочке живет?
Лягушка-квакушка
    — Леш, где это мы?
    Я не ответил сестренке, оглядывая залитые солнцем окрестности из-под перебинтованного козырька руки. Окрестности не радовали разнообразием: на все четыре стороны, куда ни глянь, вольготно раскинулась песчаная пустыня. Огромная, как море, ослепительная, как блондинка под софитами.
    И жаркая, как доменная печь: у меня даже глаза вмиг пересохли.
    — Леш, это другой мир? Или мы… — Голос Люськи дрожал в унисон с раскаленным маревом над барханами.
    — Или мы что?
    Я, убедившись, что в округе никого нет, слез с мотороллера и принялся стягивать с себя одежду. Потом, озадаченный подозрительной тишиной, обернулся и внимательно взглянул сестре в лицо. И ее лицо мне очень не понравилось, вернее, не радовал ее взгляд: застывший, какой-то неживой, словно она смотрела внутрь себя, и ей очень не нравилось то, что она видела.
    — Ты что, глупая? — Я взял ее за плечи, немного встряхнул. — Чего надумала?
    Люська сжала губы, словно удерживая рвущиеся наружу слова, потом губы не выдержали, задрожали, и из них полился поток слов, сопровождаемый к тому же потоком быстро высыхающих при такой жаре слез:
    — Мы ведь… ведь мы не умерли, да? Не умерли? А то я подумала, что мы… мы с того обрыва… или нас застрелили, и мы теперь… теперь…
    Я удивленно поднял брови, впрочем уже догадываясь, что хочет сказать Люська. А как бы я отреагировал в такой ситуации, если бы до этого не прошел через несколько миров?
    — Успокойся, Люсь. — Я обнял ее трясущиеся, несмотря на жар от песка и солнца, плечи. — Мы не умерли. Мы не в аду. Мы живы. Это просто другой мир, как я тебе и говорил. Просто мир, где жаркая пустыня… вот такая вот куча раскаленного песка… и нам нужно найти здесь моих друзей и… Маня! НЕ ТРОЖЬ РЮКЗАК!!!
    Гивера с невинным видом — мол, и рюкзак-то не понюхай — какие строгости! — отвернулась от рюкзака и улеглась в тени мотороллера. Надо за ней приглядывать: в таком месте, как эта пустыня, еда и вода могли оказаться жизненно важными ценностями. Особенно вода. А Мане ничего не стоило прогрызть канистру с водой: тяп — и готово! И не такие орешки раскусывала. На Шебеке вон, жилет на полицейском прокусила, зараза, а там броня — не чета тонкому металлу канистры. Эх, мне бы с собой такую броню на случай неожиданных критических ситуаций… Кто знает, что среди этих барханов водится. Или…кто.Человек-то, практически, всегда опасней зверя. Если он сам — зверь. Где-то я это читал… у Никитина, что ли?
    — А здесь красиво, — проговорила шустро успокоившаяся Люська. — Словно песчаное море: ни конца ни края… и барханы-волны… только вот жарко очень…
    — А ты разденься, — посоветовал я ей. — Только на голову что-нибудь надень: тебе только солнечного удара не хватало!
    Сестра застыла в размышлении, а я, скинув куртку и гольф, побрел в одной футболке, пытаясь подняться на бархан. Солнце обрушилось на прикрытые только тонким хлопком плечи, словно вдавливая меня в песок своим сухим жаром. Увязая ногами в раскаленной сыпучей лаве песчинок, я вскарабкался к гребню бархана, чуть было не выбрался на него, да вспомнил наставления инструктора по выживанию и встал на четвереньки. Блин горелый, какой горячий песок!
    «Не высовывайся! — вот главная заповедь для выживания, — втолковывал мне и другим курсантам низенький коренастый инструктор. — Если хочешь остаться целым, сделай все, чтобы тебя не заметили раньше времени, раньше, чем это тебе нужно».
    Я, пригнувшись к песку, осторожно поднял голову над гребнем бархана. Никакого движения, никаких преследователей, догоняющих нас от осеннего Крыма. Пусто. Только марево над песчаным морем и Дорога, идеальной прямой рассекающая неуловимый бег барханов. И как ее не засыпает?
    Дорога уходила вдаль в том направлении, куда указывало переднее колесо мотороллера. То есть в том направлении, куда нас вывел Переход. В противоположной же стороне, метров за пятьдесят от нас, Дорога просто уходила в пески, ныряла в бархан, и я сомневался, что она где-то неподалеку из него выныривала.
    — Ле-еш… — послышался голос снизу. Люська, сняв свою розовую осеннюю курточку, нерешительно топталась возле мотороллера. — Леш, а мне и в свитере жарко!
    Я съехал на лавине песка к Дороге, встал, отряхнулся, глянул на сестру. Н-да, свитерок плотной вязки, однако…
    — Так сними его.
    Люська презрительно сощурилась на недалекого братца-мужлана.
    — У меня же под ним… Там же только…
    — Лифчик?
    Люська гневно сверкнула глазами и снова зажмурилась от яркого света.
    — «Бюстик», «бюстик» нужно говорить, грубиян!
    — Придется снять, — сурово, словно доктор, объявляющий о серьезной операции, резюмировал я. — Хоть как его ни называй!
    Сестра насупилась.
    — Что?
    — Мне другого надеть нечего, — проворчала Люська.
    Я ткнул пальцем на небольшой, но туго набитый зелено-лаковый рюкзачок, что она сняла со спины.
    — А там? И где, вообще, твои вещи? Я вроде сказал тебе, что нужно с собой брать.
    — У меня еще две сумки были! Только они там остались… — Люська оглянулась, словно ожидая увидеть за спиной дверь в горный Крым, и беспомощно замерла. Похоже, что она только начала осознавать, что обратный путь нам заказан.
    — В рюкзаке что? — терпеливо повторил я.
    — Косметика, влажные салфетки, документы, — затараторила Люська, — деньги, мобилка, фен…
    Я обессиленно плюхнулся на Дорогу, которая в здешней жаре оказалась приятно-прохладной, и захохотал. Наверное, чтобы не расплакаться.
    — Люська, — простонал я сквозь смех, — ну зачем нам здесь фен?! Здесь же такая жара, что он за кондиционер охлаждающий сойдет! И деньги, косметика…
    Люська растерянно смотрела на меня. Потом оглянулась на окружающую нас пустыню, решительно нахмурила брови, вытащила фен из рюкзачка и — бац! — запустила им в пески.
    — Стой, не горячись! — Я протянул руку к сестре, стараясь согнать улыбку с лица. — Не выкидывай ничего больше. Кто знает, что нам может пригодиться… здесь?
    Люська несколько секунд смотрела на меня, потом ее нижняя губа задрожала, покатилась новая слеза…
    Я подошел к ней, взял за плечи, тряхнул…
    — Не смей плакать — высохнешь за минуту, один скелет останется — на такой-то жаре…
    Люська вытерла слезы и нерешительно улыбнулась.
    — Дурак ты, Лешка, — проговорила она нетвердым голосом. — У меня же все внутри трясется, несмотря на жару. Я ведь до сих пор не знаю, что со мной происходит: может, я под воздействием газов этих, отравляющих, валяюсь и грежу…
    Я ободряюще улыбнулся ей и ущипнул за плечо. Сестра ойкнула, отмахнулась от меня.
    — Больно? Значит, не грезишь, — резюмировал я.
    — Мог бы и не так сильно щипать, — проворчала Люська, потирая плечо. — Что у тебя за грубые замашки?
    Она отошла к краю Дороги и за шнур выудила из песка фен. Передумала, похоже, с ним расставаться.
    — Давай переодевайся. — Я порылся в своей сумке, протянул сестре свою футболку. — И на голову бейсболку надень, а то удар солнечный заработаешь…
    Пока Люська, уже напевая что-то (настроение у нее менялось, как у истинной женщины, — пять раз за минуту), переодевалась, я тоже поменял утепленные джинсы на любимые старые, заношенные и оттого особо удобные клетчатые бриджи. На голову я повязал майку в виде банданы, таким образом превратившись в некое подобие туриста в жарких странах. Эх, пробковый шлем бы… чтобы голова не перегревалась, и разум оставался холодным и трезвым…
    Пока голова окончательно не перегрелась, я присел под мотороллер в тень растянутой на руле куртки, вытянул ноги в чересчур теплых по настоящей температуре кроссовках. Задумался.
    «Это что же выходит, Проходимец? Ты с Переходом общаться наловчился?»
    Выходило, что так. Иначе как объяснить то, что никто вслед за мной не проник в этот мир барханов? Штатный-то Проходимец у моих преследователей был? Или — не был, и это все только блеф руководителей захвата? Или… или мне все показалось, и не существовало никакого миллисекундного контакта с Переходом или самой Дорогой, а был только бред от воздействия газа или противоядия? И может, права сестренка, и я лежу сейчас где-то на склоне под кустиком, а армейские ботинки пинают мои бесчувственные бока?
    Я невольно провел рукой по боку. Бок как бок, ребра как ребра. Целые, по крайней мере. Нет уж, лучше продолжать считать, что я все-таки провел себя с Маней и Люськой в иной мир, хотя… насчет «общения» с Переходом обольщаться не стоило.
    — Ну как я тебе?
    Я окинул взглядом Люську, что так резко выдернула меня из размышлений, и, выпятив важно губы, кивнул:
    — Хорошо.
    Люська, не переставая одергивать мою футболку, что была ей как короткий сарафанчик, повертелась на месте, присела в книксене, потом наморщила нос:
    — Фу-у… ты снова в своих бомжацких бриджах… На них же клетки вытерлись! Сколько их можно носить?
    — Сколько нужно.
    Я собрал лишние вещи в сумку, нацепил поверх футболки портупею с дробовиком, оседлал мотороллер и похлопал рукой перед собой, подзывая Маню.
    — Ну, девочки, поехали!

    — Леш, может, попьем? — предложила Люська через час однообразной езды.
    Я и сам был бы не против хлебнуть водицы: горло давно пересохло. По обе стороны от Дороги тянулись однообразные застывшие волны барханов, пыша жаром, ослепляя отражением солнца в каждой песчинке. Да, жарко было просто невыносимо. Ветер от движения мотороллера не приносил никакого облегчения, скорее даже добавлял страданий: его раскаленные струи словно бы проникали внутрь тела, выпивая остатки влаги. Лицо немилосердно горело, а глаза поворачивались чуть ли не со скрипом в пересохших глазницах, несмотря на солнцезащитные очки. Через что пришлось пройти беженцам около ста лет назад — лучше и не думать. У них-то не было мотороллеров. Лошади, в крайнем случае. Интересно, лошадей с повозками, вообще, возможно провести через Переход? Они не взбесятся от такого?
    — Ле-еш! — напомнила сестра.
    Я остановил мотороллер (слава Богу, японская техника работала, несмотря на такую экстремальную температуру), слез с сиденья, протянул флягу сестре. Люська присосалась к горлышку, тянула воду долго, зажмурилась, сопела носом, переводя дух.
    — Фу-ух… — Она осела на сиденье, похлопала рукой по животу.
    — Вообще-то, Люсь, много пить сейчас нежелательно, — сделал я замечание, сам отпив пару глотков и туго закрутив колпачок на фляге. — Воды много за раз ввела в организм, потом начнешь в барханы пописать бегать… напрасное переведение воды получается!
    — Прости, так пить хочется… — Люська виновато поморщилась. — А мы скоро приедем?
    — Куда?
    Люська немного переменилась в лице.
    — А куда мы едем?
    Я молчал. Люська встревожилась еще больше.
    — Леш, мы куда едем? Ты хоть сам знаешь?
    Я пожал плечами. Куда ехать, я не знал. Карты у меня не было. Никаких указателей по Дороге не попадалось. Просто ехал вперед — и все тут. В более-менее населенных мирах у важных Проездов всегда располагались заправочные станции, магазинчики, таверны… в мирах достаточно цивилизованных — даже таможни со шлагбаумами. Здесь же не было ничего. То ли мирок совсем захудалый, то ли эта его часть была плохо заселена, то ли Проезд этот, за неимением проезжающих, не привлекал внимания торговцев… кто знает?
    — Люсь, давай так, — я осторожно подбирал слова, — давай представим, что мы оказались в кино.
    Люська недоуменно взглянула на меня.
    — Не в кинотеатре, а именно в кинофильме. Приключенческом, ты же их любишь. Помнишь, как мы в детстве в «Детей капитана Гранта» играли? — Сестра кивнула. — Так вот, представь, что мы сейчас такие киношные путешественники, и нам нужно найти какой-нибудь оазис, поселение, караван, чтобы сориентироваться на местности и найти моих друзей. Я думаю, они недалеко.
    Люська фыркнула. Покачала головой.
    — Леш, только вот не надо со мной как с ребенком разговаривать, ладно? Скажи уж прямо, что не знаешь, куда ехать, и что мы в опасной ситуации посреди огромной пустыни и…
    — То, что мы в пустыне, — факт, — перебил я ее. — А вот насчет того, что я не знаю, куда ехать, — неправда.
    — Ты здесь был? Или у тебя карта есть? Компас?
    Я важно прищурился на солнце.
    — Видишь ли, нам ехать можно только в одну сторону — куда ведет Дорога. А она рано или поздно приведет либо к людям, либо к другому Переходу. Так как Маня не выказывает признаков беспокойства, то я делаю вывод, что мы движемся в правильном направлении: туда, откуда она прибежала. И значит, именно там и ждут меня Санек и Данилыч.
    Люська вздохнула.
    — Ладно. Только им бы ждать нас возле этого Перехода, а не Маню твою посылать. — Люська коварно усмехнулась, погрозила пальчиком: — Теперь-то я знаю, кого ты по ночам зовешь. Я-то думала — девушку, а ты, оказывается, в белку-переростка влюблен.
    — Маня — не белка! — обиделся я. — А девушку мою ты еще увидишь.
    «Если только мы до нее доберемся», — добавил я мысленно.

    С этого момента меня начала мучить совесть. То, что я взял с собой сестру, молоденькую восемнадцатилетнюю девушку, которая должна подвергнуться всевозможным опасностям неизвестных миров, было эгоистическим поступком. Да, я хотел перевезти ее на Гею, да, там бы ей понравилось, и там я смог бы ее поселить с должным комфортом… но это быломоимжеланием имоейпотребностью — иметь близких людей, вот ее, сестренку, рядом. И я увез ее с Земли, заманил в этот песчаный ад, но правильно ли это было? Люська — не моя собственность, я не имел права так ею рисковать. Даже для ее блага. Хотя, откуда мне знать, что для нее благо? Что является мерилом праведности наших желаний и поступков? Какие весы должны быть при этом использованы, чтобы на одну их чашу положить свое желание, а на другую — благо других? И желательно, чтобы эти чаши находились… хотя бы в равновесии.
    — Леш, чего стоим?
    Я спрятал флягу в сумку под Маню, снова накрыл гиверу курткой и завел двигатель мотороллера.
    — Поехали.

    К концу дня барханы стали понижаться. Особенно по левой обочине Дороги. Песчаные гребни явно понижались, и между ними мелькала какая-то серость, похожая на высокие холмы или на небольшие горы. Наконец сама Дорога сошла на нет, словно растворившись, уйдя между камнями безжизненной серой пустыни, что раскинулась впереди.
    Я заглушил мотор и достал спортивный бинокль. Солнце стремительно уходило за горный хребет, и длинные тени совсем не радовали меня: трудно было разобраться в том, что видишь.
    — Что там, Леш? — спросила Люська и, охая, слезла с сиденья мотороллера. — Всю попу отсидела, — шутливо-ворчливо пожаловалась она, — твоя хваленая «Ямаха» не комфортна для девушкиных задков. Так что ты выискиваешь? Нам бы передохнуть…
    — Вот я и ищу, где можно на ночлег устроиться, — сквозь зубы проворчал я.
    Настроение у меня было препаршивое: глаза резало от несколько часов дующего в них горячего ветра, причем очки не спасали. Голова болела как ненормальная, видимо жалуясь на непонятную ей жару…
    Еще бы: такая разница температур и климата! Из крымской осени — в пекло какой-то Сахары. Тут полугодовая акклиматизация нужна, не меньше!
    — Я бы сейчас холодный коктейльчик выпила… — мечтательно протянула Люська. — И кремом лицо обработать нужно, а то кожа пересохла, как пергамент!
    Я невольно оторвался от окуляров бинокля и скосил глаза на сестру: Люська старательно морщила выпуклый красивый лобик, с задумчивым взглядом прислушиваясь к ощущениям. Недовольно хмыкнула, осторожно потерла ладошкой мордашку, насупила брови. Я снова вернулся к биноклю, невольно размышляя о том, что моя сестренка все-таки симпатяга и совсем мало похожа на меня: мы с ней кровные брат и сестра, а вот даже лбы у нас — абсолютно разные. У нее — загляденье просто, а у меня — скошенный, плоский. Разница полов, наверное… И чего я об этом сейчас думаю? С головной боли, не иначе… стоп.
    Я снова вернулся взглядом к только что осмотренному холму, что нарушал относительную гладкость каменистой пустыни в полукилометре от нас. Нет, все-таки не показалось: к одному из склонов холма прилепилась низенькая хибарка, сложенная все из того же серого камня. Да, неприметное строение. Я бы его пропустил, да больно прямые углы хибарки выдали ее искусственное происхождение. Тусклый отблеск света из дверного проема на затененной, противоположной закату стене говорил о том, что внутри горит костер. Вон, даже еле заметный дымок потянулся, демаскируя. Интересно, кто там? Какой-нибудь пастух, охотник? Впрочем, каких овец пасти или на что охотиться в этих камнях?
    Я опустил бинокль, передал его сестре. Надел поверх футболки портупею и, еще раз проверив дробовик, сунул его в заплечную кобуру. Эх, длинноват все-таки ствол!
    — Леш, там что? — немного испуганно прошептала Люська.
    Я помолчал немного, размышляя. В принципе, не было никаких оснований считать, что в той каменной хибарке находится кто-то опасный, но мне недаром вдалбливали в голову более трех месяцев лекции о «потенциальных угрозах неведомых миров». Да и мой печальный опыт на Псевдо-Гее и Пионе с лихвой перекрывал все поучения драгоценных наставников базы подготовки МТК.
    — Там на холме — какая-то лачуга, — спокойно сказал я Люське. — В ней кто-то обитает. Нужно проверить, не агрессивный ли этот кто-то.
    Люська впилась мне в лицо распахнутыми глазищами, из которых так и рвался испуганный крик: «Братик, куда ты меня завез?!»
    — Запоминай, — безжалостно продолжал я, внутренне сгорая от стыда и сочувствия, — через пятнадцать минут ты заведешь мотороллер и поедешь к этой лачуге, езжай не спеша, возле холма остановись, подожди. Я тем временем обойду холм сзади: посмотрим, что там за обитатели. Поняла?
    Люська потупилась, затем вдруг решительно тряхнула головой, резко взглянула мне в глаза. Словно синяя молния блеснула.
    — Поняла. Только непонятно, зачем все-таки мы здесь оказались.
    Я открыл было рот, но она махнула рукой и уселась на мотороллер:
    — Потом объяснишь, иди, вояка, разведай обстановку.
    Я съел извинения и, сопровождаемый Маней, побрел по песку в сторону от Дороги. Да, характер у Люськи от мамы: вроде мягкая, а как дойдет дело до серьезных проблем — почище многих мужиков становится: собранная, резкая, смелая. Вот потому-то и парни с ней не задерживались долго: она сильнее их оказывалась зачастую, да и правду резала в глаза, что бедолаг и отпугивало. Впрочем, резать правду — это у нас семейное. Что-то вроде родовой болезни: очевидной пользы — никакой, только люди шарахаются да на работе неприятности.
    Обойти холм с лачугой оказалось несложно: песчаные языки уходили далеко в каменную пустыню, так что я довольно быстро и, как хотелось бы, незаметно подобрался к тылу «предполагаемого противника». Солнце уже окончательно скрылось за горным хребтом, и равнина утонула в сумеречной тени, что было мне на руку. Надетые тактические очки давали четкую, ясную картинку, и я надеялся, что имею хорошее преимущество перед обитателями хибарки, тем более что в стене, обращенной ко мне, не было никаких видимых оконных проемов, что намного увеличивало мой шанс незаметно к ней подобраться. Особенно меня радовала Маня, неторопливо и спокойно идущая рядом и обстоятельно обнюхивавшая изредка попадавшиеся по пути стебли чахлой, засушенной на корню травки. Гивера спокойна, значит — особой опасности нет. Да и скорость ее реакции и агрессивность, с которой она обычно защищала свою «маленькую стаю», с лихвой могли компенсировать мою возможную нерасторопность. А дымок, даже скорее — просто дрожание воздуха, и вправду идет откуда-то из крыши хибарки. Интересно, что там жгут: на расстоянии взгляда через бинокль ни одного деревца вокруг…
    До моего слуха донеслось слабое жужжание: сестра подъезжала к холму с другой стороны. Что ж, вовремя.
    Я уже начал подниматься по пологому склону холма, как какая-то низкая тень мелькнула у стены хибарки, заставив меня застыть на месте. Маня тоже замерла, подняв зад, словно кошка, готовящаяся к прыжку. Вот блин! Неужели — собака? Ветерок дул со стороны гор, а значит — от меня. Учует, зараза, разлается… Впрочем, могут подумать, что собака отреагировала на подъехавшую Люську…
    Все произошло в считаные секунды: Маня длинными скачками метнулась вверх по склону, я, с дробовиком наперевес, поспешил за ней, и тут же по нервам ударил выстрел, а за ним — тонкий Люськин визг.

    Я не знаю, что со мной тогда произошло. Голова была пуста, как колба электрической лампочки. Знаю только, что я сам не понял, как очутился наверху холма и обогнул лачугу: время словно сжалось, так что память упустила все, кроме того, что я оказался на площадке перед дверьми хижины, готовый стрелять во все, что движется. Глупо, конечно, выскочил: прямо под возможный выстрел. Только выстрел не раздался, но зато я увидел Люську, сидевшую на корточках у стенки возле двери, вместо того чтобы ждать внизу у мотороллера. Первым моим желанием было выстрелить в дверной проем, но оттуда уже показалась Маня и, не задержавшись ни на секунду, шмыгнула вниз по склону холма. Значит, опасности изнутри лачуги не было. Или — уже не было: я ни капли не сомневался в способности гиверы одним укусом лишать человека жизни. Или — конечности…
    — Маленькая моя! — Я склонился над Люськой, с ужасом ожидая увидеть расползающиеся пятна крови и с не меньшим ужасом понимая, что, если с сестрой что-то случилось, то жить с этим я тоже не смогу.
    Люська подняла лицо с крепко зажмуренными глазами, подбородок дрожал…
    — Леш, Леш, прости… Я — дура… поперлась наверх…
    Я осторожно развел ее руки. Никакой крови, повреждений.
    — Я… я целая, испугалась только… в ухе звенит… прости…
    Я обессиленно опустился рядом, обнял сестру за плечи. В голове что-то перещелкнуло, и меня затрясло, забило, словно я подхватил лихорадку или со мной случился эпилептический припадок.
    — Леш, Леш, ты чего? — Испуганная Люська сдернула с моей головы тактические очки, начала целовать мое лицо, зажмуренные глаза, крепко стиснутый рот…
    — Леш, господи, да у тебя кровь идет! Я сейчас воды принесу!
    Люська попыталась вырваться, но я не отпустил ее, судорожно прижимая к себе, постепенно успокаиваясь. Дрожь уходила, растворяясь в холодеющем вечернем воздухе. Я шмыгнул носом: то ли сопли потекли, то ли действительно кровь пошла от напряжения.
    — Леш, прости меня, — прошептала Люська. — Я подумала: никто не выходит, пойду, загляну вовнутрь, может — там пусто совсем? Подошла, какая-то собака выскочила, а потом внутри как грохнет! Я и испугалась: ноги подогнулись…
    Я присмотрелся к ней и не смог сдержать смеха: у нее весь рот и подбородок были перемазаны моей кровью. Этакая девушка-вамп, оторванная от ужина. Зрелище еще то. И смех и слезы.
    — Дурочка моя, — проговорил я дрогнувшим голосом, — ну когда ты меня слушаться будешь?
    Я разжал объятия, осторожно поднялся на ослабевших ногах, снова нацепил валяющиеся рядом тактические очки, поднял дробовик.
    — Сиди здесь, за мной не ходи, — сказал я дернувшейся следом за мной Люське. — Выдрать бы тебя ремнем, вампирчик мой ненаглядный, чтобы в другой раз думала, что делаешь!
    Люська озадаченно посмотрела на меня, потом догадалась — начала вытирать рукой губы, брови сложила домиком, вот-вот заплачет…
    Не торопясь, я подошел к проему распахнутой двери. Осторожно заглянул внутрь, сопровождая взгляд стволом дробовика…
    Никаких человеческих тел, отдельных конечностей, крови… Небольшой каменный очаг, в котором ровно, с небольшим выделением дыма горит какая-то жидкость, дым уходит в отверстие в потолке, пара ржавых металлических банок на полу, драные ветхие тряпки…
    Я вошел в хижину, практически не опасаясь: здесь побывала Маня. Тактические очки хорошо просвещали помещение, и я бегло осмотрел скудную внутреннюю обстановку: ворох тряпок в углу на трех ящиках — постель, пара ящиков, сдвинутых вместе и уставленных банками, — стол. Небольшой металлический стеллаж с открытыми полками, заваленными каким-то металлоломом и прочим мусором… и резкий кислый запах пороха и металла, смешанные со странным, незнакомым, но не отталкивающим запахом, исходящим от горящей жидкости.
    Ага!
    Я склонился к трупу некрупного животного, скрытого до этого столом, — то ли собака, то ли шакал: морда узкая, уши широкие, шерсть очень короткая, сначала показалось, что ее вовсе нет. Вся средняя часть поджарого корпуса была изувечена попаданием заряда картечи. Стреляли, по всей видимости, из-за кровати, из кучи камней, куда уходила натянутая от стола, плохо различимая на фоне усеянного тряпками и щебнем пола тонкая бечевка. Самострел, не иначе.
    Я убрал в сторону несколько камней, в которые уходила бечевка, и высвободил ржавый одноствольный обрез какого-то ружья. Как его не разорвало при выстреле — непонятно. Покрутил ствол в руках, подумал и позвал Люську.
    Сестра влетела в хибарку, подсвечивая себе фонариком. Вот непослушная: не усидела, сходила к мотороллеру. Точно — задницу надеру!
    — Смотри. — Я отобрал у нее фонарик, посветил на собачий труп, на ржавый обрез.
    Люська охнула, ухватилась рукой за «стол».
    — Если бы ты сюда сунулась со своей любознательностью, а эта собачка не разрядила самострел, то с ногами могла бы уже попрощаться. Тебе понятно? И туфельки с чулочками больше не на что было бы надевать.
    Люська закивала и сдавленно всхлипнула. Блин, кажется, переборщил с жесткостью: девушка все-таки…
    Сестра шмыгнула пару раз носом и протянула мне пачку влажных салфеток:
    — Леш, вытрись, а то присохнет кровь, не ототрешь…

    Луна вставала из-за горизонта. Ее мягкое жемчужное сияние текло по каменистой равнине, обнимало песчаные языки, карабкалось по склонам барханов. Резкие тени пролегли от выступающих над равниной камней, чернильные лужицы заполнили все выбоины и трещины, и словно запутанный узор лег на сонную, остывающую после дневного жара равнину.
    Я сидел на крыше каменной хижины, держа дробовик под рукой, вглядываясь в каменисто-песчаную пустыню через тактические очки. Тьма рассеивалась, отступала перед крепнувшим лунным светом. Я снова был на Дороге, соединявшей миры, я снова был полноценным человеком. Человеком, исполнявшим свое призвание и долг.
    За каменной стеной хлопотала Люська, готовившая поздний ужин. Удивительно, как преображают женщины любое помещение, в которое попадают! Вот, кажется, что может быть приглядного в такой запущенной и скудной обстановкой дыре, как эта хижина? А Люська умудрилась за каких-то полчаса убраться в ней, передвинуть (не без моего участия) так называемую «мебель» по своему вкусу, и хижина обрела какой-то домашний уют, «ожила», давая ощущение приятного места отдыха, словно даже безопаснее стала. Из дымового отверстия вкусно пахло приготовляемой пищей…
    Мне было хорошо. Хорошо, несмотря ни на что: ни на окружающую нас пустыню, ни на тот факт, что я понятия не имел, куда дальше направляться и какие невзгоды меня с Люськой могут ожидать. Мне было хорошо от того, что я вновь на Дороге, словно на место встал тот недостающий кусочек жизненной мозаики, что около полугода не давал мне покоя. Мне было хорошо от отсутствия скопища ненужных правил и условностей, которые мы привыкли называть повседневной жизнью и работой. Внутри, сонным котенком, мягко свернулось чувство удовлетворения от осознания того факта, что я не оставил свою команду, хоть и очень припозднился на встречу с ними. Я вдыхал чистый, не загаженный заводами и автомобильными выхлопами воздух, смотрел сквозь прозрачнейшую атмосферу на крупные соцветия звезд и наслаждался понижением температуры, хоть это и грозило довольно-таки серьезным холодом под утро. Что ж! У нас с сестрой была крыша над головой (к слову, моя головная боль благополучно прошла, возможно, благодаря кровотечению из носа) и огонь в очаге. Вот только непонятно было, что за несгораемая жидкость там пылала: на нефть непохоже, да и запах довольно приятный… Я подозревал, что это какой-то местный природный ресурс, пробившийся на поверхность и обложенный камнями очага… но почему на холме — непонятно. Ладно, загадок в мирах по Дороге столько, что и сотни жизней не хватит, чтобы все разгадать, так зачем ломать голову над одной из них? Горит, давая тепло и возможность приготовить пищу, — и ладно. А сейчас меня неплохо спасала от холода куртка из шкуры плазмозавра — поклон контрабандисту Ангелу…
    Заднице было относительно тепло: камень крыши еще хранил остатки дневного тепла, но уши у меня уже стали подмерзать. Однако градусов десять всего выше нуля, а может, и менее того. Это после дневной сорокаградусной жары-то…
    — Леш, иди кушать!
    Я еще раз окинул горизонт взглядом: тишь, пустота… Даже какие-нибудь ночные зверюги голос не подают. Ну и ладно. Спокойнее будет спать.
    Засунув дробовик в заплечную кобуру, аккуратно спустился с крыши по специально выступающим из стены камням, образующим некое подобие лестницы. Под дверьми меня терпеливо ожидала Маня. Гивера притащила вторую собаку: точь-в-точь такую же, как та, что попала под выстрел самострела в хижине и чей труп я завалил камнями неподалеку от хижины. Только на этой собаке не было следов попадания дроби, а вот зато голова отсутствовала напрочь.
    — Добычу притащила? — вздохнув, спросил я у Мани. — Тащи ее отсюда, охотница, а то женского визга не оберешься!
    Маня недоуменно посмотрела на меня: мол, я же для всех старалась! Мясо принесла!
    — Ты сама его жуй, ладно? — попросил я Маню. — А мы пока супом из концентратов обойдемся…
    Маня презрительно фыркнула и с хрустом перекусила собачью лапу. Я даже вздрогнул, потом потер лоб и шагнул в хижину, закрывая за собой дверь. Хотя если гивере захочется внутрь, поспать у меня под боком, то ей прогрызть ржавый металл двери — как мне шоколадкой похрустеть. Она на раз толстые прутья клетки да шебекские полицейские доспехи вскрывала, так что ей эта дверка…
    Размышляя в очередной раз о загадке состава Маниных многорядных зубов, я уселся на ящик за импровизированный стол, слабо освещенный пламенем не гаснущего очага, вытащил дробовик из кобуры, приставил к столу.
    Люська постаралась от души: наверное, половина моих припасов была живописно расставлена на поверхности расстеленного туристического тента, которым сестра, за неимением скатерти, накрыла ящики. Посреди стола даже букет из засохшей местной растительности стоял, воткнутый в консервную банку, обмотанную золотистой фольгой какой-то упаковки.
    — Красиво? — игриво спросила Люська, ставя передо мной миску с супом. — А что там за дверью хрустит?
    — Красиво, — подтвердил я. — Только зачем это все? Суп поедим и — хватит…
    — Для эстетики, — снисходительно объяснила брату-неучу Люська, отвлекшись от звуков, исходящих из-за двери. — Чтобы приятно кушать было. Эх, Леша… ты как все мужики: лишь бы еда была…
    Сама она налила себе суп в широкую консервную банку — у меня в запасенных с Земли вещах второй миски не было, — взяла универсальный туристический нож с раскрытой ложкой…
    — Приятного аппетита.
    — Погоди, — я остановил ее руку с ложкой, — поблагодарить нужно.
    Люська вскинула на меня недоуменные глаза.
    — Кого?
    — Творца. — Я старался спокойно и ясно смотреть на сестру.
    Люська подумала немного, снова взглянула мне в глаза…
    — Давай.
    Я закрыл глаза, взял сестру за руку.
    — Господи… — У меня чуть не сорвался голос от непривычного волнения (я первый раз молился с другим человеком). — Благодарим Тебя за все Твои дела, за заботу и за пищу с кровом. Благодарю Тебя за мою смелую сестру. Спасибо, что вывел нас на Дорогу. Прошу, помоги найти наших друзей в этом мире и благополучно добраться до нашей цели… — я немного помедлил, борясь с самим собой, — …но да будет во всем воля Твоя. Аминь.
    — Аминь, — тихо повторила Люська.
    Я открыл глаза, отпустил Люськину руку.
    — Приятного аппетита, — пожелал я и проглотил первую ложку супа, откусил хлеба…
    В практически полной тишине хижины только моя ложка звякала о тарелку. Я поднял глаза. Сестра как-то странно смотрела на меня, будто первый раз увидела и теперь изучала незнакомого ей человека.
    — Что? — не выдержал я.
    — Знаешь. — Люська как-то по-взрослому была серьезна, словно только что перешагнула юное легкомыслие, и ее мысли потекли совершенно по-новому. — Знаешь, а ведь я только сейчас поняла, что все то, что ты мне говорил до этого: про Дорогу, другие миры, перевозку грузов, различных тварей и прочее, — все это действительно реально, и я по-настоящему нахожусь не на Земле, не на нашей планете…
    Она вздохнула. Я молчал, ожидая продолжения.
    — Это и грустно, и торжественно как-то. — Люська покачала головой, подперла щеку ладонью. — Ты мне расскажешь, что там с тобой происходило, что такое случилось, что ты к Богу стал обращаться? Я знаю, что на войне многие верить начинают, в серьезных ситуациях, в катастрофах… Расскажешь? Нет, можешь не сейчас — потом, когда у тебя настроение будет, ладно?
    Я кивнул, продолжая хлебать суп.
    — Вот и ладно. — Люська снова взяла ложку. — Ой, суп-то так себе: концентрат, он и есть — концентрат… Ты, вообще, продуктов таких набрал неполезных!
    Я облизал ложку, кинул в рот оставшийся кусочек хлеба.
    — Родная, иногда это счастье — иметь вот такой ужин, огонь, крышу над головой и приятного собеседника. Мы настолько забили свою жизнь пустой суетой и гонкой за наживой и признанием своего авторитета, что пытаемся выдумывать себе потребности, в которых, зачастую, не нуждаемся. Люди забыли, насколько важны такие действительно нужные и необходимые понятия, которые и являются основами жизни человека: дружба, взаимопомощь, жертвенность, мир в сердце. Даже слово «Любовь» стало у нас синонимом, а зачастую заменителем выражения «беспорядочные половые связи». Люди потеряли ценность понятий «семья», «семейный очаг», «супружеская верность». Мы разучились ценить простые вещи, без которых человеку иногда так трудно выжить… выжить и остаться при этом человеком.
    Люська сидела, выпрямив спину, строго и внимательно глядя на меня. Чего это она? Или, вернее, — чего это я? Разошелся, прямо проповедовать пошел…
    — Знаешь, — наконец сказала сестра, — мне очень хочется взглянуть на нее.
    — На кого? — не понял я.
    — На ту девушку, что тебя ждет. — Люська погрозила мне пальчиком: — Я чувствую, что многое поменялось в тебе после того, как ты с ней познакомился. Она, наверное, действительно очень хорошая.
    Я пожал плечами, предпочитая не отвечать, хотя образ Илоны тут же встал перед моими глазами. Илонка…
    Темно-зеленые глаза, такие темные, что кажутся, на первый взгляд, карими, копна каштановых волнистых волос, немного вздернутый нос, изящно очерченные полные губы… Она красива, очень красива, но вся эта красота была бы ничем для меня, если бы не скрывала за собой еще большую красоту души.
    Я не знаю, какой силой обладала эта девушка, чтоб вот так, буквально за пару недель, привязать мое сердце к себе, скрепить, подобно диффузии в материалах, так что часть меня теперь с ней, а часть ее дышит где-то у меня внутри. Я был знаком со многими девушками в моем земном, преддорожном прошлом, с некоторыми даже пробовал встречаться: так, словно играя в какую-то игру с общепризнанными правилами и затасканными ходами под псевдоромантическим соусом. Но это все: встречи, прогулки, походы в кафе, гордость перед друзьями за красивую подругу, надежды и обещания, клятвы в любви, ревность — было не то, не настоящее, поддельное. Даже такие милые и романтичные ночи, поцелуи-объятия под луной — все поверхностно, всего лишь игра-заменитель настоящего. Словно пластиковые цветы, или растворимый кофе, или… шашлык из соевого мяса. Илона же была настолько настоящей, что всякая фальшь оказывалась абсолютно неуместной рядом с ней, хоть иногда и оторопь брала от ее непринужденной прямолинейности.
    «Я тебе нравлюсь, — сказала она утверждающе тогда за ужином и добавила после: — Не полезешь ты ко мне — по глазам видно, а в случае чего я сама с тобой справлюсь: я и стреляю неплохо, и в рукопашной за себя постою…»

    — Леш, Алеша! — Голос сестры прервал мои сладостные воспоминания. — Алеш, там за дверью твоя куница что-то шипит…
    Я тряхнул головой, сгоняя неуместные грезы… И вправду: Маня за дверью тихонько шипела, вдобавок царапая лапой дверь. Гивера с дверьми обычно особо не церемонилась: прогрызала достаточную для своего свободного перемещения дыру — и дело с концом. Значит, Маня или вдруг поняла суть человеческого общества, прониклась сознанием понятия «частная собственность», или…
    Или она хочет предупредить меня об опасности.
    Я подхватил дробовик, подскочил к горящему как ни в чем не бывало очагу, накрыл его железным листом. Огонь пыхнул под листом еще пару раз и, выдав напоследок клуб ароматного дыма, затух. Так, теперь — дверь.
    — Сиди тихо, — прошептал я сестре. — Похоже, у нас гости. Может — зверь, может — люди. Лучше бы — зверь. Он хоть не стреляет. К окошкам не подходи, если что — постарайся не кричать, ладно?
    — Леш, — шепнула Люська.
    — Что?
    — Дай и мне оружие.
    Я вздохнул. Вот тебе и сестренка!
    — Нет у меня больше оружия. Если хочешь, можешь консервными банками в неприятеля кидаться. Только не мешай.
    Я подошел к двери. Попытался тихонько открыть ее, дверь тут же радостно взвизгнула, словно щенок, заждавшийся хозяина…
    — Леш, — снова шепнула Люська.
    — Да что тебе?!
    — Ты дурак.
    Я яростно обернулся, чтобы выпалить что-нибудь в ответ сестре, и в этот момент ворох искр мелькнул возле моей щеки.
    Бзаммм! Щеку стегнуло, словно от нее рывком отлепили лейкопластырь. Вот тебе и на! Из снайперки, что ли, стреляют?
    Я нырнул за надежный камень стены, перевел дух. Дверь, после удара пули, осталась закрытой. И в ней было на одну дырку больше: предательски яркая луна ехидно заглянула в свежую пробоину. Незадача: хижина в свете луны как на ладони, стреляй — не хочу.
    — Леш! — панический шепот из темноты хижины.
    — Чего?! Сиди под стеной, не высовывайся!
    Сестра шумно выдохнула. От облегчения, наверное.
    — Ты цел? Это выстрел был?
    — Цел, — проворчал я. — Ржавчиной слегка по щеке царапнуло.
    — Прости меня, Леш.
    Мысли лихорадочно вертелись в моей голове, так что я не сразу понял, что Люська там бормочет.
    — Простишь?
    — За что?
    — За то, что дураком обозвала… — По голосу чувствовалось, что Люська вот-вот заплачет.
    Я помолчал немного, соображая. А ведь правда…
    — Ладно, бравая воительница. Банки приготовила?
    Люська озадаченно замолчала.
    — Наполни несколько банок жидкостью из очага и принеси их мне. Только постарайся не оказываться на одной линии с дверью — можешь попасть под пулю. Идиот какой-то палит на звук…
    Сестра завозилась с банками. Умница. Вот только мне бы еще возможность увидеть, кто же в меня стрелял… или узнать количество поздних гостей. А ведь стоило догадаться, что тот, кто поставил самострел-ловушку, придет проверить результат. Иначе какой смысл в нем: ничего ценного в лачуге не наблюдалось, чтобы оберегать с помощью самострела. А так получается неплохой капкан с приманкой: путник заглядывает на вечный огонек и валится на пол с поврежденной нижней конечностью, а там и охотничек нагрянет, проверить добычу на полезные вещички. Или охотничья ватага…
    Влипли, короче. Вот права Люська: я дурак со стажем! Ладно, протупил так протупил, — нечего волосы из подмышки рвать!
    Я достал из кармана куртки тактические очки, надел их и застегнул куртку наглухо. Мой торс, по крайней мере, был защищен. Ну а в голову попасть ночью… это вам не компьютерная игра, товарищи!
    — Готово, Леш.
    — Значит, так: одну банку давай сюда. Другие оставь при себе, на всякий случай. Как услышишь, что я вскрикну, не паникуй: кричи тоже, чтобы противника обмануть, ясно?
    — Ясно.
    — Я постараюсь выбраться наружу и занять где-нибудь огневую позицию, ты же, если кто-то сунется сюда, окати его из банки и зажги зажигалкой. Вот, возьми, — и я сунул плоскую миниатюрную коробочку сестре в дрожащую ладошку.

Глава 2

    Вот ваш друг, Билли…
Джим Хокинс
    Я, стволом дробовика, стараясь держать его над самым каменным пологи, начал аккуратно приоткрывать дверь. Как только она скрипнула, снова мелькнуло несколько искр и дробовик основательно дернуло. Одновременно в боковые окошки хижины влетели пули, срикошетили от стен, высекая искры. Я непроизвольно вжал голову в плечи. Вот черт! Так и рикошетом продырявить могут! Да и врагов, оказывается, не меньше трех, а то и больше…
    Ладно, нужно было претворять в жизнь мой нехитрый план.
    Я сначала негромко вскрикнул, а после от всей души, со вкусом, завопил. Распахнул дверь и покатился по склону холма, одной рукой прижимая к себе дробовик, другая же, с зажатой в ней банкой, болталась совершенно произвольно. Густая жидкость щедро разбрызгивалась во все стороны, в том числе и на меня. Остановился я, где и хотел: у большого валуна почти в самом конце склона. Другое дело, что приложился я о валун излишне крепко: аж в голове зазвенело, ну да это — всего лишь издержки производства. Главное то, что никто не станет палить в катящееся по склону тело: зачем? Заряды впустую тратить? Конечно, я не тешил себя надеждами, что на меня, оставшегося за валуном, никто больше не станет обращать никакого внимания, — это было бы глупо. Обязательно проверят целостность моего организма и, если она не соответствует меркам моих врагов, дело постараются поправить, проделав во мне пару отверстий… э-э-э… несовместимых с жизнедеятельностью. Только вот кто все же эти мои тайные недоброжелатели?
    Снова раздалось несколько выстрелов. Над головой вжикнула пуля. Остальные заряды были выпущены в сторону хижины. По гивере, что ли, палят? Что ж, надеюсь, Люська не выглядывала в окошко в это время. Иначе… иначе то, что я выбрался на Дорогу, теряет всякий смысл.
    Я осторожно осмотрелся: похоже, ни одна часть моего тела не выглядывала из-за валуна, а это значит… ага, уже идут проверять!
    Шорох ползущего человека можно было бы и не услышать, если бы я не ждал его, насторожив до предела уши, и не зафиксировал, когда коварный недруг столкнул со своего места камушек, и тот радостно застучал вниз по склону, что в этом месте был немного покруче. К счастью, приятели ползущего в это время прекратили канонаду, видимо экономя боеприпасы и дав этим мне возможность определить ползуна. Одно хорошо: могли бы и гранату кинуть, вместо того чтобы собой рисковать. Не кинули. Нет, наверное, у них гранаты. На мое счастье, не иначе. Теперь остается только еще немного подождать, пока ползущий ко мне человек высунется из-за разделявшего нас валуна. А он молодец все-таки: полз так, чтобы валун прикрывал его от возможного огня из хижины.
    Аккуратно повернувшись на спину, я расположил дробовик таким образом, что он лег между коленями, а его ствол оперся о сдвинутые вместе подошвы. Снял с предохранителя… так, а теперь приготовим зажигалку, благо я ношу обычно пару штук в разных карманах, на случай, если одна потеряется — случались со мной в походах подобные казусы…
    Шорох ползущего тела приблизился вплотную, я услышал даже глухое сопение… опля!
    Патлатая голова с широко распахнутыми, хорошо видимыми мне через тактические очки глазами медленно высунулась из-за валуна чуть-чуть выше того места, что я ожидал. Человек постарался сопроводить свою голову стволом кургузого пистолета, чтобы выстрелить как можно быстрее, но все-таки опоздал.
    Бах! Выстрел прозвучал резким и неприятным хлопком, и лицо длинноволосого ползуна разлетелось темной кашей от прямого попадания крупной, согласованной картечи. Такую применяют для охоты на волка. Или на людей, что часто являются еще большими зверьми.
    Выстрелив, я сразу чиркнул зажигалкой, затем бросился в сторону убитого противника, выпал из-за валуна и снова покатился вниз. Пусть разбираются теперь в темноте, кто это катится: подстреленный друг или враг. Темнота, к слову, была уже не совсем полной: когда я оказался внизу холма и врезался в песчаный язык, протянувшийся по каменистой равнине от пустыни, от покинутого мной валуна вверх, к хижине, поднималась, разгораясь, огненная неровная дорожка. Да и чего ей было быть ровной, когда я так махал рукой с банкой? Зато пламя должно было отвлечь от меня внимание, давая мне некоторую фору в действиях…
    Свист, раздавшийся над склоном холма, заставил меня приподнять голову над песчаным гребнем. Сейчас же мелькнуло несколько вспышек, и в мой бок ударила пуля. Другие ушли «в молоко», но и одного попадания мне было за глаза достаточно для легкой паники: в любой момент пуля могла попасть не в защищенный курткой корпус, а в мою буйную головушку… и сотворить еще один безголовый труп. На этот раз — из меня.
    Пришлось перекатиться через гребень и выпалить наугад из дробовика. Похоже, мои неприятели не купились в этот раз, и мое падение их не обмануло. И то уже неплохо, что на склоне пылал огонь, слепя моих не оснащенных, по-видимому, тактическими очками противников.
    Я дозарядил дробовик двумя патронами из патронташа взамен израсходованных. Оружие должно быть максимально готовым к огню. А шесть выстрелов — не четыре. Да еще можно седьмой патрончик прямо в приемник уложить. Вот так-то, дорогие пустынные волки!
    Песок на гребне снова взлетел под ударами пуль — наверное, неприятелям померещилось какое-то движение с моей стороны. Или — что вернее — они отвлекают мое внимание, чтобы их подельник зашел мне незаметно в тыл. Эх, увидеть бы всю картину сверху: кто где прячется, у кого какой ствол…
    Да, мечтать не вредно. По крайней мере, судя по выстрелам, нападающие не кучковались в одном месте, а рассредоточились вокруг холма, прячась во впадинках, за валунами… И чего это они не такие тупые, как NPC[1]в компьютерной игре? Перли бы прямо на выстрелы или выкрикивали какие-нибудь глупые кричалки, чтобы рассекретить свое местоположение. Так нет же, действуют обдуманно, осторожно, за шкуры свои волчьи боятся…
    Я пополз вдоль песчаного языка, уповая лишь на Бога и на пуленепробиваемость плазмозавровой курточки. Да, длинноват все-таки дробовик — ползти неудобно. Его все же следовало укоротить — и ведь думал же над этим! Теперь вот ползи с опаской, чтобы не черпнуть песка дулом. Слава Богу, не нарезной ствол — несколько сухих песчинок для дробового выстрела из гладкого ствола не проблема. Вот если бы я наглухо грязью канал забил…
    Темная фигура выросла передо мной неожиданно. Бах! Пуля ударила меня в грудь. Затвор лязгнул. Бах! Вторая пуля на пару секунд выбила меня из реального мира. Да, бронезащита бронезащитой, но сотрясение тела от прямого попадания — тоже не сахар! Баллистический шок еще никто не отменял, и я это вполне прочувствовал, когда восприятие сдвинулось, руки опаздывали навести дробовик, а темная фигура уже перенесла прицел, чтобы наверняка добить меня в голову.
    Вот тут и появилась Маня.
    Я толком и не успел понять, что же произошло. Фигура надо мной всхрапнула мокро и завалилась в сторону, заливая камень и песок черной, в цветопередаче тактических очков, кровью из рассеченной зубами гиверы шеи. Тупо глядя на откинутую вперед и вбок голову, что каким-то чудом держалась на остатках мышц и связок, — Маня грызанула человека сзади, враз перехватив ему позвоночник, — я еще некоторое время сидел, приходя в себя, и только какое-то чудо помешало остальным нападающим подстрелить меня в этот момент. Потом, опомнившись, я прилег на локти, подозвал гиверу и потрепал ее между ушами. Маня весело блеснула глазенками в свете луны, словно потешаясь над моей нерасторопностью, и я решил послать ее к сидящей в хижине сестре.
    — Иди к Люське, понимаешь? — шепотом пытался втолковать я гивере, подталкивая ее в сторону холма. — Иди, ее охраняй! Люся, Люся, понимаешь, Манька? Иди же!
    Маня недоуменно взглянула на меня, но, тем не менее, потрусила вдоль песчаного языка, то ли действительно поняв приказ, то ли решив продолжить далее свою страшную охоту. Я же, наконец-то заметив несколько полусогнутых силуэтов, приближавшихся ко мне со стороны лунного света, снова пересек, только уже ползком, песчаный язык, желая организовать приятную встречу ночным незнакомцам. Сколько же их тут? Надеюсь, меньше, чем моего сегодняшнего везения…
    «Хреновый из тебя охотник, Леха! — пожурил я себя мысленно, стараясь вжаться в песок. — Если бы не Маня…»
    Действительно, несмотря на месяцы подготовки в центре МТК, действовал я в условиях реального боя куда как позорно. Подставился под выстрелы затаившегося врага, хоть и был оснащен намного лучше, чем он: никаких приборов ночного видения у нападавших замечено не было, они пользовались только лунным светом и тем освещением, что я им устроил, думая, что этим дезориентирую врага, но, похоже, только помог ему, подсветив картину боя. Так что и впредь мне не следовало обольщаться насчет своих тактико-боевых характеристик, а уповать больше на неожиданность и на волю Всевышнего.
    «Господи, — взмолился я мысленно, — только до Люськи их не допусти!»
    Ночные разбойнички, как я решил про себя именовать неприятеля, добрались до трупа своего товарища и через пару секунд разразились целой какофонией хриплых воплей: видимо, им не понравилось состояние их друга. Еще бы, не каждый день людям голову со спины откусывают.
    Я решил, что эти несколько секунд изумления пойдут мне на пользу, и, вскочив на ноги, выпустил три заряда картечи, стараясь перемещаться и приседать, как учили инструкторы. Бах! Бах! Дробовик сильно бьется в руках, один из разбойников падает, что-то вопя и крутясь в песке. Бах! Мимо! Остальные прыснули в стороны, уходя с линии огня, перекатываясь по песку, открывая ответный огонь. Близкие вспышки, даже смягченные очками, сбили меня с толку, и я растерялся, хоть ни одна пуля в меня и не попала. А могла бы: на вершине песчаного гребня, с луной, ясно озарявшей мою фигуру, я представлял собой прекрасную мишень. Видимо, мое эффектное появление все же застало разбойников врасплох. Я упал на колени, сделал еще пару выстрелов, ориентируясь на вспышки, никого, похоже, не зацепил, и тут — хрясь! — в моей голове словно петарда лопнула. Холодный песок ударил по лицу, забил разинутый рот…
    «Все, в голову попали!» — мелькнула паническая мысль, хотя при таком попадании вряд ли в голове остались бы хоть какие-то мысли. Да и самой головы, скорее всего, уже не было бы…
    Не успел я попытаться сделать хоть какое-то движение, как на мою спину навалилась неимоверная тяжесть, и у меня почему-то возникла ассоциация с медведем, хотя какие медведи в этих песках! Правую руку немилосердно заломили за спину, выкручивая из ладони рукоять дробовика, которую я так и не выпустил при падении. Гортанный голос что-то прокричал над головой, и я, через вспышки, мерцающие в мозгу, понял, что меня просто кто-то сбил с ног, подкравшись сзади, так же как и Маня пару минут назад.
    Я наивно недооценил разбойничков: они перестраховались, предусмотрительно пустив в обход одного или нескольких человек. Теперь мне ничего больше не оставалось, как лежать рожей в песке, изо всех сил стараясь, чтобы он не проник в глотку. Лежал я так недолго: мне завернули вторую руку за спину, туго связали ее с правой, затем протащили по песку, снова перевалив через гребень песчаного языка, перевернули на спину и угостили сильнейшим ударом под дых, видимо для того, чтобы я выхаркнул забивший рот песок. Заботливые, однако…
    Когда я перевел дыхание и немного развернулся из той позы эмбриона, что принял после удара, несколько рук дернули меня вверх, усаживая на песке. Тактические очки с головы сорвали, попутно выдрав порядочный клок волос. Кто-то из разбойников зажег небольшой масляный фонарь и поднес его сначала к моему носу, затем к пропитанному кровью песку, на котором лежал его практически обезглавленный товарищ. Меня что-то спросили, затем дали затрещину, когда я покачал головой в ответ…
    — Как ты это сделал? — прозвучал вопрос уже на межмировом.
    Я, щурясь и вжимая голову в плечи в ожидании очередной затрещины, только сплюнул мокрый песок в ответ. Ну не рассказывать же им про Маню? Где, кстати, она, когда она мне так нужна?
    Вторая затрещина не заставила себя ждать. А за ней — и третья… Кто-то из стоящих надо мной людей от души сунул мне чем-то твердым — похоже, прикладом ружья — в бок, и я снова повалился в песок, больше от обиды, чем от удара: куртка все же неплохо справлялась с функциями защиты организма. Главное, что я немного рассмотрел своих обидчиков. Разбойничков оказалось всего четверо, считая того, которого я зацепил выстрелами из дробовика. Теперь этот подстреленный туго перетягивал ногу тряпкой и угрюмо зыркал на меня из-под насупленных бровей. Не сомневаюсь, что он с превеликим удовольствием перерезал бы мне глотку, если бы остальным не была нужна информация от меня. Так, ну что ж, будем считать, хоть от этого мне сейчас и не легче, что врагов у меня «трое с половиной», если только другие не прятались где-нибудь неподалеку. Или — не штурмовали в это время хижину на склоне холма.
    Я даже заскрипел зубами — песок во рту этому весьма способствовал — от вспышки горькой ярости при мысли о том, что сейчас, возможно, какой-то тощий узколицый оборванец (именно такого вида были взявшие меня в плен разбойнички) повалил на каменный пол мою сестру и стягивает с нее шорты…
    Моя отчаянная попытка вырваться ни к чему не привела — я просто еще раз получил прикладом какого-то архаичного ружья под дых, после чего немного похватал воздух ртом, а когда отдышался, принялся звать Маню. Я издал всего несколько криков, после чего грязная ладонь зажала мой рот, и один из разбойничков прошипел мне на ухо на межмировом:
    — Демона своего зовешь? Не успеет он прийти на помощь — мы тебя раньше кончим, ясно?
    Я горько покивал головой, после чего рука оставила мой многострадальный рот, и я успел еще раз позвать Маню, прежде чем мне между зубами воткнули вонючую тряпку, что чуть было не вызвало у меня приступа рвоты.
    — Твой демон не придет, — продолжал шипеть мне в ухо разбойничек. — У нас против демонов амулеты сильные… Лучше крикни своим, чтобы не пытались сопротивляться, иначе мы тебе уши обрежем, а потом и нос и губы…
    На слове «губы» он вдруг шумно выдохнул, что, как мне показалось, выдавало его извращенческую сущность, а затем мирно уткнулся лицом в мою шею, наваливаясь, вдобавок, всем телом.
    «Блин, педик какой-то пустынный!» — мелькнула паническая мысль, но падение еще двух тел слева и справа разом повернуло мое мнение в другую сторону.
    Оставшийся разбойничек покрутился немного на месте, зыркая наполненными ужасом глазами через снятые с меня тактические очки и выставив ствол моего дробовика, так что я даже испугался, что он ненароком с испугу и меня пристрелит. Не пристрелил. Разбойничек на секунду перестал вертеться, замер, пытаясь рассмотреть что-то, невидимое мне. Затем, очевидно о чем-то догадавшись, погасил фонарь, валяющийся рядом и освещающий скудным светом лежавшие трупы. После чего, уже просто при лунном сиянии, он дернулся всем телом вперед и упал на фонарь ничком, словно желая погасить его наверняка.
    Я было тоже прилег, чтобы не быть одному в поле воином и не искушать невидимого стрелка, но, подумав немного, решил, что если меня до сих пор не подстрелили, то и вряд ли подстрелят в ближайшее время, а своего спасителя лучше встретить гордо и прямо… стоя на коленях. Меня еще немного смущал вонючий кляп, торчащий изо рта, но уж с этим я не мог ничего поделать: руки-то были по-прежнему связаны за спиной…
    На вершине залитого голубоватым лунным светом бархана, метрах в двухстах от меня, появились две фигуры. Одна из них — сутуловатая и нескладно-длинная, была выше другой как минимум на голову и двигалась странной припрыгивающей походкой — это по песку-то! Другой силуэт, хоть и был пониже первого, с избытком компенсировал это шириной плеч и длинным стволом в мощных руках. Неизвестные неторопливо двигались в мою сторону, словно они были уверены, что я никуда не убегу. Я тоже был в этом уверен, так как немного увяз коленями в песке, да и бегать со связанными за спиной руками как-то неловко. Мне оставалось изо всех сил работать языком, чтобы вытолкнуть ненавистный вонючий кляп. Фигуры подошли ко мне на расстояние метров в двадцать и остановились.
    — Смотри-ка, — насмешливо сказала более длинная, — а этот еще дышит… я же говорил, что ты, хоть по одному, промажешь!
    Плечистая фигура молча пожала плечами. Длинная протянула руку с пистолетом и выстрелила в одно из лежащих на песке тел. Тело никак не отреагировало, но звук выстрела хлестнул меня по ушам как бичом, заставив снова вжать голову в плечи.
    — А вон тот, на коленях, так вообще — живой! — деловито-радостно сообщила длинная фигура. — Ты его застрелишь или предоставишь мне опять за тебя все доделывать?
    Я замотал головой и замычал сквозь кляп так, что чуть сам не оглох.
    — Бедный… — сопереживающе протянул обладатель пистолета, — да он раненый совсем, мучается, бедняга! Нужно ему помочь… — И он снова поднял свой пистолет.
    Кляп вонючей кометой вылетел из моего рта. От волнения я практически потерял голос и умудрился выдавить из себя только слабый сип.
    — Связки повреждены, — сокрушенно кивнул длинный. — Сейчас, приятель, сейчас станет легче…
    — Ну хвачичь! — недовольно проворчал широкоплечий и, закинув за спину длинный ствол, что оказался при ближайшем рассмотрении снайперским комплексом, подошел ко мне.
    — Чыши равномерно, не чергайся, сейчас я чебя развяжу!
    — Имар, — просипел я, наклоняясь вперед, чтобы облегчить доступ к моим связанным кистям. — Имар, скажи Саньку, чтобы бежал подальше, иначе я этого шутника сейчас придушу!
    — Глюпые шучки, — бурчал Имар, перерезая веревку. — Я говорил ему, что это глюпо, а он: «Давай прикольнемся, давай прикольнемся…» Вон — лишний пачрон на чруп впусчую израсхочовал!
    Санек отбежал от нас на безопасное расстояние и оттуда махал руками как мельница.
    — Лех, ну ты не обижайся, ведь смешно было, когда ты мычал в свою тряпочку и зенками на нас сверкал! Ну сам же со смехом вспоминать будешь!
    Имар протянул мне флягу с водой. Я прополоскал горло от остатков песка и жадно сделал несколько глотков. Половина воды пролилась мимо, так как меня начала бить крупная дрожь — компенсация за чрезмерное напряжение.
    — Я вспомню, — вновь обретя голос, пообещал я. — Я тебе так вспомню, клоун доморощенный! Я Мане скажу, чтобы она тебе пипиську откусила, вот тогда и похихикаешь тоненько!!!
    Санек, почувствовав, что я раскален добела, отбежал еще на пару десятков шагов.
    — Ну прости! — крикнул он оттуда. — Ну пошутил неудачно, ну дурак… Но Маню-то зачем?!
    — Чы один? — спросил у меня Имар, видимо желая перевести тему. — Один приехаль?
    — Нет, — мрачно пробормотал я. — С сестрой, она там…
    Имар помог мне подняться на ноги, и я, заботливо поддерживаемый им, поковылял к холму.
    — Погоди, Имар, нужно очки забрать. — Я нагнулся к лежащему на фонаре разбойничку.
    — Не надо, — смущенно пробормотал здоровяк. — Я ему глаз просчрелил, очки испорчились… Возьми мои.
    Он снял со лба очки и протянул мне. Модель была незнакомой, но тоже ничего, даже покрасивей, чем та, что была у меня прежде, разве что немного массивнее, да какие-то рожки выдавались вперед от места крепления дужки-оголовья…
    — Всех перебили? — спросил я у Имара.
    — Всех, — ответил он мрачно. — Их всего шесчь было… неч, семь. Мы всех, пока сюда подбирались, высмочрели. Да их в банде раньше было около десячи. Чроих я на днях засчрелил…
    — Эй, клоун! Беги к хижине на холме, шапито недобитый! — крикнул я Саньку, переминающемуся в тридцати метрах от нас. — Там моя сестра, Людмила, понял? Скажи ей, что со мной все в порядке, что ты — Санек. Я ей о тебе рассказывал. Да вежливо с ней, без тупых шуток!
    — Сестра?! — пискнул Санек. — Бегу, я мигом!
    И вихляющим бегом долговязый штурман кинулся к холму.
    — Скажи мне, Имар, — с надрывом спросил я у чернокожего здоровяка, — зачем ты этого придурка из города тогда вытащил? Ведь это же стихийное бедствие в телесной упаковке! Стой, дробовик нужно забрать!
    Имар хмыкнул и, засунув дробовик мне в заплечную кобуру, подхватил меня под руку, потащил к холму.
    — Наверное, почому, что чи сам без него отчуда не ушел бы, — сказал он, подумав. — А без вас — я.
    — Разумно, — покорно согласился я. — Ну ладно, хватит меня тащить, как раненого из боя, — сам пойду!
    Я оправил куртку, передвинул немного портупею с дробовиком и надел тактические очки. Пустыня враз изменилась, просветлев практически как днем, при этом особо не теряя в цвете, не став черно-желтой, как это было в моих старых очках. Все линии стали подчеркнуто четкими, а силуэт бегущего Санька подсветился красным, рядом замелькали крохотные циферки, какие-то меры длины…
    — Это что за прибор, Имар? — спросил я ошарашенно. — Типа боевого шебекского шлема?
    — Снайперский варианч, — серьезно пояснил здоровяк, блеснув глазами. — Я в свое время за них дорого заплачил. Чы почренируйся, чам много функций полезных, пригодичся…
    — Слушай, они же тебе нужнее будут, ты же стрелять умеешь намного лучше, чем я…
    Имар остановился, посмотрел мне в глаза, сдвинул брови, став похожим на Лоуренса Фишборна и Дензела Вашингтона одновременно.
    — А мне надоело счрелячь в людей. И эчих, что напали на чебя, я убил по необходимосчи — из-за чого, что являюсь чвоим должником. Чак что осчавь очки себе.
    Имар сделал паузу, наверное, чтобы я прочувствовал величие момента, и абсолютно серьезно продолжил:
    — Да у меня еще одни есчь. Чам, в чранспорче.
    — Люсенька, — послышался с холма голос Санька, — открывай двери…
    — Транспорт недалеко? — встрепенулся я. — А как Данилыч? А…
    Громкий крик, раздавшийся с холма, перебил мои вопросы. Я глянул в сторону хижины, прищурил глаза — очки услужливо увеличили изображение — и увидел Санька, яростно отряхивающегося от чего-то возле двери в хижину. Из двери снова чем-то плеснули, окатив Санька с ног до головы, и тут только я понял, что сестренка строго и тщательно исполняет мои инструкции.
    — Саня, беги!!! — завопил я, подпрыгивая и маша руками. — Люська, не нужно! Это Санек! Беги, Саня!!! Имар, она его горючкой облила! Люся, не надо!!!
    Санек, видимо расслышав мои слова или что-то рассмотрев в глубине хижины, кинулся вниз по склону холма. Тотчас же возле дверей что-то вспыхнуло, и струя огня помчалась вниз, вдогонку Саньку. Сестренка обильно окатила Санька горючей жидкостью, и та, стекая с него на бегу, оставляла достаточную дорожку, чтобы пламя преследовало незадачливого штурмана. Имар уже бежал к холму, подавая мне пример, и я рванул за ним, уже с ужасом ожидая, что вот-вот раздастся вопль заживо горящего человека. В этот момент Санек оглянулся, взвизгнул, узрев стремительно преследующую его огненную змею, словно выползавшую из дверей хижины, споткнулся на бегу и покатился кубарем, практически повторив пройденный ранее мной путь. Только вот валун, прежде остановивший меня, он благополучно миновал и с криком «Мама!» слетел по ставшему более крутым склону прямо в песчаный язык. Имар подоспел к нему вовремя — до того, как Санька успело догнать пламя, — и тут же стал закидывать песком. Я подбежал вторым и потащил долговязого штурмана дальше, стараясь также поднимать ногами побольше песка, зашвыривая его на безвольно едущего на спине Санька. Наконец Санек сам пополз на карачках, кашляя и чихая, бормоча что-то между откашливаниями.
    — Все вы, Мызины, ненормальные, — расслышал я. — Больные на всю голову, не иначе!
    — Да ладно, Сань, — постарался я его утешить, высыпая полные ладони песка на Санькину голову. — Она же не специально, она же думала — ты насильничать ее пришел. Успокойся, отдышись…сам потом со смехом вспоминать будешь…
    Санек уселся на задницу, подобный песчаной статуе, попытался обтереть плотно облепившую лицо грязь… и прямо подпрыгнул в воздух, схватившись за промежность.
    — Леха! Убери ее!!!
    Я недоуменно оглянулся и увидел Маню, неспешной трусцой бегущую в нашем направлении.

    Солнечный луч нагло царапал щеку. Я с трудом разлепил глаза и попытался принять вертикальное положение. Голова этого явно не хотела: сопротивлялась, наливаясь тяжестью, навязывала мысли о том, что нужно основательно отдохнуть для дальнейшего продвижения вперед, для того чтобы я был полноценным, приносящим пользу членом общества, а иначе…
    Я мысленно пообещал голове, что при первой же возможности дам ей как следует отоспаться, и, пока она обсасывала это обещание, поспешил сесть, а затем и встать, разминая попытавшееся было подыгрывать голове тело. Пусть знают — я хозяин своей голове!
    Утро было сухим и жарким. Солнечные лучики, прорываясь через окошки и многочисленные дыры и щели в дверях, чертили яркие векторы в золотой карусели пылинок. Санек, посапывающий носом за очагом, был все так же перепачкан горючей жидкостью и прилипшим песком. Сомневаюсь, что, за недостатком воды и прочих растворителей, он очистится от всего этого в ближайшее время…
    Переступив через спящих на моем одеяле Люську и Маню, я умудрился практически беззвучно открыть дверь и выйти из хижины. Вот, блин, ты бы так тихо открывалась ночью! Снаружи меня встретило прямо давящее жаром, хоть и висевшее совсем невысоко над горизонтом, солнце и сидящий на камне рядом с дверью Имар.
    — Доброе утро! — поприветствовал я его, прикидывая, с какой стороны хижины мне лучше оросить серые, уже раскаленные солнцем камни. — Тут вообще нормальная умеренная температура бывает?
    Имар пожал плечами, снял с коленей снайперку, поставил к стене, сладко потянулся.
    — Я не был никогда в подобных месчах. — Он встал, потер массивной пятерней покрасневшие глаза.
    — Ты не спал ночью? — спросил я, пристыженный догадкой. — Разбудил бы меня на смену…
    Имар махнул рукой, взял снайперский комплекс и пошел в лачугу, откуда через несколько секунд раздалось недовольное сонное бормотание Санька.
    Я обогнул лачугу кругом и наконец опорожнил мочевой пузырь. Странно устроен человек: стоит такая жара, а организм драгоценную влагу так расточительно расходует! Нет чтобы через пот вывести, для охлаждения тела…
    Вернувшись обратно на площадку перед дверью, я нос к носу столкнулся с вышатнувшимся из лачуги Саньком. Выглядел штурман куда как скверно, и его жалкая, перепачканная физиономия оповещала, казалось, весь свет о невыносимых страданиях своего носителя. Носитель физиономии что-то буркнул мне и уковылял за лачугу, то и дело вздрагивая и постанывая при движении: похоже, что стремительный спуск в стиле «кубарем» не прошел для него так безнаказанно, как для меня. Впрочем, я тоже явно ощущал на своем теле летопись вчерашних событий: ребра и голова ощутимо ныли, щека была расцарапана отбитой пулей ржавчиной, а на животе… Я поднял футболку и поцокал языком: в области солнечного сплетения красовался восхитительными красками — от тускло-желтой, через зеленую, до чуть ли не ультрафиолетовой — великолепный синячище. Это был след отприкладногогостеприимства дорогих и ныне покойных разбойничков.
    — Леша! — ахнул Люськин голос.
    Сестра, как оказалось, выглядывала из дверного проема, и ее глаза были налиты самым настоящим ужасом.
    — Это нужно немедленно обработать! — Люська бесцеремонно задрала на мне футболку и принялась обследовать кровоподтек. — Тебе же в таком состоянии лежать нужно! О, господи, да у тебя на голове кожа рассечена, а щеку ты свою видел?!
    — Люсь, про щеку ты еще вчера все уши прожужжала. Не умру я! От такого не умирают… — я покривился, когда пальчики сестры немного нажали на брюшину, — но и добивать не нужно!
    Из лачуги вышел Имар со снайперкой за плечами и моим дробовиком в руках.
    — Нужно пойчи обыскать, — сказал он мне. — А чо жарко, завоня…
    Он запнулся, увидев мои страшные глаза.
    — Кого обыскать? — спросила подозрительно Люська.
    Вчера ночью, когда все успокоилось и Санек стянул с себя пропитанную местным аналогом нефти и потяжелевшую от нескольких килограммов песка одежду, я рассказал сестре наспех сочиненную байку о напуганных нашим смелым отпором и бежавших разбойниках. Причем в это же время Имар оттаскивал подальше тело того несчастного, чья голова попала под мой выстрел возле валуна, внизу склона.
    — Местность, — ответил я, забирая у Имара дробовик и подталкивая его от сестры. — Мы там вчера где-то дикую собаку подстрелили, вот хотим закопать ее, пока не завонялась…

    — А почему прямо не сказачь? — недоуменно спросил Имар, когда мы спускались вниз по склону. — Пусчь знаечь, что ее как нужно защищали!
    — Она покойников до смерти боится, — сказал я. — Да еще узнает, что их семь штук, да еще и мы виноваты в их упокоении… Переживать станет, плакать. Нам это нужно?
    — Совсем не нужно, — согласился Имар и тут же значительно добавил: — Она насчоящая женщина, Алексей.
    Я недоуменно посмотрел на него.
    — Она не чакая, как наши женщины, что забыли, как ими бычь, — пояснил Имар. — Она, наверное, даже оружия в руках не держала…
    — Не держала, — подтвердил я. — Кроме скалки и сковородки.
    — Насчоящая женщина… — мечтательно протянул Имар и замолчал надолго.
    Я похмыкал про себя и, следуя за Имаром, принялся рассуждать над событиями вчерашнего дня. Выводы из моих рассуждений были самые неутешительные: я был полностью не готов к опасностям Дороги. И дело даже не в том, что я умудрился попасть в лапы ночным разбойничкам и выжил только благодаря вмешательству сначала Мани, а затем и Имара. Нет, больше я был расстроен тем, что, придя в лачугу и обняв плачущую от переживаний сестру, я практически сразу отключился и благополучно проспал до самого утра, не позаботившись о ночной охране. Эту функцию добровольно взял на себя Имар, и мне было невыразимо стыдно перед этим человеком, которого я так мало знал и который, тем не менее, спас мне и Люське жизнь, а после всю ночь просидел не смыкая глаз, охраняя наш сон. Не клеилось это как-то к образу чернокожего партизана-отморозка, люто ненавидевшего представителей белой расы. Не срасталось как-то…
    Мы подошли к тому месту, где лежали трупы подстреленных Имаром разбойников. Запаха пока не было, но я с брезгливостью приблизился к телам. Все-таки есть, остается в нас, людях, какое-то особенное отношение к трупам: вроде и понимаешь, что мертвец тебе никакого вреда не причинит, и все же какой-то скрытый страх перед покойником шевелится где-то внутри, напрягает нервную систему… Виной ли этому многочисленные киноновеллы о ходячих мертвецах? Вряд ли. Страх перед покойниками живет в нас, независимо от его веры или убеждений, и страх этот, скорее всего, от того, что мертвый человек —неправильныйчеловек. Не должно быть такого, не запланировано Тем, Кто творил людей по образу и по подобию Своему, чтобы дух человеческий покидал телесную оболочку. А если оболочка после смерти и начнет двигаться, то это означает, скорее всего, что вместо ушедшего духа в нее вселился кто-то другой, злой, ненавидящий остальных, живых людей…
    — Их оружие нам не подойдечь, — прервал течение моих рассуждений Имар. — Видишь, какой хлам? — Он протянул мне какую-то древнюю фузею, чуть ли не с кремневым замком.
    Я прошелся от трупа к трупу. Действительно, ночные налетчики были вооружены кое-как — жалкими ржавыми стволами и кривыми тесаками, от вида которых у меня кишки подтянулись: не хотел бы я получить такую железяку в пузо. Только возле одного разбойничка — загорелого, узколицего, с жидко-козлиной седоватой бородкой, одетого чуть получше остальных, — лежала практически новенькая трехлинейная винтовка Мосина, а на бедре красовался револьвер, кажется, системы «наган», в потертой кожаной кобуре на офицерской портупее. Такие портупеи я видел только в старых фильмах про революцию. Этому разбойнику еще бы чалму на голову или — кепку с красной звездой, и был бы — вылитый персонаж «Белого солнца пустыни». Но вместо чалмы на голове бандита красовалась замасленная бейсболка с эмблемой «Скании». Вот черт, это же Данилыча кепка!
    — Имар! — Я указал на находку. — Что это?
    — А, воч она и нашлась! — Имар снял кепку с головы мертвеца, отряхнул ее от песка и пыли. — У Данилыча ее в поселке украли несколько дней назад. Переживал сильно…
    — Здесь есть поселок? — спросил я. — Далеко? И где, вообще, Данилыч и транспорт? Вы вчера ничего вразумительного так и не сказали, все спать завалились…
    Имар махнул рукой по направлению горной гряды:
    — Там поселок, четверчь дня идчи надо. Чам и Данилыч нас ждеч, там и транспорч, чодько он поломан пока, не уедешь никуда. Зачо есчь вода и зарабочачь можно, и почорговачь… Чолько вочь разбойники нападали иногда. У них целая сисчема ловушек вокруг была, чтобы пучников ловичь, ну иногда и на город нападали… Чеперь не нападуч, — добавил он многозначительно. — Данилыч обещал: за несколько дней починич чранспорч.
    — Имар, — спросил я совсем обескураженно, — а вы сколько здесь? Что-то не похоже, что особо долго: одежда на тебе и Саньке как новая, оружие не пользованное. Вы ведь недавно сюда приехали? Да брось ты кепку — она же выстрелом продырявлена, да и не будет Данилыч кепку с трупа носить! Сколько вы меня ждете?
    — Чечыре дня, — сказал, подумав, Имар.
    — Странно, — продолжал размышлять я, — а Данилыч передал, что вы постараетесь сюда как можно быстрее добраться, чтобы меня поджидать… Я так переживал, что вы столько меня ждете, а вы — «четыре дня». Где же вы больше полугода болтались?
    Имар, обыскивавший поясную сумку на одном из разбойничков, поднял голову. В его черных глазах-маслинах я увидел легкое недоумение.
    — Полгода? Полгода… Эчо сколько дней?
    — Ну дней сто восемьдесят где-то, — принялся объяснять я. — Только не таких коротких, как на Аканэ, понимаешь? Раза в два длиннее.
    Имар теперь уже не отрываясь смотрел на меня.
    — Какие счо восемдесяч? — проговорил он. — Мы сюда через два дня, как с Аканэ выбрались, попали. Всего где-чо пячь-шесчь суток, как из города выбрались. Чого города, на Аканэ… эй, чы куда?!
    Я побрел в сторону, немного пошатываясь от неожиданной догадки. «Время относительно», — сказал Альберт Эйнштейн. Он был умный мужик, и я его уважал, хоть особенно и не вникал в хитросплетения его теорий…
    И вот теперь столкнулся с реализацией теории относительности на практике. Чаушев, Чаушев, ты же говорил мне об этом! И я нос к носу встречался с человеком из прошлого, а теперь…
    А теперь сам рискую им стать.

Глава 3

    Что за прелесть этот дядюшка!
Наташа Ростова
    — Пойми, ведь это еще ничего не означает, — втолковывал Санек. — Нельзя по единичному случаю говорить, что все мужики — козлы! Есть разные люди, различные обстоятельства… вот, Дорога, к примеру…
    — Вы, Александр, философ, — с еле заметной усмешкой отвечала Люська, разливая чай по металлическим кружкам и консервным банкам. — Вас послушать, так в этом мире все настолько относительно, что любой поступок можно оправдать…
    Относительно! Это слово вертелось у меня в мозгу, не давая покоя, изводя надоедливой мухой. Я и чай, так любимый мной напиток, пил без удовольствия, хотя можно было бы еще сослаться на высокую температуру воздуха, при которой был бы более уместным холодный коктейльчик. Хотя пьют же узбеки и казахи горячий чай в жару…
    Так, жару — побоку. Важнее понять, какое временное соотношение имеет этот мир с Землей. Если учесть, что ребята ждут меня три-четыре дня в этом мире, а я провел на Земле…
    Так, с конца марта до начала мая меня мурыжили в госпитале и трибунале, почти весь май и до начала октября — подготовка в центре МТК. Практически весь октябрь я проболтался без дела, распуская сопли в невеселых думах и хныча от тоски по Илоне и Дороге… пару ноябрьских недель поисков Проезда в Крыму… получается всего чуть больше семи с половиной месяцев…
    Я зачертил запасливо сохраненным в кармане куртки автоматическим карандашом на поверхности картонной коробки из-под овсяных хлопьев. Выходило, что я на Земле пробыл примерно двести двадцать пять дней, если считать по тридцать дней в месяце. Будем считать, что меня ждут здесь не четверо, а трое суток (один день вычитается, так как я тоже уже его здесь провел), и получается, что на каждый здешний день выходит семьдесят пять, а то и более земных…
    Семьдесят пять! Меня аж холодным потом прошибло, несмотря на местную жару и горячий, никак не желающий остывать чай. Каждый день, проведенный здесь, означает, что в других мирах, где время течет с соизмеримой земной скоростью, проходит больше чем два месяца! Неудивительно, что Чаушев так хорошо сохранился со времен Октябрьской революции: он-то здесь немало времени провел.
    В вихре обуревавших меня эмоций я чуть не сорвался вычислять, сколько же времени должен был он тут прожить, совершенно забывая поправку на возраст и другие препятствия в этих вычислениях, но вовремя остановил себя, отставил пачку хлопьев в сторону…
    — Случилось что-то, Леш? — встревоженно спросила Люська.
    Сестра, оказывается, уже какое-то время стояла рядом со мной и наблюдала. Я промолчал, отметив, что Имар также пристально смотрит на меня из-под насупленных бровей. Догадался или нет?
    — И правда, побледнел чего-то… Чего это ты там начеркал? — беззаботно спросил Санек и потянулся за коробкой хлопьев. — Вычисления какие-то…
    Я выхватил у него коробку и, вытряхнув из нее на стол целлофановый пакет с хлопьями, оторвал кусок картона, на которым подсчитал соотношение времени, сунул в карман…
    — Нам нужно немедленно выдвигаться, — сказал я, не желая пока делиться своими выводами, пока не поговорю с Данилычем. — Каждая минута дорога.
    — Ты торнадо какой поджидаешь? — немного обеспокоился Санек. — Ты чего там подсчитывал?!
    — Переговорю с Данилычем — скажу, — бросил я, складывая остатки припасов в сумку. — Имар, доберемся по полуденной жаре?
    Имар промолчал. Я поднял голову и увидел, что все — Люська, Имар, Санек — замерли на месте и буквально буравят меня взглядом.
    — Леш, ты скажи, что такого случилось? — жалобно взмолилась сестра. — Ты же понимаешь, что неизвестная опасность хуже известной! Я же изведусь вся, пока не узнаю, надумаю такого…
    — И правда, Леха, — поддержал ее Санек, — ты бы объяснил, что там надумал… Имеем право знать все-таки!
    — Да нет никакой опасности! — отрезал я. — Сроки горят. Нам в Новый Свет нужно кое-что доставить, а я только сейчас понял, что опаздываем…
    Самое главное, что я практически не соврал при всем этом. На самом деле, в контракте, подписанном с Чаушевым, не были указаны временные рамки, просто капитан намекнул мне, что дело достаточно срочное, и Новому Свету ой как нужен тот самый товар, что так трудно достать на всем пространстве Дороги.
    Ее осколки.
    Санек махнул рукой:
    — Бли-ин, а я-то думал невесть что! Хотя сроки — тоже аргумент! — Он помялся, а потом обеспокоенно спросил: — Оплату снизят?
    — Снизят, снизят, — пробормотал я, устраивая сумку на мотороллер, что невинно пристроился в углу хибарки. — Еще как снизят!
    — Так чего же стоим! — Санек заметался по хибарке, больше мешая, чем делая, потом вообще встал посредине, словно ожидая остальных, после чего Люська выгнала его вместе с постоянно попадающейся под ноги Маней наружу.
    — Неудобный он какой-то, — тихонько пожаловалась она мне на штурмана, когда я с Имаром выкатил мотороллер наружу и вернулся в хижину за курткой и дробовиком. — Занимает собой все… все пространство жизни! И устаешь от него, словно двойную нагрузку несешь… Балаболит, несет все подряд с умным видом — у меня даже виски заломило!
    — Ну так и скажи ему, — улыбнувшись, сказал я. — Про неудобство и про виски. Он-то к тебе, как мне кажется, неравнодушен… А, сестренка?
    — Лешка, не начинай, — рыкнула Люська. — Мне его внимание, как… как…
    Я засунул дробовик в кобуру за плечом и обнял сестру.
    — Пойдем, родная. Обещаю, что заступлюсь за тебя.
    — Да я и сама за себя заступлюсь! — огрызнулась Люська и тут же чмокнула меня в щеку. — Прости, рассердил он меня чего-то…

    Пустыня пылала жаром. Вся серая каменная равнина раскалилась подобно тефлоновой сковородке, и я уже пару часов как ощущал себя поджариваемой сосиской. Люська, сидевшая сзади меня, ехала молча, но я ощущал, что она тоже страдает. Не страдала, похоже, одна только Маня, что, как и вчера, мирно спала, свернувшись на сумке у меня между ногами. Гивера, по-видимому, задалась целью выспаться на месяцы вперед, что как раз и было весьма возможным, учитывая соотношение времени этого мира с остальными.
    Я не знал, сколько еще оставалось до горной гряды, к которой мы направлялись, но ясно было, что еще немало. Путь нам обозначали более светлые камни, поставленные друг на друга, образующие этакую редкую светлую цепочку в серой пустыне с расстоянием около ста — ста пятидесяти метров между «звеньями». Кто-то заботливо проложил эти указующие вехи, иначе никаким другим образом присутствие какого-либо торного пути в этой пекельной серости определить было бы невозможно.
    Не могу сказать, что мы быстро перемещались: Имар с Саньком шли пешком, и мне приходилось ехать на минимальных оборотах, чтобы они не отстали. Впрочем, с какой скоростью мы ни двигались бы, для меня все было бы медленно: больше двух земных месяцев за местный день! Сумасшедший бег времени вызывал оторопь и угнетал своей непоправимостью. Время не остановить — это я понимал всегда, но такое ускорение меня просто приводило в ужас. В голове все время вертелась мысль о том, что пять дней пребывания здесь — это год на Гее…
    А там меня ждет Илона. И ждет уже больше полугода. И еще вокруг нее увивается ненавистный мне Жан! А я должен был вернуться максимум через пару месяцев…
    — Слушай, Сань, — обратился я к штурману, уныло плетущемуся рядом с мотороллером в красной футболке-безрукавке с разводами соли на спине и моих спортивных штанах, что натянул вместо испорченных горючей жидкостью джинсов.
    Мои штаны были явно коротковаты ему, и он имел довольно забавный вид, шагая оригинальной прыгающей походкой, мелькая бледными, незагорелыми щиколотками над замызганными кроссовками. Свой небольшой рюкзачок вместе с автоматическим пистолетом и трехлитровой баклагой с водой он еще в начале пути приторочил поверх канистр с бензином и весь путь по относительно ровной равнине проделал, опираясь рукой о багажник мотороллера. При этом он нацепил на себя настолько страдающую мину, что наивная и сердобольная Люська даже предложила мне шепотом, чтобы он проехался пассажиром, а она тем временем размяла ноги…
    — Слушай, Сань, может, имеет смысл нам с Людмилой поехать вперед и вернуться за вами на «Скании»?
    Санек снял замызганную бейсболку и вытер со лба пот, покосился на Люську, сделал «умное лицо»…
    — Я же объяснял: горючего нет, — снисходительно бросил он. — Этот двигатель, что нам на Шебеке поставили, работать отказывается. И там, наверное, свои халтурщики! Ну а родной движок «Скании» не хочет работать, так как с него привод перекинут на шебекский…
    — И откуда ты так в машинах разбираешься? — ехидно спросил я, непроизвольно раздражаясь от вида его задумчиво-мудрой в этот момент физиономии.
    — Да ведь ясно же! — недоуменно откликнулся Санек, но тут же испугался подвоха с моей стороны и поспешно добавил: — Данилыч тоже так утверждает…
    Я хмыкнул и аккуратно обогнул одинокий валун, попавшийся на дороге. Санек был вынужден отпустить багажник, и я подъехал к невозмутимо топающему по пустыне Имару. Пионец (по-другому я не знаю, как его и именовать — ну не «аканэвец» же?) шел в легкой свободной бежевой рубахе с широкими рукавами и просторных темно-синих штанах, утыканных многочисленными объемистыми карманами. Его пояс также состоял из многочисленных карманов-сумок, набитых различным добром. Снайперский комплекс он нес на плече, словно не желая повесить его на ремне за спину. Повязав светлым куском материи голову, Имар напоминал теперь какого-то пирата, и отросшая небольшая борода только усиливала это сходство. Если бы я не знал его немного, то скорее принял бы пионца за разбойника, чем тех бедолаг, что пострадали от его стрельбы.
    Несмотря на жару, Имар легко шел по пустыне, не испытывая, по-видимому, никакого дискомфорта. Я еще вчера обратил внимание на его обувь: на ногах Имара, вместо тяжелых ботинок, что он носил на Пионе, красовались легкие сандалии, пошитые из кожи. Произведение местной обувной промышленности? По крайней мере я таких сандалий, напоминавших больше мокасины с вентиляцией, у нападавших ночью разбойничков не наблюдал. У тех, скорее, были плетенные из кожаных ремней вьетнамки, а здесь и пальцы ног защищены усиленной кожаной вставкой, и подошва…
    — Имар, из чего у тебя подошва? — спросил я.
    Пионец приподнял удивленно брови, переложил винтовку поудобнее.
    — Данилыч резину дал. Сказал — со старой камеры…
    — Погоди, — заинтересовался я, — это ты сам себе обувку соорудил?
    Имар кивнул.
    — Сам пошил? — оживилась Люська. — Молодец какой! А мне можешь пошить? А то я в кроссовках мучаюсь: тут так жарко…
    Имар кинул быстрый взгляд в сторону Люськи и промолчал. Отлынивает? Или ему неприятно делать что-то для белокожей девушки? Он же нацист-партизан. Кто знает, что творится в этой темной голове, какие мысли бродят…
    Пионец остановился. Я также притормозил мотороллер. Имар приложил ладонь козырьком к глазам, всмотрелся в увеличившуюся в размерах горную гряду и полез в один из своих многочисленных карманов, достал такую знакомую мне трубку портативной рации…
    И как я забыл, что в «Скании» есть радиостанция?! Да и почему Санек с Имаром раньше не попытались связаться с Данилычем, чтобы передать ему о том, что нашли меня и возвращаются назад?
    — Теперь рация должна брать, — ответил на мои невысказанные вопросы Имар. — Поселок находится в долине между склонами, а те экранируют радиосигнал. Теперь мы вышли напротив входа в долину, и сигнал должен пройти.
    К нам подсеменил угрюмый, старающийся не смотреть на Люську Санек.
    — Есть сигнал? — буркнул он.
    Имар включил рацию и протянул ее мне. Я приложил прямоугольник, больше похожий на мобильный телефон, к уху и проговорил в молчаливый, еле слышно шипящий эфир:
    — Данилыч! Данилыч, ты меня слышишь?
    Какое-то время трубка молчала, и я еще пару раз проговорил заклинание вызова водителя. Наконец в трубке что-то щелкнуло, и далекий женский голосок проговорил с легким акцентом:
    — Да, кто говорит? Это ты, Санек?
    Неужели — Ками? Я как-то совсем забыл, что с Данилычем и Саньком и непонятно по какой причине оставшимся с ними Имаром в «Скании» была еще и Ками… Кажется, там, на Пионе, девочка разнесла в клочья пулеметной очередью своего брата, огорчившись тем, что он как раз и не был на самом деле ее братом…
    — Это Алексей, — сказал я в трубку рации. — Это ты, Ками?
    — Ле-ха! — радостно отозвался звонкий даже через поганую связь голосок. — Вы где, Ле-ха?
    — Мы тут все недалеко, — ответил я, окидывая взглядом Санька и Имара. — Часа через три будем у подножия гор. Если только мотороллер не расплавится…
    — Да включи ты громкую связь! — прорвался в трубку ворчливый голос Данилыча. — Леха! Здорово, Проходимец! Прорвался все-таки! Ты с мотороллером? Наших встретил? А семью не вывез?
    — Только Людмилу, — немного севшим голосом пробормотал я. — Вот вчера Санька с Имаром повстречал…
    — Поня-атно… — протянул Данилыч. — Слушай, а чего: вы все вместе по пустыне волочитесь?
    — Ну да…
    — Бросай этих гавриков, — деловито отрезал Данилыч. — Сами дойдут, не маленькие. А тебе не нужно сестру жарой томить — еще тепловой удар получит! Давай, езжайте поскорей в долину — здесь поприятнее будет. Вам нужно будет только через ущелье проехать, а там я вас у въезда в деревню ждать буду, так что давай, кабанчиком! Конец связи.
    Я протянул Имару рацию и пожал плечами:
    — Говорит, чтобы мы с Людмилой скорее ехали — он нас встретит.
    Санек надулся еще больше. Имар же кивнул головой:
    — Правильно. Езжайте. — Его палец уставился на Люську: — Ей вредно на такой жаре быч. Держитесь светлых камней и скоро увидите вход в долину. Езжайте смело: местные вас пропустят. Мы подойдем быстро.
    Санек помялся немного.
    — Рюкзак довезете? — спросил он потерянным тоном.
    Я хотел ответить, но Имар опередил меня.
    — Свой груз неси сам, — сказал он жестко. — Провизия и вода всегда могуч пригодичься. А оружие, вообще, всегда должно бычь при тебе!
    Санек хмуро зыркнул и потащил рюкзак с багажника.
    — Ого, как он! — с оттенком удовлетворения произнесла Люська, когда Имар и Санек превратились в две еле различимые точки за спиной. — Он военруком или инструктором по выживанию никогда не был? Своеобразный парень!
    — Имар? — переспросил я, как-то с трудом примеряя слово «парень» к кряжистой фигуре пионца, хотя физиономия его и говорила о том, что ее носителю вряд ли было намного больше тридцати. — Да кто его знает, кем он там был! Вот что он через многое прошел, так это — правда…
    Я не стал говорить Люське, что наш чернокожий попутчик являлся приверженцем нацистских идей и наверняка положил немало представителей европейской расы из какой-нибудь снайперки, наподобие той, что он сейчас нес на широком плече. Зачем ее расстраивать? Непонятно другое: на кой ляд было чернокожему расисту оставаться в светлокожем экипаже после того, как Инспектор помог им выбраться с Пиона? Не знал куда пойти, боялся потеряться в неизвестном ему мире? Один Бог знает… Да и некогда мне было об этом рассуждать: так называемая дорога, отмеченная светлыми камнями, не позволяла отвлекаться: хоть неизвестные благодетели и освободили ее от крупных булыжников, все же она не годилась для активной езды на японской игрушке. Так что рулить, объезжая камни и выбоины, мне приходилось изрядно.
    — А Санек твой все-таки противный, — продолжала рассуждать Люська. — То вертлявый, что телом, что языком, то — смотри-ка! — раскис, как кисейная барышня…
    — Ты же сама хотела предложить ему вместо себя ехать, — подначил я, стараясь перекричать шум ветра в ушах.
    — Я его просто не поняла тогда, — ответила Люська прямо мне в ухо (я даже поморщился от громкости ее голоса). — Подумала: действительно устал парень. Худенький, не то что Имар…
    — А что Имар? — невинно поинтересовался я.
    — На нем воду возить можно! — весело крикнула Люська. — Впрочем, как и на тебе (я гордо расправил плечи). Только на тебе — меньше!
    Ага, «воду возить можно»… а воду, как всем известно, на ком возят? То-то!
    — Чего-то ты расшалилась, сестрица! — заметил я. — Сейчас высажу, и потопаешь ножками оставшиеся километры.
    Люська расхохоталась. Я даже вздрогнул от ее смеха. Все это время, с момента моего появления на Земле, я не слышал, чтобы сестра так легко и от всей души смеялась, а ведь раньше была хохотушкой… Вся тяжесть маминой болезни и смерти легла на ее хрупкие плечи — плечи двадцатилетней девчонки, а затем к этой тяжести добавилась и забота о непутевом братце, что явился с неизвестной войны малость тронутым головой… да еще — разрыв с парнем, с которым она уже почти год как встречалась… Неужели, чтобы она снова вот так — непринужденно и весело — хохотала, ей нужно было попасть в другой мир? Дивны пути и чудны дела Твои, Господи!
    А дела детей Твоих — еще чуднее…

    — Вон, проход между скалами! — возбужденно прокричала Люська мне на ухо.
    — Слушай, ты меня глухим совсем оставишь! — рассердился я. — Не кричи так, я слышу, не в шлеме!
    — Ой, извини… — В голосе Люськи как-то не чувствовалось раскаяния. — Только он узкий какой-то… проход…
    Я всмотрелся в надвигающийся горный массив. Наверное, это было красиво: торжественно освещенные солнцем, величественные скалы, обрывы, склоны… Все это должно было восхищать, радовать глаз… подавлять, может быть… Только на меня почему-то вид горного массива не произвел никакого особого впечатления. Из-за жары и усталости, наверное. Слишком уж я был озабочен управлением мотороллером и мыслями о безумном беге времени этого мира. Как там Чаушев сказал: «Не время ускорено, а сам мир намного быстрее движется относительно Земли»?
    Эх, понять бы, как это возможно! Ну не со скоростью же света несется эта планета в космическом пространстве! Хотя… кто ее знает, планету-то! Да и весьма возможна версия, что сама галактика, в которую входит эта планета, несется в пространстве намного быстрее нашего старого, доброго Млечного Пути… Если только это — не параллельный мир в Антивселенной, или — одно из вариативных ответвлений какого-нибудь временного многопространственного дерева, или — одна из плоскостей духовного бытия, или… Или мозги могут закипеть! Что, в принципе, возможно и без усиленных размышлений: жара-то в этом мирке — о-го-го!
    Я помотал головой, вытряхивая из своей перегретой думалки остатки философской метафизики, и всмотрелся в горную гряду. Действительно, крутые скалы в одном месте немного расступались, образовывая узкую щель, окаймленную отвесными утесами. От нас с Люськой казалось, что проход этот — настолько узкое ущелье, что в нижней его части и мотороллер не проедет, но это было не так: как только я вывернул немного вправо, повинуясь указаниям светлых камней-вех, как скалы, из-за измененного угла обзора, стали расступаться, открывая все ширившийся проход. В конце концов стало ясно, что одна скала просто прикрывает сбоку широкий, как взлетная полоса для небольшого самолета, идущий немного в сторону и вверх, даже не проход, нет — целую улицу, уходящую вглубь горного кряжа. Вот и славно, что добрались: мотор мотороллера, вот уже битый час тянущий вверх по поднимающейся равнине, начал как-то странно похрипывать, намекая на то, что усердные в своем деле японцы все же не рассчитывали на его эксплуатацию в таких экстремальных условиях. А зря. Хотя тогда это уже не мотороллер был бы, а туристический мотоцикл с усиленным двигателем…
    «Так, хватит мысленно болтать, — одернул я себя, оглядывая нависающие справа скалы (левая скалистая стена пробегала от нас, как минимум, в пятидесяти метрах). — Добрались — и ладно! Теперь важно не заглохнуть в этом широченном ущелье…»
    Мотор действительно неважно себя вел: завывая и чихая, он давал понять, что вот-вот прикажет долго жить. Я даже начал всерьез подумывать над тем, чтобы слезть и покатить мотороллер вручную, благо ущелье, идущее почти поперек солнечным лучам, было затенено, и в нем оказалось намного комфортнее по температуре, чем снаружи. В ущелье довольно сильно дул ветер, но дул не навстречу нам, а в спину, что не могло не радовать, иначе, при таком подъеме, да еще и при противодействии ветра, мы бы точно встали. Мотороллер изо всех своих самурайских сил тянул вверх по расчищенному дну ущелья, теряя скорость. Люська заметила и указала мне на несколько человеческих фигур, неподвижно стоящих на верху скалистых стен. Рассмотреть, кто там именно стоит, я не мог: высоковато, да и нелегко управлять мотороллером с задранной головой. К тому же по пути нам не раз попадались навозные лепешки и кучи помета, похожего на конские яблоки, что не только говорило о регулярном использовании ущелья как проторенного пути, но и заставляло уделять больше внимания дороге, объезжая эти засохшие мины. Мне же сейчас было наплевать на людей, стоящих неподвижно и никак не реагирующих на жужжащий внизу мотороллер с двумя пассажирами: меня больше волновало состояние измученного двигателя. Я ощущал, что еще немного — и двигатель заглохнет. Чтобы вытянуть по подъему, я начал валять мотороллер из стороны в сторону, направляя его не прямо вверх, а этаким зигзагом, от каменной стены — к противоположной, смягчая этим подъем. Давай, милый, потяни еще немного… еще чуть-чуть…
    Стены ущелья постепенно сдвинулись, сокращая ширину дороги вполовину, а то и более, затем — распахнулись. Люська ахнула, вцепившись ручонками в мои бока. Тень от скал, в которой мы ехали, сменилась ярким солнечным светом. Я протянул еще немного и остановил мотороллер, выключив выдохшийся двигатель. Дотянул. Отдыхай, моя умница, заслужил.
    Пред нами, радуя глаза простором и дикой красотой, распахнулась довольно широкая долина, окаймленная цепью горного массива. Она уходила вдаль от нас, и видно было, что другой ее конец не упирается в горы, а переходит в низкие холмы, за которыми — еще холмы, еще… Солнце обильно заливало пейзаж светом, но здесь почему-то не было так жарко, как в каменистой пустыне, по ту сторону горного кряжа. Этакий микроклимат… Нет, здесь не царила прохлада, но некоторое понижение температуры было налицо. Кроме того, в воздухе явно чувствовалась влажность, чего уж точно не скажешь о просушенном мареве пустыни, оставшейся за спиной.
    От распахнувшегося выхода ущелья начинался спуск вниз. Некрутой наклон радовал, так как не нужно было терзать измученный мотор мотороллера, а, в принципе, можно бы и спуститься «самокатом». Внизу, на расстоянии где-то около километра от выхода из ущелья, живописно раскинулся поселок, скорее даже — деревенька, состоящая из низких одноэтажных каменных домишек, среди которых попадались и такие, где на плоскую крышу были поставлены легкие навесы из какой-то соломы или подобия пальмовых листьев, образуя тем самым нечто вроде второго этажа. И — деревья! По всему поселку красовались темной зеленью узкие, наподобие наших кипарисов, свечки местной растительности, видны полоски какого-то кустарника на окраине…
    Стало быть, вода там есть.
    Люська потянула меня за рукав.
    — Леш, справа…
    Я повернул голову вправо и столкнулся взглядом с парочкой местных жителей, сидевших под чахлым навесом возле каменной крохотной хибарки, что приткнулась к скале рядом с выездом из ущелья. Парочка худых, загорелых длинноволосых мужиков, облаченных в просторные халаты без рукавов, оставлявших открытыми жилистые руки и босые ноги. На коленях одного из мужиков лежало ружье, наподобие тех примитивных кремневых пукалок, из которых нас с Люськой обстреливали ночью. Имар, когда обыскивал трупы разбойничков, решил не брать их с собой, прихватив только трехлинейку, наган и пару тесаков получше. Оружие было заботливо завернуто в тент и приторочено к мотороллеру. Патроны к винтовке, которых оказалось весьма немного (в нагане было всего-то четыре штуки), Имар засунул в один из своих объемистых карманов.
    — Чего это они на нас так смотрят? — опасливо спросила Люська.
    Мужики под навесом продолжали пялиться то ли на нас, то ли сквозь нас — не поймешь. Их подбородки были пренебрежительно задраны немного вверх, и казалось, что они вот точно так же спокойно и безразлично сидели бы, даже если б через ущелье прогрохотал бронепоезд с пьяным революционным пролетариатом или стадо розовых бронтозавров…
    — Смотрят и смотрят, — ответил я Люське, подмечая в то же время, что по обеим сторонам ущелья навалены кучи камней, наподобие редутов, и с этих-то редутов ой как удобно стрелять во всех, кто неприятным гостем покажется…
    Я задрал голову вверх. Кажется, и тут я прав: на верхних краях ущелья отчетливо виднелись груды специально натасканных камней, которыми можно было, при нужде, очень даже неплохо завалить выход в долину. Да еще и присыпать тех же неугодных гостей.
    Скрипнула не выключенная мною рация.
    — Вы чего там застряли?! — заворчал из трубки Данилыч. — Давайте спускайтесь!
    И как он нас видит? Глазастый, старый ворчун!
    Я внимательно всмотрелся — точно! — в самом низу, за полторы сотни метров от первых каменных хибарок стоял человек с поднятой к голове рукой. Скорее всего, это и был Данилыч, говорящий со мной по рации.
    — Данилыч, это ты, что ли, стоишь?
    — Я, кто ж еще? Давайте, шмеликом вниз!
    Я оттолкнулся ногами, порулил вниз, предупредив Люську, чтобы не ерзала. Мотороллер неохотно, словно сопротивляясь притяжению уклона, покатился вниз. Я напоследок оглянулся: худощавые суровые мужики все так же равнодушно пялились перед собой, словно презирая всякое проявление любопытства. Впрочем, может, у них это такое проявление самодостаточности? Гордые, словно североамериканские индейцы, не знакомые еще с огненной водой…
    Ходовая часть у «Ямахи» была неплохая, а общая масса довольно велика — это со мной и Люськой плюс — вещички и обленившаяся Маня, — так что скорость мы набрали неплохую и спуск преодолели довольно шустро. Притормозив к концу спуска, я, так и не воспользовавшись двигателем, остановил мотороллер возле улыбающегося, собравшего возле глаз умиленные морщины Данилыча. Водитель был одет в памятную мне хлопковую рубаху в светло-голубую клетку, довольно чистые легкие джинсы с резинкой на поясе, называемые в просторечии «хулиганами», и выглядел, ну прямо скажем, неплохо. Молодцом Данилыч смотрелся.
    Он подождал, пока я слезу с мотороллера, и крепко обнял меня, похлопав по спине. У меня аж предательская слеза на глаза навернулась, и я украдкой, пока обнимал Данилыча, потер увлажнившееся лицо.
    — Рад, рад тебя видеть, Леха… рад тебе, парень! Ишь, бородищу-то какую отрастил! — поприветствовал меня Данилыч и шепнул в ухо, не выпуская из объятий: — Сколько времени ТАМ прошло?
    Я отстранился, взглянул в хитрый прищур светло-коричневых Данилычевых глаз. Неужели знает?
    Данилыч подмигнул мне, привычно мотнул пальцем в воздухе и провел им возле рта. Молчок. Понятно, не совсем дурак…
    — Людмила. — Люська уже стояла рядом и протягивала Данилычу руку. — Вы тот самый… Данилыч? Леша много о вас рассказывал, какой вы спокойный и надежный человек.
    Данилыч галантно — вот старый черт! — поцеловал Люськину кисть и расплылся лучиками морщин.
    — Петр Данилович, можно просто — «дядя Петя», можно и «Данилыч» — я привык, так даже лучше… Пойдем-пойдем, — проворковал он удовлетворенно. — Я вас чаем напою, да и чего-нибудь посерьезнее найдется.
    По правде говоря, я не особо расписывал Люське Данилычевы и Санькины преимущества и недостатки. Не до того было. Тем более что, рассказывая это, мне пришлось бы еще много чего лишнего рассказать сестре, а это не очень-то было уместно там, на Земле. Но в общем Люська угадала точно: на Данилыча можно положиться. Словно на хорошего дядюшку, который хоть и ворчит, но неусыпно заботится о своих племянничках-непоседах, стараясь оградить их от всяческих невзгод и неприятностей. Я, немного узнав этого сухощавого, невысокого водителя за то время, что провел с ним в пути по трем-четырем мирам, привык воспринимать его как этакий прообраз русского добродушного, но трудолюбивого и цепкого умом мужичка, берегущего свое хозяйство и домашних. Мне повезло: я, как видно, вошел в список его хозяйства как очень нужный в обиходе инструмент. Теперь, похоже, он примерял к своему двору и Люську. Интересно, какую роль она займет? Кухарки-посудомойки? Или — я внутренне усмехнулся — избалованной вниманием внучки?
    Я скинул куртку с невозмутимо дрыхнущей Мани и столкнул гиверу с сумки.
    — Я тебя возить больше не согласен — я не мотор! Дальше лапками пойдешь!
    Маня недоуменно взглянула на меня — мол, можно было и так сказать, чего пихаться? — потянулась, удлинившись почти в два раза, и жутко широко зевнула, вызвав судорожный выдох у Люськи и кряхтенье у Данилыча. Действительно, кто бы с первого взгляда подумал, что у симпатичного зверька с блестящей ухоженной шерсткой и выразительными задорными глазами может быть такая чудовищно широкая, раскалывающая всю ее морду чуть ли не до шеи пасть? Создавалось такое впечатление, что Манины челюсти, оснащенные несколькими рядами голубоватых конических и очень острых зубов, могут еще и выдвигаться вперед, действуя притом независимо друг от друга. В общем, страшноватая для неподготовленного человека картинка. Маня за то время, что провела со мной, немного подросла, а судя по той гивере, что я видел в технических туннелях шебекского атмосферного завода, должна была вырасти еще.
    — Нашла, значит, она тебя, — заметил Данилыч. — Преданная, значит…
    Водитель покачал головой и, предложив руку Люське, повел ее в сторону деревенских ворот, где несколько местных жителей копались в растянувшемся вдоль поселка рве. Я покатил мотороллер рядом, не желая заводить двигатель.
    — Маня сама к вам там, в городе, прибежала? — спросил я.
    Данилыч поводил бровями, вспоминая, пожал плечами.
    — Когда здание рухнуло, я к завалу кинулся, — медленно протянул он. — Ками, чертова девка, меня обскакала и даже хотела через завал лезть — тебя искать. Она-то зверюгу и нашла: Маню присыпало маленько, только лапа и торчала… Мы ее в кабину отнесли, думали — не вытянет, сдохнет… ан нет — выжила! Как на ноги встала — сразу тебя попыталась искать, да мы уже с Пиона выбрались — от греха подальше. Зашевелился город-то, воздушный транспорт подтянулся… вот тогда к нам тот Проходимец и подошел…
    — Доминик? — Я впился глазами в Данилыча.
    — Он, — довольно ответил водитель. — А чего это ты так вскинулся? Имар чего-то на него взъелся: то выведи нас отсюда, то — нужно тебя подождать. Чего у него с крышей творилось — непонятно: он ведь сам сказал сначала, что тебя огнем с того модуля накрыло… Доминик твой сказал, что проведет нас в Новый Свет, а ты нас потом догонишь. Я-то сразу связался кое с кем по радио, когда в Новом Свете оказались. Мне и сообщили по-дружески, что наш автопоезд ищут, причем серьезно… Доминик назад на Пион ушел: дела, мол, у него там… ну я и передал пару слов для тебя: что живы мы, что куртку тебе оставили и так далее… — Данилыч откашлялся в кулак. — Вот мы и дернули с Нового Света, благо Проезд недалеко был, чтобы отсидеться да тебя подождать. Потом весть дошла, что тебя в баре взяли…
    — В другой мир? — недоверчиво спросил я.
    Данилыч усмехнулся.
    — Придорожная сплетня быстро катится. Особенно если кто-то в этом заинтересован. Так как тебя на Землю увезли, значит, ждать нужно было только здесь — это если ты все-таки оттуда выберешься. Капитан-то твой, значит, сказал еще раньше про этот Выход с Земли… Вот я по старым связям и провел транспорт по цепочке Проходимцев-Привратников. Правда, стоило это нам с Саньком немало. — Данилыч хитро прищурился на меня: — Но ведь правильно поступили, а?
    Я кивнул, покосился на внимательно слушающую нас Люську: та уж точно ни слова не пропустит!
    Данилыч хлопнул меня по плечу, подмигнул.
    — Чего стоим-то? Пойдем — еда уже готова… Да и помоетесь с дороги-то!
    — А Маня? — спросил я у Данилыча, когда мы продолжили путь в направлении когда-то крепких, но сейчас угрожающе покосившихся деревянных ворот, что, кажется, не закрывались уже очень давно.
    — Она убежала практически сразу, как мы сюда приехали, — ответил Данилыч. — Мы еще остановились перед скалами — там, в пустыне… я вышел посмотреть на ущелье — она и выпрыгнула из кабины да почесала вдоль светлых камней на восход. Я так и сказал всем: «Она Леху побежала искать!» Санек не поверил — скептик, ну а я-то про гивер много баек слышал… про то, как они между мирами шастают…
    Данилыч помотал для весомости указательным пальцем в воздухе и заключил:
    — Я вот как думаю: раз они по многим мирам живут, то это и значит, что они сами туда-сюда перебегают.
    — А разве их не могут люди завезти? — спросила Люська.
    Данилыч даже остановился.
    — Гивер? Кто ж их в здравом уме перевозить-то будет? Их и поймать практически невозможно: голову откусят на…
    Тут он запнулся, закашлялся и виновато посмотрел на меня. Люська тоже выжидающе на меня уставилась: мол, «что ты мне недоговаривал, братец»?
    — …Настоящие хищницы для любого курятника! — нашелся Данилыч и перевел тему: — Я так и сказал ребятам: «Идите в ту сторону, куда гивера побежала! Там Леху и найдете!» Они и пошли. Только пошли через пару дней, сначала Имар тут порядок навел — отстрелял… гм!
    Данилыч совсем смутился, понимая, что опять не то ляпнул, и снова нашелся:
    — …Зверье тут всякое дикое завелось, деревне покоя не давало, вот он и поохотился пару ночей…
    — Жители благодарны были? — спросил я.
    — Да как сказать… — Данилыч с трудом подбирал слова, — зверье-то, в принципе, местное оказалось, просто одичало слегка… Такие вот местные реалии!
    «Итак, разбойнички, по всей вероятности, местные», — соображал я, катя мотороллер вдоль по кривой улочке, что начиналась от довольно узкого проезда — едва автопоезду пройти — между соединенных каменным заборчиком хибарок. Такой заборчик, метра полтора-два в высоту, соединял, по-видимому, крайние хибарки по всему периметру поселка, создавая какое-то подобие крепостной стены. Защита, скорее всего, больше от зверья, хотя и нападение каких-нибудь душегубов тоже можно было бы отбить, если поставить за заборчиком хорошее число защитников с ружьями. Только ружья местные — фуфло сплошное: пока зарядишь да второй раз выстрелишь — враг уже через стены посигает. Вот тут, наверное, местные тесаки в ход-то и пойдут… Бррр…
    Война холодным колюще-режущим оружием — штука страшная. Одно дело — стрелять во врага издалека, не прикасаясь к нему руками, хотя и это — страшно! Другое — рубиться с ним острым металлом, чувствовать, как клинок рассекает плоть, ломает кость, а то и ощущать, как твердое лезвие погружается в твои кишки…
    Меня ощутимо передернуло. Нет уж, увольте. Это не для меня. Я вообще не люблю людей убивать. Сегодня даже мучился утром, когда вспоминал, как разлетелось от моего выстрела лицо того разбойника… Слава Богу, Имар его без меня утащил и где-то песком присыпал. Я понимал, что просто защищал себя и сестру, что тут меня и Бог не осудит, но мне все равно было тяжеловато. Не вояка я по натуре, нет, не вояка!
    Мы прошли около двухсот метров по кривой, извивающейся то вправо, то влево улочке. Практически одинаковые одноэтажные домишки, зачастую не отгороженные друг от друга ничем, кроме глубоких канав для стока воды (а значит, здесь есть дожди — отметил я); навесы из сухого тростника и каких-то широких листьев, установленные на деревянных опорах над примерно половиной плоских крыш. Местные жители также были довольно оригинальны: смуглые, размеренно двигающиеся с различной поклажей за спиной женщины, каменевшие лицом, когда шли нам навстречу, и оборачивавшиеся вслед, когда уже проходили мимо; важные, полные собственного достоинства мужчины, часто обнаженные по пояс, неподвижно сидящие на порогах своих домов и только провожающие нас глазами; дети, шумными стайками словно специально перебегающие нам дорогу…
    Все это весьма напоминало мне Ближний Восток, если бы не несколько явных различий: женщины, одетые или в широкие штаны, или в короткие — до колен — юбки, сверху носили просторные рубахи и ходили с непокрытыми головами, а волосы их зачастую были перевязаны кожаным ремешком, густо украшенным разноцветными цацками, иногда — заплетены в пару косичек. Мужчины, в основном — гладкощекие, не носили каких-нибудь головных уборов вроде фески или чалмы, а их одежда чаще ограничивалась короткими штанами из тонкой кожи, иногда — каким-то подобием халата без рукавов, больше напоминавшего тонкое одеяло, с дыркой для головы. На ногах у всех или не было ничего, или присутствовали какие-то гибриды между сандалиями и мокасинами, хоть и не напоминавшими те, что соорудил себе Имар. Дети, естественно, бегали босыми. Да и лица их не очень-то напоминали семитов, арабов, иранцев или еще каких представителей Ближнего Востока и больше вызывали в памяти старые вестерны.
    — Мне они каких-то оседлых индейцев напоминают, — поделился я впечатлениями с Данилычем.
    — Да, похоже, — согласился тот. — Я по-первому думал, что тут какие-то арабы-пустынники живут, но потом поменял мнение: действительно, скорее — индейцы. Правда, перьев они никаких не носят и живут не в вигвамах. Да и бородатые среди их мужиков встречаются… хотя и редко. А так народец ничего, мирный. Проблем у нас, из-за того, что мы не местные, не возникало, считай, никаких. По первой, правда, шарахались от машины, как черт от ладана, но привыкли буквально за день. Как я понимаю, — Данилыч растянул губы в улыбке, — приняли его за диковинного зверя. Даже пытались разузнать у нас, чем мы его кормим: не людьми ли? Пришлось объяснить, что пьет наш зверь огненную воду… А, вот мы и пришли!
    Улица закончилась просторной, залитой солнцем площадью, посреди площади росло несколько раскидистых деревьев с широкими листьями — такими листьями, похоже, крыли навесы над крышами — и виднелись несколько колодцев… С краю площади, справа от нас, стоял до боли знакомый мне автопоезд марки «Скания», блестя на солнце сине-серой гаммой окраски кабины. При виде него я даже ощутил некоторое стеснение в груди, словно дорогого друга встретил. От борта прицепа был натянут светло-камуфляжный тент, крепившийся другими своими концами к вкопанным шестам. Под тентом уютно стояли складные матерчатые стулья — почти шезлонги! — там же расположился складной походный стол, на котором многообещающе желтел пакет с острой горчицей, стояли кружки из нержавеющей стали… Рядом с тентом дымил сложенный из камней очаг, над которым на импровизированном вертеле висела половина чьей-то тушки…
    Мы подошли к автопоезду, и я поставил мотороллер на подножку. Медленно прошел мимо кабины, провел рукой по трещине в бампере… даже сам удивился, как ласково это сделал. Вблизи стали заметны царапины и вмятины на бортах прицепа, недостающие колпаки на замененных колесах, разбитая левая фара и сигнал поворота… Видно было, что «Скания» преодолела немалые трудности, пока выбралась с Пиона.
    И на ней поставил свою печать мертвый город…
    Запах жареного мяса аппетитно защекотал нос, отвлекая от грустных мыслей. Меня так и потянуло упасть на один из стульев и впиться зубами в хороший шмат мяса, запивая его каким-нибудь соком или легким вином… Только бы вот еще ополоснуться перед едой…
    — Мне нужно привести себя в порядок! — тут же заявила Люська и нырнула в мою спортивную сумку, видимо отыскивая свой зеленый лаковый рюкзачок.
    — Да вы тут шикарно устроились! — высказал Данилычу я свое восхищение. — Прямо курорт какой-то…
    — Да, неплохо, — довольно протянул Данилыч. — Еще бы море под боком…
    Слово «море» царапнуло мой слух. Слишком уж яркими оставались мои воспоминания о тех морях, что попадались мне на Дороге. И родное Черное море не успело этих воспоминаний стереть, или… вылечить?
    Мои грустные мысли враз прервались, когда из приоткрытой дверцы пассажирского отсека автопоезда легко выскочила стройная девичья фигурка и подбежала к нам, по пути заботливо крутанув вертел, чтобы мясо не подгорело…
    Ками! Улыбающаяся, с ямочками на щеках, с широко распахнутыми миндалевидными глазами и пышным хвостом на голове, она казалась выхваченной из какой-нибудь американской рекламы (на чистокровную японку она мало походила) и вставленной в этот мир. Только, в отличие от рекламных девушек, в ней кипела жизнь. Ками была настольконастоящей, насколько только может быть переполненная энергией юная девушка. Оделась она в светлую рубашечку, выгодно подчеркивавшую ее стройную шейку, и знакомые мне, идеально сидящие стильные брючки, которые выглядели так, словно их доставили только что из магазина. И как девушки умудряются так бережно носить вещи? На миниатюрных ступнях пестрели какими-то цветными побрякушками изящные сандалии. Не девушка, а картинка. У меня даже настроение поднялось.
    — Здравствуй, Ле-ха! — Ее карие глазищи сияли… белоснежные зубы блестели в милой улыбке…
    Нет, ну в самом деле…
    — Здравствуй, Ками! — Я удивленно рассматривал ее. Надо же, я такой ее еще не видел… словно другой человек!
    — Петр Данилович, — раздался из-за спины Люськин голос, — а здесь как с водой? Леш, у тебя что — ни одного нормального полотенца с собой нет?
    Ками разом подобралась, взгляд ее сузившихся глаз стал острым, как «кото-хи», висящий на моем поясе, и я сразу увидел ее ту, прежнюю, готовую стрелять с двух рук, кидать равнодушно гранаты или — разбить отточенным ударом чей-нибудь кадык… Готовую предавать, способную на хладнокровное убийство и горячую боевую ярость.
    И также — способную разнести кого-нибудь в клочья из спаренного пулемета, как она сделала со своим лжебратом там, на Пионе…
    И чего это она?
    — Знакомься, Ками, — это моя сестра, Людмила, — каким-то замороженным голосом проговорил я. — Людмила, это — Ками…
    — Ты не говорил мне про нее… — улыбнулась Люська, пристально всматриваясь во враз расслабившуюся шебекчанку.
    Ками снова заулыбалась и протянула Люське руку. Странно, шебекцы ведь не здороваются за руку: у них это — дурной тон! И кто поймет этих женщин, пусть им даже двадцати нет?
    Ками убежала в автопоезд, пообещав приготовить миниатюрную душевую кабинку и повесить нормальное большое полотенце. Я устало бухнулся в кресло, в то, что стояло поближе к шипящему на огне очага мясу. Рядом с креслом тут же уселась Маня, умильно поглядывая то на меня, то на вертел.
    Люська, держа на плече свой сверкающий салатовыми бликами рюкзачок, подошла ко мне.
    — Какая красивая, — проговорила она, словно обращаясь не ко мне, а говоря в пространство. — Просто куколка! А фигурка… Расскажешь о ней?
    — Чего о ней рассказывать? — испуганно-недовольно буркнул я и тут же подумал, что и Саньку нужно заказать болтать лишнее о Ками.
    Куколка! Смотри-ка, куколка!
    Куколка-куколка, скажи, кто твой кукловод? Сообщи, что делать, как с тобой обращаться, чтобы ты не разнесла и не спалила весь театр?..
    Я закрыл глаза, глубоко вдохнул и выдохнул теплый, но не иссушающий воздух. Оказывается, я до сих пор был изрядно напряжен. Не-ет, так дело не пойдет! Нужно научиться расслабляться, иначе нервная система даст сбой, а это… это чревато.
    Прощебетали женские голоса, брызнули серебристым смехом…
    — Леш, — сказала над моей головой Люська, — иди первым в душ, а? Я еще не знаю, что мне надеть…

Глава 4

    Привет тебе, Луна-Селена,—
    Команч уж лысый как колено!
Хромой Фрэнк, друг Сокрушающей Руки и Виннету
    Освеженный и расслабленный, я сидел на складном стуле и с удовольствием жевал жаркое из какого-то местного животного, надеюсь — млекопитающего, а не какого-нибудь крокозавра. Хотя… мясо было нежным и вкусным, желудок довольно урчал, жадно хватая спускающиеся по пищеводу куски, впитывая живительные соки, и — пусть это хоть гигантская сороконожка! — мне мясо нравилось.
    Я перевел взгляд на еще пребывающие на вертеле остатки тушки — не-е… на сороконожку явно не похоже, все-таки — млекопитающее. А вот закипающий на огне чайник — это интереснее. Как, впрочем, и свежая лепешка, коей я закусывал жирное мясцо: лепешка была определенно кукурузной, что наводило… да кто знает, на что это наводило!
    Из каютки в прицепе доносилось женское щебетание, смешки — Люська при помощи Ками подбирала себе послеполуденный туалет. Вот и славно. Судя по моему знанию женской природы, мне в ближайшие полчаса можно свободно побеседовать с Данилычем, не беспокоясь о том, что нам помешают: раньше с перемеркой всех тряпок девчата не закончат, это так же верно, как закон всемирного тяготения.
    — Подъел? — Данилыч присел над чайником, поднял крышку и всыпал внутрь чуть ли не полпачки заварки. По его непоколебимому убеждению, сквозь стакан чаю не должен проходить свет, иначе это не чай, а пойло. Ну и конечно, чай должен быть горячим.
    — Отличное мясо, Данилыч! — Я облизал пальцы, благо помешанная на аккуратности Люська не видела, и откинулся на тканевую спинку стула.
    — Имар добыл — из своей винтовки с оптикой пристрелил. Какой-то тушкан местный. Здоровая тварь, в отличие от земной мелочи! — Данилыч снял чайник с огня и принялся срезать пласты мяса с тушки. — И жирная, как откормленный поросенок. Мы половину местному председателю отдали. Такой, знаешь ли, мужик — пофигист… Да они здесь все пофигисты. Мужское население сидит целый день и в небо глядит, трубки с каким-то зельем покуривает, пока жены на плантациях кукурузы горбатятся…
    Данилыч поставил на стол здоровенную тарелку с мясом, уселся на стул напротив меня, щедро намазал горчицей приглянувшийся кусок, отправил в рот, прижмурился, пережевывая.
    — Удалось, мяско-то! — Он прожевал еще кусок и усмехнулся: — А наш Санек поглядел-поглядел, да решил их местного курева попробовать: думал — вставит его, навроде конопли…
    — Вставило?
    Данилыч удовлетворенно поднял палец:
    — Вставило! Еще как вставило! Блевать бегал аж несколько раз. Выл, когда желчью уже выворачивать стало. Я в него пол-аптечки впихнул, значит, чтобы кровь очистить. «Клянусь, — стонет, — что больше никакой дряни на себе испытывать не буду!» Как же, не будет! Это до первого случая только…
    Я кинул кусок мяса Мане. Гивера молниеносно клацнула челюстями, и кусок исчез, а Маня все так же продолжала переминаться с лапы на лапу, глядя на меня преданными глазами, через которые можно было заглянуть в ее бездонный желудок.
    — Черная дыра! — прокомментировал я, кинул еще кусок и понизил голос: — Ты в курсе о времени в этом мире?
    Данилыч враз посерьезнел лицом и нагнулся над столом, отодвинув в сторону тарелку с мясом.
    — Не точно, но знаю — меня капитан предупреждал. Еще там, на Шебеке. Да и Привратник-Проходимец, что провел нас сюда, содрал такую сумму, что на десять переходов хватило бы! Ныл: мол, он пока здесь накопит силы для перехода назад, у него дома месяц как минимум пройдет. Но ничего — согласился… Да и нам ничего не оставалось: других неофициальных Переходов с Земли нет. Только этот остался неконтролируемым, так что ждать тебя нужно было именно у него. Я, правда, — Данилыч подмигнул мне как-то по-особенному, — не отпустил Привратника просто так, прибрал к рукам его карту этой дурацкой местности. Хоть и плохонькая картишка, но на безрыбье…
    Я глубоко вздохнул, ощущая, как мясо утрамбовывается в желудке, что уже не урчал нетерпеливо, а взялся за переваривание не спеша, с обстоятельной неторопливостью.
    — Ты понимаешь, что нам нужно как можно скорее отсюда выбираться?
    Данилыч ничего не ответил. Он помолчал немного, потом встал, пошел за чайником. Я тоже ничего не говорил, наблюдая за ним, хоть внутри и начало уже подниматься раздражение.
    Наконец Данилыч налил мне и себе чай, втянул ароматный пар волосатыми ноздрями, шумно потянул и отдулся в сторону, всем своим видом заправского гурмана показывая, что чай удался на славу:
    — Кха-а! Божественно…
    Я молча отхлебнул ароматный и вкусный, правда, излишне крепкий напиток.
    Продолжение лучше ждать молча.
    — Да, я понимаю ситуацию, — наконец проговорил Данилыч.
    «Ну вот, и года не прошло!»
    — Я разобрался с движком немного, — не торопясь, продолжил водитель, поглаживая свои знаменитые усы, которые, как это ни удивительно, оставались все такими же аккуратными и ухоженными, как и в тот день, когда я их в первый раз увидел. Похоже, у Данилыча с собой был походный набор по уходу за подносовой порослью.
    — И? — не выдержал я. — Разобрался и что?
    Данилыч недовольно крякнул и покачал головой.
    — Экие вы, молодые, все нетерпеливые! Все вам сразу подавай! Эх, Алексей, если бы ты с мое по Дороге помотался, то понял бы, как важен вот такой вот отдых, когда можно не торопясь чаю попить, в теньке подремать, в движке покопаться… не оглядываясь через плечо, чтоб не прыгнула из кустов какая тварь или не подкрался придорожный бандюк… Спокойно крутить гайки, зная, что никакая налого-таможенная милиция, или что еще там, не доберется до твоего груза… Ладно! — Он еще отхлебнул чаю и прищурил насмешливый глаз: — Сделал я движок. Пришлось повозиться, конечно, но — сделал. Там привод пришлось перевести с электродвигателя на дизель. По-нормальному это должно было автоматически происходить — только кнопку нажми в кабине, — но… — Данилыч помотал пальцем в воздухе, — сдохла умная система. То ли шебекские чудо-механики набокопорили, то ли не выдержала нежная техника всех трясок и ударов, что выпали на ходовую…
    — Ехать можем?
    Данилыч фыркнул в усы, но затем улыбнулся.
    — Можем, можем… вот Санька с Имаром дождемся и — двинем. И пойдем так, чтобы время экономить, не тем Проездом, которым сюда добрались, а другим, что поближе. Если, конечно, карта того Привратника не врет, — Данилыч хмыкнул неопределенно. — А Привратники на то и Привратники, что приврать весьма горазды… н-да. Ты мне лучше скажи: сколько времени там прошло?
    Я пожал плечами. Проговорил отчетливо, нажимая на каждом слове:
    — Почти восемь месяцев.
    Данилыч, против моего ожидания, не выпучил изумленно глаза, не упал со стула, даже его усы остались такими же лощеными. Только брови немного сдвинулись, словно в размышлении.
    — Почти восемь, — протянул он. — Это да, многовато. Настя заждалась, переживает, конечно… Леночка небось разродилась уже…
    — Дочка? — не мог не спросить я.
    — Невестка, — с готовностью отозвался Данилыч. — Такая умница! И красивая, и хозяечка отменная…
    — Слушай, Данилыч, — не удержался я, — ты что: всю свою семью собрался на Гею переправить?
    — Отчего ж нет? — прищурился Данилыч. — Мне Стах общее дело предлагает, обеспечены будут все.
    — Да сколько же их человек? Ты-то хоть подумал, что кто-то этого может не хотеть? Та же невестка, к примеру?
    Данилыч помолчал многозначительно, потом погладил важно усы и поднял указующий перст к небесам, подчеркивая важность того, что сейчас будет сказано.
    — И дети мои, и жена, и невестка знают, что своей спокойной жизни в достатке они обязаны мне, — спокойно поведал он. — Я с самого начала объяснял им, кем работаю и чем занимаюсь, хоть это и запрещено договором с МТК. Так вот, — добавил он, чеканя каждое слово, — они согласны переехать бе-зо-го-во-ро-чно! Понимаешь? Несмотря на своих друзей, пристрастия, занятия и прочее… Сыновей — их у меня трое — я обучил шоферскому делу и механике и могу сказать, что на Дороге они заработают намного больше, чем в своем задушенном налогами гараже! Они так и сказали: «Батя, сделаем, как скажешь!» — Данилыч довольно прижмурился, видимо представив своих послушных и сговорчивых парней. — Невестка, так та поедет за мужем — Василием — он у меня старший — не сомневаясь. Дочка — она у меня младшая — права голоса не имеет, да и не будет особо пререкаться, а жена… — голос Данилыча потеплел и приобрел мягкие оттенки, — Настя давно уже приняла решение. Да и видеть меня она будет чаще и дольше, если на Гею переберемся. Так вот!
    — Хорошо, если все так, — покачал я головой, — но переправить шесть человек, из которых один — грудной ребенок, через эту пустыню, да еще и со сдвигом во времени, да еще и через известный теперь Компании Проход… — не знаю, не знаю…
    Данилыч снова самодовольно погладил усы, отхлебнул чаю.
    — Не шесть, а семь: мой кум тоже желает перебраться. Я его хорошей охотой сманил, а то с нынешними правилами и ограничениями на Земле охотиться — слезы одни. Да и зверя почти не осталось — это правда. Семью мою не через этот мир повезут, а через известный тебе официальный Проезд: все уже давно было оговорено и кому нужно — заплачено, так что к этому времени вся моя семья должна у Стаха обитать да меня ожидать. — Данилыч усмехнулся: мол, какой я молодец!
    — Погоди-погоди, — начал вспоминать я. — Так вот что имел в виду Степак, когда сказал Люське: «Передай Данилычу, все прошло нормально»! А я-то совсем упустил это из виду, со всеми передрягами перехода и прочими… разбойными нападениями…
    — Ага! — подобрался Данилыч, звучно хлопнул в ладоши и подмигнул мне: — Сделал, значит, обещанное, Андрей Иванович, не подвел!
    — Чего это вы тут хлопаете? — высунулась из прицепа Люська. — Веселитесь без нас?
    Я, решив отложить на потом такой интересный для меня разговор и выяснение роли Степака во всем происходящем, откинулся в кресле и снова принялся попивать чай, наблюдая за явлением Люськи народу.
    Сестра подошла к столу, свежая, с пышной копной русых, остриженных под «асимметрического пажа» волос, сияющих чистым блеском. Она была одета в некое подобие шортов-юбки и легкую блузку без рукавов, открывающую ее округлые, красивые плечи. Одежда сидела на Люське идеально, ну, может, чуть-чуть в обтяжку: Ками, которой, несомненно, и принадлежали все эти вещи — ну не Саньку же! — была лишь немного ниже моей сестры. Теперь сестра — от добела вымытых кроссовок на ногах до сияющих под челкой «пажа» ярко-голубых глаз — вся дышала чистотой, здоровьем и… какой-то уверенностью, что ли…
    Следом к Столу подошла странно притихшая Ками, присела, словно бы смущаясь и ожидая реакции на Люськин наряд.
    — Алексей, — Данилыч привстал и неглубоко поклонился, — твоя сестра сделает честь любому, если отобедает с ним — какого бы ранга и поста он ни был: она же — настоящая русская красота! Ну а нам, простой шоферне, так просто и думать нельзя, чтобы…
    Данилыч рассыпался в комплиментах, Люська счастливо щебетала ему что-то в ответ… Я наклонился к потупившей глаза Ками и тихонько сказал:
    — Слушай, ты ее действительно хорошо одела.
    Ками вскинула густущие ресницы, блеснула благодарным взглядом…
    — Только я одного не пойму, — я пожал плечами, — где ты это раздобыла все?
    — С Шебека привезла, — заглянула ко мне в глаза своими карими колодцами «куколка». — Я там мало что носила, кроме защитных комбинезонов да обыденной одежды, так что взяла с собой практически весь свой гардероб: ожидала, что что-то получится в пути поносить… Видишь — пригодилось… Смотри — Имар с Саньком вернулись!
    Я обернулся и увидел пересекающую площадь несколько припыленную и явно уставшую парочку.
    — Там, за грядой, ветер поднялся — ужас! — сипло пояснил Санек, не сводя глаз с Люськи и плюхаясь прямо на землю рядом с импровизированным очагом, даже не сняв рюкзака. — Пыль стеной летит — дышать трудно… это здесь — тишь, да гладь, да Божья благодать…
    Его руки потянулись к остаткам жаркого, но Данилыч прикрикнул на него и отправил вслед за Имаром к центру площади. Там, у колодца, стояло несколько местных женщин, которые давно уже наполнили свои кувшины и теперь не менее получаса изо всех сил делали вид, что не смотрят на нас, а весьма заинтересованы несколькими деревянными повозками, стоящими недалеко от автопоезда.
    Смотри-ка, а эти местные, хоть и индейцы по виду, принцип колеса знают…
    — Здешние бабы на Имара западают, — добродушно-хитро сообщил мне и Люське Данилыч, нарезая остатки мяса. — Он у них вроде героя стал, когда нескольких местных разбойников подстрелил. Да и старейшина здешний смотрит на него с задумчивостью: не против, видимо, оставить хорошего воина в своей деревне.
    «Конечно, — думал я, прихлебывая остывший чай и рассматривая смывающего пыль и пот Имара, — понятна их заинтересованность!»
    Посмотреть действительно было на что. Имар снял свою рубаху с широкими рукавами и оголил такие торс и руки, каким позавидовали бы многие профессиональные бодибилдеры. Нет, он не был просто накачан: его мускулатура действительно создавала впечатление силы, и видно, что это не псевдобугры плоти, раздутые стероидами, а настоящие узловатые мышцы, налитые огромной энергией. Имар казался на удивление легок, при всей той внешней агрессии мышечной брони, в которую был закован его скелет. Нет, ребята, для такого великолепного результата одного простого «кача» недостаточно: тут и отличная природа должна быть, и серьезнейшая работа. Этакий черный Ахиллес: талия, щиколотки и запястья тонкие, просто изящные… спина прямо змеится рельефными мышцами, грудные пластины выпуклые, словно броня на шебекском спецназовце… Да… создается впечатление больше атлета, чем бодибилдера. К тому же еще и темная кожа подчеркивает рельеф мышц, помогая тенями, четче очерчивая…
    — Красивый, правда? — спросила у меня Люська, тоже не отрывающая взгляда своих синих глаз от умывающегося пионца.
    Я взглянул на сестру: та так тщательно рассматривала Имара, словно он был статуей работы Микеланджело, стоящей в каком-нибудь римском музее. Даже кончик языка высунула от усердия. Ценительница, блин…
    Данилыч тоже благожелательно щурился в сторону пионца, не забывая, впрочем, попивать свой термоядерный чай. Так он, наверное, и телевизор обычно смотрел, там, на Земле: спокойно прихлебывая чай и с наслаждением отдуваясь в седые усы.
    Впрочем, не все предавались беспечному созерцанию: Ками сосредоточенно ковырялась ножом в ломтях мяса, словно пытаясь отыскать там смысл жизни, и изредка украдкой бросала взгляды то на меня, то на Люську. Причем, когда я перехватил один такой взгляд, она мигом опустила глаза в тарелку и даже немного покраснела, если я правильно понял изменение цвета ее смугловатой кожи. И какая только деятельность происходит там, в ее шебекской голове?
    Я сделал последний глоток чаю и встал из-за стола.
    — Так сколько же проходит за день? — вдруг обеспокоенно спросил Данилыч, повернувшись ко мне. — Заздешнийдень?
    Проснулся, надо же! Или — это чай на него так бодряще подействовал?
    — Семьдесят пять, — отчеканил я и подождал, пока эта цифра уложится у Данилыча в голове. Затем добавил, словно забив одним ударом гвоздь. — Дней.
    После этого я развернулся и пошел к автопоезду.
    — Ты куда?! — крикнул обеспокоенно Данилыч. — Мы сейчас выезжаем!
    — Подремать, разморило с еды! — И я шагнул в каюту.

    Койка приятно раскачивалась, уговаривая поваляться еще немного — автопоезд преодолевал очередные километры пустыни. В окошко проникал мягкий, уютный свет: лучи полуденного солнца отражались от светлых скал, теряя яростную силу, и уже не раздражали глаз, как если бы солнце светило прямо в окно. В каютке царила комфортная прохлада — шебекский климат-контроль действовал безотказно, сохраняя во всем автопоезде температуру около двадцати семи градусов, что, по сравнению с сорока с лишним градусами, прожаривающими пустыню за термоизолирующими стенами, воспринималось организмом как рай земной. Все располагало к продолжению отдыха, даже Ками и Люська перестали щебетать и задремали на противоположной койке. Удивляюсь девчатам: вроде только знакомы, а ведут себя словно сестры, что не виделись пару дней и накопили за это время кучу новостей. Поболтали-поболтали, да и прикорнули в обнимку, набираясь сил для новой порции болтовни… Я так не могу. Потому что мужик, наверное. Все равно во мне остается какая-то глупая замкнутость, какое-то подсознательное желание держать дистанцию с людьми… страх это, что ли?
    Сейчас же я не мог понять, что мне мешало отдыхать: комфорт — присутствует, защищенность, хоть и не полная, — тоже есть… так почему же мне не спится? Почему внутри шевелится неприятное чувство, что что-то происходит не так, как нужно, не так, как правильно, как должно бы происходить? Словно маленький червячок беспокойства, настойчиво вертящийся на грани сознания… словно звук, который ты не слышишь явственно, но он все равно звучит, раздражая самый край слухового диапазона, неуловимый и от этого еще более тревожащий…
    Я сдвинул Маню с ног — тяжелая стала, хрюшка! — аккуратно встал, чтобы не будить девушек, пошел по узкому коридорчику к кабине, по пути зацепив плечом лестницу в выдвижную башенку. В кабине тихо играла музыка, практически полностью перекрывая отголосок мягкого рокота дизеля — звукоизоляция была на высоте. Санек дрых на верхней полке, посвистывая носом практически в унисон Лондонскому оркестру, и я пробрался в свободное кресло штурмана. Поерзал, устраиваясь, замер, оглядывая окрестности…
    Каменная пустыня, по которой катился автопоезд, была практически все так же уныла, если бы ее не оживляла горная гряда, тянущаяся справа, словно белесый крокодиловый гребень. Все та же унылая серость безводной равнины, лишь чахлые кустики какой-то местной растительности меж камнями. Пустыня здесь потеряла свою безмятежную ровность, пойдя легкими волнами спусков и подъемов. Не холмы, но плавные такие перепады высоты, не нагружающие серьезно двигатель. Хорошо еще то, что и дорога, помеченная светлыми валунами, была заботливо расчищена, и подвеска «Скании» практически полностью компенсировала оставшиеся неровности. Ветер, что неустанно дул теперь над равниной, поднимал легкие пылевые вихрики и тут же сам их раздувал.
    — Не спится? — поднял бровь Данилыч. — Какой-то ты хмурый, Леш…
    — Не могу понять, что меня беспокоит, — пробормотал я, потерев лицо. — Словно забыл что-то важное… или даже не забыл, а должен узнать, но никак не пойму, что же это…
    — Ну загнул… — Данилыч повернул ко мне лицо, глаза прищурены внимательно: — Предчувствие, что ли, какое?
    — Да что-то вроде, — я пожал плечами. — Только понять бы, чего это предчувствие…
    — Да, что-то есть, — кивнул Данилыч. — Я тоже ощущаю. Томит как-то, словно перед грозой. Только на дождь у меня колено обычно ломит, а тут — ничего. Может, поднявшийся ветер виноват? Я говорил с местными в той деревне, где мы стояли: говорят, что, двигаясь на юг, мы попадем в еще одну деревню. А за ней недалеко — оранжевая дорога. День-два пути на лошадях, говорят… — Данилыч помотал указательным пальцем в воздухе: — Скорость у нас поприличнее, чем у конного каравана, так что, думаю, — к закату будем! Тем более что и карта, которую я выцыганил у того Привратника, что-то такое показывает. Типа выезд недалеко должен быть.
    Данилыч говорил вроде уверенно, но все равно в его голосе и поведении проскакивала какая-то нотка, диссонирующая с выбранной им бравурной темой.
    — Ты все мне рассказал? — спросил я у него напрямик.
    Данилыч помолчал, двигая бровями, потом хлопнул крепко ладонью по рулевому колесу… и тут же погладил его, словно извиняясь перед машиной за грубость.
    — Меня еще предупреждали о чем-то, — наконец признался он. — Только смутно как-то, словно сами не понимали, о чем речь… Странно! — Он повернул голову ко мне. — Местные словно и сами толком не знают! Этот лысый, с чубом на затылке — старейшина, чтоб его! — мямлит, словно на горшке со льдом сидит! — Данилыч приоткрыл дверцу и попытался сплюнуть за борт, но порыв ветра вернул плевок обратно, и водитель яростно стал тереть испачканную слюной и пылью рубаху.
    Я сделал вид, что ничего не заметил, но это, похоже, только подогрело негодование Данилыча, что начал искоса на меня поглядывать, словно я был в каком-то родстве с деревенским старейшиной.
    — О чем же они не знают? — сказал я, когда пауза затянулась.
    — Да вроде какая-то пора наступает неблагоприятная для поездок, — пожал плечами Данилыч. Он уже остывал, успокаиваясь. Отходчивый…
    — Ничего толком не понять, что они там бормочут! Про перемещение какое-то… про большую воду… Про то, что горы пойдут через долины… Что это значит — ума не приложу. Предлагали остаться, покабольшая лунане пройдет… это месяц, что ли? Да за месяц здешнего времени столько на Гее и Земле пройдет! У меня внучка подрастет, блин!
    — Может, полнолуние имели в виду? — неуверенно предложил я.
    — Луна здесь яркая, это точно, — заметил Данилыч.
    — Не видел.
    — Она под утро ненадолго появляется над горизонтом. Узкий такой серпик, но яркий — страсть! И поболее нашей луны раза в два.
    — Красиво, наверное, — пробормотал я, вглядываясь в горизонт слева от кабины «Скании». Голова Данилыча мешала, перекрывая обзор, и мне никак не удавалось понять, что же я там вижу… Сердце неприятно сжалось, предчувствуя что-то необычное и от этого — страшное.
    — Данилыч, останови-ка…
    — С чего? — удивленно проговорил Данилыч. — Переел за обедом?
    Он повернул голову вслед за моим взглядом и, хмыкнув неопределенно, ударил по тормозам. Кабину дернуло. Данилыч отпустил тормоз, потом снова нажал, опять отпустил…
    Автопоезд еще не до конца остановился, а я уже, прихватив бинокль, спрыгивал из высокой кабины на раскаленную землю. Обежал кабину вокруг, остановился, замерев, пытаясь осознать открывшуюся перед глазами картину. Раскаленный ветер ударил меня в грудь, мгновенно пересушив глаза и глотку, заставляя попятиться к кабине…
    — Дела-а-а, — протянул Данилыч, открыв дверцу со своей стороны.
    Кроме этого он ничего не сказал, да и я не знал, как прокомментировать увиденное. Больше всего это напоминало огромное округлое облако, освещенное послеобеденным солнцем. Только таких ровных облаков я еще не видел: линия напоминала не грозовой фронт, а именно верхний край диска, поднимающегося из-за горизонта. В принципе, это еще походило на серп луны, пробивающийся через голубизну атмосферы в солнечный день, только это был не серп, да и размеры его просто потрясали: ширина видимой части равнялась примерно десятку диаметров солнечных дисков на закате.
    — Это чего за хрень? — раздался невнятный за шумом ветра недоуменный голос Санька.
    Наш штурман сонно пялился из-за плеча Данилыча на поднимающееся из-за горизонта явление.
    — Этому миру хана? — спросил Санек. — Это астероид приближается?
    — Не каркай! — одернул его Данилыч и двинул локтем назад, попав Саньку под дых.
    Санек хрюкнул, исчез в глубине кабины.
    — Нет, — уже спокойнее сказал Данилыч, — это не астероид. Кажется, это та «большая луна», о которой меня предупреждали в деревне. Знать бы еще все последствия, которые она вызовет…
    Пискнул сигнал интеркома, динамик в кабине что-то прощебетал голоском Ками…
    — Не нужно вам никуда выходить! — недовольно пробурчал в микрофон Данилыч. — Ничего не случилось. Сидите себе в каюте, непоседы, сейчас дальше поедем! Ну не сидится им спокойно…
    Протянув последнюю фразу, он закрыл дверь кабины. Я обежал кабину вокруг и тоже вскарабкался внутрь, хлопнул дверцей, облегченно переводя дух после мощного и горячего обдува, которым угостили меня снаружи…
    — Последствия появления такого большого тела в непосредственной близости от планеты могут быть колоссальными, даже — катастрофическими! — рассуждал уже оправившийся от Данилычева толчка Санек. — Ураганы, огромные приливы и отливы, скачки давления и температуры…
    — Щ-щас еще двину, — пообещал Данилыч. — Доболтаешься, балаболка! Давайте-ка лучше двигать отсюда, ребята… Чем быстрее доберемся до Проезда в какой-нибудь нормальный мир, тем лучше.
    «Скания» набрала скорость и снова побежала по пологим волнам каменистой пустыни. Я то и дело поглядывал на поднимающийся из-за горизонта призрачный диск, слушая многочисленные версии Санька, который никак не мог угомониться. Наконец я решил, что неплохо бы понаблюдать за явлением из пулеметной башенки, что выдвигалась при нужде из крыши автопоезда. Санек, чересчур увлеченный изречением очередной версии происходящего, даже попытался было последовать за мной, чтобы не потерять свободные уши, но Данилыч прикрикнул на него, чтобы он следил за сканерами местности, и Саньку пришлось остаться.
    К моему удивлению, башенка была поднята. Значит, в нее кто-то уже успел забраться. Я заглянул в колодец с лестницей, ведущий вверх, к креслу стрелка, и увидел четыре подошвы, явно не мужского размера. Одна пара была точно подошвами кроссовок моей сестры, и я рискнул подняться по легкой дюралевой лестничке. Когда голова поднялась над прорезью люка, громкий вскрик предупредил меня, так что я успел закрыться ладонью от весомого пинка кроссовкой прямо в левую щеку. Я поднялся еще немного и заработал поцелуй от испуганной Люськи.
    — Лешка! — Сестра принялась вертеть мою голову в поисках следов попадания своей кроссовки. — Ты хоть бы предупредил — выскакиваешь словно чертик из табакерки! Сильно попало?
    Я обвел взглядом испуганную Люську и улыбающуюся Ками, что умудрилась поместиться вместе с моей сестрой в кресле, рассчитанном на одного стрелка. Смотри, какие компактные!
    — Да нет, нормально… — протянул я.
    — Залезай сюда! — Люська потянула меня вверх. — Тут еще есть место!
    Я задрал вверх стволы пулемета, опустив, таким образом, станок и высвободив себе немного места под колпаком из прозрачной пуленепробиваемой керамики. Приткнулся, немного защемив задницу между ящиками с лентами, поднял голову…
    Посмотреть действительно было на что: гигантский диск практически оторвался от линии горизонта и жутко нависал над равниной. Теперь стало действительно видно, что это космический объект, а не просто атмосферное явление. Диск обладал достаточной яркостью, чтобы его можно было рассмотреть через освещенную солнцем атмосферу, далее различались какие-то полосы, идущие по его поверхности.
    — Высокое же у него альбедо… — пробормотал я, зачарованно созерцая немного тающий с одного конца круглый силуэт.
    — Высокое что? — пододвинула ко мне ухо любопытная Люська. — Мы тут с Ками сидим, наблюдаем… ужас как страшно! Я все хочу уйти, но интересно же…
    — Альбедо — количество света, отражаемое космическим объектом, — пояснил я. — Зависит от спектральных характеристик тела. То есть, чем больше поверхность объекта отражает свет, тем больше у него коэффициент альбедо…
    Ками зачарованно слушала меня, распахнув карие глаза, а Люська обиженно сложила губы бантиком:
    — Брат, ты издеваешься? Какие коэффициенты?!
    — Астрономию нужно было учить в школе, сестра, — снисходительно проговорил я. Для закрепления своего успеха попытался было потрепать Люську по плечу, да застрял еще больше своей кормой между пулеметными цинками. Незаметные усилия ног ни к чему не привели: я основательно «сел на мель».
    В уме быстро пронеслись воображаемые картины, как две девушки общими усилиями вытаскивают застрявшего задницей парня, словно Пятачок с Кроликом — разжиревшего Винни-Пуха из норы. И нужно мне было в эту башенку лезть! Позор, да и только…
    — У меня по астрономии, между прочим, — пятерка! — показала язык Люська.
    — Давай проверим! — не сдавался я, довольный, что отвлек девушек от жуткой луны и от своей задницы. — Что такое северное сияние?
    Однако корма начинала не на шутку болеть…
    Люська наморщила гладкий лобик, нахмурилась, закусив губенку…
    — А ты — злой! — Она толкнула меня в грудь и… правильно: моя корма увязла еще больше.
    — Почему ты морщишься, Ле-ша? — спросила заботливо Ками.
    Я даже вспотел немного, но тут что-то темное ударилось о прозрачную бронекерамику рядом с лицом Люськи. Сестра вскрикнула, отшатнулась и чуть было не упала в колодец, но ее падение задержали мои ноги, что все еще стояли на последней ступеньке дюралевой лестнички.
    — Это что еще такое? — изумленно пробормотал я, с облегчением понимая, что тяжесть уцепившейся в мои ноги Люськи вытаскивает мою многострадальную корму из цепких объятий металлических рифов. Так, наверное, вздыхает капитан, снявший практически погибшее судно с предательской мели и уводящий его в закрытую от шторма гавань.
    Словно в ответ на мои слова над куполом фонаря пулеметного гнезда пронеслось еще несколько темных силуэтов. Я повернул голову и увидел, как по прозрачной керамике стекают алые капли крови и трепещут прилипшие перья. Да, кто-то основательно об нас треснулся. Так влететь можно, только сильно испугавшись, в панике убегая от какой-то жуткой опасности. Совсем потеряв голову от страха…
    Я буквально онемел, когда на уровне моего лица поднялась оскаленная морда с текущей из разбитой пасти кровью. Птица, если только у птиц бывают такие звериные зубастые пасти, несколько мгновений смотрела мне в глаза желтыми безумными гляделками, а затем сорвалась с крыши автопоезда и исчезла в клубах поднимаемой колесами пыли. Ками что-то сказала, но я не обратил на это внимания, наблюдая многочисленные птичьи стаи, что потянулись на заход солнца. Некоторые птицы летели совсем низко: видно было, что они порядком вымотались и еле машут крыльями. Среди них были как мелкие особи, так и крупные, вроде наших кондоров и грифов. Только крылатые формы местной фауны иногда очень сильно отличались от земных птиц, напоминая больше покрытых перьями огромных летучих мышей. Как я понимал, все пернатые стремились преодолеть горный массив, чтобы укрыться за ним от ветра, а может — и еще чего-то более страшного, что надвигалось на нас с востока.
    — Люсь, ты, наверное, иди в каюту, — сказал я сползшей вниз сестре, когда она вознамерилась снова подняться по лестничке.
    Люська пробурчала что-то, но от шахты ушла.
    — Леха, ты это видишь? — раздался по интеркому голос Данилыча. — Где ты там?
    — Вижу, — отозвался я. — Отчего же они бегут?
    — Ты что, в башне? — поинтересовался Данилыч. — Сиди там, наблюдай. Или… нет, лучше пусть Ками в башне сидит: она с пулеметом ловчее тебя справляется!
    Я взглянул на Ками: девушка сидела бледная, словно чего-то боялась. Ну не птиц же она испугалась, в самом деле! Вон, смотрит на них не отрываясь, словно боится на меня посмотреть…
    Блин, пулемет!
    Мне самому стало неудобно. И дернуло же Данилыча это сморозить! Нужно будет предупредить весь экипаж, чтобы при Ками пулемет не упоминали. Как, впрочем, и Нэко, из него укокошенного.
    — Я пойду, — сказал я Ками и рывком выдернул ягодицы из ослабевшей хватки пулеметных цинков.
    Девушка подняла на меня взгляд и тут же отвела его в сторону. Как бы быстро она это ни сделала, я успел заметить предательскую влагу в ее миндалевидных глазах. Вот незадача! Терпеть не могу, когда женщины плачут.
    — Ками, послушай, — проговорил я, прикасаясь к ее руке.
    Ками вздрогнула, отдернулась, словно бы я раскаленный уголь к ней прижал, но тут же схватила меня за руку, как будто испугалась обидеть своей реакцией.
    — Я не хочу за пулемет, Ле-ша! — проговорила она сдавленно. — Давай ты тут посидишь, хорошо?
    — Хорошо, — ответил я, наконец-то понимая, что она перестала звать меня «Лехой», как звали Данилыч и Санек, а называет «Леша». Как Люська. Научилась, значит…
    — Он тебе дорог был? — сказал я, тут же испугавшись, что еще больше раню девушку. Вот, блин, ляпнешь же невпопад!
    — Я без него не вернусь на Шебек, — глухо ответила девушка. — Снова так жить, чтобы на тебя смотрели…
    Ками, мазнув меня по лицу тяжелым хвостом волос, исчезла в горловине люка, оставив после себя легкий запах моря и цитрусов да легкое щемление в сердце.
    Что она имела в виду? Как на нее там смотрели? Как на убийцу? Но ведь раньше я не видел никаких угрызений совести с ее стороны. К тому же кто узнает, что именно она расстреляла своего лжебратца? Ведь правдой будет то, что она поведает своим нанимателям. Разве что ее накажут за невыполнение задания, а у восточной мафии наказания ой как жестоки могут быть…
    И почему у меня так сжимается сердце?
    Ни с того ни с сего чувство горечи стало разрастаться, крепнуть… будто бы внутри меня кто-то, кто был и я, и одновременно не я, грустил о том, что жизнь пошла именно вот так, что были потеряны многие возможности, люди, взаимоотношения, улыбки… Этот кто-то словно бы знал, как все должно было правильно произойти. Произойти так, чтобы не страдали люди, не умирали мечты и желания, не гас тот самый свет, что должен был гореть в каждом, но во многих так и не зажегся. Этот кто-то, кто являлся одновременно и мной, и кем-то другим, он был неизмеримо мудрее меня… он знал, каким должно быть добро, каким должен быть мир и какими — люди. Этот кто-то с мудрым сожалением смотрел на цепь событий и миров, которыми является каждый человек, смотрел… и сопереживал. Ощущение от этого сопереживания было настолько сильным, что я согнулся в кресле стрелка, обхватив себя руками, и испугался, что сердце не выдержит наплыва таких невероятно сильных чувств.
    — Господи… — просипел я сжатым спазмом горлом. — Откуда столько боли?
    В сердце шевельнулся ответ, разгорелся, словно бы человек зажег свечу в темной комнате, разгоняя по углам страх вместе с темнотой.
    «В любви всегда есть боль. Не бойся боли. Бойся быть равнодушным…»
    Я разогнулся, откинулся в кресле, ощущая, как боль сожаления уходит из сердца и солнечного сплетения, как отпускает перехваченное горло…
    Вот так. Не хватало еще инфаркт получить на ровном месте, да еще в мои-то годы! Хотя… та боль, что наполнила меня, была не физического характера, скорее — эмоционально-духовного. Это было переживание не человека, но словно бы я ощутил частицу эмоций другого существа, эмоций Того, Кто несравненно выше моего понимания…
    — Что там в округе, девочка?
    Я выдохнул, потер занемевшее лицо и нажал клавишу интеркома:
    — Это Леха. Данилыч, слушай, девочке не нужно лишний раз напоминать о пулемете, понимаешь?
    Я говорил по-русски, для чего приходилось немного напрягаться, будто с трудом вспоминая такие знакомые, но сейчас куда-то спрятавшиеся слова. Данилыч поперхнулся, откашлялся и пробормотал виновато:
    — Дурак старый, совсем из ума выжил. Слышишь, Сань?
    Связь оборвалась, но я догадывался, что водитель строго-настрого заказывал Саньку болтать лишнее. Нужно будет и самому напомнить нашему разговорчивому штурману, а то ведь ляпнет… так, не со зла, забывшись… а девчонке снова — слезы… а я этих слез…
    Мои мысли смазались и ушли куда-то вбок, смененные попыткой осознать то, что я видел.
    По волнистой равнине двигалась какая-то тень. Сначала мне показалось, что это просто облако затемнило горизонт, но облаков на небе не было и в помине, только какая-то мутная дымка заслоняла небо, хотя, скорее всего, это ветер поднял песчаную пыль. Гигантский шар — теперь точно видно, что это не плоский диск, — уже полностью поднялся над горизонтом, карабкаясь все выше, подавляя своей величественной массой, внушая какой-то неосознанный трепет… Воздух помутнел, наполнившись желтоватой пылью, так что даже лучи солнца немного ослабели. Птичьи стаи, черными ручьями несущиеся на фоне огромного светящегося диска, добавляли жути в и так странную для моего глаза картину. Местный апокалипсис какой-то! Хотя, кто знает, может, здесь такое явление — что-то обычное, вроде нашей смены сезонов?
    Я взял прихваченный из кабины электронный бинокль, всмотрелся в темную зону, надвигающуюся с восхода. Бинокль послушно увеличил изображение, и к глазам придвинулась темная клубящаяся стена, с огромной скоростью несущаяся по равнине. Перед стеной в одном месте прыгали какие-то блохи, и я, нажав клавишу зума, различил несколько десятков довольно крупных животных, вроде наших антилоп или кенгуру — разобрать было невозможно, — несущихся огромными длинными прыжками от настигающей их смерти. Да, песчаная буря — это страшное зрелище, даже если ты находишься в относительной безопасности.
    Я нажал клавишу интеркома:
    — Данилыч, через несколько минут нас захлестнет песчаная буря. Нельзя за какой-нибудь холм спрятаться?
    — Хреново, — раздался в динамике голос Данилыча. — Если много песка несет, то и радиолокаторы не помогут: не пробьются через такие помехи, а ехать на ощупь я еще не умею. Леш, посмотри укрытие, тебе сверху виднее… Конечно, можно было бы просто так, без прикрытия переждать, но что-то не хочется… Поищи, милый!
    Я закрутил головой, потом стал осматривать местность в бинокль. Воздух все больше мутнел, наполняясь пылью, и рассмотреть что-либо, особенно при движении автопоезда, было очень трудно, хотя…
    — Данилыч, вправо на десять-двенадцать минут — видишь?
    Данилыч помолчал немного, видимо, всматриваясь в желтоватую муть, пытаясь различить замеченную мной группу невысоких скал, что стояли немного обособленно от основного горного массива, который, кстати, стал намного покатей и ниже с тех пор, как мы выехали из деревни. Потом рявкнул, по-видимому, на Санька:
    — Не говори под руку! Вижу вроде бы. Леха… ты смотри, с какой стороны туда лучше подъехать?
    Я снова заводил окулярами бинокля по желтой мути, наполнявшей воздух. Темнело все сильнее, так что нам следовало поторопиться… так, кажется, подъем слева от скал немного более пологий, и есть вероятность того, что наша многострадальная «Скания» его одолеет.
    Данилыч, делая поправки по моим советам, стал лавировать между глыбами, виляя автопоездом так, словно был водителем маршрутки в час пик на проспекте. Я поспешно пристегнулся в кресле стрелка, с восхищением наблюдая, как наш водитель виртуозно проводит многотонную махину среди препятствий, будто не грузный и неповоротливый автопоезд ведет, а легким внедорожником управляет.
    Машину трясло, она дрожала и подпрыгивала, словно замерзший щенок. То и дело слышались удары по днищу, и я всерьез стал опасаться, как бы не разбилась подвеска. Не знаю, что сделали шебекские механики с приводом, но автопоезд уверенно карабкался все выше и выше, словно был усиленным раллийным грузовиком, а не обычным шоссейным тягачом. Пару раз Данилыч цеплял бортами прицепа за каменные глыбы — тогда раздавался противный скрежет, от которого начинали ныть скулы и сердце противно обмирало…
    Несмотря на то, что я твердо знал: Данилыч — виртуоз своего дела, я пережил немало острых моментов, когда крены «Скании» становились угрожающе крутыми. Наконец весь шум и треск, издаваемый рвущимся вверх по склону автопоездом, заглушил победный рев урагана, который принес в своих бешеных струях невообразимое количество песка и мелкого щебня. Сразу резко потемнело. Я уже ничего не мог различить в буром месиве, несущемся снаружи. Миллиарды камушков и песчинок терлись о колпак пулеметного гнезда, шуршали, выли, стучали, скрипели, создавая жуткое впечатление, словно невообразимое множество маленьких зверьков стараются прогрызть, процарапать прозрачную бронекерамику и растерзать непокорного, дерзнувшего смотреть в глаза разъяренной песчаной буре. Несколько более сильных ударов заставили меня втянуть голову в плечи: очевидно, бешеный поток ветра подхватывал и щебень покрупнее. Я явственно стал ощущать, что Данилыч не только ведет «Сканию» между скальными глыбами, но и борется с неистовым натиском урагана, который явно сносил прицеп вправо, когда водитель при повороте подставлял ветру левую плоскость автопоезда.
    — Еще чуть-чуть… — раздался из динамика напряженный — казалось, вот-вот — и сорвется! — голос Данилыча. И как он еще что-то видит в этом беснующемся вареве?
    Темные, еще темнее бури, огромные силуэты по обеим сторонам автопоезда. Резкий поворот вправо, моя голова мотнулась, словно у тряпичной куклы, удар в борт — мерзкий скрежет — снизу раздался женский визг — точно, Люська…
    И в этот момент тугие струи песка и щебня потеряли свою силу, заклубились спокойнее, а после — совсем поникли, опадая. И это значило одно: Данилыч все-таки завел автопоезд за прикрытие скал.

Глава 5

    Дождик-дождик, пуще!
Житель засушливого района
    — Меня просто дрожь пробирает от этого воя! — Люська сидела, нахохлившись, обняв руками приподнятые плечи. — Музыку нельзя включить, а?
    Ветер и вправду шумел немилосердно. Лишенный возможности напрямую бить в бока автопоезда, он словно выплескивал свою неутоленную ярость в утробном завывании и свисте. Воздух вокруг был наполнен пылью и мелким песком. Иногда в борта прицепа и даже в кабину ударяли камни, потерявшие равновесие из-за напора ветра и скатившиеся с окружавших автопоезд склонов.
    «Хоть бы лавины не случилось…» — обеспокоенно подумал я, когда по крыше прицепа прогрохотало уже несколько камней. Действительно, лучше быть занесенными песком — ну не по крышу же песка нанесет?! — чем раздавленными каменной лавиной, что в состоянии разнести в лохмотья и прицеп, и кабину, а затем и похоронить обломки под многотонным прессом, поставив точку в нашем путешествии.
    — Вот чертовы камни! — пробурчал недовольно через интерком Данилыч. — Помнут борта, как пить дать!
    Я сидел в каюте вместе с Ками и Люськой. Башенку пулеметного гнезда мы опустили в корпус прицепа, чтобы ее не повредили камни, да и бронекерамика могла потерять прозрачность, став матовой из-за непрестанного трения песчинок. Хотя, кто знает эту шебекскую бронекерамику, какое воздействие нужно для ее повреждения!
    Имара с нами в каюте не было: он, как только мы выехали из деревни, ушел в грузовое пространство прицепа и до сих пор не показывался. Может, спал, хотя спать при таком напряжении сил стихии вокруг мне не представлялось возможным, может — занимался каким-нибудь личным делом, к примеру — чистил снайперский комплекс.
    Санек включил музыку через динамики интеркома, и голос Криса Мартина странно смешался с завыванием ветра. «Сэйв ми…» — пел солист Колдплэя, и я был совершенно с ним согласен: «Спаси и сохрани, Господи, всех, кто в такую бурю оказался в пути…»
    Люська постепенно стала расслабляться, уселась на койке более непринужденно, даже стала подпевать в унисон. Надо же, слова знает! И с чего такая любовь к британскому року?
    — Я заварю чай, — сказала молчавшая до сих пор Ками.
    Я одобрительно кивнул ей: действительно, чай был бы весьма кстати, чтобы помочь британцам в разрежении напряженной атмосферы.
    Ками настолько ловко управлялась с заварочным чайником и чашками, что я даже увлекся, засмотревшись на ее плавные, неторопливые, но чрезвычайно грациозные и рациональные движения. Прямо-таки танец заваривания чая какой-то! Что, в принципе, учитывая ее происхождение, неудивительно.
    Протянув мне чашку, Ками немного склонила голову, словно приветствуя меня, на что я тоже ответил наклоном головы. Так же она подала чашку Люське, которая тут же восторженно выпалила: «Ну настоящая китаянка, правда?» — отчего Ками бросила на меня странный взгляд, словно спрашивая, насколько я оценил ее талант заваривать чай.
    — Хороший чай! — пробормотал я, попробовав горячую жидкость. — Ароматный такой…
    Чай действительно был неплох. Не знаю, откуда Ками взяла заварку (может, просто из запасов Данилыча выудила), но напиток получился весьма приятным, и даже я, при своем ровном отношении к китайскому чаю, попивал его не без удовольствия. Вот только мне не совсем понравилась реакция Ками на мою похвалу: девушка вспыхнула румянцем, что было видно даже через ее смуглую кожу, и тут же сделала вид, словно очень занята перебиранием вещей в какой-то коробке. Правда, на несколько секунд позже, когда я, прихлебывая чай, заметил, что Ками — «достойная дочь Шебека», шебекчанка враз потеряла весь румянец и с укоризной, даже какой-то болью, взглянула на меня. Что скрывалось за этой реакцией, я не знал, но вспомнил, что и раньше Ками несколько болезненно реагировала на слова о ее родине.
    Какая тайна хранилась в душе этой девушки? Она настолько отличалась от обыкновенной молодежи, что становилось понятно: детство у шебекчанки было вовсе не с розовыми оборочками. К тому же ее поведение в последнее время заставляло меня быть настороже: как-то слишком много внимания она уделяла моей скромной особе, хоть и пыталась это скрывать. Я даже предположил — хоть это и попахивало бредом, — не задалась ли Ками целью принять меня старшим братом вместо Нэко? Пионские развалины ему пухом, конечно… но как-то неуютно было от таких мыслей — это факт.
    Я встал, налил чаю в металлическую кружку размером побольше, прихватил половинку шоколадки. Ага, а шоколадка-то из моих запасов! Эх, Люська… окончательно распотрошила мой НЗ! Сладкоежкой была, сладкоежкой и осталась.
    — Имару чаю отнесу, — сообщил я обращенным ко мне взглядам. — Что-то он засиделся среди груза…
    Девушки промолчали.
    Я нырнул в узкую дверку, ведущую из каюты в основную, грузовую часть прицепа. Имар сидел спиной ко мне на ящике с инструментами и что-то делал при свете светодиодной лампы. При шуме открываемой двери он оглянулся, но, удостоверившись, что это я, снова вернулся к своему занятию.
    «Не иначе с оружием возится, — подумал я, — и охота ему этим заниматься в такое время!»
    — Я тебе чаю принес, — сказал я, подходя ближе.
    — Хорошо, — ответил Имар и с удовольствием потянулся — видимо спина затекла.
    Я протянул ему кружку и шоколадку, уселся на стоящий неподалеку ящик, бросил взгляд на то, что было закрыто раньше спиной пионца…
    Имар не чистил в сотый раз винтовку. Он шил обувь.
    — Сандалии? — спросил я, кивая на сложное переплетение ремней.
    Имар невозмутимо отхлебнул чаю, но мне показалось, что он немного отвел глаза в сторону.
    — Для твоей сесчры, — ответил он и кинул в рот кусочек шоколадной плитки, — она просила…
    Я кивнул, стараясь оставаться таким же невозмутимым, как Имар. Что ж, понятное дело: девушка попросила, парень сделал… Только как-то не вязалось это с обликом крутого стрелка. Хотя, кто знает, что у чернокожего вояки хранится под продубленной кожей и крутыми мускулами? Может, там, среди отточенных мыслей убийцы, осталось место и для заботы о хрупком женском существе?
    Я недовольно покрутил головой. Мне сейчас только этого не хватало: сушить голову над непонятным поведением самой таинственной части моего экипажа: Ками и Имара. Как будто других проблем мало!
    Имар, похоже, заметил мое недовольство и разжал губы, чтобы что-то сказать, но голос Данилыча из динамика интеркома позвал меня в кабину.
    — Буря утихает, — сказал водитель, когда я вынырнул из гибкого перехода, соединявшего кабину и прицеп. — Сейчас попробуем двинуться дальше. Главное, чтобы проклятый песок не помешал: занесло им все, наверное…
    Данилыч сидел за баранкой, неторопливо прихлебывая чай, и пристально вглядывался в оседающую за окном песчаную пыль.
    — Вот сейчас схожу и посмотрю, какое состояние грунта, — зашевелился на верхней полке Санек.
    — Не рано? — встрепенулся Данилыч. — Пыли наглотаешься еще…
    — Респиратор надену, — буркнул Санек.
    Что-то в его голосе мне не понравилось. Какая-то излишняя напряженность, что ли?
    — Тебе что — приспичило? — От Данилыча тоже не укрылось настроение Санька. — Сказал бы — «погадить иду», я то — «я посмотрю»!
    Санек хмуро зыркнул на него и слез с полки. Я посторонился, и он, усевшись в кресло пассажира, немного приоткрыл дверцу. Повел носом, будто принюхиваясь…
    Облачко пыли, шустро прошмыгнувшее в кабину, заставило его чихнуть. Санек захлопнул дверь, ожесточенно потер нос и полез в переходный отсек, невежливо отпихнув меня с дороги.
    — За респиратором пошел, — хитро прищурился Данилыч.
    — Эй, Саня! — Я крикнул практически в тощую Санькину задницу, удалявшуюся по переходу (пройти гибкий узкий коридор перехода можно было только на четвереньках). — Не вздумай выходить через каюту! Все пылью засыплешь!
    Санек пробормотал что-то невразумительное и вывалился в каюту, исчезнув из моего обзора. Странный он все-таки какой-то. Дуется, словно второклашка, которому мама гулять запретила.
    Я уселся в освободившееся кресло, подмигнул Данилычу.
    — Чего это он? — спросил, имея в виду Санька.
    — Депрессия… — важно, но с оттенком иронии протянул Данилыч. — На фоне обострившегося чувственного влечения. — Водитель привычным жестом болтнул пальцем в воздухе: — Причем без-от-вет-но-го!
    — Чего? Какого влечения? — не понял я. — Аликс Вэнс никак не получается материализовать?
    По-правде сказать, Санек действительно как-то нездорово относился к этой героине известной компьютерной игры. Конечно, приятно, когда девушка постоянно тебя хвалит, но не виртуальная же! Так можно и манию неслабую заработать в конце концов!
    — Ему Ками во внимании отказала, — заговорщицки поднял бровь Данилыч. — Он к ней подкатывал еще с Пиона. Недавно даже сделал попытку по попке хлопнуть…
    — Ну и? — Я уже начал догадываться, какой будет концовка печальной истории под названием «Безответная штурманская любовь».
    — Ну и иду я позавчера вдоль борта, смотрю — что-то такое темное возле колеса скрутилось… Нагнулся — Санек! Ками ему от души под дых заехала, потом — в печень, да еще, когда упал, — по заднице пару раз пнула, чтоб не распускал руки, значит…
    Данилыч оглянулся на проем перехода в каюту и, потянувшись, хлопнул меня по руке.
    — Ты только ему не говори, что я проболтался. И так страдает парень. Шутка ли — девчонка избила, да еще такая пигалица! Синяки у него остались изрядные — он жаловался, показывал… Да ты же сам знаешь, какой Ками чертенок, — меня вон в два счета тогда на Пионе вырубила! Вот когда сестренка твоя появилась, смотрю — расцвел наш штурман! Да только и она ему от ворот поворот дала, к тому же еще и вежливо так: «Понимаете, — говорит, — Александр, я героиня не вашего романа! Так что оставьте напрасные надежды и не тратьте свой любовный пыл зря!» — Данилыч засмеялся с поскрипыванием, довольно прижмурив глаза, даже слезу выдавил. — Сам слышал! Вот языкатая у тебя сестра, Леха!
    Я тоже улыбнулся, помня Люськино умение отшивать парней. Санек был не первый, попавшийся на сияние ее синих глаз. И, наверное, не последний: женщина должна любить, вот только кандидата хотелось бы достойного. Я, конечно, не рвался лезть в личную жизнь сестры, но такого шалопая, как Санек, рядом с ней видеть не хотелось. Парень-то он был неплохой, но вот какой-то основательности в нем явно не хватало. Словно он и по жизни шел, как будто играл в компьютерную игру. А наша жизнь — не игра, что бы там в песнях ни пели. И в этой настоящей жизни одни люди часто обижают других, все-таки пытаясь играть их чувствами. Я понимал Люську: она, разочаровавшись в своей любви, бежала от причиненной ей боли так усердно, что даже согласилась в иной мир перебраться. А это очень далеко. И мне очень бы не хотелось, чтобы она и в другом мире наступила на те же грабли.
    И я бы точно зарядил Саньку в светлоглазую рожу, если бы он попытался шлепнуть мою сестру по попке.
    Мягко щелкнула рация. Голос штурмана, так мудро державшегося подальше от филейных частей Люськи, что-то глухо прохрюкал в динамике.
    — Чего-чего? — не понял Данилыч.
    — Хрю-хрю-хрю… Блин, маску не снял! — прорвался голос Санька. — Я вышел через погрузочные створки. Пыли в воздухе нет практически. Советую и вам выйти, прежде чем поедем: есть на что посмотреть!
    Мы с Данилычем переглянулись, открыли двери и спустились из кабины. Каждый со своей стороны.
    Как только я шагнул со ступеньки, моя ноги утонули в рыхлом, обволакивающем песке. Создавалось впечатление, что он немного влажный — сыпучесть его была на минимуме. Дышалось действительно нормально, и в воздухе чувствовалась какая-то приятная свежесть, словно бы влажной прохладой повеяло. Несмотря на успокоившуюся песчаную бурю, светлее не становилось. Задрав голову, я увидел, что небо было затянуто легкой дымкой облаков, бежавших куда-то под воздействием дующих там, вверху, ветров. Дождь собирается, что ли? Потому, наверное, и пыль так быстро осела, что влажность воздуха повысилась. Ну дождь-то этой пустыне явно бы не помешал!
    Я прошел вдоль борта и, встретившись с Данилычем, обогнул скалу, за которую уходили глубокие следы прошедшего здесь Санька. Тут уже ощутимо дул насыщенный влагой, прохладный ветер. Штурман стоял, задрав вихрастую голову к потемневшему небу, где сквозь мутную пелену слабо просвечивала огромная луна, уверенно вскарабкавшаяся прямо в зенит. Зрелище было еще то: темная равнина под стремительно несущимися полотнищами облаков, скользящие по ней тени, какое-то зеленоватое освещение, гигантский диск, подтаявший немного с той стороны, где на него не попадали лучи местного солнца…
    Я замер, вглядываясь в угрюмый пейзаж, всего несколько часов назад сверкавший золотом солнечного света. Сейчас каменистая равнина была занесена толстым слоем песка, отражавшего мрачный цвет бегущего над ним неба. Создавалось впечатление, что я смотрю анимационный фильм, где художники не пожалели тускло-зеленых красок в палитру картинки. Вот только сырой ветер был очень даже натуральным и начинал пробирать до костей избалованное жарким климатом тело.
    — Дождь будет, — сказал тихо Данилыч.
    — Что? — переспросил Санек, видимо не расслышавший водителя из-за шума ветра.
    — Дождь, говорю, будет, — повысил голос Данилыч и поморщился недовольно, потирая колено. — Нога заныла. Точно говорю — к дождю! Ехать нам, мальчики, нужно. Хорошо, если нормально по этому песку пойдем…
    Впервые за все то время, как я знал нашего шофера, он назвал нас с Саньком «мальчиками». Не знаю, почему это он так оговорился, но некоторую заботу в его голосе я уловил. Волнуется старый водила, что ли?
    — Данилыч, — повернул голову Санек. Респиратор болтался под его подбородком, и побледневшее лицо казалось совсем зеленым в том странном мрачном освещении, что наполнило воздух. — Данилыч, помнишьбайки Груздя?
    Данилыч резко выпрямился, отпустив болевшее колено, сердито крякнул, но сдержался, не выругал Санька за что-то, чего я не знал. А хотелось бы знать…
    — Сам о том думаю, — проворчал водитель, переводя взгляд то на Санька, то на меня, то на совсем потемневшую пустыню, словно не решаясь сделать какой-то не очень приятный для нас всех вывод.
    — Давайте-ка живо в транспорт! — решил он и похромал за выступ скалы. — Чем раньше выедем — тем лучше!
    — Что за «байки Груздя»? — спросил я Санька по дороге к кабине.
    — Да так, — процедил Санек, — был один такой дядька: алкаш еще тот! Побирался по придорожным барам… ему наливали, конечно, ведь в прошлом он, говорят, отличным водилой был…
    — И что? — сказал я нетерпеливо.
    Санек помолчал, явно не спеша рассказывать. Создавалось впечатление, что у нашего штурмана напрочь исчезло его обычное бесшабашное настроение. Может, ветром выдуло? Или это на него отшивание моей сестренки так глобально подействовало?
    Мягко зарокотал двигатель «Скании». Данилыч крикнул Саньку, чтобы помог ему вырулить из-за скалы, и тихонько тронул автопоезд с места. Я вскочил на подножку и забрался в кабину.
    — Дверь захлопни, — кинул Данилыч, поглядывая то на машущего руками Санька, то в боковое обзорное зеркало. Монитору камер заднего вида он, как мне показалось, не доверял.
    — Данилыч, хоть ты объясни: что там ваш Груздь такого баил? — взмолился я.
    — Да было такое дело, что он почти три года где-то пропадал, — пожал плечами Данилыч, не отрывая глаз от зеркала. — Сначала хвастал, что ему классную работенку предложили — мол, бабки огромадные, — но шифровался, про заказчиков не говорил, как и про цель работы. А после пропал. Ни слуху ни духу. Ну пропал мужик и пропал, мало ли на Дороге чего случается! Может, придорожники его грохнули, а может, и осел где-то, бабу нормальную повстречав… Только вот он снова в барах да трактирах объявился, и это уже не тот Груздь был, что раньше. — Данилыч, не обращая внимание на отчаянно мечущегося Санька, остановил автопоезд на середине маневра, приоткрыл дверь и внимательно посмотрел назад, свесившись из кабины.
    — Проходим, нормально можно развернуться, — удовлетворенно поведал он мне, выворачивая баранку руля.
    — Ты про Груздя давай! — напомнил я ему.
    — Сломала Дорога Груздя, — покачал головой Данилыч. — А ведь крепкий мужик был. Я даже думал раньше, что он от белой горячки такое несет… ведь пить он стал безбожно, опустился совсем…
    Данилыч махнул рукой Саньку, и тот кинулся к кабине.
    — Рассказывал про город в пустыне, — продолжил разговор и маневр автопоезда Данилыч, когда штурман занял свое место, вытеснив меня на заднее сиденье-койку. — Про наводнение, про планету на полнеба… про то, что не помнит, как столько лет минуло…
    — Что-то уж очень на нашу ситуацию его байки смахивают, — проговорил я. — Только вот наводнение…
    — А снаружи накрапывать стало, — брякнул Санек, вытирая физиономию.

    Дождь стоял стеной, перекрывая видимость, заливая лобовое стекло. Фары и дворники «Скании» еле справлялись со своими обязанностями. Автопоезд буквально проламывался сквозь наполненную падающей водой атмосферу. Я, развалившись на верхней койке за спинками кресел, поглядывал время от времени на Данилыча, сгорбившегося над рулевым колесом и щурившегося в темноту равнины. Размытый свет фар слабо освещал путь перед «Сканией», и водитель то и дело вздыхал, пеняя Саньку на его некомпетентность.
    — Ты же связист-электрик по второй специальности! Неужели нельзя планшет починить?!
    — Я, может, и электрик, но ремонтировать шебекскую микроэлектронику нас не учили!
    Я не видел лица Санька, но его бурная жестикуляция вкупе со звенящим тембром голоса выкрывали всю степень его возмущения.
    — Я что, — штурман потыкал длинным пальцем в мертвую рамку планшета, — должен паяльником лезть в кристаллические наномозги этой хренотени? Да у нас на Земле таких технологий еще лет двадцать-тридцать не будет! А то и дольше, если это каким-нибудь глобальным корпорациям будет невыгодно. Вот не позволяют же распространяться двигателям на альтернативных источниках энергии?
    — Ты мне зубы не заговаривай! — бурчал недовольно Данилыч. — Не их технику, так нашу почини! Почему радиолокатор не работает?
    У Санька тут же возник миллион причин, а миллион первая заключалась в том, что Данилычу следовало аккуратнее выводить автопоезд из мертвого города на Пионе и не врезаться в какой-то там столб! А еще песок проклятый забил все щели радиолокатора, мешая ему вращаться…
    «Так вот почему передок „Скании“ так побит с одной стороны… — лениво подумал я, ощущая, как слипаются мои веки и тяжелеет голова. — Это-то понятно, но вот Саньку следовало бы знать, что радиолокатор закрыт в герметическую пластиковую линзу, чтобы максимально защитить его и устранить всяческие помехи в виде грязи или птичьего помета…»
    Проснулся я от того, что кто-то тряс меня за ногу.
    Я протер глаза и недоуменно уставился на Санька.
    — Давай вставай, — проговорил он, — чего-то непонятное творится.
    Я спустился с полки и уселся на нижнюю, спустив ноги между кресел водителя и штурмана. Снаружи все так же падала стена воды, заливая лобовое стекло. Автопоезд двигался еле-еле, а затем совсем остановился. Шум дождя снаружи сразу стал явственней. За бортом кабины действительно происходило что-то неладное, иначе чего бы Данилычу так обеспокоенно пялиться в боковое стекло? Наконец водитель открыл дверь кабины и посмотрел вниз. В кабину моментально ворвался насыщенный влагой воздух, полетели брызги, заставив меня поежиться от прикосновения холодных капель.
    — Хреновое дело! — пробурчал Данилыч, захлопнув дверь. — Вода уже колеса покрыла…
    Он хмуро посмотрел на нас с Саньком.
    — И прибывает, — добавил он. — Если б день хотя бы был! Не видно ни зги!
    Данилыч снова тронул автопоезд с места и скрючился за рулем, все так же пытаясь что-то разглядеть в сияющих от света фар струях дождя.
    — Ты это, Лех, — повернулся ко мне Санек, и в тусклом свете от монитора открытого ноутбука я увидел только два темных пятна вместо его глаз. — Ты ничего не чувствуешь? Ну, типа Дорога рядом, Проезд…
    — Ничего, — признался я. — Да если бы почувствовал, сразу сказал бы. По-любому.
    Из перехода раздался женский визг. Я нырнул в гибкий коридор, с ходу бахнулся головой о край автоматического люка, ругнулся и вывалился в каюту. Плюх! Вся моя нижняя половина тут же оказалась промокшей до нитки. Я, стараясь не потерять достойный вид, разогнулся и посмотрел по сторонам. Ками и Люська сидели на верхнем спальном ярусе, поджимая ноги и с ужасом смотря на залившую каюту мутную воду.
    — Тут что? — недоуменно спросил я, пытаясь отжать подол футболки. Воды в каюте было примерно по колено. Мимо меня деловитым пароходиком проплыл заварочный чайник, дымя из изогнутого носика. Крутились в ленивом водовороте несколько печенюх…
    Маня, забравшаяся на койку верхнего яруса, с интересом наблюдала за суетой внизу, задорно поблескивая глазенками. Создавалось впечатление, что гивера ничуть не переживает из-за сложившейся ситуации, но даже забавляется происходящим. Вот бы интересно было понять, какие мысли или образы крутятся в ее мохнатой голове…
    — Мы хотели посмотреть, что с наружи-и, — протянула плаксиво Люська. — Машина остановилась, и я дверь приоткрыла, а оно как хлыне-ет!
    Я вздохнул, бессильно наблюдая, как вода пропитывает одеяла нижнего спального яруса. А что тут скажешь? Еще на Шебеке «Сканию» заизолировали наглухо, снабдив также гибким переходом между кабиной и каютой, занимавшей процентов десять от объема прицепа. Переход автоматически отсоединялся при критических углах поворота автопоезда, и два люка с приводами тут же герметизировали прицеп и кабину. Вроде — красота! Вот только в каюте еще была дверь наружу, причем с довольно небольшой посадочной высотой. Шебекские мастера не учли все тот же человеческий фактор и не предусмотрели блокировку открытия боковой двери из каюты при случае, если уровень наружной жидкости превысит высоту порога. Как будто они думали, что автопоезд всегда будет только по хай-вэям кататься и женщины никогда не войдут в его экипаж. Наивные дети мегаполиса. Хорошо хоть полный привод на все колеса поставили, иначе завязли бы мы в этой залитой водой пустыне напрочь! А так прем, как БТР, и горя не знаем!
    О том же, что автопоезд, в отличие от того же БТРа, амфибией не является и, соответственно, плавать не может, я предпочитал не задумываться. Ну не покроет ведь пустыню полутораметровый слой воды! Хотя, если учитывать, что полуметровый уже покрыл…
    «Скания» ощутимо подпрыгнула, наехав на какое-то препятствие. По воде, залившей каюту, прошла волна и хлюпнула о стену. Из кабины послышался голос Санька, умолявшего Данилыча ехать помедленней. Что ответил ему Данилыч, я не знал, так как в этот момент узкая дверка из каюты в прицеп приотворилась и вода радостно устремилась в образовавшуюся щель, сопровождаемая изумленным восклицанием Имара.
    — Вода?! — Пионец вошел, держа в руке законченные сандалии. Вот только вряд ли сейчас они нужны были Люське: при нынешней ситуации резиновые сапоги оказались бы уместнее.
    Я проводил взглядом остатки мутного потока, с журчанием покидавшего каюту, и потянулся за своей сумкой, лежавшей, к счастью, на полке верхнего яруса.
    «Сканию» снова ощутимо тряхнуло: Данилыч определенно не желал сбавлять ход. Хотя ему было виднее. Я натянул сухие джинсы и, не надевая кроссовок, снова переполз в кабину.
    — Вон, вон они! — шипел Санек, тыча пальцем в лобовое стекло. — Смотри — правее камень торчит! Бери влево! Блин, пропали… Не! Вон спины!
    — Чего тут у вас? — спросил я, усевшись за спиной Данилыча.
    — Да твари какие-то по воде скачут! — выпалил Санек. — Мы с Данилычем подумали, что они лучше знают, где посуше, вот и решили за ними ехать!
    — Так, может, они сейчас в горы выкарабкаются, и все, — заметил я. — А мы что: совсем потерялись?
    В этот момент ослепительный свет залил кабину, снова стало темно, только в глазах плавали разноцветные круги. Потом грохнуло так, что мне показалось, будто кабину пополам разорвало.
    — Ах-хренеть!!! — прорвался в запаниковавшее сознание голос Санька. — Вот это гроза! Нужно просчитать ее центр по времени от вспышки до раската, засекай, Леха!
    Вспышка и гром ударили практически одновременно. Казалось, небо обрушилось. Санек, забавно открыв рот, таращился на меня, показывая большой палец, мол — во бабахнуло!
    — Чего веселитесь, дураки! — раздраженно обернулся Данилыч. — Мы же как металлический прыщ на равнине! Сейчас в нас угодит — обхохочемся!
    — Данилыч, там проход между скалами! — вскинулся Санек, не обращая внимания на ругань шофера. — И эти твари туда повернули!
    Я наконец-то — дождь слабее стал, что ли? — разглядел впереди в свете фар мокрые черные спины каких-то крупных животных. По размерам — не меньше наших быков или, скорее, носорогов. Животные неслись сломя голову, взбивая конечностями пену, поднимая волны. Я представил себе, как выглядит со стороны наш, автопоезд, вздымающий две волны, подобно древнему броненосному крейсеру, пронзающий лив