Скачать fb2
Пятый арлекин

Пятый арлекин

Аннотация

    Сборник детективных историй «Пятый Арлекин» составлен из романов, повести и рассказов, написанных в соответствии с классическими канонами этого остросюжетного жанра, основу которого составляет преступление. И если оно заранее спланировано и тщательно исполнено, то можно только представить с какими трудностями встречаются те, кто в силу своего служебного долга или собственной совести, вмешиваются в действия преступников.


Владимир Тодоров   Пятый Арлекин

ПЯТЫЙ АРЛЕКИН 

1

    Меня зовут Дик Мэйсон, мне тридцать четыре года, образование почти высшее, поскольку я проучился четыре года в техническом колледже по специальности радиоэлектроника и, не получив диплома, вы­был из его стен в поисках приключений. В полицейской картотеке, которую мне сподобилось увидеть исключительно из любезности, оказанной бывшим школьным товарищем, а ныне сержантом Брен­ном, мой портрет описан следующим образом: рост сто восемьдесят семь сантиметров, сложение атлетическое, глаза серые, лицо оваль­ное, волосы темно-русые, на левой щеке небольшой шрам, владеет приемами восточной борьбы и бокса, вспыльчив, агрессивен, склонен к мошенничеству и авантюрам. И так далее и тому подобное. Здесь все правда, кроме того, что в настоящее время я сдержан, от преж­ней вспыльчивости не осталось и следа, как и от агрессивности. Впрочем, все зависит от обстоятельств: если раньше я сам искал причин для ссоры и задирался со всеми напропалую, то теперь наоборот, избегаю по мере возможности сомнительные или риско­ванные ситуации, но в случае необходимости постоять за себя могу, как и прежде. К авантюрам и приключениям склонность сохра­нилась.
    Почему я так подробно остановился на своих физических данных и характере? Вероятно только лишь оттого, чтобы как-то объяснить свою несуразную жизнь. Зачастую физические данные определяют всю жизнь человека. Мог ли я стать физиком, к примеру, или математиком, если уже в предпоследнем классе школы запросто валил с ног любого парня в нашем городе, моим кумиром был Брюс Ли, я отдавал тренировкам все свободное и не свободное время, пропуская занятия, и мечтал получить черный пояс чемпиона? Тыс­ячу раз отвечу — нет. Физиком стал прилизанный дебил, которого я мог бы лишить жизни мизинцем левой руки. Чемпионом мира я тоже не стал: поступив в колледж, и то исключительно за счет своих физических данных, я через четыре года, принеся своей «альма матер» две медали за участие в межвузовских соревнованиях, не­ожиданно для себя стал здорово закладывать. На одной вечеринке, набравшись виски больше обычного, я пробил стеклянную дверь балкона головой сына нашего ректора и был с позором выдворен с последнего семестра четвертого курса, о чем, впрочем, никогда не жалел. Досадно было одно: я поссорился с тем парнем из-за девицы, которая мне тогда безумно нравилась и лишь после всего, что произошло, я узнал, что она регулярно подрабатывает в офисе, где ее использовали для обслуживания приезжих деловых людей. Есть и такая работа. Что ж, каждый в этой жизни сам выбирает свою судьбу: один продает ум, другой тело.
    Я ничего не сказал о своих родителях, впрочем, о них не стоит много распространяться. Мой ненаглядный отец трижды отсидел в тюрьме за мошенничество, а мать спокойно сплавила меня своей родной сестре и укатила в Европу в поисках личного счастья. С тех пор от нее ни слуху, ни духу. Так что всем в этой жизни я обязан своей тетке, которую безо всякого нажима с ее стороны стал назы­вать мамой. К тому времени, когда меня выперли из колледжа, тетя умерла, а с ее смертью окончилась моя безбедная жизнь, поскольку она никогда не отказывала мне в деньгах. Тетин дом, который она оставила мне по завещанию, пошел с торгов в уплату за ее долги; больно думать, что ссуды в банке она брала только для того, чтобы я ни в чем не нуждался.-
    В момент тягостных размышлений о своей дальнейшей судьбе я увидел плакат, наклеенный на каменную тумбу; обычно на этом месте висели афиши с репертуаром приезжах театров. Я никогда не интересовался подобной информацией, но тут от тоски и безделья остановился и не столько для того, чтобы пополнить свои знания, сколько из любопытства: меня заинтересовала счастливая физио­номия мордастого парня, который держал в левой руке толстую пачку стодолларовых ассигнаций, а правой сжимал автомат. Одет он был в зеленопятнистую форму. Текст на плакате вещал сле­дующее:
    «Эй, Джон или Билл, или как тебя! Не стыдно в двадцать лет сидеть на шее у родителей или получать нищенское жалованье в сто пятьдесят долларов в неделю? Если ты запишешься в нашу армию, то получишь единовременно пять тысяч долларов, а все последующие три года будешь получать семь тысяч долларов в месяц при бесплатном питании и обмундировании. После окончания служ­бы тебе причитается дополнительно двадцать пять тысяч долларов. К тому же за три года ты увидишь разные страны и континенты. Конечно, иногда тебе придется пострелять, но для того, чтобы под­стрелил ты, а не тебя. Ты пройдешь трехмесячные курсы под руко­водством легендарного майора бывшей дивизии «Мертвая голова» Дитриха Штольца! Спеши избавиться от родительской опеки и стать настоящим мужчиной. Твоя девушка тебя подождет!»
    Дальше следовал адрес, по которому тебя ждали. Я не раздумывал ни одной минуты, мне показалось тогда, что сама судьба ука­зывает путь из моего безысходного положения. Таких как я плакат с мордастым обладателем купюр бил наповал: я действительно не хотел стоять на заправочной станции в униформе стального цвета со шлангом в руке или помогать бармену смешивать коктейли за пятьсот долларов, а больше за такой примитивный труд вряд ли получишь. Другую работу я не представлял, делать ничего не умел, пребывание в колледже ничему меня не научило, потому как все четыре года я занимался в основном только тем, что совершенство­вал свое мастерство в спортивном зале. И хотя я был в хорошей форме, все равно это было любительство, потому что против про­фессионала я не продержался бы на ринге и одного раунда.
    Я немедленно направился по указанному на плакате адресу, меня любезно принял лысый загорелый человек в штатском костю­ме, внимательно выслушал историю моей жизни и уже через три дня я, вместе с такими же искателями приключений, находился в лагере, расположенном на границе с Мексикой, где в течение трех месяцев с утра до вечера ползал по траве, сливаясь с местностью, учился стрелять, не прицеливаясь, лупил ногой резиновое чучело, одетое в фантастическую форму предполагаемого противника; сло­вом, как и вещал плакат, делал все для того, чтобы подстрелил я, а не меня, хотя по рассказам тех, кто там побывал, шансы были равные.
    Я прослужил в наемниках не три года, а шесть. Плакат не врал, я на самом деле насмотрелся на разные страны, не столько на страны, сколько на горячие точки в этих странах, а это были либо горы, либо джунгли в Африке и Южной Америке. Судьба проявила милость ко мне и я отделался легкой раной, откуда и шрам на щеке. Моим коллегам повезло меньше: кто потерял ногу, а кто сложил голову. Обычно принято говорить — сложил голову за Отечество; в данном случае, они сложили головы за деньги. Следует сказать, что ни один университет в мире не даст такой школы, как шесть лет в джунглях, когда каждый метр пути или каждая минута может стать для тебя смертельной.
    За шесть лет война надоела мне до самой крайней степени, меня тошнило от одного вида автомата или гранаты. Против кого я вое­вал? Сначала я не задумывался, исправно выполняя хорошо оп­лачиваемую работу, потом стал почитывать редкие у нас газеты, как левые, так и правые, и понял одно: я здесь не нужен. Я пришел к такому выводу не столько из моральных соображений, сколько из реальности собственного бытия. Судите сами: в стране смута, бро­жение, анархия, одна сторона или партия старается одолеть другую в борьбе за власть. Я на стороне тех, кто больше платит, вернее, кто больше платит моим шефам. Положим, проигрывают те, кому мы оказывали военную помощь. Проходит полгода и те, против кого мы воевали и кто пришел к власти, вдруг сами оказываются в осаде и просят нашей помощи, соответственно ее оплачивая. И мы, в частности я, начинаем стрелять тех, с кем воевали вместе год назад! И так без конца. При этом и те, и другие утверждают, что борются за свободу и счастье своего народа.
    Когда я достаточно поумнел, то твердо решил: пусть они разбираются без меня. Как поется в одной популярной песне: мне надоело быть мишенью для тех, кто еще сам не разобрался до конца, что ему надо. С деньгами, а их у меня при полном расчете оказалось не так уж мало, я оказался в Гонконге. Почему в Гонконге? Так вышло, но с таким же успехом я мог бы оказаться в Сингапуре или Австралии. В Гонконге я обжился, осмотрелся, и по совету одного прожженного местного дельца даже вложил деньги в собственное дело — открыл контору по страхованию недвижимости. Моя само­уверенность и нахальство не имели границ, но я не учел возмож­ности узкоглазой мафии; в течение ближайших трех месяцев они полностью разорили меня, а в довершение всего сожгли мою конто­ру, так что я из бизнесмена немедленно превратился в безработного люмпена. Картина не такая уж редкая в мире свободного пред­принимательства. Надо отдать должное благородству гонконгской мафии: на квартиру, которую я снимал по договору, какой-то вер­тлявый мальчишка принес для меня пакет и немедленно скрылся. В пакете оказалось пятьсот долларов и билет в Штаты на мое имя. Я оценил по достоинству жест местных мафиози и отбыл по назна­чению.
    Чем я занимался последующие восемь лет? Разным: был вышибалой в ночном клубе, спарринг-партнером в профессиональном клубе бокса, рекламировал залежалый товар, получая соответствен­но комиссионные, служил личным телохранителем дона Чезаре, кре­стного отца мафии в нашем городе. Последний год, принимая во внимание мой недолгий опыт в Гонконге, я подвизался в конторе по страхованию недвижимости, должность, на которой я мог бы держаться всю оставшуюся жизнь, получая около двух тысяч в месяц. Я завел собственную «Тойоту», снял уютную квартиру в центре города, накупил два шкафа книг и значительно пополнил свое самообразование. Более того, неожиданно для себя при­страстился к симфонической музыке, не пропуская ни одного кон­церта с приезжими музыкантами. Довольно разительная перемена в сравнении с моим прежним образом жизни. Естественно спросить, что вызвало такой поворот? То же, что и после шести лет службы в наемниках: надоело быть запрограммированным манекеном, надо­ело любить дешевых женщин, исполнять чужие приказы и чужую волю, быть мальчиком на посылках, хотя бы даже у самого дона Чезаре. Словом, надоело быть среднестатистическим примитивом. А классическая музыка, будь то Гайдн, Глюк, Чайковский или Шопен, хочешь ты этого или нет, наполняет тебя каким-то новым смыслом, в душе происходят озарения и ты невольно начинаешь задумываться о смысле жизни и о чем-то таком возвышенном, чего тебе раньше и в голову не могло прийти. Да и в конце концов, не такой уж я полный идиот, чтобы до старости слушать брейк и глушить нераз­бавленный виски.
    Если быть откровенным до конца, то в концертные залы я пона­чалу стал захаживать лишь для того, чтобы завести стоящее зна­комство с какой-нибудь дамой полусвета и удачно жениться. Совсем неплохо, рассуждал я, стать мужем итальянской графини и медлен­но, со вкусом промотать две сотни тысяч долларов. С дамой я не познакомился, а к музыке пристрастился. Я и сам этого не ожидал, если при мне раньше упоминали Моцарта или Сальери, пережевы­вая обстоятельства и причины отравления великого композитора, то я всегда был на стороне Сальери. Я считал, что он отравил Моцарта только лишь с целью грабежа в силу своей бедности. А что ему оставалось делать? Не стоять же с протянутой рукой у церкви. А оказалось, что причиной была зависть. И мое отношение к Сальери резко изменилось, то есть, попадись он мне сейчас, я бы ему сделал бледный вид и макаронную походку. Это выражение я запомнил с детства, так говорили все наши мальчишки. Конечно, в моем при­страстии немалую роль сыграла и генетика: мой отец, авантюрист высокого класса, в перерыве между отсидками играл на тромбоне в любительском симфоническом оркестре. Так что, пока мой родитель не залетел в тюрьму первый раз, я достаточно наслушался классики.
    Со знакомством я пролетел по двум причинам: эти сухопарые графини ходят на концерты, как правило, со своими мужьями или же они такие уродины, что никакие миллионы не могут возместить этот природный ущерб. Одна особа в бриллиантовом колье, соседка по ряду, уронила мне голову на грудь и шепчет в экстазе: «Ах, этот несравненный Бах!» И батистовым платочком утирает свой носик в форме перезревшей брюквы. Какие у меня с ней могли возникнуть контакты, если играли не Баха, а Стравинского и к тому же, с такой вставной челюстью я бы на ее месте вообще постеснялся показы­ваться на люди, в крайнем случае — в парандже.
    В общем, этот период моей жизни можно смело назвать голубым периодом, имея в виду не похабщину, а творческий взлет француз­ского художника Дега. У того тоже в жизни все не ладилось, пока он не стал мазать холсты преимущественно голубым цветом и ему сразу здорово пофартило: публика не могла налюбоваться на его танцовщиц в голубых хитонах, пошли выставки, посыпались франки и он, кажется, единственный художник-импрессионист, который по­мер не под забором, а в собственной постели под вокальный акком­панемент плачущих родственников. Еще бы, потерять такого кор­мильца! Зато когда умер Модильяни, его не на что было хоронить и плакать было некому, кроме бедной Жанны Эбютерн, которая сразу же, как только узнала о его смерти, немедленно сиганула с балкона на мостовую
    На том отрезке жизни я познал и благополучие, и достаток, но недаром в еврейской торе говорится так: не радуйся, когда тебе хорошо, потому что за этим придет плохо, а радуйся, когда тебе плохо, потому что за этим придет хорошо. Вычурно, правда, но очень верно. Я считаю, что евреи очень неглупые люди, хотя и не такие гениальные, как им кажется. Так вот, вместо того, чтобы взять это изречение на вооружение и повторять его каждый день вместо молитвы, я, наоборот, начисто его забыл и пустился во все тяжкие. Что ни говорите, а наследственность — препохабнейшая штука, если, конечно, твой отец не Эйнштейн или какой-нибудь Бальзак с Мопассаном. У моего же отца в голове были одни только авантюры. Если он какой-нибудь день кого-то не мог обдурить, то обязательно болел и даже не мог играть на своем тромбоне. Не знаю, как сейчас, а раньше было так. Однажды он на моих глазах продал какому-то типу свой тромбон за триста долларов, уверив, что его сделал сам Страдивари. Тот тип потом подал на моего папашу в суд, но судья, выслушав потерпевшего, неожиданно принял сторону моего родителя и сразил истца вопросом: «Скажите,— спросил он у того олуха,— а почему вы так уверены, что этот тромбон дейст­вительно не выстругал мистер Страдивари?»
    —   Мне сказали,— горячо затарахтел покупатель тромбона,— что Страдивари никогда не делал тромбоны, а только скрипки, одни только скрипки.
    Тогда судья встал со своего стула и значительно произнес:
    —   Выслушайте меня и запомните: если мистер Страдивари умел делать скрипки, то уж тромбоны тем более!
    Вот я, послушный своему генетическому коду, решил скрутить одно дельце. Вот как все было: вызывает меня к себе мой шеф, мистер Дуглас, и говорит:
    —   Дик, сходите по этому адресу к мистеру Гвалдмахеру и оцените страховую стоимость его дома. Соответственно стоимости за­полните страховой полис. Этот Гвалд... черт, как только люди живут с такими  фамилиями, да еще заводят собственные дома, так вот этот самый Гвалдмхер говорит, что его дом стоит не меньше ста пятиде­сяти тысяч.
     Разберитесь на месте, может действительно так. Я вам доверяю, Дик. Со временем, если вы будете трудиться с таким же рвением, я вам повышу оклад и сделаю начальником отделения в одном из филиалов.
    Не скрою, я работал легко, без труда склоняя к страховке самых твердолобых владельцев частной собственности. Итак, я отправился к Гвалдмахеру и дьявол в лице этого господина попутал меня, как говорится, походя и безо всяких усилий. Парадную дверь весьма неказистого и обшарпанного загородного дома открыл небритый дядя лет шестидесяти в несвежей рубахе и с сильным запахом дешевого виски. И это в десять утра. Я знаю это состояние, когда люди стараются надраться до полудня, самому когда-то приходилось опох­меляться с утра пораньше. Чувство в тот момент непередаваемое: внутренности горят, душа стенает, во рту пустыня Сахара и требу­ется всего лишь один глоток, чтобы привести себя в чувство. После глотка становится легко и радостно, и тянет сделать второй. Потом стакан, другой и так далее, без конца и начала. Я догадался, что передо мной сам Гвалдмахер. Он смотрел на меня, видимо вычисляя, не из полиции ли я, часом, потом, вспомнив про свой звонок по поводу страховки дома, улыбнулся, показав прокуренные гнилые зубы, и широким жестом пригласил в дом. Я обошел все комнаты, поднялся на второй этаж, хотя он был больше похож на чердачное помещение, спустился вниз и уселся в расшатанное потертое кресло.
    —   Что скажете, сэр?— спросил Гвалдмахер, жуя хлеб с вет­чиной; пока я осматривал его владения, он, конечно, дернул еще пару рюмок спиртного. Комната, в которой я находился, была под-стать своему хозяину, такая же облезлая и неухоженная. Я не большой философ, но все же убедился, что вещи, пусть даже самые новые и распрекрасные, со временем приобретают внешний вид, не оставляющий сомнений в принадлежности их именно этому челове­ку, а не другому. Особенно это касается машин и бытовых пред­метов.
    —   Надеюсь, я вас не обидел обращением «сэр»?— продолжал Гвалдмахер,— если так, то я вас буду называть по фамилии. Как вас величать, мистер Велингтон, Гамильтон или просто Америго Веспуччи?— он шутил, заигрывал, ерничал, и в то же время внима­тельно изучал меня, преследуя какую-то определенную цель. Я решил не поддерживать его игру.
    —   На какую сумму вы рассчитываете?— я хорошо помнил про сто пятьдесят тысяч, которые упомянул мистер Дуглас.
    —   Тысяч на двести,— нахально ответил Гвалдмахер, смотря на меня вупор круглыми, нагловатыми глазами.
    —   Самое большее на что вы можете рассчитывать, это тридцать тысяч.
    Гвалдмахер не возмутился, не стал вопить о несправедливости оценки, как это делают иные клиенты, а продолжал смотреть вупор, будто только что меня увидел или наоборот, знает давно и хочет сказать мне что-то очень важное и значительное.
    —   Ну, мистер Гвалдхамер...
    —   Гвалдмахер,— невозмутимо поправил хозяин дома.
    —   Хорошо, пусть будет Гвалдмахер.
    —   Не делайте мне одолжения, моя фамилия ничуть не хуже вашей, мистер ...
    —   Мэйсон. Дик Мэйсон.
    — Не хуже вашей, мистер Дик Мэйсон. Я стал терять терпение.
    —  Мистер Гвалдмахер, вы прекрасно поняли, что я имел ввиду: будем оформлять договор на ту сумму, которую я упомянул или нет?
    —  Будем, только не на тридцать тысяч, а минимум на сто пятьдесят.
    —  Вы что, прячете в стене бриллианты на сто двадцать тысяч? Если так, я готов оформить страховку именно на сто пятьдесят тысяч, если вы мне сейчас же покажете тайник и предъявите брил­лианты.
    —  Не острите, мальчик,— серьезно ответил Гвалдмахер; лицо его стало жестким и приобрело оттенок выгоревшей на солнце бу­маги.
    —  Дядя,— также серьезно сказал я,— если я пошевельну ла­донью, от вас останется на стенке сплошной абстракционизм. И ни один специалист по анатомии не возьмется доказать, что же это было раньше.
    —  Вы этого не сделаете, мистер Мэйсон, а сделаете то, что я вам посоветую.— Гвалдмахер вытянул ноги и закурил вонючую сигару.
    Меня заинтересовала серьезность и даже значительность Гвалдмахера. Когда такая букашка в полтора метра ростом говорит с тобой подобным образом, то за этим обязательно что-то скрывается. 
    —   Вы уверены в этом, мистер Гвалдмахер?
    —   Да.
    —   Вы сумеете меня убедить логикой или попытаетесь навязать свое решение силой? Может, вы приготовили для этого случая пис­толет с глушителем?
    —   Нет, вы оформите договор на сто пятьдесят тысяч и немедленно получите от меня наличными десять тысяч долларов в подарок. Я уже приготовил их для вас.
    —   Именно для меня?
    —   Нет, я приготовил их для страхового агента, но не мог знать заранее, кого пришлют и смогу ли я предложить ему такую сделку. Но когда я увидел вас, то немедленно решил, что с вами я буду говорить откровенно.
    —   И вы не боитесь, что собираетесь подкупить официальное лицо?
    —   Нисколько.
    —   Почему, разве я похож на мошенника?
    —   Нет, вы похожи на человека, который никогда не откажется заработать любым путем и не пройдет мимо привлекательной аван­тюры, если решит, конечно, что дело стоящее, а риск минимальный. Хотя, я почему-то глубоко уверен, что со временем вы способны пойти и на более серьезное преступление.
    —   Хорошо, если я приму ваше предложение, что вы сделаете дальше?
    —   Вы хотите знать правду?
    —   Да.
    —   А не лучше ли в вашем положении не знать ничего лишнего? Хотя бы для собственного спокойствия.
    —   Я не страдаю ни мнительностью, ни неврастенией.
    —   Что ж, не смею отказать в такой деликатной просьбе: через некоторое время мой дом сгорит до фундамента и никто в мире не сможет доказать, что он не стоил таких денег. А я получу соответствующую страховку. И мы натянем нос вашему Дугласу!
    —   Значит, вы уверены, что я на вас не донесу?
    —   Уверен, мы с вами одного поля ягода. Садитесь за стол и оформляйте страховой полис.
    Он не ошибся, этот прохвост: я заполнил полис на сто пятьдесят тысяч и получил от Гвалдмахера десять тысяч наличными.
    Выйдя от Гвалдмахера, я сначала заехал домой и спрятал деньги, потом сидел за столиком в кафе и пил шампанское — грех было не отметить такой успех, и лишь к обеду, не торопясь, двинулся к шефу, доложить о результатах визита к Гвалдмахеру. Дуглас встретил меня, как всегда, располагающей улыбкой, он был в прек­расном настроении.
    —   Присаживайтесь, Дик. Кофе, коньяк?
    —   Спасибо, мистер Дуглас, от чашки кофе не откажусь.
    —   Джейн, две чашки кофе,— сказал он в микрофон селекто­ра,— ну Дик, что за развалину показал вам Гвалдмахер? Мне показалось по телефону, что он порядочный жулик.
    Секретарь Дугласа Джейн Конрад принесла на подносе две чаш­ки кофе и диетическое печенье. Я с удовольствием глотнул горячий ароматный кофе, смешанный из разных сортов.
    —   Дом Дугласа не развалина, а прекрасные особняк, правда чуть запущенный. Я оформил страховку по минимуму — на сто пятьдесят тысяч. Его слегка привести в порядок и он потянет на все двести пятьдесят. Соответственно выписал ему квитанцию на взнос в нашу контору семи процентов от общей стоимости оценки. Это составило десять тысяч пятьсот долларов.
    —   Спасибо, Дик, вы стали виртуозно работать. Далеко пойдете. Говорят, что увлекаетесь серьезной музыкой?
    —   Да, немного,— ответил я, польщенный вниманием и похва­лой Дугласа.
    —   В нашей работе большое достоинство разбираться в музыке, литературе, искусстве. Попадаются старые клячи, которые никогда не согласятся на страховку, пока не поговоришь с ними о прелюдиях, рапсодиях, симфониях и прочей ерунде.
    —   Да, мистер Дуглас, в моей работе я сталкиваюсь с этим каждый день: с одним нужно поговорить о гонках, с другим о му­зыке, с третьим о его неблагодарных детях. В нашей работе необ­ходимо быть психологом.
    —   Вы умница, Дик, и безо всякого труда освоили не только технику страхования, но и суть. Это дано не каждому. Так вас, Дик, волнует классическая музыка? Я имею ввиду, что вы серьезно увлекаетесь ею?
    —   Да, мистер Дуглас, я практически не пропускаю ни одного концерта. Только изредка, когда не позволяет работа, потому что работа для меня главнее всех увлечений.— Я решил предстать перед Дугласом в самом лучшем свете, понимая в душе, что он приличный болван, если позволяет надувать себя так, как я это сделал сегодня.
    —   Что ж, ваше увлечение вызывает у меня уважение. Я думал о вас сегодня, Дик, и приготовил маленький музыкальный сюрприз. Это подарок, Дик.
    Он открыл ящик массивного стола с резными ножками в виде львиных лап и достал из него миниатюрную кассету. Обычно такими кассетами пользуются шпионы в фильмах.
    —   Что же это такое, мистер Дуглас?— искренне заинтересовал­ся я.
    Дуглас помедлил с ответом, было очевидно, что вручение подар­ка доставляет ему огромное удовольствие, он смаковал каждый свой жест, каждое движение.
    —   Это запись «Всенощной» Рахманинова в исполнении знаменитого русского хора мистера Свешникова. Редкая запись. Как изве­стно, в России официальные лица не очень одобряют религиозную музыку. Но для вас, Дик, я достал эту запись. Хотите послушать?
    —   Сейчас, здесь?
    —   Конечно, зачем же оттягивать удовольствие. Ну, доставить вам радость за ваши труды?
    —   Буду признателен, мистер Дуглас.
    Дуглас вставил кассету в японский диктофон, величиной со спичечный коробок и включил. Мощность воспроизведения у этого магнитофона была вовсе не для прослушивания классической музыки, но все равно, четкость записи компенсировала недостаток звука. Я никогда не слышал этого произведения великого славянского ком­позитора и непроизвольно, в такт торжественным звукам хора, стал покачивать рукой. Дуглас тоже не остался безучастным: он полу­закрыл глаза, испытывая явное удовольствие. Я никогда не думал, что Дуглас такой чувствительный. Вдруг хор резко умолк, возникла небольшая пауза, потом зазвучал знакомый мужской голос, до того знакомый и гнусный, что я сразу и не понял, кто это говорит.
    —   Вы этого не сделаете, мистер Мэйсон, а сделаете то, что я вам посоветую.
    — Вы уверены в этом, мистер Гвалдмахер?
    Да.
    —  Вы сумеете убедить меня логикой или попытаетесь навязать свое решение силой? Может, вы приготовили для этого случая пис­толет с глушителем?
    —  Нет, вы оформите договор на сто пятьдесят тысяч и немедленно получите от меня наличными десять тысяч в подарок. Я уже приготовил их для вас.
    —  Именно для меня?
    —  Нет, я приготовил их для страхового агента, но не мог знать заранее, кого пришлют и смогу ли я предложить ему такую сделку. Но когда я увидел вас, то немедленно решил, что с вами я буду разговаривать откровенно.
    — И вы не боитесь, что собираетесь подкупить официальное лицо?
    —  Нисколько.
    —  Почему, разве я похож на мошенника?
    —  Нет, вы похожи на человека, который никогда не откажется заработать любым путем и не пройдет мимо привлекательной аван­тюры, если решит, конечно, что дело стоящее, а риск минимальный. Хотя, я почему-то глубоко уверен, что со временем вы способны пойти и на более серьезное преступление.
    —  Хорошо, если я приму ваше предложение, что вы сделаете дальше?
    —  Вы хотите знать правду?
    —  Да.
    —  А не лучше ли в вашем положении не знать ничего лишнего? Хотя бы ради собственного спокойствия.
    —  Я не страдаю ни мнительностью, ни неврастенией.
    —  Что ж, не смею отказать в такой деликатной просьбе: через некоторое время мой дом сгорит до фундамента и никто в мире не сможет доказать, что он не стоил таких денег. А я получу соответствующую страховку. И мы натянем нос вашему Дугласу!
    —  Значит, вы уверены, что я на вас не донесу?
    —  Уверен, мы с вами одного поля ягода. Садитесь за стол и оформляйте страховой полис.
    Дуглас во время воспроизведения этого разговора с Гвалдмахером раскачивался как буддист в молитве, смакуя про себя каждое слово, у меня же заледенела спина и я покрылся липким отвра­тительным потом. Не оставалось никаких сомнений: меня провели самым примитивным образом, приблизительно так, как мой папаша того кретина, которому загнал тромбон.
    —   Что скажете, Дик?— Дуглас выключил диктофон,— у вас есть что сказать или вы уже все выложили мистеру Гвалдмахеру? Деньги при вас?
    —   Я их спрятал дома.— Не было никакого смысла отпираться, ведь доказательства моего служебного преступления были в руках Дугласа.
    —   Вы знаете, сколько вам вкатит любой судья?
    —   Лет пять.
    —   Правильно,— ласково улыбнулся Дуглас.— Скажите, Дик, неужели вам никогда не приходило в голову, что наступит время и я вас проверю?
    —   Приходило поначалу. Потом мне показалось, что вы мне абсолютно доверяете.
    —   Великое заблуждение. Гвалдмахер служит у меня уже двенадцать лет и является той самой лакмусовой бумажкой для определения честности и порядочности моих сотрудников. Из двадцати агентов по страхованию вы оказались самым смышленым, но и по­пались вы один. Пройди вы это испытание, я сделал бы вас через полгода директором филиала.
    —   Значит, остальные уже знали про Гвалдмахера?
    —   Знали, но никто из них вам не проболтался. Они дорожат своей работой в отличие от вас. Мошенники нам не нужны. У вас есть сбережения в банке?
    —   Да, пятнадцать тысяч.
    —   Я проверил по своим каналам, на этот раз вы меня не обманываете. Я не подам на вас в суд, но вы немедленно принесете мне десять тысяч Гвалдмахера и пятнадцать ваших. Тогда я вас просто выгоню.
    —   Но это же грабеж,— неуверенно вставил я, имея ввиду свои пятнадцать тысяч.
    — Грабеж?— рассмеялся Дуглас,— когда вы получите срок, де­ньги все равно конфискуют. Статья о взяточничестве предусмат­ривает конфискацию имущества и счетов. Мое предложение дает вам надежду выжить. Логично?
    —   Логично,— ответил я потухшим голосом, радуясь в то же время, что тюрьма меня все же минует.
    —   Тогда поторопитесь, я жду вас ровно два часа. Если вы задержитесь на одну минуту, я немедленно звоню комиссару полиции.
    Я принес деньги через час. Дуглас ни в чем не уступал гонконгской мафии: одну бумажку в сто долларов он протянул мне обратно.
    —   На расходы, Дик, пока устроитесь. И то, не в нашем городе. Это обязательное условие. Диктофон возьмите в подарок. Вдруг пригодится...
    Таким образом, через неделю я оказался за триста миль в городе, где меня никто не знал. Какая-то мелочь, долларов триста, у меня была припрятана дома, две тысячи я взял за машину; таким образом я протянул почти два месяца, пока не наступил день, когда я с десятью центами в кармане стоял на перекрестке двух улиц у пере­хода, не зная, в какую сторону податься, куда и зачем идти. Со­знаюсь, что за это время я и не пытался найти работу, мне чертовски надоело жить по установленному графику и каждое утро преданно заглядывать в глаза начальнику. Несмотря на неглаженные брюки и слегка потертый пиджак, я все еще имел довольно приличный вид. Во всяком случае, иногда на меня оглядывались на улице красивые ухоженные женщины. А это главный показатель, что ты еще в форме. Но я прекрасно знал, что через месяц я превращусь в улич­ного бродягу, во всяком случае внешне, и на меня никто не пос­мотрит, разве что полицейский. Да и теперь, если бы я клюнул на какой-нибудь взгляд и попытался завязать отношения с проходящей женщиной, она бы сразу окликнула блюстителя порядка, потому что мой костюм никак не выдавал меня за обеспеченного человека их круга, а богатые чуют это за версту.
    У меня даже возникла мысль податься снова в наемники, не­смотря на мое отвращение к войне. Ну, положим, меня убьют, кому это принесет печаль или боль? Никому. А если я стану калекой? Пока я решал, в какую сторону двину сегодня в поисках счастья, около меня остановился роскошный «Крайслер». За рулем сидел элегантный мужчина лет пятидесяти в солнцезащитных очках с небольшим затемнением, в ослепительно белом костюме; в бледно-розовом галстуке сверкала бриллиантовая булавка. Он сидел ровно, без напряжения, и я сразу оценил, что он регулярно занимается спортом и у него прекрасно оформлены мышцы спины. Профиль джентельмена был немного тяжеловат, особенно в нижней своей части, но это придавало ему еще большую значительность, как и положено человеку с доходом не меньше полумиллиона в год, если не больше. У меня тоже чутье на таких. Пусть, что ни говорят про деньги, а они здорово определяют манеру поведения.
    Расскажу про одного типа в игорном доме. Он зашел туда на полусогнутых, пугливо оглядываясь по сторонам, боясь, чтобы его не выперли, потому что у него денег было еще меньше, чем у меня. Он начал делать ставки с десяти долларов, потому что они были единственными. И что вы думаете, этому типу так везло, что через час он унес с собой пять тысяч. Вы бы видели, как он шел обратно: это уже шел не человек, а живой монумент, столько в нем было достоинства. При выходе швейцар подал ему пальто и этот про­хиндей отвалил ему пятьдесят долларов! И лицо его в тот момент напоминало лицо полководца или южноамериканского диктатора.
    Джснтельмен за рулем «Крайслера» был не просто богат, он был фантастически богат. Он посмотрел в мою сторону более вниматель­но, чем это бывает при случайном взгляде, потом потянулся всем телом и открыл дверцу машины с моей стороны, приглашая жестом сесть рядом. Я уже сделал шаг навстречу машине, когда вдруг решил, что этот надменный джентельмен педераст. С другой сторо­ны, вряд ли педераста привлекла бы моя фигура и метровые плечи. Ведь любой из них сразу бы понял, что ошибись он в отношении меня и я сделаю из него маленького зелененького инопланетянина. Тогда я уже более решительно шагнул к машине.
    —   Садитесь,— приказал владелец машины, но тон был не обидный, а располагающий.
    Не раздумывая больше, я просунулся в машину, ожидая, чем это все закончится.
    —   Вы никуда не спешите?
    —   Нет,— ответил я как можно более непринужденно.
    —   Не возражаете, если мы подъедем в загородный ресторан к папаше Гленну? У него чудно готовят оленину и в это время почти никого не бывает. Очень удобное место для разговора.
    Я один раз был у этого отвратительного владельца ресторана «Верхние пруды», оставив десять долларов только за обед с не­большим количеством спиртного. Притом Гленн смотрел на меня подозрительно, будто я пришел к нему без денег и явно попытаюсь улизнуть не заплатив. Теперь же, завидев нас с мистером, имени которого я не удосужился спросить, а он не проявил желания пред­ставиться, Гленн едва не согнулся вдвое. Поскольку подобное поч­тительное отношение я никак не мог отнести на свой счет, то лиш­ний раз утвердился в своем предположении относительно своего нового знакомого. Нам отвели столик на веранде у самой воды. Обзор был сказочно красивым: в пруду плавали черные лебеди, изредка покусывая листья лилий и изгибая свои выгнутые колесом шеи, солнце вызолотило воду в центре пруда, оставив у спуска­ющихся к воде деревьев антикварную паутину тени.
    —   Не правда ли, здесь достаточно уютно для приватного разговора, мистер...
    —   Меня зовут Дик Мэйсон.
    —   Так вот, Дик Мэйсон, я проезжал мимо и обратил на вас внимание. Вас трудно не заметить: с таким ростом, фигурой и, простите, физиономией, вы должны жить в Голливуде, оставив на память потомкам отпечаток пятки, как это делают все звезды. Вы же явно размышляли, где сегодня пообедать, вернее не где, а на что. Я угадал? Вас не оскорбляет моя прямота?
    —   Нет, впрочем, большого удовольствия тоже не доставляет. И еще, мне кажется, мистер...
    —   Тернер. Арнольд Тернер. Что же вам кажется?
    —   Мне кажется, мистер Тернер, я даже уверен, что вы меня видите не в первый раз.
    Невозможно толком объяснить, почему я так сказал. Может потому, что за свою сумбурную и рискованную жизнь приобрел собачье чутье на людей, их слова, жесты, а особенно на интонации голоса. Тернер не смог скрыть своего удивления, на мгновение за­мялся, потом открыто рассмеялся и сразу оказался на редкость при­влекательным мужчиной, ну прямо кандидат в президенты с рек­ламного предвыборного плаката.
    —   Вы меня приятно удивляете, Дик. Можно я стану вас назы­вать просто Дик? Действительно, я вас вижу второй раз. Впервые это произошло в прошлый понедельник, то есть ровно неделю назад, в сквере около мэрии. Вы сидели на скамейке и разглядывали собственные туфли, будто они сделаны из чистого золота.
    Мне очень хотелось оборвать Тернера, меня задел его тон, но в этот момент Гленн лично принес шампанское, коньяк и свою зна­менитую оленину. Он редко оказывал кому-то подобную честь, и я потерял удобный момент, чтобы показать свое недовольство.
    —   Чем вы нас порадуете сегодня, дорогой Гленн?
    —   Как всегда, мистер Тернер: холодная оленина и прилагательное к ней. Будут еще какие-либо распоряжения?
    —   Открыть напитки и удалиться.— Тернер глядел на Гленна, но мимо него не прошло мое замешательство.— Дик, притушите эмоции, я вовсе не хотел вас обидеть. Я сразу понял там, в сквере, что вам абсолютно нечем себя занять и вы на мели. Должен при­знаться, вы произвели хорошее впечатление, и я через своих людей установил, кто вы, откуда и все остальное.
    —   Что же вам удалось выяснить?— спросил я, мгновенно забыв о своей обиде, потому что знал уже наверняка, что Тернер недаром увез меня за город и что мои дела могут внезапно измениться в лучшую сторону.
    —   Что удалось выяснить?— Тернер затянулся душистой сигарой и весело рассмеялся.— Все, даже про вашу неудавшуюся сделку с мистером Гвалдмахером, подсадной уткой вашего бывшего хозяина Дугласа. Жаль, что вам не удалось прикарманить эти десять тысяч.
    —   Мне тоже жаль,— сказал я, соображая, к чему приведет такой многообещающий разговор. Тернер разлил шампанское в вы­сокие хрустальные фужеры, в небольшие пузатые бокалы — коньяк.
    —   Я не люблю, когда спиртное разливают официанты, даже в ранге хозяина заведения. Выпьем, Дик. Я не спросил вас, что вы пьете, придется сегодня приноровиться к моим вкусам. Я же пред­почитаю коньяк и запивать его шампанским. Говорят, что в старой России аристократы опаивали шампанским лошадей перед скачками. Должен признаться, это чрезвычайно эффективное средство, после трех-четырех рюмок так и хочется рвануть на финишную прямую. Не стесняйтесь, Дик, налегайте на оленину. Гленн стал знаменит именно благодаря этому блюду. Его готовит повар-индеец, потомок вождей племени сиу-сиу. Вот он сидит на крылечке и курит свою трубку с мундштуком из слоновой кости. Даже если рядом с ним взорвется граната, он не посмотрит в ту сторону. Выдержка, Дик, великая штука. Гитлер из-за ее отсутствия проиграл войну, ему хотелось завоевать мир сразу, а это надо было делать постепенно. Все это лирические отступления, прелюдия, так сказать. На чем мы остановились?
    —   Я выразил сожаление о потере десяти тысяч.
    —   Не переживайте, потеря невелика. Деньги — дело наживное, лишь бы сохранялось желание их заработать. А вы не интересуетесь, чем вызван мой интерес к вашей персоне?
    — Надеюсь, что вы позвали меня не за тем, чтобы я вам помог разгадать воскресный кроссворд,— ответил я, начиная заводиться от снисходительного тона Тернера и, чтобы подавить злость, сам налил в рюмки коньяк. Тернер с насмешкой посмотрел на меня.
    — Не нахальничайте, Дик. Если бы вы знали меня лучше, то вели бы себя скромнее. Я никогда не вкладываю денег в пустое дело, но еще больше денег ценю время, потому что время — это еще большие деньги. И если я, Арнольд Тернер, беседую здесь с вами более получаса и рассчитываю еще на час, то это что-то значит. Вы меня правильно поняли, Дик?
    — Да, ваша честь. Тернер снова усмехнулся.
    — Мне нравится ваша наглость, она гораздо больше импонирует, нежели подобострастность моего окружения, от которой меня временами тошнит. Перейдем к делу, а то вы, изо всех сил изображая незаинтересованность, можете от напряжения заболеть.
    Мы выпили коньяк и принялись за оленину. Он был большим психологом, этот Арнольд Тернер: сказав, что переходит к делу  сам принялся поедать отварную оленину, подогревая мой интерес до крайней степени. Я такого психолога, как он, ни разу в своей жизни не встречал. Ничего удивительного, что он нажил миллионы, тут без психологии не обойтись. Он вел со мной себя уверенно, чуть снисходительно, в то же время не показывая своего превосходства; шутливый тон был его обычной манерой разговора. И если он решил, что я ему нужен, то заранее знал, что не откажусь от его предло­жения, как и Гвалдмахер, хотя тот свой трюк с десятью тысячами проделывал со всеми, а влип только я. Интересно, отчего Тернер уверен, что я приму его предложение, только потому что я, оче­видно, без денег? Вокруг сотни людей без гроша в кармане, но он выбрал меня. За мои физические данные? Вероятно. Значит пред­ложит «мокрое дело». Но тут уж простите, в таком случае, мистер Тернер, вы явно ошибаетесь и ваша психология даст трещину. Тогда позволю себе ухмыльнуться я.
    — Дик, как ни странно, прежде чем раскрою перед вами суть дела, я поведу разговор не о вас, а о себе.— Помимо своего желания я решил съехидничать.
    — Вы хотите передо мной исповедаться, мистер Тернер? Вряд ли я смогу быть вам в чем-то полезен, у меня своих прегрешений больше чем достаточно.
    — Мистер Мэйсон!— в голосе Тернера впервые прозвучал металл, почти как у итальянского тенора Паваротти на до-диез третьей октавы. От прежней мягкой улыбки не осталось и следа, он мгно­венно стал похож на хищную степную птицу.— Если вы позволите себе и дальше иронизировать со мной, то я встану и немедленно уеду домой. Но совсем не уверен, что вы благополучно доберетесь до своего дома, несмотря на ваши, почти идеальные для мужчины, боевые данные.— Тернер невольно посмотрел влево и я, следуя его взгляду, увидел на стоянке автомобиль, рядом с которым топтались двое громил в темных одинаковых пиджаках и безвкусных цветастых галстуках. Таких характерных типов я немало насмотрелся за свою жизнь, чтобы ошибиться в их профессии профессиональных телохранителей и убийц. Я понял, что позволил себе лишнее и решил дальше не искушать свою судьбу.
    — Простите, мистер Тернер, это вышло случайно. Я часто шучу невпопад. Обещаю, что больше этого не повторится.
    — Ладно,— без излишних эмоций согласился Тернер,— я продолжу. Я не стал называть себя вымышленным именем. Наш разговор, независимо от того, примете вы мое предложение или нет, останется между нами и предназначен только для вас. Я в этом уверен, а вы?
    — Тоже, мистер Тернер. Я никогда не нарушаю слова.
    — Вам приходилось раньше слышать мою фамилию?
    Я отрицательно помотал головой и тут, неожиданно для себя, вспомнил недавнюю передачу по телевидению, где упоминалось о Тернере, президенте крупнейшей компании по продаже оружия в третьи страны. Имя Тернера упоминалось в связи со скандальным судебным процессом по поводу каких-то политических подкупов и афер; процесс Тернер выиграл.
    — Я вспомнил вашу фамилию, мистер Тернер.
    — Вы имеете ввиду судебный процесс?
    — Да.
    — Теперь вы знаете, с кем сегодня встретились?
    — Догадываюсь.
    — Вас не пугает наша беседа?
    — Больше интригует.
    — У вас правильное чувство. Так вот, Дик Мэйсон, я хочу вам предоставить возможность заработать сто тысяч.
    Я чуть не поперхнулся шампанским, которое потягивал из фу­жера, потом достал из кармана пачку сигарет и незаметно включил диктофон, подарок Дугласа, который постоянно, как напоминание о собственной глупости, носил с собой. Так, на всякий случай. И, кажется, сегодня этот случай мне представился.
    — Так что, Дик, хотите заработать сто тысяч?
    — Я не пойду на убийство.
    — Молодец,— небрежно похвалил Тернер,— никогда не согла­шайтесь на убийство за сто тысяч. Просите, минимум, миллион. В данном случае за сто тысяч вам всего лишь придется скомпро­метировать женщину.
    — Иными словами, с ней надо переспать?
    — Нет!— резко ответил Тернер,— только скомпрометировать, чтобы не осталось сомнений в ее намерениях.
    — Значит, все-таки переспать?— не знаю, почему я так упор­ствовал, делая вид, что не понимаю Тернера.
    — Вы что, окончили школу для слабоумных?— вскипел Тернер, разливая остатки коньяка и шампанского,— до этого дело не должно дойти. Вы позволите ей раздеться, остальное зафиксируют мои люди.
    — Вы хотите ее шантажировать?
    — Знаете, Дик, почему вы нищий?
    — Почему?— спросил я серьезно, меня интересовало мнение миллионера, отчего люди бывают нищими.
    — У вас масштабы мелкого жулика: шантаж, взятка в десять тысяч, вот предел ваших авантюр. Чтобы быть богатым человеком, надо видеть перспективу. Женщина, которую вы должны скомпрометировать, моя жена. Ей двадцать восемь лет и она хороша, как Элизабет Тэйлор в свои лучшие годы.
    Тут мое хваленое самообладание отказало, у меня стал явно дебильный вид. Я ничего не мог придумать, как только переспросить:
    — Ваша жена, мистер Тернер?
    — У вас плохо со слухом, Дик? Да, моя собственная жена.
    — Но тогда для чего... вы меня разыгрываете? Или проверяете?
    — Ни то, ни другое. Я собираюсь с ней развестись и, по закону нашего штата, будучи инициатором развода, обязан ей выплатить не меньше пяти миллионов. А мне этого вовсе не хочется. Если же се застукают с вами, то максимум, на что она может рассчитывать, это тысяч на пятьдесят. Простая арифметика. Ну, Дик, вы согласны с моим предложением? Сто тысяч, из них пять вы получите сегодня. Вам следует приодеться и выглядеть на миллион. Только не поку­пайте платиновый перстень с фальшивым бриллиантом в тридцать каратов!— лицо Тернера смягчилось, растянулось в улыбке, но глаза оставались пронзительными и изучающими.
    — Мне надо подумать,— ответил я только лишь для того, чтобы собраться с мыслями и прийти в себя от предложения Тернера. Сто тысяч, подумать только, и за что? За пустяшную работу: довести до экстаза взбалмошную бабенку, раздеть и уложить в кровать. Осталь­ное сделают люди Тернера.
    — Нет,— решительно прервал мои размышления Тернер и за­курил новую сигару,— никаких размышлений: если да, то да! Бы­стро, Дик, и бесповоротно,— да?
    — Я согласен.
    — Хорошо,— невозмутимо продолжал Тернер,— сейчас обсудим детали. Мою жену зовут Элиза. У нее непростой характер, она умна, чиста, порядочна, окончила гарвардский университет по специаль­ности искусствоведение, не работала ни одного дня. На случайную связь не пойдет.
    — Боюсь, мистер Тернер,— перебил я,— что этот орешек мне не по зубам. Не стану скрывать, я знаю женщин, но большим специалистом себя по этой части считать не могу. Была в моей жизни одна настоящая любовь, но мы разошлись по независящим от меня обстоятельствам, о которых мне говорить не хочется. В жизни всего не предусмотришь. Случались мимолетные связи. В общем, слабаком я себя не чувствую, но статуей командора тоже. Думаю, что вы обратились не по адресу, вам нужен профессионал.
    — Вы дурак, Дик, в жизни нет ничего более омерзительного, нежели мужчина профессионал по бабам. Порядочные женщины узнают такого альфонса за милю и никогда не подпустят ближе, чем на пушечный выстрел. Я потому и остановил свой выбор на вас, что вы не бабник. К тому же авантюрист. Вы сумеете подобрать в своем арсенале имидж, соответствующий идеалу моей жены. Она образованнее вас, но это играет вам только на руку: женщины любят, когда у них появляется возможность немного поучить муж­чину, который им нравится, почувствовать собственное превосход­ство хоть в чем-нибудь.
    — Но вы же сказали, что на случайную связь она не пойдет...
    — А вы что же, хотите заработать сто тысяч за три дня? Она должна влюбиться в вас, Дик. Поэтому не надейтесь на быструю победу. На это уйдет время. Думаю, что месяца за два вы с этим управитесь. Еще раз повторяю: вы только подведете Элизу к измене, но не притронетесь к ней. Вы меня поняли?
    — Понял, мистер Тернер.
    — Не старайтесь меня надуть. Если вы хоть что-нибудь сделаете по-своему или для своей выгоды, я сумею перекрыть вам кислород, хотя вы мне симпатичны. Я не Дуглас, которого вы пытались надуть на десять тысяч. Я щедро плачу тем, кто предан мне, но еще более щедро умею мстить.— Он достал вместительный портмоне и вынул из него фотографию.— Вот Элиза. Посмотрите внимательно и вер­ните мне. Хорошо запомните лицо Элизы, чтобы случайно не пере­путать и не растратить свой пыл и красноречие на другую даму.
    Я взял фотографию жены Тернера и у меня неожиданно зако­лотилось сердце: никогда мне не приходилось видеть такого милого, привлекательного лица. Не могу сказать, что Элиза Тернер пора­жала классической красотой, но в ней ощущалась такая притяга­тельность и женственность, что ни одна «мисс» Европы или Америки с ней не могла сравниться. Существует такая категория женщин, которые не очень даже красивы, но вызывают удивительное чувство нежности и преклонения. К таким относилась Элиза.
    Я с минуту смотрел на фотографию, повертел ее незаинтересо­ванно в руках, потом молча вернул Тернеру. Мне почему-то не захотелось выказывать перед ним истинные чувства, к тому же он все это время изучающе и подозрительно смотрел на меня.
    — Ну, Дик, производит впечатление?— Тернер продолжал смот­реть на меня пронзительными злыми глазами и я вдруг понял, что он ревнует даже к фотографическому изображению, не говоря уже о живой Элизе. Почему? Чувство собственника? Наверное, такие, как Тернер не привыкли что-либо уступать другому и делаю- это лишь из какого-то расчета. Я понял, что Тернер что-то не дого­варивает и я вступаю в большую игру в качестве пешки, которую могут пожертвовать после первых ходов в дебюте.
    — Красивая женщина,— протянул я, вздыхая, как бы думая о чем-то своем. Пусть решит, что она напомнила мне кого-нибудь из своих прежних привязанностей.
    — Вы ничего не понимаете в женщинах, Дик. Не в красоте дело, она не так уж красива, она неповторима и умопомрачительно хоро­ша. Природа создала ее для любви, она не может жить без любви. Я же не могу служить объектом для таких узких человеческих целей, у меня нет на это времени и желания, мне хватает супру­жеских отношений два раза в неделю. Остальное время забирает моя работа. Вы не представляете, Дик, сколько я держу в голове разных комбинаций, потенциальных сделок, сколько вариантов надо просчитать, чтобы провернуть дело хотя бы на пару миллионов. Это главное в моей жизни, и все равно, Элиза чертовски хороша и мне жаль терять ее.
    — Но вы сами хотите расторгнуть брак. О чем же жалеть?
    — Вы дурак, Дик,— опять снисходительно усмехнулся Тернер, желая завершить свою мысль, но я резко перебил его.
    — Послушайте, мистер Тернер,— вы, конечно, умнее и богаче меня в тысячи раз, но если вы меня еще раз назовете дураком, я встану и уйду.
    — Вы не можете встать и уйти, вы чересчур много знаете и главное — дали согласие исполнить работу.
    — Пусть будет так, но мне не нравится, когда со мной разго­варивают подобным образом. Я давно вышел из детского возраста.
    — Что ж, ваша строптивость -справедлива, я учту эту черту вашего характера, но только потому, что вы мне сейчас нужны. В дальнейшем, когда вы исполните свою миссию, не вам будет судить о тоне, в котором я отдам то или иное приказание.
    — В дальнейшем? Разве мы будем поддерживать какие-то отно­шения? Я получу сто тысяч и укачу в Европу. Мне надоел климат Штатов. Возможно, встречу свою мать. Любопытно посмотреть на женщину, которая тебя родила и бросила. Так что, если захотите меня увидеть, приезжайте в Париж. Я не вижу никаких точек соприкосновения с вами в дальнейшем.
    — Я их вижу, Дик. Если вы все исполните должным образом и не попытаетесь меня надуть, я смогу поручать вам более серьезные дела. Оплата будет соответственной.
    — А если я не соглашусь?
    — Согласитесь. Сто тысяч небезразмерны, у вас появится вкус к большим деньгам. Это особый вкус, он отличается от вкуса просто к деньгам, который есть у всех. Так на чем мы остановились?
    — Вы в очередной раз назвали меня дураком.
    — Не будьте злопамятны, я только хотел объяснить причину намеченного мною развода. Конечно же, любить прекрасную жен­щину — счастье, которое не каждому выпадает в этой жизни. Но упоение властью и деньгами гораздо более сильнодействующее сред­ство, оно волнует и лихорадит так, как не способна взволновать ни одна женщина в мире. Мне не хочется расставаться с Элизой, я привык к ней, как привыкают к прекрасной картине. Вы любите живопись, Дик?
    — Мне нравятся полотна старых мастеров, особенно голландцев. К импрессионистам я равнодушен, хотя они мне тоже известны.
    — Это от недостатка образованности и вкуса, их тоже надо развивать, как и мышцы тела. Согласен, старые мастера великолеп­ны, но импрессионисты настолько чисты и пронзительны в сроих работах, они внесли струю, даже не струю, а ураган свежего воздуха в затхлость салонной живописи второй половины девятнадцатого века.— Лицо Тернера преобразилось, видно, он был и вправду не­ равнодушен к импрессионистам. Я решил это уточнить, опять же бессознательно, чувствуя лишь одно: в игре с Тернером ни одна деталь его характера не должна остаться незамеченной; кто знает, какую пользу я извлеку из этого потом, действуя по его указке.
    — Вы говорите с такой страстью об импрессионистах... вероятно, вы собиратель, мистер Тернер?
    — Вы проницательный человек, Дик. Ни один аукцион картин не проходит мимо моего внимания. У меня есть прекрасный Сислей, Сера, Моне. Я мог бы говорить о них сутками, но сейчас не время. На чем мы остановились?
    — Вы сказали, что привыкли к Элизе, как привыкают к прек­расной картине.
    — Да, именно так, но Элиза связывает меня в моих деловых отношениях. Когда я разведусь с ней, то женюсь на дочери моего итальянского партнера и мы, соединив с ним наши капиталы и возможности, станем диктовать свои условия конкурентам. Мой бу­дущий тесть старше меня на двадцать лет, значит, я могу надеяться, что через пять-шесть лет единовластно возглавлю концерн. Вот по­чему я не могу терять столько миллионов, затеяв бракоразводный процесс с Элизой. Сейчас каждый миллион на учете. Хватит ей и того, что я ей выделю — пятидесяти тысяч.
    — Не мало?
    На мой бестактный вопрос Тернер среагировал так, будто ему доставило удовольствие ответить на него.
    — Не мало, пусть узнает потом, как достаются деньги. Запросов у нее немало, впрочем, как и высокомерия. Знаете, как она меня называет?
    — Откуда мне знать?
    Тернер и не ждал моего ответа, он окунулся в мир своих вос­поминаний, потом зло ответил:
    — Она меня величает беспринципным вышибалой денег. Пусть теперь со своими принципами учится сама зарабатывать на жизнь.
    Было видно, что Тернер, несмотря на довольно безмятежный рассказ о своей жизни с Элизой и причинах развода, здорово на нее злится, ревнует, а возможно и ненавидит. Стало понятным угрожа­ющее предупреждение Тернера: довести отношения с ней до границ близости, но ни в коем случае не переступать их.
    — Пусть теперь,— продолжал Тернер,— поковыряется в дерьме, как приходилось мне в свое время. Я ведь не сразу стал теперешним Тернером, я сын лавочника и до пятнадцати лет стоял за прилавком, торговал всякой дрянью, от подков и гвоздей, до кастрюль и хозяй­ственного мыла. Мои сверстники играли в футбол, теннис, загорали и развлекались, а я, Арнольд Тернер, по десять часов в день кла­нялся каждому подонку, который от скуки заглядывал в нашу лавку, в надежде за один цент приобрести товаров на доллар. Элиза провела безоблачное детство: музыка, танцы, увлечение живописью, верхо­вая езда в клубе, словом, все те удовольствия, которыми я мог любоваться на картинках в рекламных журналах. А потом ее арис­тократический папаша разорился и вылетел в трубу. Я подобрал Элизу Скотт в буквальном смысле нищую и, не размышляя, повел под венец, одел как королеву, нацепил бриллиантов на двести тысяч и после этого у нее поворачивается язык назвать меня бесприн­ципным вышибалой денег. Какая снисходительность и чистоплюй­ство. По-моему, гораздо беспринципнее быть на моем содержании и меня же попрекать. Видите ли, от моих сделок пахнет аферами. Это дословно. Мой отец, а он был далеко не дурак, говорил, что маленькие деньги пахнут бедностью, большие не пахнут никак!
    Тернера понесло, наверняка такие подробности его интимной жизни с Элизой не входили ранее в планы разговора со мной, но злость кипела в нем и требовала выхода, и я поневоле как бы сделался на время громоотводом. Тернер неожиданно умолк и даже с некоторым удивлением посмотрел на меня.
    — Извините, Дик, вам этого не следовало знать. Хотя, атмос­фера моего дома вам небезынтересна и, возможно, окажет помощь при знакомстве с Элизой. Возможно, теперь вы лучше представля­ете, какой образ больше всего подойдет для роли соблазнителя. Вы должны вызвать у нее сочувствие к вашей судьбе, заинтересовать как мужчина, потенциальный друг, а потом и любовник. Женщину такого темперамента я вряд ли удовлетворяю в достаточной степени, значит, она испытывает тоску по мужчине, но еще раз повторяю, что на случайную связь она не пойдет: вы должны произвести впе­чатление порядочного человека, которому пришлось многое пе­ренести и которому просто не везло в этой сумасшедшей гонке, которую мы зовем жизнью. Придумайте историю о том, как ра­зорился ваш отец. Это вас сразу сблизит. Не форсируйте события. Если она что-то заподозрит или вы ей не приглянетесь, то потом этого не поправишь. И в таком случае я вам не позавидую.
    — Вы мне угрожаете, мистер Тернер?— спросил я почти равно­душно, хотя мне очень хотелось треснуть его слева. Я вообще от­метил у себя в последнее время неожиданное чувство, о котором раньше не подозревал, его попросту не было, появилось оно после истории с Гвалдмахером и моим прежним шефом Дугласом: я стал рассматривать мужчин, отыскивая у них прежде всего наиболее уязвимые, открытые точки, с целью, при возможном конфликте, вырубить противника первым, не дожидаясь, чтобы это успел сде­лать он. Так и с Тернером: я смотрел на него и определял, как его лягнуть так, чтобы он надолго улегся на лакированный пол веранды папаши Гленна. Тернер был тренирован и почти моего роста, может на дюйм с четвертью ниже, но я был абсолютно уверен, что он грохнется после первого удара; он был старше меня почти на двад­цать лет и в нем был лишний вес. Думая о Тернере, я вдруг отвлекся и стал одновременно рассуждать, что я сделаю со ста тысячами в Париже. Я не вовремя размечтался, ответ Тернера вернул меня на землю с европейских облаков и внес заметный диссонанс в мои розовые мечты. За мной давненько водилась такая черта: в момент самых серьезных ситуаций я умел отвлекаться и думать о чем-то другом. Иногда это "помогало в прежней жизни: когда я попал в плен и меня допрашивал бородатый верзила в звании полковника, а звания любые мятежники всех рангов себе присваивали сами, исходя из собственных амбиций и притязаний на власть, то я, чтобы не сойти с ума, допросы длились по десять часов, представлял себя во Флориде на пляже, вспоминал самые приятные минуты, проведен­ные с друзьями в юности, думал о покойной тетке, словом, разд­ваивался и уносился одной половиной в воспоминания, а другой тупо смотрел на будущего президента, потому что этот верзила, одолев регулярные войска и банды наемников, так писали левые газеты о нас, стал президентом страны. В данный момент мои радужные надежды на сто тысяч отвлекали, я расслабился и на какое-то мгно­вение перестал чувствовать опасность.
    — Я вам не угрожаю, Дик, слишком большая честь для вас. Я еще раз подчеркиваю серьезность нашего разговора. Хотите совет?
    — Пожалуйста,— ответил я, приходя в себя.— Я очень люблю советы.
    — Никогда не мечтайте раньше времени о долларах, которых вы еще не заработали.— Тернер с усмешкой смотрел на меня.
    — Мистер Тернер, вы что, телепат?
    — Нет,— он мгновенно сменил на лице маску и смотрел благо­желательно,— но на вашей физиономии было написано такое бла­женство, что только круглый дурак не догадался бы, о чем вы размечтались. А за секунду до этого вы очень внимательно изучали мой подбородок для потенциального рокового удара. Вы забыли, Дик, о тех ребятах, что охраняют меня от подобных вам эмо­циональных джентельменов. Они профессионалы. С каждым по­одиночке вы, возможно, справились бы, но вдвоем они из вас сде­лают сито для процеживания бульона. Так что успокойтесь, сосре­доточьтесь и постарайтесь не упустить ни одного моего слова. От этого зависит ваше будущее. На чем я остановился раньше?
    У Тернера, как я отметил, была скверная привычка задавать периодически этот вопрос собеседнику, а скорее это было не привы­чкой, а точно выверенным психологическим ходом: отвечая на такой вопрос каждые десять минут, вы уже ставили себя в зависимое положение. Еще бы: мистер забыл, о чем он только что говорил с вами, так что будьте любезны, напомните ему. Из чувства противо­речия я решил больше не подыгрывать ему, хотя понимал, что от этой позы могу только потерять и ничего не получить взамен, кроме удовлетворенного самолюбия.
    — Не помню, мистер Тернер,— мой ответ прозвучал не слиш­ком вежливо.
    — О чем это вы?— встрепенулся Тернер.
    Я понял, что задавая свой вопрос, он и не ждал на него ответа.
    — Я не помню, на каком месте вы прервали свою прежнюю мысль.
    — Не я прервал, а вы. Не трудитесь вспомнить, я прекрасно обойдусь без вашей помощи. Конечно, после вашей очередной де­рзости вас бы следовало послать к черту и отделать вечером до состояния бифштекса. Они это умеют делать,— Тернер кивнул на двух телохранителей, куривших по очереди одну сигарету. Видать, у них закончилась пачка и они не смели отлучиться со своего поста даже на минуту. Собачья работа.— Итак, я сказал, что не позавидую вам, если вы провалите мое поручение, потому что во второй раз подобный номер с миссис Тернер не пройдет. О вас неплохо отоз­вался дон Чезаре, его характеристика многого стоит. Не будь ее, я никогда бы не связался с вами.
    Вот как глубоко копнул Тернер, изучая мою прошлую жизнь!
    — Говорят, что последний год вы шлялись по концертным залам и почитывали разные умные книжки. Это так?
    — Да, действительно шатался. Не век же быть дураком.
    — Это хорошо,— одобрил Тернер,— пригодится при общении с Элизой. Она большая дока по части классической музыки, в отличие от меня. Для меня любая симфония сильнее снотворного. Это ее коробило.
    — Что же, у вас ничего не было общего?
    — Почему, увлечение живописью нас очень сближало, она тоже без ума от импрессионистов. Но увлечение может позволить себе только обеспеченный человек. Сначала следует научиться крепко стоять на ногах, а потом предаваться увлечениям. Итак, вы пок­лонник классической музыки?
    — Это чересчур громко сказано, мистер Тернер.
    — Не имеет значения, во всяком случае смогли высидеть на трех концертах. Этого достаточно. Значит мы выяснили важную точку вашей психологической совместимости с миссис Тернер. Най­дутся и другие при сближении. Только не старайтесь умничать, это будет выглядеть убого. С Элизой такой номер не получится. Учтите, все зависит от первой встречи, она самая важная в последующей цепи.
    — Как вы предполагаете ее организовать и где?
    — Лучше всего обойтись без сводничества и выбрать естествен­ный вариант знакомства. Послезавтра миссис Тернер поедет за город подышать свежим воздухом. Это ее традиционная поездка по средам согласно расписанию.
    — Какому еще расписанию?— удивился я. Тернер искренне развеселился.
    — Дик, вам просто чудовищно везло в этой жизни: вы никогда не имели жены-миллионерши! Так вот, запомните: все миллио­нерши живут по расписанию, они просто задыхаются от ежедневного графика, они стонут от него, но нарушить не смеют: массаж, па­рикмахерша, теннисный корт, верховая езда, парусный спорт, при­емы... Всего не перечислишь. Моя адская работа по пятнадцать часов в сутки — просто развлечение в сравнении с распорядком дня мил­лионерши. Я вам дам бесплатно один ценный совет: никогда не женитесь на миллионерше! Хотя вам это не грозит... В среду в восемь тридцать Элиза выезжает в сторону кольцевой дороги, а в девять у нее заглохнет мотор. В моторе она ничего не понимает, так что не прозевайте момента и не предоставьте случайно какому-нибудь ком­мивояжеру возможность проявить прыть и раньше вас взять на себя святую миссию оказать помощь даме.
    — Выходит, что я должен следовать за ней почти что от самого дома?
    — Ни в коем случае: ждите ее на выезде из города в восемь сорок, раньше она туда не доберется, а затем, следуя за ней, не очень мелькайте в боковом зеркале ее машины. Она женщина вни­мательная и заметит слежку. Впрочем, вы профессионал, не мне вас учить.
    — Номер, марка машины?
    — «Лимузин» голубого цвета, номер... номер... забыл. Последние цифры — шестьсот сорок девять. Впрочем, этого вполне достаточно. Не перепутаете.
    — А если она не пожелает вступить со мной в контакт?
    — Дик, если я за вас продумаю все психологические аспекты вашего знакомства, то вы можете оказаться беспомощным в непре­дусмотренной ситуации, когда решать придется самому. Не так ли?
    — Да, мистер Тернер. Расскажите что-нибудь о вашей жене, я хочу почувствовать ее так, будто знаю давно, это облегчит ту роль, которую мне придется сыграть.
    — Верная мысль. У вас хватка ротвеллера. Тому тоже, дай только след и команду, и он не отступит, пока не загрызет человека.
    — Спасибо за сравнение с ротвеллером.
    — Дик, не заедайтесь, это образно. Можете считать это высшей похвалой. Я постараюсь нарисовать портрет Элизы так, чтобы вы прочувствовали ее, будто знаете давно, — неохотно и подчеркнуто произнес Тернер, явно с намеком на мои слова, потом подозвал жестом к столику Гленна.
    — Гленн, еще коньяку.
    Гленн быстро, но не суетясь, принес бутылку французского ко­ньяка и ломтики лимона. Тернер налил полные рюмки, тут же выпил свою и поморщился, хотя десятью минутами раньше пил с явным наслаждением. Конечно, кому приятно рассказывать о своей жене чужому человеку, да еще с разными подробностями, но иного выхода не было. Он затеял рискованную игру и обязан был довести ее до конца. Мой миниатюрный магнитофон не был рассчитан на долгую работу и давно перестал записывать, но самое главное в этой необычной сделке он уже зафиксировал. Для чего я пошел на такой опасный шаг, знал ли заранее, что запись мне пригодится или из чувства самосохранения? Не могу ответить точно, скорее всего что-то настораживало. Отсюда и риск, потому что приди в голову Тер­неру, чем я занимаюсь, все бы для меня сразу закончилось; я бы навечно остался в этом-лесу. Мне даже на мгновение показалось, что Тернеру известно о магнитофоне, ему мог сказать об этом подар­ке Дуглас. Ну, не ему, так его доверенному человеку, потому что вряд ли сам Тернер интересовался мной. Значит, впереди меня ждали не деньги, а расправа. Но думать об этом было бессмысленно и бесполезно, я никуда не мог бы скрыться от двух вооруженных мафиози; их пиджаки явно растопырились от кольтов, которые ды­рявили человека, словно перед ними газетный лист.
    — Элиза,— продолжил Тернер,— как я уже говорил, выросла в обеспеченной, даже не столько в обеспеченной, сколько в аристок­ратической семье: отец — директор коммерческого банка, мать — француженка с километровой родословной. Поверьте, Дик, у моего ризеншнауцера, обладателя двадцати золотых наград, родословная явно уступает происхождению матери Элизы, в то время, когда иные люди, как я, например, кроме папашки и деда, державших вонючую лавку, ничего не знают о своих предках. Вот вы, Дик Мэйсон, знаете что-нибудь о вашем прадедушке по отцовской линии? Я уверен, что ровным счетом ничего. Кроме одного: он наверняка был авантю­ристом, как и ваш благородный родитель!
    — Про отца вы тоже знаете?— я спросил безо всякого надрыва, потому что поверил, что Тернер действительно узнал обо мне все или почти все, тем более, что сведения о моем отце не могли меня затронуть, я сам его давно и прочно презирал.
    — Да, знаю,— Тернер бросил на меня косой пронзительный взгляд,— я не начинаю никакого дела с человеком, не наведя о нем самых тщательных справок. Мне даже известно, что он продал свой тромбон за триста долларов, выдав его за работу Страдивари, хотя всем известно, что Страдивари сколачивал одни рояли.
    — Вы хотели сказать скрипки.
    — Что?
    — Вы хотели сказать скрипки.
    — Пусть будут скрипки. Это не имеет никакого значения в данном случае, потому что от этого факта ваш папаша не становится более честным. О чем, кстати, я говорил раньше?
    — О родословной матери Элизы.
    — Да, мадам Жаннет де Гранвиль знала всех своих родствен­ников чуть ли не до десятого колена. Все эти де Гизы и де ла Моли с Бурбонами кем-то ей приходились. У нее есть рисунок гинеко­логического дерева...
    — Генеалогического,— поправил я с покровительственной улыб­кой, чем едва не испортил все дело.
    — Вы опять хамите!— взорвался Тернер, от его голоса сразу насторожились убийцы около машины на стоянке.
    — Я лишь поправил вас.
    — Болван!— Тернер покраснел от гнева, да и коньяка мы вы­пили уже немало,— я сознательно сказал именно так, потому что плевал с высокой башни на все генеалогические древа, от которых пользы гораздо меньше, нежели от козла молока! Даже мой ризен­шнауцер имеет от своей родословной больше, чем мадам де Гран­виль! А если бы я, Тернер, который добился в этой жизни почти всего, если бы я попытался нарисовать свое генеалогическое древо, то кроме скобяной лавки ничего не нарисуешь. Зато у меня есть миллионы и энергия, которая позволит их удвоить и утроить. А мадам де Гранвиль...
    — Простите меня, мистер Тернер,— черт с ней, с вашей тещей, расскажите лучше об Элизе.
    — Вы правы, Дик, я действительно увлекся историей происхож­дения моей тещи, хотя вы в этой истории можете найти кое-что для себя, потому что все это не могло пройти без следа и для Элизы: еще бы — такая родословная! А у меня, видите ли, не те манеры! На ее упреки у меня один ответ: человек с моими деньгами может себе позволить такие манеры, какие он захочет! Это вовсе не значит, что я веду себя за столом, как откровенный хам, наоборот, я веду себя на людях естественно, также, как и дома, наедине с собой. И если мне хочется макнуть хлеб в тарелку с соусом, я это делаю, как делали мой дед и отец.
    Я уже говорил, что у Элизы с детства было все. Начиная с двенадцати лет дни были расписаны по минутам: школа, естествен­но, частная, бассейн, музыка, верховая езда, занятия на корте... Уже в семнадцать к ней сватались женихи с титулами: какие-то итальянские графы, князья, такие же нищие, как и все предста­вители этой вымирающей категории. Их прельщали деньги мистера Скотта, все знали, что он богат. После его смерти оказалось, что он полный банкрот, и, чтобы это не стало очевидным при жизни, он до последнего дня пользовался казенными деньгами, как своими собственными. Если бы это раскрылось при жизни, он угодил бы в тюрьму на пятнадцать лет. Это очень серьезное преступление, мис­тер Мэйсон, я вам настоятельно советую, не залезайте в обществен­ный карман, когда станете управляющим банком.
    Мистер Тернер почувствовал себя раскованнее, видимо оттого, что перешел собственный рубикон в отношении Элизы, и я вдруг понял, что он вовсе не так необразован, как старается показать и если делает это, то лишь для того, чтобы усыпить внимание про­тивника или партнера, не пропуская тем временем ни одного жеста. Его версия о своем бескультурье никак не вязалась с изящным видом и непринужденной манерой держаться за столом, да и про им­прессионистов он загнул очень даже здорово. Этот человек, конечно, мог себе позволить макнуть в обществе хлеб в тарелку с соусом, но только для того, чтобы подчеркнуть собственную независимость: не хотите воспринимать меня таким, каким я хочу быть,— катитесь на все четыре стороны! Значит, его конфликт с Элизой заключался в более глубоких разногласиях, ему действительно претило ее вы­сокородное происхождение, оно было для него как бы укором его собственного, иначе бы он не говорил о нем с такой ненавистью: возможно, он и сам не прочь был иметь такое, с учетом его фан­тастических доходов. Не связана ли его новая женитьба с при­общением к сильному, и в то же время, родовитому итальянскому клану? Я решился прервать Тернера и для подтверждения собствен­ных умозаключений задать вопрос, но сделал это неуклюже, на уровне первобытной дипломатии.
    — Мистер Тернер, а ваша предполагаемая супруга тоже с титу­лами?
    — А какое это имеет значение?— Тернер сузил глаза и посмот­рел на меня более внимательно, нежели минуту назад.— Вас должны интересовать только жизнь и характер Элизы, и не советую всовывать нос в мои другие дела и планы. Если у вас плохая память, то запишите это себе в записную книжку и затвердите, как таблицу умножения. Ну, запишете или запомните?
    Я уже пожалел о моем интересе, тем более, что от него не было никакой ощутимой пользы, так, чистый интерес, поэтому ответил как можно покладистей:
    — Запомню, мистер Тернер.
    — Ладно, поверю на слово. Как я уже говорил, когда умер отец Элизы, вскрылись все его неблаговидные дела в банке. Удивительно, как ревизии не вскрыли этого раньше. Когда об этом раструбили газеты, всех женихов с приставками к фамилиям будто ветром сдуло. Вот тогда подкатился я, беспородный, но с деньгами. Скажу вам, что поначалу мне льстило происхождение моей жены. Перед ней, с учетом моего состояния, распахнулись двери всех домов. Это помо­гало мне при сделках, но одновременно и мешало: титулованные особы ужасные чистоплюи, или стараются изобразить из себя тако­вых. Поначалу иные при моем появлении чуть ли не демонстративно отворачивали свою физиономию в сторону: как же, торговец ору­жием, пропагандист насилия и смерти, и в гостиной потомственного аристократа. Но этот аристократ вынужден принимать меня у себя и будет принимать, иначе я заморожу его кредиты в любом банке. Другие откровенно льстят. Я нужен всем. Понятно, Дик? И все равно, хотя я и набрался лоску в этих гостиных, мне больше по душе сидеть вот так с приятелем на веранде и пить коньяк. Коньяк я научился пить в зрелые годы, когда сколотил состояние. До этого я пил самый дешевый виски и заедал его сосиской, запеченной в тесте. Я и сейчас иногда захожу в дешевую забегаловку и беру сосиску в тесте. Я как-то попросил папашу Гленна подать мне сосиску в тесте. Знаете, что ответил мне старый мерзавец? Он сказал следующее: «Мистер Тернер, если бы я готовил такую еду, ко мне бы приходили одни босяки и безработные, потому что порция со­сисок стоит полтора доллара, а порция оленины, приготовленная моим индейцем — десять. Улавливаете разницу?»
    Понимает старый хрен политику образования капитала. В моем бизнесе такой же принцип: зачем продавать пистолеты, когда можно продавать ракеты и стратегические бомбардировщики? Пистолет сто­ит сто пятьдесят долларов, а бомбардировщик десять миллионов!
    Мне стало скучно выслушивать азы финансовой политики во­ротил большого бизнеса.
    — Мы отвлеклись, мистер Тернер.
    Я думал, что Тернер безболезненно вернется к основной теме нашей беседы, но он не преминул укусить и на этот раз.
    — Не подгоняйте, мистер Мэйсон, вы еще молоды и не вам судить, насколько я прав или неправ, строя разговор именно таким образом. И если я сейчас говорю о себе, то и в этом есть свой смысл: узнав меня и мои деловые принципы, вы скорее добьетесь постав­ленной перед вами цели, потому что лучше поймете синдром моей несовместимости с Элизой.
    — Мне казалось, что я достаточно хорошо представляю причину вашего разрыва: отсутствие общих интересов, духовной близости, словом, в этой жизни вы не партнеры.
    — Вы почти угадали: она действительно плохой партнер в моих стратегических планах по завоеванию рынков сбыта оружия. И не только плохой партнер, а вообще никакой, она мне стала мешать. Я женился вслепую, мне импонировали ее происхождение и внеш­ность. А женитьба должна возвышать человека в финансовом мире дополнительными деньгами. Мне надоела позиция моей жены в от­ношении моих сделок, ее оскорбляют нападки на меня в прессе. Другая бы гордилась, что ее муж на виду, а эта... Понимаю, это похоже на жалобу мальчика второго класса по поводу того, что его третирует рядом сидящая девочка. Я люблю Элизу страстно, но так же страстно ненавижу. И не знаю, какое чувство сильнее. Меня бесит одна только мысль, что кто-то с ней в постели будет делать то же самое, что и я! Я убью этого человека. Поэтому я так на­стойчиво подчеркнул, Дик, чтобы вы, одолев ее сопротивление по моему сценарию, не были с ней в окончательном постельном ва­рианте.
    Тернер умолк, и одним махом выпил коньяк. Я тоже. Во мне зародилась, злость, вероятно потому, что я только сейчас оценил достойным образом роль, которую отвел мне этот холеный денежный мешок, роль унизительная и мерзкая, и я понимал, что отступление невозможно, тем более, что никак не мог бы обойтись без этих ста тысяч. Часто бывает так, что человек, понимая собственную под­лость и низость, все равно пытается оправдать себя всеми средст­вами. Я же мог перед собой оправдаться только одним: я сидел на мели и предложение Тернера давало мне возможность блистательно поправить критическое положение. Злость же задиристо требовала выхода.
    — Мне что же, нельзя будет даже ее поцеловать? В таком слу­чае, как я могу подвести ее к финалу, который вы ей уготовили?
    Тернер задумался и даже испытал какую-то неловкость или неуютность, а возможно я неверно истолковал его состояние, вряд ли он придавал такое значение моральной стороне обсуждаемой подлости, как я. Тем более, что у нас разные роли: он, конструктор подлости, как бы самоустранялся после задуманной идеи, испол­нитель же после этого выступает на передний план и берет на себя всю ответственность. Геббельс ведь тоже лично не убил ни одного еврея, он только подписывал приказы. Исполняли палачи. В данном случае я принял на себя обязанность палача.
    — Вы можете делать все, что вам угодно, что приблизит вас к цели, тем более, что цель — соблазнение такой сложной женщи­ны, как Элиза. Но без физической близости. Вы прекрасно понима­ете, что я под этим подразумеваю. Хватит об этом. Мистер Мэйсон, на ваше имя взята напрокат машина в агентстве Брукса. Машина спортивная, двухместный «Феррари» рубинового цвета. Также снята квартира. Это особняк, вот адрес.— Тернер протянул листок бума­ги с адресом, я, не глядя, положил его в задний карман  брюк.
    Квартира фешенебельная, как раз такая, в которую можно привести избалованную женщину. Даже Элизу. Все там обставлено в ее вкусе, вплоть до картин на стенах. Очень удобное место, чтобы накрыть вас обоих в интимном виде. Есть вопросы?
    — Как мы с вами будем поддерживать связь?
    — Я буду иногда по вечерам вам звонить. Там есть телефон. Мы сейчас расстанемся. Не забудьте главного: ни одна женщина в мире не заслуживает близости ценой потери ста тысяч.
    Тернер поднялся и я неожиданно для себя увидел, что у него неуверенный вид, будто он сомневается в правильности своего ре­шения и сейчас все переиграет, но он опомнился, взгляд снова стал жестким, насмешливым, это был прежний, уверенный в себе про­давец ракет и стратегических бомбардировщиков.
    — Вы все запомнили, Дик?
    — У меня хорошая память.
    — Где вас ждет машина?
    — У мистера Брукса.
    — Отлично, желаю удачи.
    Тернер не подал руки и направился к выходу, но пройдя не­сколько шагов, повернулся ко мне и жестом пригласил прибли­зиться.
    — Я забыл, а вы не напомнили. Неуместная деликатность. Вот чек на пять тысяч. Купите все, что пожелаете. Вы должны выглядеть не хуже, чем я. Неправда ли, смешно, Дик: я, вероятно, первый муж, который желает удачи в совращении собственной жены!..

2

    После ухода Тернера я еще долго сидел на веранде Гленна, переосмысливая в собственном сознании то, что услышал от Терне­ра, стараясь трезво рассудить, не затеял ли я слишком рискованную и безнадежную игру. А вдруг Тернер потом уберет меня, когда мавр, то есть я, сделает свое черное дело? Зачем? Как свидетеля своего унижения? Глупо. Он сказал, что я ему пригожусь, а таким людям нужны верные исполнители. И что же я всю жизнь буду подвизаться в команде Тернера? Пока не сверну себе голову. Это не по мне, тем более, что я мог в самом ближайшем будущем рассчитывать на сто тысяч. Не найдя каких-то очевидных причин для расправы со мной со стороны Тернера, я немного успокоился и все равно мысленно похвалил себя за предусмотрительность, имея ввиду диктофон, пода­рок с сюрпризом, который мне так торжественно вручил мистер Дуглас.
    Мне очень хотелось немедленно проверить запись на магнито­фонной ленте, но я предполагал, что с этого момента стал объектом пристального наблюдения агентов Тернера, хотя в этом вряд ли имелся какой-то смысл; вот послезавтра, когда я познакомлюсь с миссис Тернер, тогда уж наверняка каждый мой шаг не останется без слежки. В этом сомнений не было. Хотя я и выпил с Тернером две бутылки коньяка, особого опьянения не было, так, легкое сме­щение предметов, а мне это как раз было крайне необходимо: нервы были напряжены, кожа болезненно реагировала на одежду, мысли слегка путались. Ничего удивительного, я никогда не играл в такие опасные игры, опасные, потому что такие люди, как Тернер, не­предсказуемы в логике и невозможно предугадать, что на самом деле кроется за его сумасшедшим предложением. Вариантов было много: а вдруг и миссис Тернер, из каких-то неведомых мне соображений Тернера, посвящена во всю эту затею? Или такой: я знакомлюсь с ней, провожу время, все это фиксируется людьми Тернера, потом прихожу на очередное свидание и нахожу ее мертвой. Кто убил? Ни у судьи, ни у одного присяжного заседателя не возникнет сом­нений, что это сделал к. Но в таком случае, простите, у меня есть магнитофонная пленка с записью нашего разговора!
    «Молодец, Мэйсон!»— похвалил я себя уже вслух. Проходящий мимо Гленн немедленно отреагировал на мои слова: «Мистер что-то сказал?» Я решил выпить еще рюмку коньяка. Гленн молча выслу­шал мою просьбу, потом усмехнулся: «Не много ли мистер пьет?» Тут я дал выход своему настроению: я встал с плетеного кресла, на котором уютно просидел два часа, подошел к морщинистому держа­телю элитарного заведения, похожему на пирата на заслуженном отдыхе, схватил за рубаху, пропахшую спиртным и жареным мясом, притянул его высохшее лицо к своему подбородку и прошипел в самое ухо:
    — Послушай ты, старая вонючка, если я позволяю разгова­ривать со мной таким образом мистеру Тернеру, то это не значит, что каждый старый козел может позволить себе такое же!
    Гленн вяло висел в моих руках, но признаков страха не выка­зывал. Меня это удивило и одновременно насторожило. Я отпустил его и тут же услышал за спиной голос индейца, которого вообще не принимал в расчет. Индеец стоял в двух шагах от меня, лицо его было по-прежнему невозмутимо, правой рукой он подбрасывал слег­ка загнутый на конце индейский нож, лезвие которого наверняка острее бритвы.
    — Молодой человек разумно поступил, отпустив моего хозяина. Очень разумно. Еще минута и молодой человек предстал бы перед высшим судом. Молодому человеку повезло, что с ним разговаривал мистер Тернер, иначе я бы не стал ждать этой минуты.
    В серьезности намерений индейца сомневаться не приходилось. Я посмотрел на ухмыляющегося Гленна, на деревянные скулы ин­дейца и, демонстративно плюнув на пол, покинул заведение. Как ни странно, угроза старого индейца отрезвила меня, в сознании неожиданно четко сформировалась очередность моих дальнейших действий. Сначала следовало прослушать пленку и сделать копию, потом надежно пристроить ее до завершения всей операции по ком­прометации миссис Тернер.
    Я спустился к самой воде, обогнул пристань с несколькими све­жеокрашенными лодками и прошел тропинкой к беседке, из которой отлично просматривалась вся местность. Достав из кармана пачку сигарет, я незаметно вынул и диктофон. Он был так изящен и мал, что помещался в ладони. Не выпуская его из ладони, я отмотал пленку и нажав белый клавиш услышал слова Тернера:
    — Так что, Дик, хотите заработать сто тысяч?
    — Я не пойду на убийство.
    — Молодец, никогда не соглашайтесь на убийство за сто тысяч. Просите, минимум, миллион. В данном случае, за сто тысяч вам всего лишь прядется скомпрометировать женщину.
    — Иными словами, с ней надо переспать?
    — Нет. Только скомпрометировать, чтобы не осталось сомнений в ее намерениях.
    — Значит, все-таки переспать?
    — Вы что, окончили школу для слабоумных? До этого дело не должно дойти. Вы позволите ей раздеться, остальное зафиксируют мои  люди.
    — Вы хотите ее шантажировать?
    — Знаете,. Дик, почему вы нищий?
    Всю пленку слушать было неинтересно, тем более мораль Тер­нера. Я перемотал кассету почти до конца, и снова включил ее, услышав конец, затюс «Пусть теперь поковыряется в дерьме, как приходилось мне в свое время. Я ведь не сразу стал теперешним Тернером,  я сын лавочника, и до пятнадцати лет стоял за прилав­ком  торговал всякой дрянью, от подков и гвоздей до кастрюль и хозяйственного мыла».
    Другая сторона, пленки была чистой и на ней мог бы почти полностью уместиться остальной разговор с Тернером, но я улыб­нулся, представив, что вынимаю из кармана диктофон при Тернере и переставляю кассету. Я представил его лицо... моей улыбки как не бывало. Мне приходилось встречать на своем извилистом жизнен­ном пути разных людей, от уголовников и до наемных убийц-про­фессионалов, работавших по заказам, но даже они не были так зловещи, как утонченный и изящный мистер Тернер. Мысли о Тер­нере вернули меня к мысли о пленке, следовало поспешить и за­писать с нее копию. У меня был немалый опыт в конспирации, так как из шести лет в далеких странах три я прослужил в отряде спецназначения, пройдя перед этим отличную подготовку в одном из лагерей под руководством полковника Шелли.
    Это был лысый загорелый человек лет пятидесяти. Он, наверное, воевал с колыбели, потому что не было ни одного приема для убий­ства, которого он бы не знал, не было ни одного вида стрелкового или холодного оружия, с которым бы он не умел обращаться, не было ситуации, которую он бы не предусмотрел, обучая нас красться по лесу тише дикой кошки, проникать в дом, не оставляя следов, уходить от погони, обманывая лучших следопытов. Я окончил курс у Шелли в числе первых. Несмотря на мой строптивый характер, он ко мне относился лучше, чем к другим, и даже сделал заманчивое предложение, с его точки зрения, потому что я был иного мнения о занятии, которое он мне предложил.
    — Хотите, Дик,— сказал он безо всякого вступления и подго­товки,— я вас пристрою в Европу, там нужны такие люди. Будете исполнять поручения раз в полгода, не чаще. За каждое сто тысяч.
    — Что придется делать?
    — Что прикажут,— спокойно ответил Шелли, закуривая.
    Вот почему я так категорично сказал Тернеру в начале разго­вора, что на убийство не пойду. Сбило с толку совпадение суммы, указанной Шелли и предложенной Тернером.
    На случай возможной слежки я решил подстраховаться и раз­мягченной походкой пошел тропинкой к лесу. Зайдя подальше, где не было парковой ухоженности, я забрался в густой кустарник и прилег на траву, регистрируя в сознании каждый шорох и звук в этом тихом и тревожном для меня месте. Я оказался прав в своих подозрениях: минут через десять послышались осторожные шаги и на полянку возле моего лежбища вышли двое. Это были не те гориллы, что ожидали Тернера, это были сыщики. Я прекрасно видел из своего укрытия их повадки: руки насторожены и готовы при необходимости в мгновение достать оружие, глаза просекают любое движение, уши, как у пантеры, реагируют на каждый звук. Я перестал дышать, только раз в минуту глотая бесшумно одной длинной порцией воздух.
    — Джек,— сказал тот, что был ближе ко мне, -но похожий на коллегу как брат-близнец,— куда мог подеваться этот сукин сын? Не провалился же он сквозь землю. Может засек нас и стал вязать петли?
    — Навряд ли,— буркнул почти про себя Джек, жуя резинку,— чтобы раскрыть нас нужно быть профессионалом, а у него вид иди­ота. Я знаю таких типов. Самое большее, на что они способны, это выдуть бутылку водки и треснуть тебя по голове. Скорее всего, он пошел тропинкой до шоссе и сел в попутную машину.
    — Все равно мы его упустили, шеф даст нам разгон. Даже не нам, а тебе. Он с тобой говорил.
    — Разгона не будет, этот поджарый конь нам сегодня не нужен. Я пошел за ним по своей инициативе. А вот если мы его упустим послезавтра, то я сам себе не позавидую. Идем к этому старому филину Гленну и рванем по стаканчику.
    — У него только коньяк и шампанское, а меня от них тошнит. Я люблю что-нибудь попроще и покрепче.
    — Коньяк для мистера Тернера, а для нас у него найдется обыкновенный пшеничный виски.
    Оба тут же развернулись и направились обратно. Я судорожно вздохнул полной грудью и поднялся с травы, отряхнув с одежды прошлогодние сухие травинки и листья, и направился к шоссе. Через полчаса я был в городе и первым делом отыскал студию звукозаписи, где сделал копию с магнитофонной ленты, прикупив на всякий случай еще парочку кассет такого же формата у вислоухого парня, который, исполнив мою просьбу о приобретении кассет, взглянул на меня с неожиданным интересом. Я не придал этому особого зна­чения, но решил все же помнить об этом. Затем я отправился на почту и отослал оригинал пленки в Чикаго моему старинному прия­телю Бренну. Он хотя и служил в полиции, но был мне отличным другом. Бандероль я сопроводил указанием, чтобы он хранил пленку в течение полугода и ждал моих дальнейших сообщений. Если их не последует, чтобы'он передал пленку прокурору. Это могло озна­чать одно: что я убит, а мистер Тернер, как организатор убийства, будет посажен на электрический стул, либо его упекут пожизненно в тюрьму. Вторую кассету я решил хранить таким образом, чтобы она всегда, при необходимости, была под рукой.
    Расплатившись с нарумяненной девицей и получив квитанцию, я первый раз после знакомства с Тернером вздохнул спокойно. Все-таки я затеял нелегкую игру и пленка с записью нашего разгово­ра — единственная отдушина для моего спасения, если только меня не убьют без предупреждения, как принято говорить в таких слу чаях — из-за угла. Хотя, я никогда не слышал, чтобы убивали из-за угла на самом деле. Убивают где угодно: в машине, дома, в гостиной и в постели, в клозете или на крыше небоскреба. Но из-за угла? Зачем? Ведь можно пришить совсем другого человека, прозрачных углов пока не придумали. Хорошо, что я не утратил способности шутить, так легче жить и выжить.
    Попросив Богородицу не лишать меня своей милости и защиты, я отправился по адресу, написанному на листке бумаги Тернером, к моему новому пристанищу. Сколько я их поменял в своей, не такой уж большой жизни. Я нашел его быстро, он располагался почти в центре, двухэтажный особняк со смешанным архитектурным стилем. Вероятно, второй этаж достраивали уже в двадцатом веке, потому что в нем явно чувствовался модерн. Архитектор был либо кретином, либо гением, сумев вписать модерн в явный барокко. Вообще, я давно заметил, что кретины и гении очень похожи и при жизни их трудно отличить. Возьмите хотя бы того же Модильяни или Гогена. Оба умерли в. нищете, не продав почти ни одной кар­тины, обоих считали пьяницами, развратниками и кретинами, а после их смерти все заахали и заохали, осознав, кого потеряли, и благодарные потомки воздали им по заслугам. На одних только монографиях критики и последователи заработали столько, сколько не могли получить за свои картины эти бедолаги при жизни. Все-таки какой я умный,— похвалил я сам себя,— и про Модильяни знаю и про Гогена с Ван Гогом, хотя, честно говоря, далек от понимания из разноцветных картин и всегда путаю, кто кому отре­зал ухо, Ван Гог Гогену, или наоборот, или один из них это сделал самостоятельно. Все-таки Тернер неправ, говоря что разные увле­чения и интеллектуальные занятия не приносят пользы и сначала нужно крепко стать на ноги. Как же станешь на ноги, если не будешь знать основ мировой культуры? Тебя и близко не подпустят в -при­личное общество. Не прочитай я пару сотен умных книжек и не прослушай два десятка концертов классической музыки, разве я мог бы рассчитывать на встречу в миссис Тернер? О чем бы мы с ней говорили, о том, как незаметно проползти две мили на брюхе и выстрелить первым? Или о том, как я пытался надуть Дугласа, получив взятку от Гвалдмахера? А так, она мне мимоходом:
    — Мистер Мэйсон, как вы относитесь к пятому концерту Бет­ховена?
    А я тут же отвечаю:
    — Хорошо отношусь. И все-таки он немного хуже чем чет­вертый!
    — Почему?
    — В нем больше бемолей, а я к ним отношусь с недоверием. По мне лучше триоли или фа-диезы.
    Поговорим так минут пять и cpaav станет ясна, -что мы почта одного уровня. И все равно, нужно припомнить имена хотя бы пяти художников и столько же композиторов, чтобы разговор подобного рода не застал врасплох. Я попытался сделать это на ходу, но кроме имени Бурбаки, который организовал какую-то школу, ничего в голову не приходило. И кто он такой, этот Бурбаки? Художник, поэт... Я не мог припомнить и решил больше о нем не думать, а то забьешь голову разной чепухой, натрудишь извилины, а они потом в нужный момент возьмут и дружно выйдут из строя. Правильно сделал Тернер, что не стал обсуждать со мной окончательный ва­риант поведения с миссис Тернер, я должен это прочувствовать сам. Придется рассказывать о себе близко к правде: и про иностранный легион, и про нужду, и папашу-авантюриста и пьяницу. Следует только умолчать о собственных авантюрах, выдав себя за порядоч­ного человека и фатального неудачника. Впрочем, не совсем так, женщины не любят неудачников, придется все объяснить человече­ской подлостью и собственной принципиальностью. Ей это должно понравиться, ведь она обвиняет Тернера в беспринципности, а тут я, живой укор Тернеру.
    Особнячок был похож на игрушечный, несмотря на свои со­лидные габариты. Я прогулялся по дорожке из желтого мрамора и обошел дом со всех сторон. Ажурные, застекленные цветными стек­лами, балконы и круглые башенки, подпиравшие второй этаж, при­давали дому легкость, почти невесомость, и казалось, приделай вме­сто флюгера вертолетный винт, он плавно оторвется от зеленой лужайки и уйдет в небо. Невдалеке между двумя кленами притаился небольшой флигель из красного кирпича.
    Обратив внимание, что в доме есть второй выход,— пригодится ли?— я вернулся обратно и позвонил в колокольчик, подвешенный к резной двустворчатой двери. В ту же секунду, как-будто меня специально ждали, дверь открылась и ко мне вышла ладная молодая женщина в серой блузке с вышитым воротничком и белом перед­нике, который наперегонки соперничал с длиной юбки, если только в данном случае вообще уместно говорить о длине. Женщина была невысокого роста со скульптурной изящной фигурой, веселые зеле­ные глаза доброжелательно смотрели на меня без тени смущения или кокетства. Мне редко приходилось наблюдать людей, которые так бы естественно вели себя при первой встрече, почти все обяза­тельно допускают какие-нибудь лишние жесты, несвойственные им в привычной обстановке. Но меня эта естественность обмануть не могла, я сразу же понял, что это агент Тернера, которая сдает особняк для афер и докладывает за свои иудины деньги о каждом шаге своих постояльцев. «Иудины,— усмехнулся я,— а разве мои будущие сто тысяч не те же деньги?»
    — Здравствуйте,— приветливо поздоровалась женщина,— вы мистер Мэйсон?
    — Да,— кивнул я, придав своей физиономии такое же распо­лагающее выражение, излучая в ответ открытость и добропорядоч­ность. Видимо, ей не часто попадались постояльцы с таким честным выражением лица, мы смотрели друг на друга, как это бывает в детстве, когда стремишься изо всех сил пересмотреть соперника, и она, в конце концов, сдалась, опустив глаза. Моя первая маленькая победа.
    — Для вас снят второй этаж. Там четыре комнаты, они обстав­лены в стиле позднего Ренессанса,— защебетала хозяйка особняка, пригласив меня зайти и отступая назад.— В доме есть второй выход, я дам вам от него ключи. Так что, если вам понадобится прийти сюда незамеченным, положим, с дамой, вам не придется ломать над этой проблемой голову.
    Женщина говорила быстро, едва заметно грассируя, продолжая с интересом рассматривать меня. Я же, попав в уютный холл, свер­кающий хрусталем и золоченой бронзой в виде амуров и пастораль­ных сцен, признаться, немного растерялся и вертел головой по сто­ронам, как фермер, впервые посетивший картинную галерею.
    — Я забыла назвать себя: меня зовут миссис Голсуорси.
    «Так я тебе и поверил,— подумал я про себя,— Голсуорси, а почему не миссис Хэмингуэй?»
    — Вам будет удобно,— продолжала щебетать миссис Голсуор­си,— мебель, хотя и старинная, но вся отреставрирована в мас­терских мистера Конрада. Вы знаете мистера Конрада? Вся ста­ринная мебель проходит через него. Впрочем, вы наверняка при­езжий и не можете знать мистера Конрада. Если вы останетесь у нас и приобретете старинную мебель, то вы обязательно позна­комитесь с этим грубияном. Его никто не любит, но вынуждены терпеть, потому что лучшего мастера не найти на всем побережье. Бронза мне досталась по наследству, а вот мебель я покупала сама. И картины я тоже покупаю на аукционах. Однажды я приобрела на аукционе раннего Пикассо и совсем за умеренную сумму, но ока­залось, что это фальшивый Пикассо. Но я все равно его оставила. Пусть думают, что настоящий. У меня есть и Гоген.
    — Тоже подделка?— спросил я, чтобы хоть как-то показать свою образованность.
    — Вы догадливы,— рассмеялась миссис Голсуорси,— тоже под­делка. Ну и что? Кроме меня этого никто не знает. Вам по этой лесенке на второй этаж. Я вас провожу. Приходится покупать под­делки, когда любишь искусство, а денег на подлинники нет. Но вашим гостям, если они будут интересоваться, говорите, что это подлинники, а не подделка.
     «Самая большая подделка в этом доме, так это ты, миссис Гол­суорси,— подумал я беззлобно,— в конце концов у каждого свои обязанности, я ведь тоже явился сюда не с ангельской миссией». Разговор с миссис Голсуорси мне что-то напомнил и я не сразу сообразил, что она говорит о картинах почти так же, как и мистер Тернер. Налицо была его школа. Миссис Голсуорси предложила мне первому подняться по витой металлической лестнице, но я, не со­образив что к чему, галантно пропустил ее вперед. Она на секунду стушевалась, но потом чуть ли не с вызовом стала легко подниматься по ступеням. Я направился за ней и только тогда, когда увидел почти на уровне своего лица ее стройные обнаженные ноги, оце­нил по достоинству свою бестактность. Юбка миссис Голсуорси на­подобие опахала обдавала мне лицо жарким воздухом и я, как мальчишка, стараясь не смотреть на запрещенные картинки, иногда подглядывал на ослепительные ноги, покрытые, несмотря на начало лета, заметным загаром.
    С облегчением закончив подъем, я очутился в холле второго этажа. Здесь уже впору было и вправду зажмурить глаза, потому что в отличие от первого холла, стены были увешаны гобеленами, ткаными вручную никак не позднее восемнадцатого века, хотя я и не специалист по прикладному искусству. Комнаты в моих апарта­ментах, как и обещала миссис Голсуорси, были роскошными, с леп­ными потолками, мебель удивительно сочеталась со старинной брон­зой и картинами. Я глядел на полотна и готов был поспорить с кем угодно, что среди них не было ни одной фальшивой и все они вместе тянут на несколько миллионов. Все здесь было пропитано духом мистера Тернера, отвечало его вкусам и наклонностям. Значит, для такой важной операции он мне отвел собственное гнездышко, свитое втайне от жены для развлечений, отдыха и сделок. Расчет был прост: ей должно здесь понравиться, вероятно эта обстановка мало чем отличается от привычной ей в официальном особняке Тернера. Зна­чит, я должен говорить ей, что это подлинники, во всяком случае так советует миссис Голсуорси, а как же иначе, в противном случае Элиза Тернер сразу же заметит мою ложь. И все это принадлежит мне по версии, разработанной Тернером? Здорово придумано: есте­ственно увлечься человеком, у которого в коллекции на пять мил­лионов картин! А для чего эта лиса Голсуорси бормотала мне о копиях? Тоже понятно: это говорилось только для меня, чтобы я ни в коем случае ке догадался, что попал в логово Тернера!
    — Располагайтесь, мистер Мэйсон,— с мягкой улыбкой прого­ворила миссис Голсуорси,— вам будет здесь уютно. Постельное бе­лье в шкафу в спальне. Если желаете, я застелю...
    — Нет-нст, я сам, не привык, когда за мной ухаживают, как за больным.
    — Приятно видеть такого мужчину,— обольстительно продол­жала улыбаться миссис Голсуорси,— напитки в холодильнике и баре. Когда захотите поесть, нажмите красную кнопочку, она есть и в спальне, и в гостиной, и в библиотеке. Видите, слева у окна? Можете мне позвонить. Белый аппарат — внутренний, красный и зеленый городские. Я держу в доме садовника и повара, но они живут во флигеле и вы даже не будете их видеть. При необходимости садовник исполнит любое поручение. Он же у меня за сторожа. Еще приходит кухарка, но у нее есть свой дом и она никогда не остается ночевать. В этом нет необходимости. Когда собираются гости, я заказываю меню в ресторане Фишера. Вы его тоже не знаете, такой рыжий немец. Он может выпить бочку пива. Смешно, правда? Про немцев говорят, что они рыжие и пьют много пива, и единственный немец, которого я знаю, именно такой. Так сказать, среднеста­тистический немец. Что-то я заболталась. Ничего удивительного, почти целый день одна, а тут такой приятный собеседник, как вы. Поневоле захочешь сразу выложить все, что знаешь. В общем, рас­полагайтесь как дома. Да, вы должны знать, что это ваш дом. Вы понимаете, о чем я говорю? Меня даже предупредили, чтобы я случайно не проболталась перед вашими посетителями, что вы его только снимаете, временно. Для ваших гостей я всего лишь эконом­ка. Завтрак, обед и ужин я буду вам подавать в удобное для вас время.
    Все это миссис Голсуорси выложила с милой улыбкой, совсем не дежурной, как это ей полагалось по должности, возможно я у нее вызвал расположение или же она действительно истосковалась по собеседнику. Собираясь покинуть меня, она положила на жур­нальный столик два ключа: один от парадной, другой от черного хода. Оба ключа были старинными, с фигурным литьем из бронзы. Один был выполнен в виде головы Мефистофеля, другой изображал голову пьяного вакха. Я стал рассматривать вакха, как бы оценивая коллекционные достоинства этого оригинального ключа. Мой инте­рес не остался незамеченным миссис Голсуорси.
    — Ой, не смотрите,— опять же искренне вмешалась она,— это всего лишь копия. Я купила оригиналы на аукционе и заказала по ним копии у того же Конрада. Он у себя в мастерской не только сделал отливку, но даже изготовил замки под эти ключи. А оригина­лы я держу в специальной витрине в библиотеке. Вы увидите, там же выставлены кубки и холодное оружие. Я вас покидаю, мистер Мэйсон, вы прекрасно сориентируетесь без меня, если же я пона­доблюсь, то нажмите кнопочку. И я предстану перед вами через десять секунд!
    Миссис Голсуорси наградила меня очаровательной открытой улыбкой и упорхнула, оставив после себя сладковатый аромат до­рогих французских духов, изготовленных фирмой «Коти» для стран Ближнего Востока. Я мог отличить запахи двадцати или даже боль­ше наименований духов и вовсе не оттого, что обливался ими каждое утро. В школе у полковника Шелли был специальный курс, где изучалось все, что на первый взгляд не имело ничего общего с нашими задачами. Шелли любил приводить пример из своего лично­го опыта, когда, распознав знакомые духи, он спас себе жизнь. Ему было тогда тридцать лет, он выполнял какое-то суперсекретное за­дание, и за ним охотился японец-каратист, обожавший душиться японскими духами, которые в Европе никто и не употреблял. Шелли встречался с японцем только один раз и отметил про себя его склон­ность к этим духам. Однажды Шелли познакомился с одной гречан­кой, женщиной удивительной красоты. И когда они вечером в гос­тинице пили в номере Шелли шампанское, он уловил этот же запах духов. Он догадался, что гречанка связана с японцем и перехватил ее сумочку, в которой находился пистолет. Гречанка тут же созна­лась, что подослана к Шелли с целью убить его.
    Может быть Шелли все это выдумал, но после его рассказа никто из нас не улыбался ехидно, когда столетний еврей Брохман в черной приплюснутой шапочке заставлял нас нюхать различные флаконы на предмет определения фирмы, изготовлявшей эти духи. Старик всю жизнь прослужил на фирме по изготовлению духов в качестве эксперта по качеству и мог улавливать запахи за сто шагов. Мы его проверяли, даже заключали спор, и он ни разу не проиграл. Он говорил о духах как поэт, наделяя их чуть ли не человеческими качествами. Он мог говорить о духах сутки напролет. Духи, по его мнению, были разными: теплыми, горячими, холодными, предан­ными, ветреными, легкомысленными, продажными, способны­ми на долгую привязанность, кокетство, они могли подтолкнуть тебя на необдуманный поступок или же наоборот, вовремя остановить. Словом, они были живыми. Духи, которые употребляла миссис Голсуорси были, по определению Брохмана, кокетливыми и предан­ными. Ничего себе открытие! Я чуть не рассмеялся вслух от этой дикой нелепой мысли.
    Я обошел комнаты. Все они поражали роскошью, притом не показной, бьющей в глаза, а подавляющей воображение тончайшим вкусом, аристократизмом, что ли; в окружении этих предметов я себя чувствовал инородным телом, одним словом —" алюминиевый-чайник на выставке севрского фарфора! Особенно мне понравилась спальня и роскошная кровать, накрытая голубым покрывалом. Спин­ку кровати украшал золоченый герб — вот она тяга мистера Тернера к знати! — с двумя скрещенными мечами и надписью по латыни: «Если не умеешь с достоинством победить, умей с достоинством умереть!» Конечно, в латыни я разбираюсь, как свинья в апельси­нах, но точно такая же надпись начертана над входом школы пол­ковника Шелли. Он любил повторять эту поговорку и не было курсанта, который бы не выучил ее наизусть, как стихи. Может, Тернер в молодости проходил подготовку в этой же школе? Или слышал от кого-нибудь популярное древнеримское изречение. Уди­вительные люди были древние римляне, что ни скажут, то сразу же оставят потомкам для зубрежки. Вот, к примеру, простые слова: «Се человек». Ну и что? Человек, он и есть человек. А они сказали «Се человек!»— и ты потом хоть тресни, а не скажешь по-другому. Впрочем, про человека, кажется, сказал Иисус Христос. Но все равно, римляне были люди с достоинством и даром слов на ветер не бросали.
    И хотя у меня достоинства было хоть отбавляй, эта спальня приплюснула меня в мировом масштабе до размеров булавочной застежки. Я не видел такой спальни даже в рекламных проспектах: на полу голубой персидский ковер с метровым ворсом, стены обтя­нуты голубым шелком, по углам спальни у потолка лепнина, а потолок расписан маслом: глубокое нескончаемое небо в легких перистых облаках, а меж облаков пухлые смеющиеся ангелы, похо­жие на упитанных красивых детей двухлетнего возраста. Одна дверь из спальни вела в ванную комнату, больше похожую на маленький бассейн, всю в зеркалах и подсветке. Попади женщина в такую спальню, ее не надо уговаривать, она и без приглашения сама за­прыгнет в роскошную постель, чтобы полюбоваться небом над голо­вой и веселыми ангелочками. Вот тут-то мистер Мэйсон и сыграет свою роковую роль!
    Я опять со злостью подумал о своей мерзкой миссии, но тут же злость неожиданно обернулась против Элизы: почему я должен пе­реживать за нее? Она прожила почти до тридцати лет в роскоши, не зная никаких человеческих забот, не успевая примерять наряды и бриллиантовые гарнитуры, а я шесть лет подставлял свою грудь под пули, чтобы заработать на жизнь, и случайно остался жив или не стал калекой. Прав мистер Тернер, пусть покрутится на сково­родке жизни, пусть узнает, как достаются доллары, марки и фунты, и что за этим стоит.- Почему я должен себя мучить угрызениями совести из-за какой-то избалованной дамочки?
    Успокоив свою совесть простыми житейскими рассуждениями, я с профессиональным любопытством ознакомился и с другими ком­натами, осмотрел гостиную, библиотеку, рабочий кабинет, покопал­ся в книжных шкафах: должен же я, на всякий случай, знать, какие книги находятся в м о е м доме! Осмотр дал прекрасные результаты: во всех комнатах, включая и спальню, я обнаружил скрытые микро­фоны для подслушивания. Недаром я был профессионалом в вопро­сах слежки и потратил лучшие свои годы на это дерьмовское за­нятие. В одном из книжных шкафов я припрятал кассету с записью разговора и одну пустую. Другую я зарядил в свой диктофон.
    Итак, поплавав в бассейне, я включил нижний свет и развалился на соблазнительной кровати, перелистывая роман Моэма о худож­нике Гогене, взятом в библиотеке. Механически прочитывая стра­ницы, я продолжал размышлять о событиях сегодняшнего дня. Вый­дя утром из комнатенки под самым чердаком, снятой за двадцать пять долларов в месяц у вечно пьяной мексиканки, мечтал об одном: найти на тротуаре десять долларов. И ни центом больше! Это был предел моих голодных грез. А нашел сто тысяч. Заработок миллионе­ра. Пусть кто-нибудь после этого мне докажет, что в мире нет чудес и что судьба неблагосклонна к тем, кто заслуживает ее любви и внимания.
    Что ждет меня послезавтра? Если бы просто приключение с интересной женщиной... Это бы радовало сердце, наполняя душу ожиданием прекрасного и удивительного. Но меня ждала работа, самая настоящая работа: придется до четверти тона выдерживать ту роль, которую мне наметил мистер Тернер и следить за тем, чтобы ни единым словом или взглядом не разрушить ее. Последствия этого предвидеть было совсем нетрудно, Тернер в открытую пригрозил расправой. Завтра тоже предстоял хлопотливый день: следовало по­лучить деньги по чеку и заняться своим гардеробом — приобрести полдюжины рубашек, несколько пар дорогих туфель, пару костю­мов, словом, экипировать себя так, как д'Артаньян перед походом. Хотя, кажется, больше всех об экипировке думал месье Портос, выколачивая золотые экю у прокурорши Кокнар за ослепительный военный мундир.
    Незаметно для себя я уснул. Обычно, когда человек о чем-то крепко думает, ему должно присниться что-то связанное с этими мыслями. Мне в данном случае обязана была явиться миссис Элиза Тернер на своем голубом «Лимузине» с тремя последними цифрами «649» на номерном знаке. Мне же привиделась сюрреалистическая чепуха: пять человек в костюмах арлекинов образовали на полотне железной дороги живописную группу. Два арлекина стояли по одну сторону рельсов, а два по другую, и они держали пятого арлекина за руки и за ноги, наподобие ленты для разрезания на открытии выставки. А в ста шагах от них мчался поезд, который должен был непременно разорвать напополам этого пятого арлекина. Когда поезд почти приблизился к этой группе, я, мгновенно омертвев, понял, что пятый арлекин — это я. Это меня держат поперек пути перед остервенело несущимся поездом!
    Я закричал так сильно, что проснулся от- собственного крика. Представляю, что подумала обо мне миссис Голсуорси, ведь она не могла не слышать этот животный вопль. Так, вероятно, ржут ло­шади, попадая под электрический ток. А возможно, миссис Голсу­орси привыкла, что в этом доме по ночам кричат те, кому набросили удавку на шею или придавили подушкой. Мало ли у мистера Тер­нера способов избавляться от тех, кто исполнил свою миссию... Может и я, когда сделаю свое дело, опять закричу на этой голубой кровати, только уже не во сне, а наяву. И миссис Голсуорси снова постарается ничего не услышать. Я потушил свет, закрыл глаза и, уверенный, что этой ночью на меня никто не станет нападать, уснул, не терзая себя никакими моральными соображениями, успокоив со­весть по известному рецепту: обвинив заранее свою жертву во всех грехах, отведя себе чуть ли не миссию праведника, наставляющего заблудшую овцу на праведный путь...
    Я проснулся поздно, почти в девять часов и минуту лежал, глядя в потолок, не в силах понять, где я и что за чудо клубится на потолке. В моей прежней комнате в доме у мексиканки прямо над головой висел огромный кусок штукатурки, лишь одним углом цеп­ляясь за остальную часть потолка. Меня это не беспокоило, вероят­но, оттого, что я после катастрофы у Дугласа с этим подонком Гвалдмахером впал в полубессознательное оцепенение и не реа­гировал ни на что. Ну, думал я, упадет эта штукатурка мне на голову... какая разница, все равно конец, не здесь, так в Африке, куда я почти решился попасть, продолжив свои похождения в ка­честве наемника. Мне была отвратительна война, но подыхать с голоду еще хуже, нежели подставлять себя под пули.
    Сделав гимнастику и приняв ванну, я надел атласный халат с белыми отворотами, найденный в шкафу и пришедшийся мне впору, что лишний раз говорило о том, что все в этом доме принадлежало мистеру Тернеру, и поднял трубку телефона внутренней связи.
    — Слушаю вас, мистер Мэйсон!— немедленно ответила мне миссис Голсуорси,— какие будут распоряжения?
    Мне начинала нравиться моя новая жизнь.
    — Никаких, кроме одного: я страшно голоден. Тащите что-ни­будь поесть.
    — Что вы предпочитаете, мистер Мэйсон: бифштекс, гусиную печенку, яичницу в ветчиной, окорок, пирог с грибами, или же что-нибудь из деликатесов?
    — Несите все: и бифштекс, и яичницу с ветчиной, и гусиную печенку, и окорок, и пироги с грибами...
    — Ого!— удивилась миссис Голсуорси,— а напитки? Кофе или что-нибудь покрепче?
    — И кофе, и что-нибудь покрепче!
    — Вы мне начинаете нравиться, мистер Дик Мэйсон, я еще ни разу не видела таких гостей, как вы! Сейчас принесу.
    Вот и проговорилась, обаятельная миссис Голсуорси,— подумал я безо всяких эмоций,— давно не встречала таких гостей. Значит, я прав, этот дом Тернер держит для тайных деловых и прочих свиданий. Возможно, таскает сюда своих любовниц. К тому же, миссис Голсуорси очень естественно назвала меня Диком, хотя я ей своего имени не говорил.
    Вскоре в гостиную просунулось свежее личико миссис Голсуорси с огромным подносом в руках, полностью заставленным посудой с различной снедью, соусами, приправами, посредине воскрицатель-ным знаком торчал графинчик с коньяком и бутылка шампанского. В отношении напитков в этом доме придерживались вкусов мистера Тернера.
    — Доброе утро, мистер Мэйсон, ваш завтрак.— Она покосилась на атласный халат, но промолчала.
    — Спасибо, миссис Голсуорси, поставьте поднос на стол.
    Миссис Голсуорси не спеша поставила поднос и принялась рас­кладывать посуду, приборы. Все у нее получалось изящно, безо всяких усилий, сегодня она выглядела еще моложе, лет на двадцать пять. Розовое облегающее платье выгодно подчеркивало ее стре­мительную легкую фигуру.
    — Вы что, мистер Мэйсон, ждете кого-нибудь или намереваетесь все употребить сами?— явно, что миссис Голсуорси до сих пор не верила, что это под силу одному человеку.
    — Конечно, сам, уважаемая миссис Голсуорси, и более того, если этого окажется мало, я попрошу еще. Разве мистер Тернер не предупредил, что у вас будет жить чемпион мира по обжорству? Или вы никогда не видели мою фотографию на семнадцатой стра­нице книги Гиннеса?
    — Нет, об этом мне ничего не говорили,— серьезно ответила миссис Голсуорси, почти не изменив тона, но все же с некоторым напряжением в голосе,— не знаю никакого мистера Тернера. По поводу вашего приезда звонили из бюро по найму квартир. Их представитель внес за вас три тысячи долларов и попросил, чтобы я для ваших немногочисленных гостей играла роль экономки. Я согласилась, почему же немного не подыграть за такие деньги. Мне сказали, что деньги за вас вносит фирма, от лица которой вы будете вести деловые переговоры. Поэтому для солидности ваши посетители должны думать, что этот особняк ваш. Притом, три тысячи, это только месячная плата. Они предполагают, что вы пробудете доль­ше. А я за счет вас поправлю свои финансовые дела. Я больше вам не нужна, мистер Мэйсон?
    — Нет, я сумею обслужить себя сам.
    «Неплохо тебя вышколили,— подумал я, когда миссис Голсуорси удалилась,— врешь без запинки и ни разу не споткнешься ни на одном слове. Вот только после моего вопроса она почему-то сникла.»
    Позавтракав и выпив несколько рюмок коньяка — да и кто удержится, если тебе бесплатно наливают с самого утра — я пус­тился в поиски одежды в платяных шкафах. Мои усилия немедленно увенчались успехом: я отыскал великолепный белый костюм мистера Тернера, так во всяком случае я считал, отметив про себя его склонность к белым костюмам, совпадавшую с моей, кремовую ру­башку и однотонный галстук, и хотя не было уговора одевать его вещи, я с удовольствием это сделал, уважительно смотря на себя в зеркало. Что ни говори, а вещи все-таки здорово украшают челове­ка. Надень, к примеру, на «мисс Америка» обычное хлопчатобумаж­ное платье за три доллара, то увидите палку от швабры и ничего более. Надо отдать должное Тернеру, он обладал хорошим вкусом в отношении своего гардероба. Во всяком случае, я себя таким еще никогда не видел.
    Когда я сошел вниз и показался на глаза миссис Голсуорси, она едва не упала в обморок: видимо у нее не было распоряжений по поводу одежды Тернера и она не знала, как себя вести. В то же время она не могла не отметить мой шикарный вид, явно я ей понравился в своем новом обличьн. Еще бы, нацепить на себя кос­тюм миллионера!
    — Когда ждать мистера Мэйсона?— спросила она, не скрывая своего восхищения.
    — Неизвестно,— ответил я как можно игривее, мне доставляло удовольствие кокетничать с миссис Голсуорси,— схожу в супермар­кет и закажу себе новый гардероб. Этот белый костюм мне поряд­ком надоел.
    — Что?— не удержалась миссис Голсуорси, в голосе было него­дование и в то же время она едва не рассмеялась,— вам надоел этот костюм? Именно этот?
    — Конечно, я его одеваю третий раз.
    — Когда вы вчера впервые вошли в этот дом, на вас был серый костюм, а в руках ни сумки, ни чемодана. Каким же образом сегодня вы одели  свой белый костюм, который вам уже успел надоесть?
    Я любовался искренним негодованием\миссис Голсуорси, подыг­рывая в то же время ее желанию рассмеяться.
    — Видите ли, миссис Голсуорси, вы не увидели этот костюм на мне по простой причине: он был на мне под серым костюмом!
    Миссис Голсуорси, наверное, минуту смотрела на меня с изум­лением своими изумрудными глазами, потом дала волю своему на­строению и залилась низким бархатным смехом. Я ее явно распо­ложил к себе таким ответом. Это было мне на руку, все-таки лучше иметь своим соглядатаем человека, который не питает к тебе не­нависти.
    — Вы большой шутник, мистер Мэйсон, мне всегда нравились мужчины с юмором. Это теперь большая редкость, разве что мистер Тер...
    Она тут. же замолчала, обаятельная шпионка Тернера, напо­ловину назвав его имя, но опомнилась и даже сумела с достоинством выйти из, казалось, безнадежного положения.
    — Я хотела сказать, мистер Терборх, он голландец, живет не­далеко отсюда. Тот умеет пошутить... Вы, конечно, его не знаете...
    — Отчего же,— бодро продолжил я,— отлично знаю мистера Терборха, голландца, сводного брата ван Дейка и Рубенса. Оба тоже голландцы. Этот мистер Терборх большой оригинал и обожает белые костюмы. Он хранит их в платяном шкафу, его гости иногда поль­зуются доверием мистера Терборха и одевают эти костюмы вместе с рубашками и галстуками.
    Этими словами я окончательно покорил миссис Голсуорси.
    — Мистер Мэйсон,— продолжила она, едва отойдя от приступа смеха,— а вы знаете тех, кто одевает костюмы мистера Тер... Тер... Как я его назвала, этого голландца?
    — Терборх,— напомнил я.
    — Да, так о чем это я только что говорила?
    Я чуть не издал восхищенный вопль, это же надо так перенять привычки своего шефа.
    — Вы спросили, миссис Голсуорси, знаю ли я тех, кто одевает тайком костюмы мистера Терборха, голландца.
    — Правда, у вас великолепная память. Так вот, не знаю как вы, а мне знаком один обаятельный нахал, который совсем недавно проделал такой трюк с костюмом мистера Терборха. Если бы этот нахал...
    — Обаятельный,— подсказал я.
    — Да,— охотно согласилась миссис Голсуорси,— если бы этот обаятельный нахал пожелал, я бы охотно пошла за ним на край света и была бы ему очень преданна.
    — Больше, чем Терборху, голландцу с юмором?
    Миссис Голсуорси внезапно потухла и глаза у нее стали печаль­ными, она просила меня взглядом не продолжать тему о мистере Терборхе.
    — Извините, миссис Голсуорси, я пошутил. Спасибо за теплые слова. Мне давно такого никто не говорил. Вы и вправду были бы хорошей парой с тем нахалом. Я даже уверен в этом!

    Сказав комплимент, лишний раз продемонстрировав добрые чув­ства к миссис Голсуорси, я направился к выходу, успев заметить краем глаза ее милую привлекательную улыбку. И хотя мы с ней были по разные стороны баррикад, заручиться расположением та­кого противника вовсе не мешало. Во всяком случае, полковник Шелли навернякз одобрил бы такой ход.
    Машину в агентстве Брукса я получил немедленно и вовсе не оттого, что выглядел кинематографически в костюме Тернера, и не потому, что побрился его серебряным бритвенным прибором; все документы были оформлены заранее. Какая предусмотрительность и забота со стороны моего нанимателя, отеческая, не меньше. Да и не каждый отец так позаботится о сыне, во всяком случае, мой бы постарался надуть. Это у него было в крови. Но учитывая мое теперешнее занятие, я от него недалеко ушел. Недаром говорят, что яблоко от яблони близко падает. Заехав в банк и получив по чеку пять тысяч, я потом целый час выбирал образцы одежды в супер­маркете; отобрал три костюма, дюжину рубашек, несколько пар туфель,— в общем, я не скупился и приобрел все, что может пона­добиться мужчине, да еще обеспеченному. Я попросил отвезти по­купки миссис Голсуорси, назвал адрес и рассчитался. Ко всему про­чему я купил два дорожных чемодана и всякие дорожные принад­лежности, включая бритвенный прибор,— не вечно же побираться у мистера Тернера!— и другие бытовые мелочи. Для чего чемоданы, я еще не решил, но знал, что предметы такого рода иногда могут очень пригодиться, особенно на случай поспешного бегства.
    Мой спортивный двухместный «Ферарри» легко набирал крей­серскую скорость, был до отказа напичкан электроникой, послушен в управлении и яростно подминал под себя нагретый солнцем ас­фальт. Я никогда не имел подобной машины, моя «Тойота», которую я продал после известных событий, была гораздо скромнее. Я выехал на кольцевую дорогу и осмотрел место, с которого завтра нена­зойливо начну преследовать миссис Тернер, ожидая, пока у нее не остановится машина. Наверняка голубому «Лимузину» миссис Тер­нер посадят аккумулятор так, чтобы он заглох почти сразу за горо­дом. На всякий случай мне хотелось осмотреть издалека дом Тер­нера, но я не знал адреса, да и сразу же передумал: если я стану уточнять его местожительство в справочном агентстве, а потом мель­кну возле дома, не сочтет ли он мое любопытство началом игры против него? Я не сомневался, что меня обязательно засекут люди Тернера. Покружив по городу без какой-либо цели, я к обеду был дома. Как ни покажется странным, я думал о своем теперешнем жилище с нежностью: еще бы, у меня никогда не было подобного пристанища. Я, конечно, слышал и читал о том, как живут преус­певающие деловые люди, но не мог представить, какое удивительное чувство охватывает тебя, когда, проснувшись, ты видишь над голо­вой небо и пухлого ангела, а за завтраком на тебя глядит смуглая красавица с острова Таити, подружка беспутного гения Гогена.
    Миссис Голсуорси встретила меня приветливой улыбкой, она побывала в парикмахерской и ее причесали и завили под Морилин  Монро. Сходство было очевидным. Если бы я с такой легкостью покорил сердце миссис Тернер, в моем кармане уже бы притаился чек на сто тысяч!
    — Добрый день, миссис Голсуорси!— приветствовал я мою эко­номку,— вы сегодня дадите фору любой кинозвезде.Я это про­изнес искренне и она уловила мою искренность. Женщины почти всегда могут отличить дежурный комплимент от дружеского слова.
    — О-о,— наигранно простонала в ответ миссис Голсуорси,— вы такой комплиментщик, мистер Мэйсон, а сами, наверное, смеетесь над тем, что говорите!— Слова ее никак не вязались с голосом и интонацией, было очевидно, что миссис Голсуорси чрезвычайно при­ятно услышать в свой адрес такую высокую оценку собственной внешности.Я просто немного привела себя в порядок.— Она ко­кетливо поправила прическу.
    — Да, совсем забыла, мистер Мэйсон, вам прислали из магазина груду пакетов. Я отнесла их в гостиную. Вы, как и обещали, об­новили свой гардероб?
    — Да, не носить же одно и то же.
    — Наверняка в одном из пакетов есть другой белый костюм. Я уверена, что он вам подойдет больше, чем этот.
    Подтекст был понятен: мне будет гораздо лучше в собственном белом костюме. Почему? Может, костюм мистера Тернера знает его жена и мне вообще не следовало его одевать? Тогда миссис Голсу­орси посвящена в замысел Тернера? Абсурдно, но похоже на правду. Тогда как понимать такое расположение ко мне миссис Голсуорси? Или это игра? Непохоже. Может, надеется, что после завершения операции, задуманной Тернером, она станет моей любовницей? Если так, то я легко проверю это сегодня же. У меня мгновенно зародился план, осуществив который, я смогу уяснить, какое место отведено миссис Голсуорси, по замыслу Тернера, в отношении меня и на­сколько ей можно доверять, в случае необходимости.
    — Да, миссис Голсуорси, там действительно есть ослепительный белый костюм и я его надену сегодня к обеду. Надеюсь, вы не откажетесь провести его со мной вместе?
    Миссис Голсуорси немедленно покраснела — ожидала такого предложения, что ли, потом, чуть помедлив, как бы взвешивая последствия, ответила:
    — Да, я согласна. Отчего же не доставить себе приятное?
    — И что же сегодня у нас с вами на обед?
    У нас,— подчеркнула миссис Голсуорси,— отличный обед. Я как-будто предчувствовала, что придется обедать вместе.
    — Вы меня интригуете. Что же мы будем есть?
    — Как вы относитесь к куропатке под белым грибным соусом?
    — Обожаю куропаток под белым грибным соусом.
    — А...
    — Тоже обожаю,— перебил я.
    — Но я же не успела ничего сказать,— с наигранной капризно­стью рассердилась миссис Голсуорси.
    — А что вы хотели сказать?
    — Я хотела спросить, как вы относитесь...
    — Обожаю,— продолжал я поддразнивать миссис Голсуорси.— Все, что вы ни назовете, я все заранее люблю. А что мы будем пить?
    — Я подам к дичи русской водки.
    — Чудесно,— одобрил я,— не помешает и бутылочка шампан­ского.— Мне хотелось сознательно немного подпоить миссис Голсу­орси и провернуть свой план.
    За обедом я был самым галантным кавалером в мире, подкла-дывая в тарелку миссис Голсуорси лучшие куски дичи, подливая в пузатые бокалы и фужеры водку и шампанское, и когда она окон­чательно расслабилась, подсел к ней совсем близко и обнял за плечи. Она благодарно прижалась ко мне.
    — Мистер Мэйсон, если бы вы знали, как мне приятно ваше внимание. Так бывает только во сне: видишь чудесный сон и не хочешь просыпаться. Да? Мне так бывает одиноко и тоскливо, хоть вешайся. А тут вы, как награда за мою тоску. Можно, я вас буду называть по имени, да? Просто Дик, можно?
    — Конечно, миссис Голсуорси.
    — Дик, зовите меня Мери.
    — Хорошо, Мери.— Я нежно провел рукой по хрупким трепет­ным плечам миссис Голсуорси.
    — Дик, мне трудно передать свое состояние, я никогда в жизни так не поддавалась собственным чувствам, всегда контролировала их. Мне кажется, что я вызываю у вас ответное чувство, неправ­да ли?
    — Мери, а разве я похож на человека, делающего что-нибудь по принуждению или исходя из каких-то своих корыстных побуж­дений?
    — Нет, хотя я об этом даже не думала, я бы сразу отличила фальшивую ноту. Мне очень хорошо с тобой, Дик. А тебе? Скажи мне: «Мери, мне с тобой очень хорошо». Ну скажи: «Мери, мне с тобой очень и очень хорошо».
    — Мери,— произнес я самым нежным голосом,— мне с тобой очень и очень хорошо.
    — Дик, я уже давно не теряла головы, а тут... что я делаю... Она быстро пьянела, то ли от своих чувств, то ли от вина, или
    же от того и другого вместе, голова ее склонилась мне на грудь, руки терзали мои волосы. Наступило то состояние расслабленности, когда я мог проверить миссис Голсуорси.
    — Мери,— как можно нежнее проворковал я,— а не пора ли нам пойти в спальню?
    Если она согласится, рассуждал я, то значит она никак не за­действована в планах Тернера и прислуживает мне как экономка, распоряжаясь своими чувствами по собственному усмотрению. Если же отвергнет предложение в состоянии, когда сама готова сделать такое же предложение, то не будет сомнений, что она все знает и попросту не имеет никакого права сблизиться со мной, выполняя какую-то ответственную задачу. После моих слов Мери напряглась, тело ее изогнулось, будто его вместо тетивы растянули на лук,
    что-то невнятно проговорила и вдруг, как бы очнувшись, отстра­нилась, взгляд стал осмысленным и твердым.
    — Нет, Дик, только не сегодня. Потом, если ты повторишь свое предложение, я буду счастлива. Сейчас не могу, прости меня, Дик. Пойми меня правильно...
    Я вздохнул с облегчением: подтвердились мои предположения и не пришлось отступать перед Мери, потому что я уже думал только об Элизе.
    Устыдившись своей слабости, а точнее испугавшись нарушить указания Тернера, Мери неохотно ушла к себе, оглядываясь почти на каждом шагу и делая усилия, чтобы не вернуться обратно. Я мог быть уверен в одном: в критический момент, если я окажусь в опасности, Мери примет мою сторону невзирая ни на какие пос­ледствия для себя. Это была ощутимая победа над мистером Терне­ром, тем более, что игра еще, по сути дела, не началась.
    Вечер и ночь прошли спокойно, правда перед сном позвонила Мери и спросила, не подать ли ужин. После обильного обеда мне не хотелось есть и я попросил только кофе. Унося серебряный поднос с готической монограммой, Мери снова явно боролась с собой, но страх перед хозяином победил и она ушла, трогая по пути то фар­форовую вазу, то столик красного дерева с золочеными львиными мордами и камеями по бокам. Недаром говорят, что любовь делает с человеком чудеса. Принеся кофе, Мери одела удивительный япон­ский халат, настоящее произведение искусства: по черному полю струился голубой дракон. Понимая опасность для себя такого рода отношений, она все-таки не исключила их полностью. Для чего? Может, рассчитывала, что после окончания этого темного дела, ко­торое задумал Тернер, мы с ней вместе куда-нибудь уедем? Вполне вероятно. И все же, для меня было еще неясно, какая роль отведена ей во всей этой истории, во всяком случае, не, роль простой ос­ведомительницы. Может быть свидетеля? Свидетеля чего? Ведь не соблазнения миссис Тернер! Для этого найдутся другие люди. Чтобы не сойти с ума от десятка возможных вариантов, я посчитал до ста и приказал себе заснуть.
    В моем лихорадочном сознании снова возникли арлекины, же­лезнодорожное полотно и мчащийся поезд, опять я ощутил себя тем пятым арлекином, которого четверо держали поперек пути, но те­перь я разглядел лица этих четверых: все были мне знакомы — Тернер, Элиза, Дуглас и Гвалдмахер! Я не мог ошибиться: вот элегантная гибкая фигура интригана Тернера, вот милое и в то же время зловещее лицо с фотографии, вот ехидный ухмыляющийся Дуглас и сморчок Гвалдмахер. И все они заодно. А на пригорке, среди ромашек и вереска, стоит Мери и протягивает мне руки. И я слышу ее голос: «Дик, не верь им, они все тебя обманывают!» Я пытаюсь вырваться, но арлекины крепко держат меня за руки и за ноги, и поезд вот-вот разорвет меня на части. И тогда Мери срыва­ется с пригорка и бежит мне на помощь. И мне неясно, успеет она или нет. Она несется ко мне в своем черном китайском халате и голубой дракон извергает оранжевое пламя! Так хочется, чтобы Мери успела, но поздно, меня подбрасывает ужасающая огнедыша­щая масса, и я опять кричу на весь дом.
    Я просыпаюсь и еще слышу эхо собственного крика. К чему этот сон? Я не знаю. .Сколько бы я не думал, все равно ничего не придумаю. Почитав немного Моэма о трудной судьбе гениального, гонимого всеми, или, наоборот, самоизгнавшего себя художника, я уснул. Ведь завтра предстоял решающий день — встреча...

3

    Я ехал за машиной миссис Тернер уже более получаса, а она все не глохла, эта проклятая машина, и я уже думал, что из этой затеи сегодня ничего не выйдет, как вдруг голубой «Лимузин» де­рнулся, затем снизил скорость, пока совсем не остановился у обо­чины. Я сбавил скорость до минимума, чтобы не подъехать слишком быстро, но и не прозевать момент, когда какой-нибудь настырный джентельмен, завидев за рулем прекрасную даму, не опередит меня. Тогда мое участие покажется назойливым и не даст ожидаемого эффекта. Не стану же я бороться с ним за право оказать помощь первым! Я видел, как миссис Тернер вышла из машины и беспо­мощно застыла у капота, не зная, что предпринять. Я поддал газу и вовремя: только я остановился позади «Лимузина», как на противоположной стороне шоссе чуть притормозил машину морда­стый парень в клетчатом пиджаке, с явным сожалением, что опоздал не более чем на одну секунду. Я незаметно показал ему кулак, после чего он сразу же газанул, я же, выйдя из машины, как можно скромнее и деликатнее подошел к раздосадованной Элизе Тернер. Я хорошо запомнил фотографию, но почему-то представлял Элизу маленького роста, и был буквально ошарашен, увидев перед собой женщину с фигурой и ростом манекенщицы и волосами темно-русого оттенка. Обычно миллионерши придают своим волосам оттенок пла­тины, такими же я представлял по книгам русских графинь, перед которыми когда-то преклонялся весь Париж. Весь, это, конечно, условно, потому что в известных романах героями были тонкошеие аристократы, а какому-нибудь трактирщику или лавочнику гораздо более по душе женщины, которых обхватить можно разве что за три захода. И то не сразу, а по частям. Элиза не была идеально красива, как и на фотографии, но в чертах лица и особенно в глазах таилось удивительное, неповторимое очарование.
    — Простите, миссис,— произнес я будничным голосом,— не могу ли я быть хоть чем-нибудь полезен?
    Элиза посмотрела на меня внимательным, оценивающим взгля­дом, и это мгновение было определяющим: если бы что-то во мне ей не понравилось или насторожило, я уже сегодня бы держал ответ перед мистером Тернером или перед его наемниками. Но этого не произошло, может быть потому, что она еще не успела опомниться и злилась на вынужденную задержку в пути.
    — Если вы разбираетесь в машинах, то помогите завести эту проклятую телегу!— Она комкала в руке тонкую прозрачную пер­чатку и взгляд ее скользил мимо меня, будто я вовсе отсутствовал или стал невидимым.— Я заплачу, сколько понадобится.
    — Вот этого вам вовсе не следовало говорить,— я сбросил свой белый пиджак и аккуратно положил его на сиденье «Феррари»,— по средам с девяти до одиннадцати в мои обязанности входит помощь на дорогах одиноким женщинам. Вы как раз вписались в это время.
    Элиза задумалась, переваривая мою информацию, затем рас­смеялась. Все-таки чувство юмора великая вещь, недаром и миссис Голсуорси клюнула на него.
    — И как с вами расплачиваются те, кого вы спасли на доро­гах?— вопрос прозвучал явно примиряюще за высокомерность вна­чале; должность жены миллионера обязывала к подобной манере.
    Подняв капот «Лимузина» и стараясь не смотреть Элизе в ли­цо, тем самым демонстрируя свою незаинтересованность, я ответил шутливо:
    — Молодые и красивые говорят «спасибо», а старухи целуют, стараясь продлить удовольствие. Жаль, что вам не сто лет...
    — Однако, вы нахал!— удивилась миссис Тернер, подозрительно посмотрев на меня и размышляя, не слишком ли быстро согласилась на помощь такого типа, как я, но было поздно: я уже проверял контакты в моторе машины, зная наперед, что я не смогу завести его, а если бы даже мог, то не должен этого делать. Элиза нервно прохаживалась за моей склоненной спиной, пытаясь разглядеть, что я делаю под капотом, но наверняка, несмотря на внешнюю реакцию, которую она только что продемонстрировала, я не был ей противен, тем более, что сказав сомнительный комплимент, я больше не пов­торял попыток сблизиться. Мкчут через семь я понял, что люди Тернера действительно посадилч аккумулятор машины и я не в силах ничем помочь, но все раьно продолжал копаться в моторе, выигрывая время, чтобы сосредоточиться для дальнейшего разговора.
    Элиза не выдержала.
    — Ну, долго вы будете изображать из себя добровольного по­мощника женщин?— вопрос прозвучал капризно, но в тоне больше позы, нежели нетерпения. Возможно, что происшествие доставило ей какое-то удовольствие, все-таки разнообразие в расписанной по минутам жизни молодой миллионерши.
    — Нет,— ответил я выпрямляясь и вытирая лицо рукой, после чего на нем обязательно должна была остаться черная полоса. Я рассчитал, что Элиза не должна остаться равнодушной к моей гряз­ной физиономии, тем более, что я вымазался из-за нее. Так и случилось: Элиза глянула на мой вид и рассмеялась высоким пе­реливчатым смехом.
    — Что это вас рассмешило?— спросил я, изображая всем своим видом абсолютную невинность.
    — Знаете, на кого вы похожи?
    — На Дика Мэйсона. А вы? Элиза приняла мою игру.
    — А я на Элизу Тернер.
    — Так вот, миссис Элиза Тернер, я должен сообщить вам пот­рясающую новость. -—._
    — Какую?— Элиза продолжала улыбаться и это был хороший признак.
    — Дальнейший путь вы продолжите в моей машине, это тоже входит в круг моих обязанностей, а по дороге вы позвоните из ближайшего автомата на станцию обслуживания и вашу машину заберут.
    — Мне кажется, мистер Дик Мэйсон, что в моторах вы раз­бираетесь так же, как и я. Сознайтесь честно, что это так, и суд присяжных в моем лице вас оправдает.
    — В моторе сел аккумулятор,— ответил я как можно серьезнее и даже с обидой,— и чтобы его завести, мне придется изобразить собой аккумуляторную подстанцию.
    — Не сердитесь, мистер Мэйсон, я не хотела вас обидеть, а наоборот, поблагодарить за поддержку. Возьмите платок, вы испач­кали лицо.
    — Могли бы поухаживать за мной,— сказал я, беря из рук Элизы тонкий батистовый платок с монограммой.
    — Это бы очень походило на завязку дорожного романа, во всех фильмах при знакомстве женщины таким образом ухаживают за героем, который совершил подвиг ради дамы сердца.
    — Где это вы насмотрелись такой чепухи?— я вытер лицо плат­ком и вернул его Элизе.— Куда вас доставить, миссис Элиза Тернер?
    Элиза замялась, похоже, ей не очень хотелось говорить, что она собралась в лес на прогулку.
    — Наверное, никуда, скорее всего я поеду домой.
    — Но ведь вы направлялись не домой,— слегка нажал я, потому что путь домой не привел бы меня к успеху. О чем мы бы успели поговорить за полчаса езды? О погоде и ни о чем другом.
    — Да, вы угадали, я направлялась... вам покажется смешным, но я ехала в Гуронский лес на прогулку. Я всегда по средам совер­шаю лесную прогулку. Сегодня впервые эта прогулка сорвалась.
    — Отчего же,— произнес я будничным голосом,— я отвезу вас в лес. Надеюсь, я не произвожу впечатление человека, с которым опасно побродить час по лесу?
    Элиза внимательно всмотрелась в мое лицо, было очевидно, что она борется с собой и своими принципами, но ей небезынтересно знакомство со мной, она готова узнать меня поближе, может от простой скуки, но главное — я не показался ей серым и занудным. Борьба окончилась в мою пользу, но ей не хотелось сдаваться так просто.
    — Хорошо, только с одним условием, вы разрешите мне сесть за руль вашего «Феррари». Муж не разрешает мне водить спор­тивные машины. Говорит, что они сложны в управлении и он боится за меня.
    — Ваш муж правильно делает, но поскольку я не ваш муж и никогда им не стану, то охотно исполню вашу просьбу. Садитесь.
    Я убрал с сиденья свой пиджак, одел его и сел в кресло пас­сажира. Элиза легко, без напряжения, тронула машину и лицо ее засветилось радостью ребенка, получившего игрушку.
    — Осторожнее на поворотах, машина скоростная и нас может выбросить, как спутник, прямо в небеса.
    — Чудная машина,— не обратив внимания на мои слова, ска­зала Элиза,— и почему я должна слушать мужа? Глупо. Завтра куплю себе такую же машину или лучше.
    — Лучше не бывает,— проворчал я только потому, что меня задела небрежность, с которой все это было сказано.
    — Вы ужасно обидчивый,— Элиза не отрывая взгляда от дороги, слегка косила глазом в мою сторону,— обещаю вам больше не досаждать.
    — Хорошо, что предупредили, а то я уже хотел открыть дверцу и вывалиться из машины, спасая свою жизнь.
    — Вы еще и злюка!— восхитилась Элиза,— откуда такой фейер­верк юмора, домашние заготовки, что ли?
    Сама не зная, она попала в точку: я ведь действительно проду­мал свою манеру поведения дома, оставив лишь место для экспром­тов, наподобие этого. Я решил немедленно отвести от себя подальше такие подозрения, пусть даже высказанные в порядке шутливого выпада.
    — Да, Элиза, я не спал всю ночь и представлял, как подъеду к вам, когда у вас заглохнет мотор, покопаюсь в нем, зная наверняка, что это бесполезно, потому что подсел аккумулятор, потом повезу вас в лес и по дороге стану острить, чтобы расположить вас к себе.
    Я назвал ее Элизой, не добавив «миссис», закинув этим пробный шар. Элиза рассмеялась непринужденно и легко, ей показалась за­бавной моя болтовня. Если бы она знала, что я говорю истинную правду! На очередном дорожном вираже мы едва не вылетели на обочину. Этот вариант меня никак не устраивал.
    — Элиза,— сказал я мягко, но требовательно,— не обвиняйте меня в жестокости, но я настоятельно прошу вас поменяться со мной местами. Кстати, я вижу телефонный автомат. Я вызову бригаду. Куда доставить вашу машину?
    Элиза назвала адрес и остановила машину не выказав никакого недовольства моим недоверием. Я позвонил и вернулся к машине; Элиза сидела в кресле рядом с местом водителя.
    — Позвонили?
    — Да, они прибудут через полчаса, зарядят аккумулятор и при­гонят машину к вашему дому.
    — А вы, Дик, не обратили внимания на то, какая я стала пос­лушная?
    — Отчего же, обратил, только не хочу вас баловать очередным комплиментом, иначе вы просто-напросто сядете мне на шею.
    — Вам это не грозит,— Элиза отвернулась от меня и стала разглядывать пейзаж за окном.
    — Не стоит обижаться, мне показалось, что вы привыкли к тому, чтобы все окружающие говорили вам одни приятности.
    — А вы привыкли к обыкновенному хамству!
    «Ого,— подумал я,— видно я здорово перегнул и теперь необ­ходимо вернуть ее прежнее расположение. Элиза призналась в своем послушании, для нее такое состояние было непривычным и ей хо­телось, чтобы я отметил это, я же сострил, как провинциальный коммивояжер. И сразу же разрушил ее доверие. Будь внимательнее, Дик, иначе она через минуту прикажет остановить машину и пойдет обратно пешком».
    — Простите меня, Элиза, я никак не хотел вас задеть своим неуместным замечанием, наоборот, глядя на вас, я испытал непо­нятное мне самому чувство...
    — Не трудитесь найти этому чувству определение, это обыкно­венное чувство дорожного ловеласа, которому показалось, что он уже близок к цели.— Опять она оказалась права, у меня возникло это чувство, я почувствовал, что западня скоро захлопнется и птич­ка, то есть Элиза, принесет мне долгожданные сто тысяч.
    — Вы ошиблись,— сказал я просто и располагающе,— это было чувство человека, который оказался чем-то полезен другому. Вот и все. Если хотите знать, я всегда стесняюсь проявления таких чувств и чтобы скрыть их, говорю дерзости. Но это отнюдь не хамство.
    — Надеюсь,— Элиза все еще смотрела в боковое стекло, но понемногу оттаивала. Хорошо, что не вышла из машины...
    — Я когда-то участвовал в любительских соревнованиях по рал­ли, хотите покажу, что можно выжать из этой машины?
    Элиза немедленно оживилась, она была неравнодушна к ско­рости. Я сосредоточил внимание на стремительной ленте дороги и прибавил оборотов. «Феррари» подобно хищному зверю сначала плавно спружинил, будто завидя добычу, потом рванул вперед, при­жав нас к мягким выгнутым сиденьям. Так оно и было, только добычей в данном случае была Элиза и я слепо, а вернее осознанно, выполнял волю мистера Тернера, стараясь не столько для него, сколько для себя. Двое хищников на одну слабую прекрасную жен­щину. Я только сейчас, когда разогнал машину, осознал, насколько Элиза прекрасна; в первые мгновения и последующие минуты было не до этого: я старался найти подходы к ней, упрочить возникшее ее расположение и за всем этим позабыл о первом впечатлении от фотографии.
    Элиза для прогулки одела серый костюмчик облегающего спор­тивного кроя, который идеально подчеркивал легкость ее фигуры, молодость и обаяние. А может я не разглядел этого вначале вовсе не потому, что был занят своими мыслями, а сознательно не хотел видеть в ней женщину, потому что это ощущение могло поме­шать. А вдруг я бы влюбился? И плакали мои сто тысяч, не стану же я предавать любимую женщину! Прав, тысячу раз прав опытный и рассчетливый мистер Тернер, утверждая, что близость ни с одной женщиной в мире не стоит ста тысяч долларов! И хватит сантимен­тов, я должен следить за Элизой, как леопард следит за своей добычей, подбираться все ближе и ближе с подветренной стороны, не пропуская ни одного слова, жеста, ни одной интонации, выжидать, усыплять бдительность, а потом единым прыжком переломать хребет, в переносном, конечно, смысле. Впрочем, лишить такую женщину привычных условий существования, это почти то же самое в самом смысле. Грубоватое сравнение, но справедливое. Если бы она знала, что сейчас идет невидимая борьба за ее жизнь, как бы она себя повела? Вряд ли церемонилась бы со мной. Кто я для нее такой? Симпатичный парень, оказавший услугу в дороге, вызвавший ее любопытство, скорее всего от скуки и однообразия бытия, снис­ходительно позволив помочь ей. Не помоги я, это бы сделал любой мужчина, хотя бы тот самый мордастый кретин. Словом, я для нее ничего не значу и потеряв сто тысяч, окажусь самым большим идиотом на всем белом свете. Распустил слюни от симпатичной ухоженной самочки. Не выйдет: Дик Мэйсон взял след и никто не помешает ему получить причитающееся вознаграждение!
    Лишний раз укрепив себя в отношении своих возможных чувств к Элизе, я стал вытворять такие чудеса вождения, что Элиза не­медленно примолкла, потом дотронулась рукой до моего плеча и сказала почти шопотом: «Не надо так, Дик, я боюсь... Здесь надо свернуть налево, иначе мы проскочим мою поляну...»
    — Хорошо, Элиза,— я понял ее просьбу как примирение, и, сбавив скорость, свернул на узкую дорогу с односторонним дви­жением. Мимо обеих сторон дороги потянулась невообразимая ак­варельная зелень, о которой в городе и не подозреваешь, хотя мо­лодое лето с каждым днем набирало силу, утверждая тепло и про­буждение. Да и что можно увидеть в городе — зеленые деревья и цветы на клумбах, ухоженные старательной рукой садовника. А здесь все было первозданно, как тысячи лет назад: также орали птицы, радуясь июньскому дню, перебегали дорогу хорьки, хищно изогнув стальные спины, над лесом кружил ястреб, высматривая жертву, и вовсю мычали от любовного томления дикие голуби, в ожидании потомства. В общем, лесной мир жил своей вольной жиз­нью, не подозревая о стратегических планах Дика Мэйсона, от ко­торых самым непосредственным образом зависело его дальнейшее существование.
    — Здесь, Дик. Остановите, пожалуйста, я всегда выхожу у этого шлагбаума и потом иду пешком.
    — Слушаю и повинуюсь!— я остановил машину у обочины,— какие будут дальнейшие распоряжения?
    — Посидим немного в машине, у меня кружится голова. Мне не приходилось ездить на такой скорости... Вы, наверное, могли бы взять приз на любых соревнованиях авторалли, не так ли?— Элиза улыбалась, но я видел, что ей дурно, не зря же jiзагибал такие виражи.— Дик, вы курите?
    — Да, пять-шесть сигарет в день.
    — Я тоже не увлекаюсь — так для расслабления. Но я забыла пачку в машине.
    — Не беда, мои со мной.— Я достал пачку «Честерфильда» и протянул Элизе. Она взяла своими тонкими изящными пальцами одну сигарету, чуть потискала ее, разминая табак,— чисто мужской жест,— я поднес зажигалку. Элиза затянулась дымом с явным удо­вольствием, приходя в себя. Я тоже закурил. Мы оба молчали, пуская дым в приоткрытые дверцы. Я незаметно разглядывал Элизу: да, ее нельзя было назвать красавицей, первое впечатление не под­вело меня, но я никогда не общался с такими женщинами — она была ужасно принципиальна, чиста, это было видно, как говорится, невооруженным глазом, и если бы я сейчас попытался ее поцеловать, то непременно получил бы оплеуху и провалил всю операцию. А поцеловать мне ее очень хотелось и даже не в соответствии с моими планами, а просто, безо всяких планов и прочей чертовщины мисте­ра Тернера.
    — Странный день,— произнесла, наконец, Элиза,— обычно я провожу его в лесу, чтобы побыть в одиночестве. Поэтому так ра­зозлилась, когда заглохла машина. Но вы мне совсем не мешаете.
    — Спасибо и на этом, вы мне тоже не мешаете!
    — Не придирайтесь к словам. Должна сознаться, что в первое мгновение, когда увидела вас, мне показалось, что вы источаете для меня большую опасность. Теперь это ощущение прошло. Я обычно не ошибаюсь в людях и первое впечатление самое верное, но думаю, что на этот раз меня мое чутье подвело. Странно, отчего возникло то чувство...
    Я молчал, думая о своем и в то же время размышляя над словами Элизы: какое у нее потрясающее чутье, не хуже, чем у выпускников полковника Шелли! Я ведь и в самом деле представляю для нее опасность, плету, как паук, свою липкую сеть, плету обдуманно, зная, во имя чего я это делаю.
    — Пойдемте, если вы не передумали,— Элиза затушила недо-куренную сигарету, вышла из машины и пошла вперед, не дожида­ясь меня. Какая напряженная спина, такая бывает у собак, которых приманивают ласковым словом и рукой и которых тянет ж этой ласковой руке, но в то же время их не покидает чувство опасности. Элиза не тянулась ко мне, но поскольку не отвергла знакомства, чувство настороженности не покидало ее, оно зародилось и жило в ней, может этим самым подогревая интерес ко мне. Если так, она не успокоится, пока не узнает меня лучше. Что ж, это мне только на руку: интерес может перерасти с ее стороны в серьезное чувство.
    Она шла впереди меня чуть покачивая бедрами. Обычно, жен­щины это делают, стараясь привлечь к себе внимание мужчины, но Элиза наверняка так ходила всегда, это была ее обычная походка и ее совсем не беспокоило, что об этом подумают другие. Так случа­ется, когда порядочный человек случайно произносит слово, имею­щее двойной, неприличный смысл, но того человека это тоже не беспокоит, потому что он не знает этого дурного смысла.
    — Шагов через пятьдесят за поворотом будет поваленное дерево. Там я всегда делаю привал: сижу, курю, размышляю. Странно, что я вам об этом рассказываю...
    Мы прошли эти пятьдесят метров и нам открылась поляна с лежавшим на земле деревом без коры. Неподалеку расположился огромный, не менее метра в высоту, муравейник с большими чер­ными муравьями.
    — А эти аборигены не беспокоят?— я показал рукой на мура­вейник.
    — Нет, у них свои заботы. Случается, что какой-нибудь за­блудившийся путешественник щипнет за кожу. Я им прощаю, в конце концов, ведь я у них в гостях. Вы знаете, Дик, этот мура­вейник вызывает у меня особенно острое чувство соприкосновения с природой, она предстает в его лице девственной и нетронутой. Не правда ли?
    Элиза присела на лежащий ствол, одернув юбку на коленях. Она была ужасно осмотрительной в этом вопросе, в отличие от других женщин, которые, если у них чуть-чуть не кривые ноги, стараются непременно открыть их всему свету. А эта всегда начеку, не дай бог заголится нога. Я это заметил еще в машине.
    — Что вы молчите, Дик, вы равнодушны к этому муравейнику?
    — Не знаю, что и сказать, я всегда в лесу отмечал только то, что вызывает опасность. Мне было не до философии и сантиментов.
    — Что же вы отмечали, Дик?
    — Я же сказал — опасность,— ответил я, располагаясь рядом.— Нет опасности — хороший лес, опасность — плохой лес, но на то он и лес, чтобы от этой опасности укрыть.
    Элиза округлила глаза.
    — Что же вы, в таком случае, делали в лесу? Вы представляли себя героем романов Фенимора Купера?— в голосе после начального удивления сквозила насмешка.
    — Я?— Переспросив, я тянул время, мгновенно считая варианты допустимой информации. Решил, что можно говорить почти все. Это я решил еще раньше, но сейчас окончательно пришел к этому. Почти все, потому что в это «почти» никак не могли просочиться сведения о моих неблаговидных делах.— Я скрывался в лесу, таился, полз через него с автоматом в руках. Лес был для меня и за­щитником, и врагом одновременно: ведь он укрывал не только меня, но и скрывал моих врагов.
    — Вы воевали? Мне казалось, что войны давно закончились.
    — Большие закончились, а малые продолжаются.
    — И как вас угораздило попасть на эту малую войну?
    — По найму, я завербовался.
    — Я слышала об этом. Колониальные войска, кажется так?
    — Нас называют по-разному, но обычно иностранными легио­нерами.
    — Что вас заставило пойти на это?
    — А что заставляет молодых людей воевать неизвестно за кого? Бедность и деньги, которые получают те, которые остаются в живых.
    — Мне не приходило в голову, что вы могли быть бедны. Вы совсем не похожи на бедного человека, наоборот, выглядите преус­певающим...— она запнулась, не сумев подобрать слова, которое было бы точным и не обидным.
    — Дельцом?
    — Ну, предположим, хотя и затрудняюсь назвать сферу приме­нения ваших способностей более точно. Так вы были бедны?
    — Да, двенадцать лет назад, когда разорился мой отец.— В конце концов я не очень врал — умерла тетя, которая заменила мне отца и мать.
    Элиза встрепенулась.
    — Ваш отец разорился? Боже мой, какое совпадение...
    — И ваш тоже? -Да.
    — Но вам не пришлось вступать в иностранный легион.
    — Да, я вышла замуж за...
    — Смелее, вы хотели сказать за миллионера?
    — Да, вы угадали.
    — Вы любили его? Я имею ввиду — тогда, перед замужеством.
    — Не знаю, скорее всего нет. Но я не изменяла потом, как это делают другие.
    — Не было поклонников? Что-то непохоже.
    — Отчего же, поклонников было сколько угодно.
    — Что же вас удерживало?
    — Чувство порядочности, мне его привили в моем доме. И брез­гливость. Я никого не любила.
    — А если бы полюбили?
    — Не знаю, вы меня окончательно запутали.
    — У меня такая манера разговора с малознакомыми людьми. Так о чем мы говорили немного раньше?— я спросил и едва не рассмеялся вслух, потому что в этот момент очень походил на мисте­ра Тернера, тот тоже постоянно просил напомнить, о чем он только что говорил с вами.— Вы сказали, что вышли замуж за миллионера. Что ж, в этой жизни каждый выбирает сам свой путь: одни удачно выскакивают замуж, другие играют в прятки со смертью. Не смею судить, что лучше.
    — Но ведь вам приходилось убивать?
    — Я убивал не в камере пыток, а в бою. Убивали меня, уби­вал я.
    — Но это ужасно и негуманно...
    — А гуманно, когда обществу наплевать, что молодой человек не может закончить университет, потому что у него нет средств?
    — С какого курса вы ушли?
    — С четвертого.
    — Жаль, что сложилось так, этот легион наложил на вас ка­кой-то особый отпечаток, я сразу почувствовала в вас что-то зве­риное, неведомое мне раньше. От этого и возникло чувство опас­ности. Но теперь вы другой, нежели тогда. Вы добрый, хотя и не очень доверяете людям. Извините, Дик, но ведь вы никогда не убивали женщин и детей?
    — Конечно, нет. Про это пишут левые газеты. Мы воевали с хорошо обученными солдатами, которые убивали нас тоже очень профессионально, да еще и с патриотическим восторгом, ведь они воевали на своей земле... Давайте не будем больше о войне, меня мутит от этих воспоминаний.
    — Хорошо, не будем. Вы правы, неизвестно, что лучше: продать себя в иностранный легион или в постель к нелюбимому человеку. Я, наверное, зря с вами так откровенничаю, накатило что-то, хо­чется выговориться. Одно оправдание: мы с вами навряд ли когда-нибудь еще увидимся.
    — Наверное...
    — Вы тоже так считаете? -Да.
    — А я была уверена, что вы обязательно попросите у меня телефон.
    — Вы ошиблись, я не сделаю этого.
    — Нет, Дик, я не ошиблась, вы как раз такой, каким я хотела видеть...— Она умолкла и я решил помочь ей.
    — Кого бы вы хотели видеть таким?
    — Я боюсь, что вы не правильно истолкуете мои слова. Дайте мне еще сигарету.— Элиза закурила и, слегка прищурив глаза, смотрела в сторону.— Когда женщина одинока...
    — Но ведь вы замужем.
    — Дик, не перебивайте, а то я вообще не разговорюсь. На меня и вправду сегодня что-то накатило, хотя я никогда ни с кем не делюсь твоими чувствами. У меня даже нет приятельниц, которым я могла бы доверить какую-нибудь тайну, хотя у меня и тайн никаких нет. Так вот, когда женщина одинока, а это бывает и с разведенной женщиной, и с замужней, то она начинает грезить во сне и наяву о каком-то идеальном мужчине: мужчине-любовнике, мужчине-муже, мужчине-друге или вообще о мужчине, в котором сочетались бы все эти качества. Понятие «идеальный мужчина», конечно же условно, потому я и расчленила все мужские досто­инства на несколько вариантов. Это теория, а на практике, в жизни, одинокая женщина мечтает о мужчине, который был бы ей близок, дорог, берег ее, любил и, конечно, был настоящим полноценным мужчиной. Любая женщина, пока остается женщиной, всегда думает и надеется, что еще встретит такого мужчину. Приятельницы, хотя это и не точно, знакомые, как правило, говорят, что в их жизни есть такие мужчины, но они врут друг перед другом, врут для того, чтобы как-то оправдать собственную нечистоплотность в своих ми­молетных связях. У меня их не было, я не могу допустить близость, не чувствуя к тому человеку нечто такое, что близко к помешатель­ству. Наверное, это и есть любовь.
    — Простите, и вы сейчас не близки с вашим мужем?
    Элиза испытующе посмотрела на меня, не решаясь ответить правду, потом произнесла:
    — Да, уже два года.
    — И он не пытается вернуть прежние отношения?
    — Пытается постоянно. Я устала и всегда с ужасом жду ночи.
    — Элиза, а вы не пробовали развестись с ним?
    — Он не даст мне развод. Я это знаю наверняка. А еще, мне совсем не хочется остаться беззащитной и без средств. Я по спе­циальности искусствовед, но не работала и дня, это скорее всего для меня не профессия, а любительство: я неплохо разбираюсь в жи­вописи.
    — Теперь мне понятно, почему у вас душевный разлад и жела­ние выговориться: с одной стороны жажда вырваться из золотой клетки, а с другой — остаться на свободе без привычного корма. Корм — это применительно к птице. В детстве я держал в клетке щегла» После двух лет заточения я решил выпустить птицу на свободу. Я вышел в сад и открыл дверцу клетки. Щегол с удивле­нием смотрел на открытую дверцу клетки — все никак не мог по­нять, почему она открыта, потом вылетел из нее. Он сидел на ветке яблони и смотрел по сторонам на такую долгожданную свободу. Он просидел на ветке три часа, проголодался и снова залетел в клетку в поисках репейных семечек. Он предпочел свободе сытую жизнь.
    — Поучительная история, но своей пасторской темой вы от­влекли меня. Я ведь не сказала самого главного...
    — Отчего вы умолкли?
    — Опять опасаюсь, что вы меня все-таки неверно поймете.
    — Я клянусь вас понять правильно.
    — В общем, вы уже знаете, что я тоже из разряда одиноких женщин и тоже грезила о том самом идеальном мифическом муж­чине, сама не признаваясь себе в этом. Но ведь нельзя думать о бесплотном человеке, и вот мысленно я его представляла чем-то похожим на вас.
    — Я польщен, Элиза, только прекрасно понимаю, что для вас, образно говоря, важна не только форма сосуда, но и содержимое. И несоответствие немедленно вас отвергнет от человека, который не отвечает той идеальной пропорции, которую вы представляли. Если бы я сейчас попытался за вами приволокнуться, вы тотчас бы ушли. Не так ли?
    — Вы правильно меня поняли. Я и не предполагала, что вы такой психолог и можете так понять женщину. А вам действительно хочется завязать со мной любовную интрижку?— Элиза выжида­тельно смотрела на меня и очень бы огорчилась, если бы увидела на моем лице чувства, подтверждающие ее вопрос, но я смотрел на нее доброжелательно, без намека на похоть или желание. Взгляд Элизы оттаял.
    — Спасибо, Дик, я вам благодарна. Сознаюсь, вначале я думала, что вы, как и все, решили помочь только лишь из желания провести со мной время в интимной обстановке. Я искренне рада, что это не так.— Элиза смотрела на меня, но вряд ли видела мое лицо, она вся ушла в свои воспоминания, мысли или же, возможно, жалела о своей откровенности. Ведь часто бывает так, что женщине необ­ходимо выговориться, но уже через минуту она жалеет о своей слабости. Значит, мне необходимо разрушить мысль об этом. Я решил действовать напролом безо всякой дипломатии.
    —Элиза, вы жалеете о нашем разговоре и вашей откровенности?
    Она опятьвнимательно вгляделась в мое лицо, желая как бы проникнуть в мои тайные мысли, потом ответила, сопроводив ответ слабой улыбкой:
    — Нет, Дик, не жалею.
    — Отчего же вы задумались?
    — Мне пора домой. Надеюсь, вы меня не оставите здесь в лесу?
    — Ни в коем случае, женщин, которым я оказал помощь на дороге, я, как правило, обязательно доставляю домой. Это тоже вхддит в мои служебные обязанности.
    — Спасибо,— серьезно ответила Элиза, вкладывая в слова осо­бый смысл,— как быстро пролетели два часа...
    — Я тоже не замечал времени.
    — А вы, Дик, не жалеете, что встретили меня сегодня и по­теряли полдня?
    — Я жалею лишь об одном, что обещал не просить номер вашего телефона. Когда мы через полчаса расстанемся с вами навсегда и я вас больше не увижу, это будет равносильно вашей смерти. Какая разница, почему я вас больше не увижу...
    — Я тоже жалею, что случилось именно так...
    Момент наших отношений дошел в решающую фазу, если пред­положить дальнейшие отношения.
    — Элиза, я обещаю вам позвонить только в одном случае: если мне станет вдруг очень и очень плохо. Если этого не произойдет, я вам обещаю не звонить...
    Элиза быстро и пытливо посмотрела на меня. Я вообще отметил у нее эту привычку: мгновенно и неожиданно смотреть в глаза.
    — Хорошо, Дик, позвоните в том, крайнем случае, по телефону 337-48-54.
    Она стремительно поднялась с дерева, отряхнула юбку и своим пленительным раскачивающимся шагом направилась к машине. Всю обратную дорогу мы почти молчали, каждый думал о своем. Элиза наверняка анализировала нашу встречу от поломки машины и до расставания, я же радовался многообещающему продолжению .зна­комства. Я подрулил к шикарному особняку, построенному в строгом соответствии с архитектурными законами позднего классицизма и обратил внимание, что за чугунной узорной оградой стоит голубой «Лимузин» миссис Тернер.
    — Видите, ваша машина, как я и обещал, в полном порядке.
    — Да, Дик, вижу. Спасибо за сегодняшний день...
    Элиза, не оборачиваясь, быстро пошла к дому. Я тронул машину с места и, отъехав несколько кварталов, вдруг с ужасом подумал, что больше не 'Смогу прожить без этой женщины и одного дня. Я остановил «Феррари» возле телефонного автомата, бросил монетку в прорезь хромированной коробки и набрал номер, указанный Эли­зой. Она тут же подняла трубку, будто ждала этого звонка.
    — Алло, слушаю вас.
    — Элиза, это я, Дик.
    — Дик?! Но вы говорили, что позвоните лишь в особом случае, когда вам будет очень и очень плохо. Что случилось?
    — Я не обманул вас, такой момент наступил... Я очень хочу вас видеть, мне без вас плохо...
    В трубке наступило молчание, оно затянулось, потом тихий, похожий на шопот голос Элизы произнес:
    — О, Дик, мне тоже...

4

    Я ехал в другой дом мистера Тернера, у меня язык не пово­рачивался сказать даже про себя — в дом к миссис Голсуорси. Меня немного лихорадило, я осознавал, что совершил огромную глупость. Нет, вовсе не оттого, что позвонил Элизе и признался, что без ума от нее, это как раз соответствовало плану мистера Тернера и сразу выводило меня на финишную прямую. Во всяком случае, ответ Элизы не оставлял сомнений в ее чувствах ко мне. Любовь с первого взгляда? Скорее всего, я просто попал в волну ее тоски, угадал настроение и заполнил вакуум одиночества. Отсюда и мгновенное чувство. Глупость заключалась в другом: я, как мальчишка, влю­бился в Элизу и теперь следовало срочно притормозить эти чувства, если я не хотел потерять свои, да, свои! сто тысяч. «Что за черт, рассуждал я,— механически ведя машину по геометрически ровным, прочерченным во чреве города, улицам,— так гениально рассчитать каждую мелочь наперед, каждый шаг, продумать каждое слово, жест, подобрать ключи к истосковавшемуся сердцу бедной мил­лионерши и так глупо попасться в свои же собственные силки! Дик, будешь последним глупцом на этой земле, если позволишь обвести себя, и кому обвести — себе же самому!»
    Хорошо, положим я, повинуясь своим неожиданно возникшим чувствам, разрушу планы Тернера и во всем признаюсь Элизе, тем самым спасая ее от позорного бракоразводного процесса, на котором она будет фигурировать в самом неприглядном виде. Что выиграю я лично, совершив благородный поступок? За спасение утопающего дают хотя бы медаль, а я, во-первых, потеряю деньги, не менее необходимые мне, нежели Элизе ее миллионы, а во-вторых, немед­ленно ставлю себя под удар Тернера, а он не из тех, кому известно чувство жалости или сострадания, и он расправится со мной так, что от меня не останется и следа, нечего будет положить в гроб для похорон. И чего я добьюсь, даже если сумею улизнуть от мести Тернера? Разве Элиза когда-нибудь будет моей? Конечно же нет, между нами пропасть. Может, это она сейчас думает, что я богат и надеется, что, бросив Тернера, сможет опереться в жизни на меня. Когда же она узнает, что я беден, то потеряет ко мне всяческий интерес. И в конечном итоге я окажусь в дураках, с какой стороны ни посмотри на мое будущее. И что останется мне — перспектива пойти в наемники? А они, супруги Тернеры, будут купаться в рос­коши, выясняя, сколько миллионов положено каждому при разводе? Или вообще помирятся, кто их разберет, этих миллионеров...
    Когда мы встретимся с ней завтра, в одиннадцать? Да, именно в одиннадцать. Почему в одиннадцать, а не в десять? Она спросила, когда, и я сказал в одиннадцать. Меня продолжало лихорадить, удивительно для человека, который шесть лет провел в поединках со смертью и чудом остался жив, отделавшись легкой раной. Неу­жели меня трясет только лишь от предчувствия встречи с Элизой? Если так, то мне конец. Дик, ты сентиментальная свинья, скотина и дурак, возьми себя в руки, у тебя единственный шанс выжить и жить благополучно, не думая о завтрашнем дне, и этот беспро­игрышный козырь дает тебе в руки Тернер, всемогущий мистер Тернер. И в дальнейшем, если я успешно проверну это дельце, он не обделит своим вниманием и щедростью, ему нужны такие пре­данные и исполнительные люди, как я. Значит мое будущее в моих руках. А когда он соединит свои капиталы с итальянской мафией, а это непременно так, то я ему тем более пригожусь. Я способен на любое дело, только не на убийство, но для этого у него есть другие исполнители, хотя бы те подонки, которые вертелись около ма­шины... Не успев продумать до конца свое теперешнее состояние, я подъехал к моему новому жилищу.
    Мери встретила меня радушно, но в глазах была тревога. Откуда она и почему? Состоялся какой-то разговор с Тернером или она увидела, что я не в себе? Возможно и то, и другое.
    — Вы заболели, Дик?
    — Нет, Мери, я здоров. Отчего вы спросили о моем здоровье?
    — У вас измученный вид. Вы кого-то видели сегодня? Вопрос был задан некорректно, но я сразу отметил в нем прямой
    подтекст: она знает, что именно сегодня я встречался с Элизой! И что же, она станет моим врагом? Ну и пусть, что мне от этого, я ведь не собираюсь ни в чем отходить от планов Тернера и в таком случае мне ничто не грозит и нет никакой разницы, как ко мне станет относиться миссис Голсуорси. Я сразу же разозлился, а когда злюсь, то становлюсь грубым и агрессивным.
    — Положим, видел, а вам-то какое дело? Я вам должен до­ложить, кого я видел и какой состоялся разговор, так? Кто вам позволил вмешиваться в мои дела, Мери?
    Миссис Голсуорси отпрянула, будто ее ударили.
    — Я так и знала,— сказала она почти про себя,— я так и знала, что против нее никто не устоит...— Она повернулась и пошла к себе, такая маленькая и поникшая. Мне стало жаль, но из принципа не хотелось найти несколько слов для утешения.
    «Пусть,— рассуждал я, поднимаясь по лестнице на второй этаж,— это даже хорошо, что я так поступил с Мери, не останется сомнений в собственной решимости довести до конца это дело и надежды на помощь в случае опасности. Откуда опасность, если я не собираюсь покоряться своим чувствам и стать рабом этой не­ожиданной любви? Словом, миссис Голсуорси, думайте по этому поводу что хотите, меня же вполне устроит, если вы молча прине­сете мне обед и так же молча удалитесь с подносом грязной посуды».
    Так и случилось: Мери принесла поднос с обедом, молча рас­ставила тарелки, держалась с достоинством, сумев взять себя в руки, и также без единого слова, не выказывая ни какой неприязни, унесла поднос вниз. Я уже жалел, что обошелся с ней так неоправ­данно резко, но не находил нужных слов, чтобы как-то объяснить эту резкость, не вдаваясь в подробности. И только потом, когда я лежал на роскошной голубой кровати и курил, вдруг в полной мере осознал ее слова: «Я так и знала, что против нее никто не устоит». Так вот до каких высот поднимается осведомленность миссис Гол­суорси и каким доверием она пользуется у Тернера! Она все-таки знала, что я вернулся со свидания с Элизой! Зря я поспешил рас­ставить акценты в отношениях между нами. Почему я не сдержался и так грубо ответил Мери? Неужели я даю волю своей злости и теряю при этом обыкновенную бдительность? Если я не изменю своего отношения к Мери, я непременно потеряю свои сто тысяч. Мне ужасно хотелось позвонить Мери и извиниться перед ней. Этого было бы вполне достаточно, но только' я собрался поднять трубку телефона, как зазвонил перламутровый телефон, неприметно сто­явший на черепаховом столике, кажется, если я не ошибаюсь, рабо­ты французского мастера Буля. Недаром я просмотрел несколько каталогов различных музеев.
    Я видел этот телефон несколько раз, но почему-то не придавал ему утилитарного значения, он мне казался антикварным придаткам ко всему остальному, тем более, что' был. выполнен в стиле ретро; хотя и с электронной программой. Я слушал с минуту негромкий птичий зуммер, потом снял трубку-
    — Алло,— послышался уверенный мужской голос,, и, хотя я' ни разу не разговаривал по телефону с мистером Тернером, я немед­ленно узнал его.— Алло,— продолжил Тернер суховато,— почему вы молчите, мистер Мэйсон, обдумываете, как лучше всего меня дезинформировать и надуть?
    — Здравствуйте, мистер Тернеру никак не ожидал- услышать вас и вовремя не среагировал^
    — Подозрительно и непростительно для профессионала. Вы ведь профессионал, Дик, неправда ли?
    Я почувствовал подвох в его словах.
    — В каком смысле, мистер Тернер?
    — По части скучающих, дамочек!— Тернер подловил меня и тут же громко рассмеялся.
    Противная все же должность исполнителя чужой воли, не будь этого, я бы знал,, как посадить в калошу этого остроумного мил­лионера, но смех у Тернера был. явно' искусственный и до меня это сразу же дошло. Интересно, чем же недоволен мистер Тернер?
    — Вы делаете головокружительные успехи, Дик, этого я не мог предположить.. Наша подопечная настолько прониклась чувством к вам,, что за обедом, не сдыхала вопросов и даже не глядела в мою сторону, будто меня не существует. Каким оружием вы владеете, мистер Дон Жуан, что женщина едва не лишилась чувств- после-первой, я подчеркиваю — первой встречи с вами? Да и вы, как мне кажется,, не в лучшем состоянии.
    «Внимание, Дик,— приказал я себе,— это очень опасный раз-говор^ он сразу же принял зловещий оттенок, люди, вроде мистера Тернера, непредсказуемы в своей подлости и могут переиграть лю­бую ситуацию так, как им захочется в данную минуту в соот­ветствии со своим настроением. Его наверняка уязвило, что Элиза так быстро почувствовала ко мне влечение, хотя по его же плану это должно только радовать, приближая желанный финал. Он раз­досадован и захочет сорвать злость на мне. Самое опасное, что он подозревает о моих истинных чувствах к Элизе! Откуда такая ин­формация, неужели Мери? Вот она, цена моей несдержанности и глупости!»...
    — Мистер Тернер, я чувствую в вашем голосе раздражение, я что-нибудь сделал не так?
    — Все так,— перестав смеяться, нехотя ответил Тернер,— когда вы в следующий раз встречаетесь с объектом?— Он явно для моего унижения назвал Элизу «объектом», возможно вызывая меня на дерзость, но я не заглотнул такую неприкрытую наживку и ответил, будто ничего не заметил:
    — Завтра, мистер Тернер, в одиннадцать.
    — Где?
    — Там же, где и сегодня.
    — Постарайтесь впредь отвечать на мои вопросы точно и безо всяких словесных вывертов. «Там же, где и сегодня»,— спародировал он меня,— вы что думаете, Дик Мэйсон, что у меня нет других дел, как только следить за двумя влюбленными идиотами?
    — Вы ошибаетесь, о любви не может быть и речи: Элиза от скуки согласилась на вторую встречу, я же не выхожу за пределы предписанного вами. И вообще, я хотел бы уточнить при личной встрече с вами все, что связано с моим вознаграждением. Мне нужны гарантии!
    — Что ж,— сразу потеплел мистер Тернер,— раз ты, Дик Мэй­сон («Ты» — хороший признак), уточняешь детали получения своих денег, значит все произойдет скорее, чем я наметил. Я здорово, Дик, переоценил свою ненаглядную птичку. В ближайшие дни я предо­ставлю тебе чек на получателя. Ты предпочитаешь Европу? В каком городе желаешь получить причитающуюся сумму?
    — Да, пожалуй, в Париже. Я ни разу там не был, хотя и мечтал.
    — Хорошо, пусть будет Париж. Там ты на эти деньги сможешь купить тысячу таких сученок, как твой сегодняшний объект. Окей. Дик, до встречи. Не забывай о нашем условии: если нарушишь его, мы с тобой попрощаемся навсегда.
    — Я помню, мистер Тернер.
    В трубке загудели сигналы отбоя. Как оперативно отреагировал Тернер на вероятное сообщение Мери о моем состоянии, которое наверняка его задело. Перед сном я позвонил Мери и попросил зайти. Она пришла и застыла вопросительным знаком у двери, не спрашивая о причине моего вызова. Я встал и подошел к ней почти вплотную:
    — Мери,— сказал я как можно нежнее, стараясь улыбкой еще больше подчеркнуть желание примириться с ней,— я был сегодня очень неправ с вами. Забудьте об этом, я никогда не позволю больше подобного тона. Я жалею о случившемся.
    — Дик, я уже забыла...— сказав это, Мери немедленно улыб­нулась и стала прежней, милой и славной, ее мучило состояние униженности, теперь же, когда я сознался в дурном поступке и попросил по сути дела прощения, все случившееся казалось ей да­леким и не реальным.— Спокойной ночи, Мери, надеюсь, что у нас с вами в будущем все будет прекрасно...
    — Дик, вы говорите правду? У нас обоих?
    — Конечно, а почему бы нет?
    — Спасибо...— я не знаю, как Мери истолковала мои слова, только она тут же подошла ко мне, привстала на цыпочки и поце­ловала в подбородок, потом быстро вышла из комнаты.
    Слава богу, что с ней наладились прежние отношения. Мне очень хотелось сегодня же услышать от нее откровенные признания о той роли, которую отвел ей Тернер во всей этой истории, но побоялся торопить события.
    Утром, наспех позавтракав, я уже в девять выехал за город. Спешить, собственно говоря, было некуда, ехать на встречу с Эли­зой — рано, впереди в запасе был как минимум час. но я сдерживал себя, чтобы не прибыть на свидание раньше времени, и в то же время мне не терпелось ее скорее увидеть, услышать голос, взять за руку и послать ко всем чертям мистера Тернера. Тем не менее, я знал, что не сделаю ничего такого, что противоречило бы ука­заниям хозяина. Ведь Тернер оплатил мои услуги наперед, частично, правда, но собака, получая свою миску похлебки и надеясь на кость, обязана лаять на всех прохожих и кусать, если прикажут. Я — та же собака, и если выйду из под контроля Тернера, то он немедленно одернет меня и даст палкой по носу.
    И все-таки, так хотелось поскорее увидеть Элизу. Если бы у электронно-вычислительных машин была человеческая душа, они бы сразу вышли из строя под грузом собственных противоречий. А человек не ломается, потому что выработал защитную возможность «не заметить» собственной подлости или оправдать ее. Стонет, ма­ется, тревожится, клянет весь белый свет, а не ломается. Не все, конечно, некоторые стреляются или вешаются и то не от угрызений совести, а когда их загонят, что называется, в угол. А вдруг Элиза, когда я выполню указания Тернера и лишу ее теперешней обеспе­ченной жизни, к тому же ей намекнут, какую роль во всем этом деле сыграл я, а сделает это Тернер, чтобы унизить ее, вдруг она тоже что-нибудь сотворит с собой? Может быть, только я навряд ли обо всем этом узнаю, я буду к тому времени сидеть на веранде парижского кафе и пить шампанское. Первое время я еще буду помнить Элизу, потом познакомлюсь с какой-нибудь женщиной, похожей на нее, и со временем забуду обо всей этой истории. Уве­рен, что Элиза останется в моей памяти, как стереотип женщины и все мои последующие связи будут так или иначе связаны с этим стереотипом, я стану искать во всех женщинах ее черты, походку, мне будет приятно услышать женский голос, схожий с ее голосом.
    Черт побери, почему я думаю о ней, как о покойной? А может так оно и есть и встреча со мной толкнет ее к пропасти? Боже, в какую грязную историю я влип, на этот раз похуже, нежели с Гвалдмахе-ром, тогда хотя бы сохранялась иллюзия собственной порядочности: кого, по сути дела, я пытался надуть, Дугласа? Да, но эту старую лису грех было не надуть. А как лихо он раздел меня под видом чуть ли не благотворительности с его стороны: он, видите ли, не сообщил обо мне в полицию и за это отобрал все, что я заработал честным трудом. Свинья, самая обыкновенная свинья и никаких угрызений совести по отношению к тем моим действиям у меня нет. А теперь... И все равно, я должен обеспечить себе будущее и не проворонить сто тысяч. Вряд ли судьба подбросит мне еще раз под подушку, как в рождественскую ночь, такой подарок. На эти деньги можно купить все, что хочешь, за такие деньги люди идут на любые преступления, а я беспокоюсь о судьбе женщины, которую еще позавчера и в глаза не видел, только на фотографии. Чушь и ничего более...
    Переполненный мыслями об Элизе и собственными сомнениями, я вел машину по шоссе со скоростью сто сорок миль в час, проскочив на вираже два перекрестка на красный свет, едва не закончив жизнь под колесами огромного автофургона для перевозки овощей. Созна­тельно, что ли? Одним движением руля положить конец препарации своей души и совести? Что это, сила или слабость? Конечно, сла­бость, ведь жить под постоянным грузом сомнений и противоречий гораздо тяжелее и неуютнее, нежели вот так, сразу...
    Я почти вылегел на поляну, минуя полосатый шлагбаум, подмяв колесами несколько кустов с зеленой завязью будущих плодов. В десяти метрах от меня лежало поваленное дерево без коры, так же трудолюбиво ворочался муравейник, напоминая целую планету лю­дей с высоты космического полета, так же горласто орали птицы, изливая в мелодичных терциях и квинтах торжество любви и жизни, но Элизы среди этого мира не было. Почему? Может, Тернер все переиграл? Очень даже может быть. Скорее всего, он с самого начала не был уверен, что доведет свой план до конца, поэтому и выдал чек только на пять тысяч. А вдруг он убил ее в припадке ревности, разве такое не может быть?
    Я посмотрел на часы, было только десять минут одиннадцатого... На душе отлегло. Я вылез из машины, сел в импровизированное деревянное ложе и закурил. Было очевидно, что я безнадежно за­путался. Я замечал в других, что начиная какую-нибудь рискован­ную игру, человек контролирует свои действия, но потом, в процессе ее развития, незаметно для себя поддается этой игре и в дальнейшее не в силах разорвать ее пут. Чаще всего это случается с женщинам*., которые от скуки, в поисках приключений и развлечений, никак не затрагивающих их благополучия, заводят любовные интрижкч, зная наперед, что всегда могут легко, при необходимости, избавиться от своего партнера. А через полгода случается так, что влюбляются без оглядки, как девочки в пятнадцать лет, и позволяют делать с собой что угодно.
    В половине одиннадцатого я был удивлен, что Элизы еще нет, а без десяти злился, как холерик, не в силах совладать с раздра­жением. Что, нельзя было выехать немного пораньше? Дела задер­жали? Какие дела, стирка, уборка квартиры? Спать надо помень­ше!— заорал я на весь лес, решив подождать еще максимум пят­надцать минут: если Элизы не будет — уеду, встретимся на дороге. Пусть видит, что такие мужчины, как я, не ждут^Мы проскочим мимо друг друга на ревущих машинах, и я не приторможу, так, слегка сбавлю скорость, пусть у нее появится возможность развер­нуться и догнать меня, а потом всю дорогу просить извинения. Я поломаюсь для вида и, конечно, прощу...
    В двенадцать я понял, что Элизы больше нет в живых, другого объяснения я не находил. В час дня я поднялся с дерева и без­различный ко всему пошел к машине: это был конец всем моим надеждам. Я не собирался выяснять, что с ней произошло,— не все ли равно что? Если ее нет в живых, то я не смогу оживить ее, если же она забыла меня,— а почему бы и нет,— то тем более... У меня есть почти пять тысяч долларов, пошлю мистера Тернера подальше и уеду в Париж. Нет, сначала уеду, а потом пошлю. Не станет же он меня искать в Европе за пять тысяч, это для него карманные деньги. Вдруг меня пронзил насквозь электрический разряд, я резко обернулся и увидел на другом конце поляны Элизу: она смотрела на меня серьезно и пристально, без тени улыбки, потухшими пе­чальными глазами.
    — Элиза!— закричал я истошным голосом, подбегая к ней и заглядывая в глаза,— что случилось?! Он пытался убить тебя, да? Скажи, да? Я уничтожу его! Что он сделал с тобой?
    — Дик,— тихо произнесла Элиза,— я боролась с собой, я не хотела приезжать сюда, боялась за себя. Потом выждала время и, зная, что тебя уже здесь нет, решилась. Мне хотелось только одного: посмотреть на эту поляну, где вчера мне было так необычно хорошо. Я зашла с другой стороны и увидела тебя. Я не стала тебя окликать, положилась на судьбу: оглянешься ты или нет. И ты оглянулся. Я не могу и не хочу больше бороться с собой, я люблю тебя, Дик...
    Она положила мне на плечи свои тонкие нежные руки и прижа­лась лицом к моей груди. Я обнял ее и поцеловал. Элиза раскрыла губы доверчиво, как ребенок, тело стало податливым и мягким. Я взял ее на руки и понес в лес. Сколько я шел, не знаю, все в мире застыло, а в моей душе пел торжествующий гимн первобытной люб­ви. Я положил Элизу на траву и лег рядом, тревожа пальцами ее волосы, целуя лицо, губы, лаская ее груди, маленькие и упругие, как у девочки, с прозрачными лепестками чувствительных сосков. Тело Элизы напряглось, почти выгнулось, она притянула меня к себе.
    — Дик,— шепнула она,— я хочу быть твоей, я хочу тебя, Дик, скорее возьми меня, возьми всю, без остатка. Как долго я ждала тебя, Дик, именно тебя, только тебя одного и никого другого. Мне никто не нужен, кроме тебя, кроме тебя никто никогда не прикос­нется ко мне, Дик, дорогой мой, единственный, как долго ты не приходил...
    — Элиза,— наши пальцы сплелись, я проваливался в сладкое марево страсти,— Элиза, любимая, если бы ты знала, как мучился я в ожидании, моля только об одном, чтобы с тобой ничего не случилось, я боялся, что ты забыла меня, что тебе стыдно за вче­рашний день...
    — Глупый, любимый Дик, нас теперь никто не сможет раз­лучить, раз мы нашли друг друга в этом гигантском мире. Мы уедем с тобой на другой конец света и будем принадлежать друг другу. Скорее, Дик, скорее, у меня внутри горит огонь...
    Я расстегнул ее блузку, освободив ослепительные груди, такие обнаженные и беззащитные, она лежала передо мной страстная и покорная своему чувству, готовая слиться со мной воедино и навсег­да. Перед моими глазами плыли разноцветные радужные круги, тело подрагивало от истомы и предчувствия безумия, я уже готов был раствориться в Элизе, когда меня вдруг пронзила страшная мысль: «Что я делаю, я ведь приближаю ее конец. Она не понимает, что для нее каждое теперешнее мгновение равносильно катастрофе. На­верняка, где-то поблизости люди Тернера и они все немедленно зафиксируют. Этого для суда достаточно. И куда мы потом уедем? Она считает меня богатым человеком, это подтолкнуло ее ко мне, по ее мнению она заполучила разом и любимого, и богатого сразу. Да и кто нам даст уехать, ведь Тернер предупредил меня, чтобы я ни в коем случае не нарушал его сценарий. Это мгновенно отрезвило меня.
    — Элиза,— сказал я ласково,— я люблю тебя, люблю безумно, я жажду тебя, но только не здесь, не здесь... мы уедем сейчас отсюда, а в другой раз договоримся, где увидимся и будем только вдвоем...
    Мне. необходимо было время, чтобы продумать возникшую ситу­ацию и найти какой-нибудь компромиссный выход; в данном случае он заключался только в одном — спасти Элизу от катастрофы.
    — Элиза, будь благоразумной, здесь неловко...
    Элиза пришла в себя, открыла глаза и непонимающе посмотрела на меня.
    — Что ты сказал, Дик? Повтори, пожалуйста, что ты сказал?— я не мог и думать минутой раньше, что у нее могут быть такие стальные пронзительные глаза.
    — Я сказал, что сейчас не время здесь...— слова выходили жалкими и бесцветными, а главное неуверенными, женщин мутит от таких слов, как правило, их произносят слабые никчемные люди.— Элиза, только пойми меня правильно...
    Глаза Элизы изменили выражение, они стали жесткими:
    — И это говоришь мне ты? Не время и не здесь? Я правильно тебя поняла, жалкий дорожный соблазнитель! А я, как последняя дура, кинулась тебе навстречу, как кидаются в пропасть. Какой же ты подонок, и ты смеешь меня учить морали!
    Я молча, не оправдываясь, старался застегнуть ей блузку, лихо­радочно придумывая ход, который приостановит события, но не исключит их окончательно.
    — Оставьте ваши усилия, мистер Мэйсон. Вероятно вам нужен хороший специалист, он вас подлечит и тогда вы сможете более успешно заниматься своими служебными обязанностями на доро­гах!— Значит, она, ко всему прочему, приняла меня за поиз­носившегося импотента. Что же, хорошенькая роль выпала мне в этот день. Я все еще пытался механически застегнуть ей пуговицу на блузке, но Элиза в ярости отбросила мою руку,— я сама!
    Она подпрыгнула с травы, как пантера, ее бешенство было без­гранично и, застегивая на ходу пуговицы на розовой блузке, она неслась к шоссе, не разбирая дороги, задевая сумочкой кусты, спо­тыкаясь на неровностях почвы. Я крикнул вслед: «Элиза, я должен тебе что-то сказать. Это важно и все объяснит!»— но знал заранее, что мои слова не остановят ее. Через минуту она скрылась за де­ревьями, Я постоял немного, будто контуженный взрывом гранаты, и пошел к машине.
    Мысли были беспорядочными и похожими на мерцательную аритмию раненого сердца. «Как я уповал на сегодняшний день, как много ждал от него, он должен был стать одним из самых ярких дней моей жизни, но все вышло наоборот и синяя птица счастья пролетела, лишь задев меня своим ослепительным крылом. И вино­ват был во всем только я один в полном соответствии с поговоркой: «В одном человеке двое не уживутся». Так и случилось со мной: во мне поселились два человека — мерзавец и порядочный, и они никогда не смогут сговориться и действовать заодно, поэтому мои поступки зависят от того, кто из тех двоих побеждает в тот или иной момент. Сегодня они боролись не на жизнь, а на смерть. В итоге, когда победил джентельмен, я оказал себе медвежью услугу, подставил под удар Тернера. Зато спас Элизу, которая, не зная всех обстоятельств, возненавидела меня за свое унижение. Еще бы, жен­щина предлагает себя любимому мужчине, который отвечает ей такой же взаимностью, а тот в ответ неожиданно прочитывает мо­раль, указывая, где лучше предаться любви и в какое время дня или ночи! Безумие, что она сейчас думает обо мне? Только то, что выкрикнула, что я — дорожный ловелас — допрыгался до того, что не способен удовлетворить очередную жертву. Что ж, поделом тебе, благородный мистер Мэйсон!»
    Ладно, пусть бы оставалось все как есть, только бы она узнала, что я сегодня поступил с ней как человек, а не как проходимец. Тогда бы она не ушла... Я стал похож на героя одной проповеди, которую слышал в детстве в нашей церкви. Пастор рассказывал о человеке, который, делая добро, в ответ обязательно требовал бла­годарности. В конце концов никто не захотел зависеть от его добрых поступков. «Итак,— закончил свою проповедь пастор,— случается, что иной человек лучше познает нужду, нежели примет помощь от рассчетливого и в чем-то корыстного мецената». Я недалеко ушел от такого человека, я ведь признался самому себе в этом: «Вот если бы она знала, какой я жутко благородный, то изошлась бы слезами благодарности и смочила мою новую рубашку слезами умиления и счастья»... —
    Целый день я провел в городе: посмотрел половину боевика с порнографическим мультиком вместо кинохроники, жевал ростбиф в третьеразрядном кафе, курил в парке, пугая молоденьких женщин с детьми своим отрешенным видом, вызвал подозрение и любопыт­ство ретивого полицейского, чуть не уснул на скамейке и поздно вечером явился в свой пансионат.
    Миссис Голсуорси молча открыла дверь; хотя у меня имелся ключ, но я о нем совсем забыл и яростно молотил кулаком по стеклу веранды под неодобрительные взгляды из флигеля угрюмого чело­века самого разбойного вида, по всей вероятности садовника. Мери сурово посмотрела на меня и пропустила в дверь, даже не сделав попытки спросить о чем-нибудь или просто поприветствовать. Зна­чит, потеряны не только фланги, но и тылы. По теории полковника Шелли, любая армия при таких условиях обречена на разгром. Значит, я тоже близок к полному поражению или уже потерпел его.
    Меня охватило полнейшее безразличие: я прошел в гостиную, сел за обеденный стол и склонил голову. Мери без напоминания принесла ужин, я молча съел его, автоматически, как запрограм­мированный робот принял душ и, не одев халата, потушив верхний свет и оставив только горящим ночник, улегся в свою роскошную кровать. Струился призрачный свет, в спальне клубился голубова­тый туман, а я все лежал не в силах уснуть и даже не стараясь придумать хоть что-нибудь для нас с Элизой. Будь что будет... Телефонный звонок подбросил меня на кровати, как пушечный вы­стрел, я лихорадочно схватил трубку и закричал: «Элиза, это ты?!»
    — Миссис Тернер никак не могла вам позвонить, потому что вы не оставили ей номер телефона,— послышался злорадствующий ехидный голос Тернера.
    — Здравствуйте, мистер Тернер,— безо всякого вдохновения приветствовал я своего хозяина.
    — Здравствуйте, Дик. Вы что, похоронили всех своих родст­венников?
    — Нет, только жену своего нового друга,— не удержался и съехидничал я в ответ.
    — Хорошо, что не самого друга!— не без причины развеселился Тернер,— должен выразить вам признательность, Дик, вы сегодня вели себя великолепно. Поздравляю, вы переплюнули самого Каза-нову! Я не шучу. У вас в будущем по этой части найдется много работы. Нельзя использовать нерационально на других работах та­кие мощные потенциальные резервы. Кстати, приветствую и благоразумное решение, хотя вы были очень близки к глупости...
    — Мистер Тернер!— закричал я таким голосом, будто мы пере­говаривались с ним через улицу без телефонного аппарата,— если вам известны такие подробности, то тем более вы должны быть информированы, что я разругался с Элизой окончательно и больше ее не увижу.
    — Это мне известно,— не стал темнить Тернер,— знаю и про обстоятельства, которые привели, пользуясь вашей терминологией, к разрыву. Обстоятельства, это я подчеркиваю, в вашу пользу. Счи­таю, что пока ее не следует беспокоить, а позвонить денька через два, это как раз будет воскресенье.
    — Она не захочет со мной разговаривать!
    — Вы, Дик, как ни странно, бываете порой очень наивны. И как вам с такими качествами удается побеждать сильных женщин...
    — Что вы имеете ввиду?
    — Ничего, только ставлю вас в известность, что Элиза, я про­изношу по слогам, у-же три ча-са не от-хо-дит от те-ле-фо-на в надежде, что ее прекрасный и вероломный друг позвонит ей. Если вы позвоните немедленно, то не услышите ничего, кроме единствен­ной просьбы простить ее. Но вам этого сегодня как раз делать не следует, пусть помучится, сучка, пока не доведет себя до белой горячки, скучая без своего возлюбленного.
    — Мне не нравится, мистер Тернер, как вы отзываетесь о своей жене,— вскипел я, наконец. У меня сжалось сердце от его инфор­мации.
    — А вы, Дик, здесь при чем? Это ведь не ваша жена собирается наставить вам рога, а моя — мне! Улавливаете разницу?
    — Улавливаю, только вы ведь сами этого хотели.
    — Да, я хотел одного, чтобы вы подвели ее к этому акту и даже предположил, что вы сумеете совратить ее в течение двух месяцев. Мне казалось, что такая чистая женщина, как Элиза, не позволит одурманить себя первому встречному проходимцу раньше этого сро­ка, если вообще позволит. А она развалилась на траве на второй дени, как последняя привокзальная шлюха. Я еще знаю одно слово, подходящее к данному случаю, только мне надоело оправдываться перед вами. Слушайте меня внимательно, Дик: в воскресенье, имен­но в это воскресенье в семнадцать тридцать вам принесут чек на предъявителя на парижское отделение моего банка.
    — Кто принесет, вы?
    — Не заноситесь, Дик, мне как-то не с руки выступать перед вами в роли почтальона. Принесет мой человек. Вы убедитесь, что я сдержал слово. На восемнадцать часов назначьте встречу Элизе. Агенты частного сыска будут наготове и ворвутся в вашу спальню ровно в восемнадцать тридцать. Я думаю, что с вашими способно­стями вы как раз к этому времени управитесь с объектом.
    — Но вы же сказали, чтобы я только...
    — Да,— резко перебил меня Тернер,— вы позволите вашей куколке раздеться и разденетесь сами. Это должно произойти ровно в восемнадцать тридцать и ни минутой раньше. Остальное не ваша забота. Вы меня поняли?
    — Да, понял.
    — Вы дадите показания агентам и можете сматываться на все четыре стороны, и чем скорее, тем лучше. Хотите заработать еще, найдете меня сами. О'кей?
    — О'кей, мистер Тернер.
    В трубке послышались гулки отбоя. Почему я не послан Тернера, как хотел этого десятью минутами раньше, почему я согласился на это снова, подтвердив свою готовность завершить грязную опера­цию? Страх за себя? Нет, только не это. Из разговора с Тернером я выяснил самое главное для себя: Элиза простила мою бестактность и ждет звонка. И второе, не менее важное: у меня впереди три дня и я наверняка сумею что-нибудь придумать, чтобы спасти Элизу. Если я даже откажусь выполнять указания Тернера, он придумает что-нибудь другое, не менее пакостное, и найдется исполнитель, который захочет заработать сто тысяч...
    Заснул я быстро, но кошмарный сон вновь преследовал меня, только теперь я разглядел лицо машиниста локомотива: это был Тернер. Тогда кто же четвертый, кто меня держит вместо него в костюме арлекина? Я почти не удивился, это была Мери. Я даже во сне осознал, что теперь мне конец. Раньше, когда она с пригорка неслась мне на помощь, во сне оставалась иллюзия надежды. Тернер кривил рот в крике, стов разобрать было нельзя, только какие-то отрывки, но и так можно было легко понять, что от ненависти он готов выпрыгнуть впереди паровоза и прикончить меня. Я пытайся укорить Элизу ее предательством, но она старательно отворачивала лицо и истерически смеялась.
    И снова я проснулся от собственного крика, но теперь это слу­чилось вовремя: я услыхал в коридорчике, соединяющем гостиную и спальню, легкие пружинящие шаги. Я мгновенно спружинил тело, приготовившись защитить себя от кого угодно: дверь медленно при­открылась и в голубом мареве ночника возникла робкая фигурка Мери.
    — Мери, что случилось?— тело мое мгновенно расслабилось и только тогда я заметил, что лежу на кровати совершенно обнажен­ный. Я прикрыл себя покрывалом и повторил свой вопрос.
    — Дик,— Мери сделала несколько шагов по направлению к кровати,— мне необходимо сказать что-то очень важное. Можно присесть сюда?— она показала рукой на пуфик около кровати.
    — Садитесь, Мери. Хотите сигарету?
    — Я не курю. Дик, разве вы этого не заметили?
    — Не обратил внимания, мы с вами так мало общались.
    — Да, мало...
    — Что вас привело сюда в такой поздний час?— я закурил, почувствовав, что тревога возрастает и я сейчас услышу нечтб такое, отчего, возможно, мне станет не по себе.— Вы не боитесь, что нас подслушают?
    — Нет, Дик, не боюсь, никто не может нас подслушать, потому что всей шпионской системой в этом доме заправляю я. Сейчас я все отключила.
    Это не было для меня оглушающей новостью, поразила откро­венность Мери. Вот чем занималась в этом доме милая и безза­щитная Мери Голсуорси. А вдруг и этот разговор тоже ловушка, подстроенная Тернером? Навряд ли, но следует быть предельно осто­рожным.
    — Что же вы хотели мне сказать, Мери?
    — В воскресенье вас убьют, Дик...— произнеся последние слова, Мери заплакала не опуская лица и не утирая слез.
    — Что?!— закричал я, не владея собой и подпрыгнув на кровати, уж больно неожиданной оказалась информация Мери,— кто меня убьет и зачем? Кому я нужен?,
    — Вас убьют люди Тернера, чтобы обвинить потом миссис Тер­нер в убийстве любовника, то есть вас, Дик...
    У меня в голове будто разорвалась бомба, в одну сотую секунды стал понятен коварный замысел Тернера. Когда он это придумал, теперь, когда взбешен поведением Элизы или раньше?
    Я приподнялся и уселся, опираясь спиной на подушку.
    — Откуда это тебе известно, Мери?
    — Мне всегда все известно: многое мне доверяют, многое узнаю сама. Я научилась-тодключать систему подслушивания так, чтобы это не становилось им очевидно.
    — Так ты с самого начала знала, с какой миссией я явился в этот дом?
    — Да, конечно, но в детали меня не посвящали.
    — Ты видела когда-нибудь миссис Тернер?
    — Два раза.
    — Здесь, в этом доме?
    — Что вы, ей этот адрес не известен, здесь логово мистера Тернера. Я видела ее в городе.
    — Скажи, Мери, мистер Тернер с самого начала планировал мое убийство, чтобы одновременно скомпрометировать и предать суду Элизу?
    — Это мне не известно, но похоже, что так.
    — Что сказал тебе Тернер в самом начале, до моего появления?
    — Сказал, что мистер Мэйсон поживет здесь около двух месяцев и к нему будет приходить некая особа. Он так и сказал — особа, но потом усмехнулся и не стал темнить. Он сказал: «Мери, у меня от тебя нет никаких тайн. В дом будет приходить моя жена, Элиза Тернер». А потом добавил, чтобы я не в коем случае не проболта­лась, что этот дом не ваш. Когда он просил, чтобы я не проболталась, то сам рассмеялся, ведь ему было известно, что я никогда и никому ничего не скажу.
    — Что входило в твои обязанности?
    — Записывать на пленку все, о чем вы будете говорить с Элизой Тернер. И еще: если я пойму, что вы стали близки или этот момент может вот-вот наступить, немедленно сообщить Тернеру через са­довника.
    — Что случилось сегодня?
    — Сегодня? Что было сегодня?— Мери переспросила меня и я увидел, что у нее больной вид: глаза запали, лихорадка ломала тело, взгляд был отрешенным и почти безумным.
    — Успокойся, Мери, вот плед, накинь его на себя.— Я протянул ей плед, лежащий у моего изголовья и она, укрыв плечи, понемногу стала приходить в себя, мой тон действовал на нее успокаивающе.
    — Сегодня в половине третьего мистер Тернер явился сюда с двумя своими громилами, я видела их раньше, они из новой охраны Тернера, старая исчезла вот уже более года. Тернер был с ними в гостиной, я им подала коньяк и закуску. Сначала я думала, что они ждут вас, потом не выдержала и включила подслушивающее уст­ройство. Тернер немного беспокоился, что вы можете прийти сюда, но один из этих типов сказал, что вы сейчас в городе и не совсем в себе, а другой рассказал, как следил за вами еще в лесу, за­маскировавшись заранее. У него была рация и по ней ему доклады­вали о ваших передвижениях по городу. И я поняла, что они заду­мали убить вас.
    — Каким образом?
    — В воскресенье в семнадцать тридцать к вам придет один из этих охранников и принесет чек на парижское отделение банка. Когда вы его впустите, он пристрелит вас. А через полчаса придет Элиза. Я должна отдать ей пистолет, из которого вас пристрелят, объяснив, что вы просили спрятать его в сумочку и что он вам очень нужен. Когда она увидит вас мертвым, то немедленно выбросит пистолет со своими отпечатками и убежит. Я же под присягой дол­жна буду показать, что Элиза ворвалась в дом с пистолетом в руках и я услышала выстрелы. Затем я вызову полицию. Все.
    — Мери, это вы слышали через микрофон, а что вам потом сказал мистер Тернер?
    — То же самое, то есть концовку беседы: я должна буду передать Элизе пистолет и вызвать полицию. И дать соответствующие пока­зания.
    — Он вам обещал за это заплатить?
    — Он и так мне платит, а за эту услугу должен в качестве вознаграждения заплатить пять тысяч.
    Если мне до этого еще что-то было неясно в планах Тернера, то теперь загадок не осталось.
    — Мери,— сказал я с признательностью моей спасительнице,— он вам ничего не заплатит, как и мне: после панического бегства миссис Тернер вас ухлопают из того же пистолета, что и меня. И на Элизу навесят второе убийство. Это, либо пожизненное заклю­чение, либо электрический стул. Месть, достойная мистера Тернера. Мы попали с вами в ужасную историю. Теперь, чтобы нам выжить, вы никак не должны показать Тернеру и его людям, что мы в сговоре. Остальное я беру на себя. Хорошо?
    — Да,— тихо промолвила Мери, едва не валясь с пуфика на ковер; силы ее были на исходе. Она приподнялась, сделала шаг по направлению к двери, потом с трудом повернулась, приблизилась к дивану и легла рядом со мной; ее колотила лихорадка. Я погасил ночник и прижался к ней, согревая своим телом. И хотел бы я посмотреть на того моралиста, который меня осудит за это...
    Когда стало светать, я легонько разбудил спящую Мери. Она приоткрыла глаза, непонимающе посмотрела на меня, потом улыб­нулась:
    — Зря ты это сделал, Дик, лучше бы я никогда не просыпалась и навсегда забыла вчерашний день...
    — Нас не должны застать врасплох, Мери. Мы сейчас позавт­ракаем и я вплотную займусь проблемой нашего выживания.
    — Нашего? Что ты имеешь ввиду, Дик? Неужели?..
    — Нет, Мери, такого уговора не было. Мы смоемся отсюда по­рознь, каждый в свою сторону. У меня свои планы, у тебя свои.
    — Прости, Дик, размечталась... Я ведь знаю, что не должна надеяться на чудо, но на секундочку поверила в его возможность. Поцелуй меня на прощанье...
    Я поцеловал ее, встал и быстро накинул на себя халат. Мери полежала еще мгновенье и тоже поднялась.
    — Почему на прощанье, Мери, разве мы уже расстаемся?
    — Какая разница, сегодня или через три дня. Больше это не повторится, я знаю.
    — Да, Мери, ты права. Давай позавтракаем вместе. Тащи все, что есть, как во второй день нашей встречи.
    — Коньяк тоже?
    — И шампанское!
    — Дик, сон продолжается. Возьми, Дик,— она протянула мне кассету,— здесь запись его указаний по поводу тебя. Я сделала на всякий случай...— Она счастливо рассмеялась и сбежала вниз.
    Итак, три дня в запасе,— рассуждал я, ведя машину по улицам делового города, стараясь поскорее вырваться на шоссе и сосредо­точиться.— Времени немало. Какое самое слабое звено в моих дей­ствиях? Я не могу предупредить Элизу об опасности, которая ее ожидает после того, как я ей назначу встречу,— все разговоры прослушиваются. Я ведь могу позвонить только один раз и назначить встречу в особняке. Положим, я уберу агента Тернера, который придет меня убивать. И что же? Тернер придумает десяток вариан­тов, как сдать меня полиции, никак не будучи замешанным в этом деле. Найдутся свидетели, которые подтвердят, что мы с тем агентом были приятелями, потом повздорили в доме, который я снял у миссис Голсуорси, и я пришил лучшего друга, не поделив с ним денег. В свидетели притянут и мистера Дугласа с Гвалдмахером. Те уж распишут меня на суде так, что мне и двадцать лет тюрьмы покажутся чуть ли не спасением. Значит, это отпадает. Как мне увидеть Элизу? Может, Мери поможет мне в этом? Вряд ли, да и грех, в конце концов, подставлять таким образом преданную жен­щину, так защитившую тебя от опасности. Да и где гарантии, что се не засекут? Ждать около дома, когда Элиза поедет по своим делам в город? Исключено, меня-то уж засекут безо всяких сомнений на этот счет.
    Положим, я найду возможность встретить Элизу где-нибудь мо-ментно. Что я ей успею рассказать в двух словах? По словам Тер­нера, она простила меня за поведение в лесу, но ведь она ни о чем не догадывается. Каково ей будет услышать от меня обо всей подоп­леке нашего знакомства? В каком свете я предстану перед ней? Значит, следует исходить из двух вариантов: первый — что Элиза не захочет после этого меня видеть. Второй, на который не поставил бы ни гроша ни один уважающий себя игрок, что Элиза действитель­но любит меня и простит мою неблаговидную роль, тем более, что ' я все-таки не предал ее, и рванет со мной в Париж. На что мы станем жить? На сто тысяч! Но как их добыть? Принесет ли мой потенциальный убийца чек на парижское отделение или у него в руках будет «кукла», то есть обыкновенная бумажка, с виду похожая на банковский чек? Пока я стану в недоумении вертеть ее, он пришьет меня из своего пистолета. Несколько тысяч у меня есть. Но на сколько их хватит, ведь я буду не один... Да и вряд ли Тернер позволит мне улизнуть из города, когда поймет, что я перехитрил его. А Мери? Ведь я созеем забыл, что ей тоже угрожает опасность: ее должны обязательно убьть после меня, убрав опасного и ненуж­ного более свидетеля. Значит, если меня все же не убьют, то и она останется жива, вспоминая до конца дней такого прекрасного чело­века, как я. Подумав так, я рассмеялся, хотя было и не до смеха, рассмеялся, вспомнив слова своего непутевого папаши, который веч­но твердил, что я умру от чего угодно, только не от скромности. Выходит, что я пошел по стопам своего родителя, только вот сор­вался на своих чувствах и решил выйти из игры достойно. Папаша мой за сто тысяч ни за что так бы не поступил.
    Выходит, что я правильно расставил акценты на будущие три дня, выработал основную линию поведения, и все равно, я не мог продумать окончательно своих действий, пока не увижу Элизу. Но как? Звонить нельзя, ждать около дома — тоже, я не знаю ни ее приятельниц, ни знакомых, ни магазины, которые она посещает, ни парикмахершу, ни портниху... Я не заметил, как помимо своего разума свернул на дорогу к Гуронскому лесу. Я загнал машину в лес, вышел из нее, постоял в нерешительности, как в бреду, потом пошел к той поляне. Зачем? Скорее всего в надежде на какую-то верную мысль, которая выведет меня из тупика. Я вышел на откры­тое пространство и замер: на поваленном дереве меня ждала Элиза...

5


    Я смотрел на нее, не в силах сделать навстречу ей ни одного шага, осознав одно, что я не смогу больше прожить без этой жен­щины, а если она чувствует по отношению ко мне то же самое, то мы больше никогда не расстанемся, пусть даже Тернер поднимет против нас всю свою цепную свору. Я подошел к Элизе, сел рядом и взял ее за руку. Она в ответ сжала пальцами мою руку, сжала слабо, как ребенок, который долго находился один и благодарен родителям за их приход.
    — Элиза, я думал вчера, что мы с тобой больше никогда не увидимся, я пытался внушить себе, что это состояние пройдет, я сумею забыть тебя, уехать и жить, не думая о тебе. Но это невоз­можно, я умру без тебя.
    — Я тоже,— Элиза прижалась к моему плечу,— ты не пред­ставляешь, какую ночь я провела без тебя. Я тоже пыталась забыть тебя и весь вечер провела у телефона. Надеялась, что ты позвонишь, вспоминала твои слова и поняла, что за ними стоит нечто важное, я пыталась уснуть, читать, но не видела букв, потом пришел Ар­нольд.
    — Кто?!— я неожиданно помертвел, хотя прекрасно понял, о ком идет речь.
    — Арнольд Тернер, мой муж.
    — Чего он хотел от тебя?
    — Ползал на коленях, умолял пустить к себе, даже плакал. Отвратительное зрелище. Ты не знаешь, какой это жестокий чело­век, тем более страшно было видеть его слезы. Потом стал угрожать, но я никак не реагировала на его слова, мне гадко было смотреть на него. Он это почувствовал. Уходя, бросил только одну фразу. Он сказал: «Элиза, ты пожалеешь об этом, ты будешь выть, как подст­реленная волчица, но я уже ничем помочь тебе не смогу. Будь проклята вместе со своей матерью!»
    — Это серьезная угроза?
    — Да, он на ветер слов не бросает.
    — И ты все равно пришла сюда?
    — Да, я надеялась увидеть тебя хотя бы перед смертью...
    — Почему ты так говоришь?
    — Я чересчур хорошо его знаю.
    — Элиза, скажи мне, ты хочешь быть со мной?
    — Да.
    — Ты не откажешься от своих слов, когда я расскажу тебе всю правду о себе?
    Элиза опять посмотрела на меня долгим пристальным взглядом, у нее был свой метод определения людей, потом провела ладонью по моему лицу и улыбнулась.
    — Дик, я знаю, что ты не ангел и многое было в твоей жизни такого, о чем мне слышать наверняка будет неприятно, но я знаю тебя теперешнего и готова разделить твою судьбу. Я не откажусь от своих слов, что бы не услышала.
    Я встал с дерева.
    — Пойдем отсюда подальше, Элиза. Здесь нам оставаться опас­но.
    — Никто не может знать, что мы здесь, я приехала на такси.
    — Это хорошо, значит твой муж не догадывается, где тебя мож­но разыскать?
    — Почему ты сказал о муже? Зачем ему это нужно? Он и не станет меня искать.
    — Ошибаешься.
    Мы углубились в лесные дебри, тропинка давно закончилась, мы шли по сочной молодой траве, утопая в ней чуть ли не по щико­лотку.
    — Дик, я почему-то боюсь услышать от тебя нечто ужасное. Я обнял ее за плечи и прижал к себе.
    — Элиза, может мне лучше ничего не говорить, если ты бо­ишься?
    — Нет, мне необходимо все знать. Так будет во всех отношениях лучше.
    — Пусть будет по-твоему. Я рассказал тебе правду о своей служ­бе в иностранном легионе. Все остальное, мягко говоря, не отвечает действительности. Я даже не знаю с чего начать...
    — Так ты действительно дорожный авантюрист, искатель приключений?— Элиза рассмеялась и это придало мне сил.
    — Я действительно авантюрист, только не дорожный, и познакомились мы с тобой вовсе не случайно.
    — То есть как, ты ждал этой встречи и знал о ней?
    — Да.
    — Зачем ?
    — Это долгая история, но я все равно расскажу, хотя я в ней выгляжу не лучшим образом.
    — Дик, ничего не утаивай о себе, прошу тебя. Обещаю. Начну с того, что мой отец не разорился, как твой, но это самая безобидная ложь. Разорилась моя тетя, которая воспи­тала меня. Разница небольшая. Из университета меня выперли из-за одной истории — я выбросил через балкон сына нашего ректора. Потом Африка и Южная Америка. Я воевал шесть лет. Это все правда. После этого было множество всяких историй, последняя — неудавшаяся авантюра со страховкой дома некоего Гвалдмахера.
    — И как давно это случилось?
    — Несколько месяцев назад. Я работал в конторе Дугласа по страхованию недвижимого имущества и пошел на сделку, оценив дом в пять раз дороже его истинной стоимости, получив за это десять тысяч наличными. Этот Гвалдмахер, порядочный сукин сын, был человеком Дугласа и меня сразу же заложил. Таким образом, я оказался в вашем городе, где меня и отыскал несколько дней назад твой уважаемый супруг.
    — Арнольд, тебя нашел Арнольд? Дик, я не ослышалась?
    Я чуть было не пожалел, что затеял этот опасный разговор, но отступать было поздно.
    — Да, твой Арнольд.
    — Не говори так, дай сигарету.
    — Миллионерша, а не можешь купить сигарет,— мрачно по­шутил я.
    — Ты никогда не был миллионером, поэтому не знаешь, что миллионерши самые скупые люди на свете.— Закурив, Элиза не­много успокоилась.
    — Учту,— я тоже затянулся сигаретой.
    — Ну, что же ты замолчал?
    — Дай собраться с мыслями. Словом, он подошел ко мне и предложил посидеть у папаши Гленна.
    — Так сразу и предложил?
    — Почти. Перед этим он сказал, что видел меня в парке, где я сидел на скамейке и философски рассматривал собственный туфель.
    — Тебе что, больше нечем было заниматься?
    — Тернер предположил то же самое. После этого он навел обо мне справки и предположил с большой уверенностью, что я идеально подхожу для его замысла.
    — Представляю, что это за замысел. Все его замыслы зловещи и чудовищны.
    — Даже тебе трудно представить: этот замысел касается тебя.
    — Меня? Обычно его интересы не выходят за рамки бизнеса, связанного с продажей стратегического оружия.
    — На этот раз ты оказалась для него важнее всей военной стратегии.
    — Что же он тебе предложил?
    — Соблазнить тебя.
    — Боже мой, что ты говоришь, ты пошутил, Дик. Может ты вообще решил сегодня развлечься?
    — Нет, я обещал говорить только правду, как в суде.— Элиза отвернулась, задумчиво жуя травинку.
    — Знаешь, Дик, за три дня знакомства с тобой моя жизнь так круто изменилась, и главное, изменился жизненный ритм: с трусцы он перешел на галоп. Я сейчас несусь, закусив удила, неизвестно куда. Но страха нет, мне с тобой спокойно. Вот только сейчас стало не по себе. Ты и вправду не шутишь?
    — Нет.
    — Значит, полюбив меня, ты попросту выполнил задание моего супруга?
    — Как раз наоборот, о любви в задании, как ты изволила выразиться, не было и речи. Это как раз и противоречит планам Тернера. Он желал одного: чтобы я подвел тебя к измене, чтобы его люди зафиксировали это.
    — Для чего ему нужно это?
    — Чтобы не выплачивать тебе по суду несколько миллионов.
    — А тебе он сколько пообещал?
    — Сто тысяч.
    — Неплохо. Других денег у тебя, как я понимаю, нет?
    — Ты правильно понимаешь.
    — Что же ты намерен делать? Не потеряешь же ты столько долларов только из-за того, что влюбился в меня?
    — Не остри. Теперь ты понимаешь, почему я не посмел прикос­нуться к тебе вчера? Если бы это произошло, ты потеряла бы все свое сегодняшнее благополучие.
    — Значит, вчера ты думал только обо мне?
    — Конечно.
    — А ты желал меня?
    — Безумно, больше жизни.
    — Спасибо. Я тебе признательна и очень верю, сама не знаю почему. Я ведь услышала от тебя чудовищные вещи, но все равно, у меня по отношению к тебе ничего не изменилось. Я по-прежнему люблю тебя. Это была твоя последняя авантюра, Дик, я знаю. Иначе бы ты провалил ее с таким блеском, как и предыдущую с Гвалдмахером. Хотя, на этот раз, ты провалил се сознательно, спасая меня. Скажи мне, а когда ты влюбился в меня?
    — Как только увидел твою фотографию.
    — Где?
    — Мне ее показал твой муж.
    — И что же дальше?
    — Его взбесила стремительность, с которой мы кинулись на­встречу друг другу.
    — Он что же, решил, что я для приличия поломаюсь с месяц, а потом отдамся тебе, так?
    — Приблизительно.
    — Дурак он и ничего больше. Я и вправду ждала тебя много лет.
    — Я знаю, я сам ждал тебя не один год, поэтому все случилось именно так.
    — Мы все равно уедем отсюда, Дик, куда угодно, только уедем. Я не хочу оставаться здесь ни одного дня рядом с этим человеком.
    — У меня нет денег, Элиза.
    — Зато у меня есть, в крайнем случае продам драгоценности. На первое время хватит, потом что-нибудь придумаем. На эти де­ньги можно открыть какое-нибудь дело. Ты ведь человек энергич­ный, Дик?
    — Наверное, только сейчас положение наше осложнилось.
    — Еще более, чем ранее?
    — Да, Тернер переиграл собственный план: теперь он хочет меня убить, а вину за это убийство свалить на тебя. Таким образом он отомстит нам обоим. И неизвестно кому больше, тебе или мне...
    Элиза прижалась ко мне, ее знобило несмотря на теплый солнечный день.
    — Дик, где же выход? Это чудовищно, придумай что-нибудь. Я знала, что он не отпустит меня просто так, это тоже было одной из причин, по которой я не спешила уйти от него. Я не хотела тебе об этом говорить. Я порывалась несколько раз, но чувствовала, что это опасно. Я оказалась права. Дик, сделай что-нибудь, придумай, найди выход, вырви меня из этого кошмарного дома. Я боюсь Тернера, боялась все эти годы, я неосознанно понимала, что живу рядом с собственной смертью. Только с появлением тебя два дня назад мне стало спокойно. Ты не поверишь, как только я присела тогда на дерево, а ты пристроился рядом, мне стало спокойно. Хотя, вначале, я тебя тоже опасалась. А теперь я просто уверена, что ты спасешь нас обоих. Господь с ними, с его миллионами, я хочу нормальной обычной жизни, хочу ждать тебя после работы, готовить для тебя обед или ужин.
    — Готовить? Ты умеешь готовить?
    — Еще как, я прекрасно готовлю любые блюда.
    — Кто тебя научил?
    — Наш домашний повар. На этом настоял мой отец.
    — Спасибо, Элиза, ты возвращаешь меня к жизни.
    — Дик, ты обещаешь что-нибудь придумать?
    — Я уже придумал.— Я вспомнил о магнитофонных кассе­тах моей и той, которую мне дала Мери,— у меня есть против Тернера улики. Узнав о них, он десять раз подумает, прежде чем решится расправиться с нами.
    — Какие улики?
    — Запись нашего разговора в тот день на веранде у папаши Гленна.
    — Ты думаешь, что этого достаточно?
    — Да. Он не посмеет тронуть ни тебя, ни меня. Если пленка попадет в руки судьи,Тернеру придется туго, потому что он ока­жется организатором шантажа и провокации против тебя. К тому же, я pacполагаю более серьезным материалом против него.
    — Что же  это, Дик?
    — Я не стану пока об этом говорить, возможно, что он не потребуется.— Я имел ввиду вторую пленку, подарок Мери. Не стоило подставлять ее под удар прежде, чем будут использованы все иные возможности.
    — Хорошо, Дик, не говори, делай так, как считаешь нужным. Главное, чтобы мы убрались подальше от этого человека. Ты лю­бишь меня?
    — Очень, только боялся, что ты не захочешь видеть меня после этого разговора
    — Наоборот, меня теперь нет сомнений, что ты стал иным человеком. Этого для меня достаточно. За остальное не беспокойся, с голоду мы с тобой не помрем и милостыню просить не станем.
    — Но твои привычки, ты ведь сама говорила, что не привыкла к скромному существованию, а тут придется чуть ли не самой го­товить.
    — Дик, миллионы женщин готовят сами, неужели я не справ­люсь с этим? Я быстро приспосабливаюсь к обстановке, это у меня в крови.
    — Что ж, в таком случае я тебя поздравляю. Только не думай, что я не побеспокоюсь о нас, уж сотню тысяч я вырву у мистера Тернера!
    — Дик, опять авантюра?
    — Нет, просто достойное завершение этой истории, придуман­ной с таким блеском твоим мужем.
    — Он никогда не даст тебе ни цента, дай бог, чтобы мы живыми вырвались отсюда. Ты не представляешь, какие страшные люди находятся у него на службе.
    — Знаю, видел четверых.
    — Пожалуйста, будь осторожнее. А что мы будем делать сейчас?
    — Сейчас мы поедем с тобой в агентство и закажем два билета на Париж. На воскресенье, на двадцать два тридцать.
    — У тебя есть деньги ?
    — Да, несколько тысяч.
    — У меня тоже в сумочке около тысячи. Хотела завезти их портнихе.
    — Смотри, как она дерет с тебя, в будущем придется покупать вещи в магазине.
    — При моей фигуре это не страшно.
    — У тебя самая лучшая фигура в мире!— я подхватил Элизу на руки и закружил от восторга, охватившего меня: неужели все это правда и мы с ней укатим от взбесившегося Тернера? Я опустил Элизу на землю.
    — Элиза, пора ехать, каждая минута приближает нас к на­шему...
    — Ты хотел сказать — к счастью, да?
    — Именно так!
    Из предосторожности я высадил Элизу при въезде в город и, договорившись о встрече через час, поехал в агентство. Оформление билетов на Париж заняло около десяти минут. Я заказал их на воскресенье, как и сказал Элизе. Почему на воскресенье, а не рань­ше? Шестое чувство, как принято говорить в романах о разведчиках, подсказывало, что раньше нам не вырваться: воскресенье — день, назначенный Тернером для завершения своего плана, значит до этого дня я могу быть относительно спокойным. Если мы затеем бегство ранее этого срока, то лично я могу получить пулю прямо в аэропорту от неизвестного лица, которое так и останется неустанов­ленным. А что будет в воскресенье? Я еще не знал, но был спокоен: главное свершилось, я увиделся с Элизой, она обо всем знает и готова разделить со мной свою судьбу. А уж остальное зависит только от меня. Неужели я не одолею наемного убийцу, когда он придет ровно в семнадцать тридцать меня убивать? Допустим, я сумею его обезвредить, а что дальше? Мой решающий козырь, плен­ка, которую я записал на магнитофон Дугласа. Вторая, которую я получил от Мери и держал при себе, давала еще больший козырь в неравной борьбе с Тернером и его бандой. Едва не забыл, следует сделать с нее копию, как и в первом случае, и отослать по тому же адресу в Чикаго мистеру Бренну. Но если мне придется воспользо­ваться ею, то следует позаботиться о Мери и пристроить ее в без­опасное место, иначе эта волчья стая ее растерзает, Тернер сразу догадается, кто записал разговор в то время, когда я отсутствовал.
    Элиза ждала меня в беседке у фонтана в том самом парке, где меня впервые увидел Тернер. Она издали, завидев меня, от нетер­пения едва не выскочила навстречу. Я жестом остановил ее.
    — Ну что, взял билеты?
    — Да, на воскресенье, как и говорили. Вот они.Я протянул ей два билета. Она взяла их и радостно рассмеялась.
    — Знаешь, Дик, я десятки раз летала в самолетах, и ни разу не смотрела на билеты. А теперь смотрю и от счастья едва не плачу. Неужели в воскресенье закончится весь этот кошмар и мы сможем с тобой быть вдвоем сколько угодно, никого не опасаясь?
    — Конечно, я еще успею тебе надоесть.
    — Дурак, вечно со своими шутками. Это тоже входит в твои профессиональные обязанности во время оказания помощи на доро­гах одиноким женщинам?
    — Конечно, это мой прямой долг, как и целовать тех, кому я оказываю помощь бесплатно.— Я поцеловал Элизу, но она вырва­лась и закричала:
    — Ах ты несчастный лгун, сам же говорил, что целуешься толь­ко со старыми женщинами, а молодые говорят тебе «спасибо!» Так или нет?!
    Ей явно хотелось поозорничать, она теребила мой пиджак, тро-гзлз мое лицо, руки п была возбуждена до крайней'степени. Это меня отрезвило.
    — Элиза, слушай меня внимательно, рано радоваться, сейчас очень ответственный момент и любое неверное слово может стать для нас губительным. Есл-iты в таком виде покажешься перед Тер-неро л. он сразу поймет, что мы виделись, и тогда нам обоим конец.
    — Фу, какой ты скучный. Скажи, твой отец случайно не был пасторов?
    — Нет, мой отец был обыкновенным авантюристом.
    — Как прикажете понимать — обыкновенный?
    — Ну так, среднего полета.
    — Ах вот как, ну, конечно, куда ему до собственного сына, которому ничего не стоит между двумя авантюрами соблазнить мо­лодую женщину! Теперь я понимаю, в кого ты такой уродился, это у тебя наследственное! Наверняка твой отец был тоже незаурядным авантюристом. Постой, постой, хорошо, что мы с тобой заговорили на эту тему, я тоже сыграю с Тернером одну шутку. Не только же ему играть в опасные игры!
    — Какую еще шутку?
    — Пока я ничего не скажу тебе, это будет моей маленькой тайной.
    — Лучше скажи, я боюсь, что ты затеяла нечто рискованное и сама не понимаешь всей степени опасности.
    — Нет, не скажу, это моя личная месть. Я ведь тоже немного авантюристка.
    — Тоже в отца?— глупо пошутил я и тут же спохватился, но поздно, Элиза стала сразу серьезной.
    — К сожалению.
    — Прости, я пошутил. Разве твой отец тоже был авантюристом?
    — Нет, но он частенько путал банковский сейф с деньгами вкладчиков со своим карманом. И делал это для того, чтобы оп­латить мои прихоти.
    — Ну, это святое дело,— неловко стал выпутываться я,— вот мой отец, тот был орел: однажды он продал какому-то знакомому за триста долларов свой тромбон, убедив, что его смастерил великий Страдивари. Для доказательства он повел того типа в библиотеку и сказал: «Ответьте моему приятелю, кто самый великий в мире ма­стер по скрипкам?» Библиотекарь ответил: «Естественно, Стради­вари!» Когда они вышли, покупатель говорит моему отцу: «Но ведь ты интересовался скрипками!» Тогда мой отец гордо ответил: «Кто лучше всех умеет делать скрипки, тот уж конечно сумеет сделать и лучший в мире тромбон!» Самое смешное, что то же самое ответил тому недотепе и судья, когда тот подал на моего папашу в суд!
    Элиза расхохоталась, она вообще оказалась смешливой. Такое случается, кстати говоря, даже с очень серьезными людьми.
    Я посмотрел на часы, было около трех.
    — Элиза, нам пора прощаться.
    — Уже, так скоро?
    — Тебя может хватиться Тернер, тем более, что и меня на месте нет.
    — Еще немного, Дик, я ведь сказала, что иду к портнихе.
    — Его может заинтересовать, почему ты оставила машину.
    — Я часто пользуюсь услугами такси. Ладно, убедил, давай прощаться.— Она провела рукой по моему лицу.
    — Подожди, в спешке мы с тобой не обговорили наши действия в воскресенье.
    — Разве мы до воскресенья не увидимся?
    — Нет, это очень опасно.
    — Но до воскресенья так далеко!
    — Два дня, а впереди целая жизнь. Стоит потерпеть?
    — Стоит,— без улыбки ответила Элиза,— ну, стратег, выкла­дывай свой план на воскресенье.
    — Во-первых, веди себя так, чтобы Тернер не заподозрил о нашей сегодняшней встрече: будь по-прежнему раздражена, жди моего звонка...
    — Ты позвонишь?
    — Делай вид, что ждешь моего звонка. И я действительно поз­воню, он же сам сказал мне, чтобы я тебе позвонил в воскресенье утром и назначил встречу на восемнадцать часов. Я обязательно позвоню, только учти, что наш разговор будет прослушиваться, так что изобрази соответствующие эмоции: для Тернера это первый звонок после нашей ссоры. Будь умницей, потерпи несколько дней.
    — Буду, и ты постарайся не наделать глупостей.
    — И все-таки, что ты затеяла, чтобы отомстить Тернеру?
    — Я его возьму не хитростью, а простотой. Тебя устраивает мой ответ?
    — Не очень, я боюсь за тебя. Почему ты не хочешь сказать?
    — Учти, Дик, у нас с тобой полное равноправие. Я ведь не стала допытываться, каким материалом ты располагаешь кроме записи твоего разговора с Тернером на веранде у Гленна. У меня хватило деликатности не допытываться, не правда ли?
    — Правда, до встречи в воскресенье!
    Элиза снова, как в лесу, посмотрела на меня долгим испытывающим взглядом и быстро вышла из беседки. Я дождался, пока она пересечет площадь, потом вышел, сел в машину и поехал в студию звукозаписи, сделать копию с кассеты, полученной от Мери. Я кружил по городу, как индеец по лесу, вставший на боевую тропу. Я еще раньше разглядел за квартал от студии магазин по продаже   картин. Там всегда было многолюдно, десятка три-четыре поклонников современного искусства расслабленно бродили по трем залам, рассматривая вывешенные модернистские полотна. Магазин имел выход во двор, а двор был проходным и я через него мог незаметно попасть прямо в студию, только уже с черного хода. Для меня это не имело принципиального значения, в этой жизни меня мало кто приглашал войти с парадного, а вот ели меня случайно приметили бы люди Тернера, то сразу же бы и потеряли. Мне никак нельзя было наводить их на ту студию.
    Я остановил машину за сто метров от магазина и вошел внутрь так же расслабленно и незаинтересованно, как рядовой покупатель. Какя и ожидал, народу было достаточно, чтобы если не затеряться, то хоть как-то раствориться при необходимости в этой скучающей массе и обнаружить слежку. В большое витринное стекло я внима­тельно осмотрел улицу. Вот остановилась одна машина, но никто вслед за мной не входил в магазин, наконец, из третьей вышла супружеская пара и направилась ко входной двери этой импрови­зированной картинной галереи. Вряд ли они были агентами Тернера, но я не стал дожидаться, когда они столкнутся со мной и быстро прошел в невысокую дверь, которая вела во внутренний двор.
    — Вы куда, мистер?— попытался остановить меня служитель в униформе, но я только бросил на ходу невнятно, что я иду к мистеру Вантер... и выскочил во двор. Не оглядываясь, я пересек дворик по диагонали и уже через две минуты был в студии.
    Там никто не удивился, почему джентельмен входит не с улицы, видимо привыкли к разного рода посетителям; обычно такие студии являются прикрытием для всякого рода махинаций, начиная от сводничества и кончая сбытом наркотиков. Я подошел к тому же парню, который двумя днями раньше сделал мне копию с первой кассеты.
    — Что угодно?— спросил он меня, на всякий случай прощупы­вая глазами на предмет выяснения, не агент ли я «Интерпола», хотя и узнал, но в тот раз я у него почему-то не вызвал никаких сом­нений. Сегодня же он смотрел так, будто заранее подозревал в тайной цели визита.
    — Как тебя зовут, Джон, Питер?
    — Фрэнки,— ответил парень, все еще подозрительно косясь.
    — Не трать понапрасну серое вещество, Фрэнки, его нигде не купишь. Лучше включи свою аппаратуру и скопируй мне пленочку. С меня пять долларов.
    Парень подошел, взял у меня кассету и вставил в мощный записывающий аппарат.
    — Запиши на ускоренном режиме, я спешу.
    — Слушаю, мистер..
    — Зови меня просто господин президент.
    — Слушаю, господин президент,— парню явно понравился мой тон.— Вот, получите, качество гарантирую.
    И тут у меня в груди что-то на мгновение оборвалось. Так бывало в лесах, когда я чувствовал опасность, когда казалось ничего не должно было угрожать. Я подошел к аппарату и повнимательнее всмотрелся в него. Я ничего не увидел, но знал наверняка, что этот заморыш сделал две копии! Одну для себя. Я был в этом уверен.
    — Достань вторую копию!— приказал я тоном, от которого тот побледнел, а затем внезапно покраснел.
    — А откуда вы знаете, что я сделал вторую копию?— на него было жалко смотреть. Я взял левой рукой его оттопыренное ухо, а правой легонько двинул под ребра. Парень повалился на колени, хватая ртом воздух.
    — Живей, не заставляй меня прикончить тебя в этом сарае.
    — Сейчас, мистер...
    — Господин президент.
    — Да, господин президент.— Он стал неловко подниматься и тут в проеме двери второй комнаты мелькнула тень. Рассматривать было некогда, в одно мгновенье стало ясно, что это компаньон этого заморыша и намерения у него самые решительные. Я сделал шаг в сторону успев краем глаза разглядеть у него в руках подобие шоферской монтировки, подпрыгнул, сделав в прыжке разворот, в пол­ном соответствии с классическими правилами каратэ, и двинул его ногой в живот как раз в тот момент, когда он пытался нанести мне удар в лицо. Я видимо перестарался, хотя других последствий от подобного приема ждать трудно: парень всхлипнул, будто у него в горле лопнула водопроводная труба и мешком повалился на пол. Рядом, звеня на кафельном полу, упала монтировка.
    — Ну, крысенок, я жду кассету!
    Фрэнки испуганно поднялся и достал из аппарата вторую кас­сету. Это он, конечно, ловко придумал, делать при необходимости вторую копию; мало ли кто к нему обращается и по какому поводу. Но меня не интересовала этическая сторона его действий, я хотел знать одно, не сделал ли он такой же трюк тогда, когда я обратился к нему в первый раз.
    — А теперь скажи, Фрэнки, но учти, если соврешь, я клянусь, что эти твои слова станут последними в твоей жизни: куда ты девал копию, которую сотворил три дня назад? Ты помнишь, я заходил в понедельник.
    — Помню, но тогда я не делал копии для себя.
    — Врешь, сейчас ты догонишь своего компаньона!
    — Нет, только не это. Я говорю вам правду. Я тогда не обратил на вас внимания, только потом заинтересовался.
    — А сегодня, что ты увидел во мне сегодня?
    — Мне показалось, что вам это нужно для каких-то определен­ных тайных целей. Может, шантажировать женщину. В таких слу­чаях мы обязательно делаем копию для себя, чтобы потом шан­тажировать обоих.
    — А откуда вы узнаете, кто к вам приходил?
    — У нас хорошо поставлена разведка.
    — А это кто?— я показал на второго парня, все еще лежавшего на полу; жизнь с трудом входила в это нелепо лежащее тело.
    — Это Крис, мы с ним работаем на пару.
    — И что вы с этого имеете?
    — Бывает хороший улов.
    — Конкретнее!
    — А вы не из полиции?
    — Вопросы задаю я!— я посмотрел в упор на Фрэнки и у него сразу пропала охота спорить со мной или спрашивать.
    — Приходит как-то джентельмен и все время оглядывается, буд­то за ним кто-то следит, и просит сделать копию с магнитофонной кассеты. Я сделал копию для него и для себя, а Крис проводил его до самого дома. Мы потом прослушали кассету и оказалось, что этот джентельмен записал разговор жены шефа, указывающий, что этот тип и та женщина находятся в любовной связи. Мы явились к нему и попросили за кассету пять тысяч. Он поплакался, но выложил.
    — Молодцы, ребята. А что бы вы сделали с моей кассетой?
    — Если бы на ней в разговоре упоминались какие-нибудь имена; фамилии, мы бы узнали, кто эти люди, что за этим стоит и сколько с них можно выжать за этот материал. А Крис сегодня бы узнал, где вы живете.
    — Не ломай голову, я сам тебе скажу, сколько за него можно выжать. Хочешь?
    — Любопытно,— он стоял передо мной и жалко улыбался, но на меня эта улыбка не действовала, терзала одна мысль: вот этот уша­стый головастик мог бы запросто выйти на Тернера, погубив этим Элизу, Мери и меня. Доведя свое состояние до злости, я ребром ладони уложил Фрэнки рядом с Крисом и опять вышел черным ходом во двор. Пусть полежат,— подумал я,— жаль, что не разломал им всю аппаратуру. Впрочем, это уже мальчишество, можно подумать, что назавтра они не заведут новую. На все ушло минут десять. Я как ни в чем ни бывало вышел из магазина по продаже современных шедевров и снова отправился в путь по городу. Некоторые вопросы я для себя решил, теперь следовало продумать, как я разберусь с человеком Тернера, а вернее моим убийцей, и куда отправить Мери для ее безопасности: не брать же вместе с Элизой в Париж!
    Отправив одну кассету в Чикаго, и приехав домой, так я стал называть особняк Тернера, я сразу же прошел в библиотеку: следо­вало запрятать между книгами обе копии с кассеты. Одна мне была не нужна, но я не знал, как ее уничтожить. Была бы печка, как в нашем доме у тетки, я бы сжег ее. Что ж, если Мери будет в безопасности, не откажу себе в удовольствии подарить Тернеру обе копии. Вторую бесплатно...
    Едва я успел сделать эту работу, как явилась Мери.
    — Мери, что случилось? Отчего у тебя такой расстроенный вид?
    — Дик, я боюсь, у меня абсолютное чувство опасности и я ее ощущаю каждой клеткой своего тела.
    — Мери, поверь мне, все обойдется.
    — Что обойдется?
    — Никто не посмеет тронуть ни тебя, ни меня.
    — И миссис Тернер?
    — И ее тоже.
    — Вы уедете?
    — Наверное.
    — Куда?
    — По всей вероятности, в Париж.
    — Почему ты не ответил мне сразу, у тебя появились от меня секреты?
    — Не будь мнительной, мы действительно поедем в Париж. Ты же слышала, что мне принесут чек на парижское отделение банка.
    — Так лучше, а то темнишь: по всей вероятности..
    — Я так сказал, чтобы не делать тебе больно.
    — Смотри, какая забота. Дик, не переживай за меня, я уеду к матери. Здесь я не останусь, это равносильно смерти.
    — Когда ты уедешь?
    — Сразу же после вас.
    — Я советую тебе исчезнуть пораньше.
    — А что скажет мистер Тернер? Куда девалась миссис Голсуорси?
    — Да, я как-то не подумал.
    — Дик, ты придумал, как остаться живым в этой ситуации?
    — Почти.
    — Думай скорее, до воскресенья не так много осталось. А если ты пугнешь Тернера той записью, что я тебе отдала?
    — Если бы ты сейчас оказалась на другом конце земли, я бы так и сделал, но первое и единственное подозрение падет на тебя. И тогда за твою жизнь никто не даст и ломаной монеты.
    — Ну и пусть.
    — Ты не хочешь жить?
    — Зачем?
    — Это не ответ, Мери. До сих пор ты прекрасно жила, не так ли?
    — Лучше бы я не жила. Ты не представляешь, Дик, сколько я насмотрелась и наслушалась, сколько грязи было в этом доме и подлости.
    Мери отрешенно смотрела в окно, губы непроизвольно шеве­лились, будто она продолжала говорить со мной шопотом. Я взял ее за руку и усадил в кресло.
    — Мери, не вспоминай, это не принесет теёе радости и облег-' чения. Давай поговорим о чем-нибудь другом.
     — О другом?— Мери усмехнулась,— знаешь, Дик, в жизни  всегда наступает момент, когда следует остановиться и подумать: как ты жил и для чего, и следует ли вообще дальше жить?
    Я открыл дверцу старинного буфета, Мери сейчас бы не поме­шали пару рюмок чего-нибудь крепкого. На второй полочке стояло несколько бутылок с коньяком и надменно застыла большая бутылка со смирновской водкой. Я достал бутылку и две рюмки.
    — Мери, я спущусь вниз и сотворю пару бутербродов. Не воз­ражаешь?
    — Это ты хорошо придумал, Дик,— слабо проговорила Мери,— всю жизнь я кому-то прислуживала. Оказывается, ужасно приятно, когда кто-то ухаживает за тобой. Мне сегодня необходимо выго­вориться, иначе я умру от страха и тоски.
    Я быстро спустился на кухню, отыскал два холодильника и украсил поднос несколькими тарелками с холодными закусками, не забыв пару бутылок содовой воды. Только тогда я обратил внимание на устройство, явно предназначенное для подъема подносов наверх. Нажав красную кнопку, я отправил поднос к Мери, а сам в три прыжка одолел лестницу. Мы поспели одновременно. Я разложил водку и закуску на маленьком столике и подкатил его к Мери.
    — Очнитесь, сударыня, кушать подано! Мери улыбнулась.
    — Из тебя, Дик, вышел бы прекрасный официант,— она про­должала улыбаться не раскрывая век. Я придвинул второе кресло поближе и разлил водку в рюмки. Мери очнулась от своего забытья и взяла рюмку.
    — За что мы сегодня выпьем, Дик?
    — За успех.
    — Отлично, за это не грех выпить. Я очень боялась, что ты выпьешь за любовь.
    — Это будет вторым тостом.
    — Не надо, Дик, я не стану пить за чужую любовь.
    — Мери, не стоит заживо хоронить себя...
    Мери залпом выпила водку, запила содовой и тут же перебила меня:
    — Ты еще скажи, Дик, что я встречу достойного человека и у меня с ним все будет хорошо. Ты это хотел сказать в утешение?
    — Нет, но продолжать не стану.
    — Правильно сделаешь. Давай выпьем еще по одной.
    — Давай.— Я снова налил в рюмки водку.
    — А теперь слушай внимательно, Дик. Не думай, что мысли о смерти пришли ко мне только сегодня или вчера. Я давно думала об этом, а когда встретила тебя, мне вдруг показалось на мгновение, что в моей жизни появился смысл. Мне так захотелось спасти тебя, я ведь знала, для чего поселяют людей в этом доме.
    — Как?!— не удержался я,— так этот особняк служит для убийств?
    — Не только, но убивают тоже. У меня глаз наметанный: я сразу предположила, что тебя собираются убить. Не знала точно, но была уверена.
    — И многих убили в этом доме?
    — При мне двоих.
    — И ты принимала участие в убийстве?
    — Что ты, Дик, конечно же нет, но знала... И не вижу большой разницы. Я конченый человек, Дик. Я думала, если ты меня по­любишь, я смогу выскочить из этой ямы, но переоценила свои силы: мне уже никто не может помочь. Я чересчур презираю себя, чтобы жить. А если я что-нибудь вобью себе в голову, то это навсегда. Не думай. Дик, что это из-за тебя я не хочу жить. Даже если бы ты обещал мне свою любовь, я бы не смогла ее принять... Одна счаст­ливая ночь — этого достаточно, мне больше ничего не нужно. Я бы не выдержала счастливого года. Представляешь, триста шестьдесят пять дней и все счастливые... От одной мысли можно сойти с ума...
    — Когда тебя нашла эта свинья, Тернер? И как?
    — Как,— усмехнулась Мери.— Плесни еще, Дик,— Мери явно хотела напиться и забыться хотя бы на время. Она выпила волки и откусила хлеба с кетовой икрой.— Самым обыкновенным образом. Это случилось два года назад: я крепко влипла в одну историю. Я танцевала в Дортинге в одном кабаре, да-да, не смотри на меня так. Это я сейчас набрала лишних пять килограммов, а тогда я дей­ствительно смотрелась как Мерилин Монро в годы своего триумфа. Я выходила с большим веером и танцевала аргентинское танго. У биржевых дельцов, когда они смотрели на мои взлетающие юбки, отвисали золотые челюсти. Отбою от поклонников не было. Случа­лось, что кому-нибудь я оказывала предпочтение, жить-то надо было, не на мои же гроши. Хотя, это не объяснение — всякий слабый или порочный человек всегда найдет причину, чтобы оправдать свою слабость и порок. Вот и я тоже, пытаюсь объяснить свои поступки нелегким материальным положением.
    — Эта теория мне известна, сам неоднократно прикрывался ею перед самим собой. Защитная реакция на собственные поступки, от которых порой мутит.
    — Да, и противно смотреть на себя в зеркало. А когда винишь в собственных грехах всех, кроме себя, выходит, что ты чуть ли не жертва. Тернер давно положил на меня глаз, но никаких предло­жений не делал. Я чувствовала, что он как бы пасет меня, чего-то ждет. И дождался: меня снял один мексиканец. Я повела его к себе наверх. Мы пили вино, лежали в кровати,— мне сейчас об этом даже вспоминать противно, а тогда вроде в порядке вещей было. Потом он стал одеваться и вдруг обнаружил пропажу портмоне. Он принялся лихорадочно рыться по всем карманам пиджака и брюк, выложил на столик револьвер, расческу, носовой платок, еще ка­кую-то дрянь, но портмоне не было. Я помертвела: если он донесет на меня, я схлопочу, как минимум, пять лет.
    — А ты действительно заграбастала этот портмоне?
    — Я в глаза его не видела и до сих пор не имею понятия, куда он делся. А тот все ищет, ругается про себя, потом как закричит: «Это ты, потаскуха, увела мой портмоне? Сейчас я тебя сдам поли­ции!» Я ему: «Сеньор, умоляю, только не в полицию, я верну вам деньги. Сколько там было?» А он: «Десять тысяч!» У меня ноги отнялись. Это уже не пять, а все десять лет! И тут я увидела револьвер, будто специально положенный передо мной. Я схватила его и недолго думая пальнула этому мексиканцу в живот. Он схва­тился руками за рану, пальцы у него сразу стали багровыми от крови, он закатил глаза, вздохнул с присвистом и упал на ковер. Я заметалась по комнате, но тут открылась дверь и вошел Тернер. Он оказался решительным человеком, успокоил меня, велел немедленно ехать домой, а сам занялся трупом. Куда он его дел, мне неизвестно. После полуночи он пришел ко мне домой и мы проговорили до утра. Он меня уверил, что если я не наделаю глупостей, то никто не до­копается до этой истории. Меня била дрожь и я только покорно кивала головой. Через две недели он снова появился в Дортинге и сказал, что нашел мне работу в другом городе. Так я очутилась здесь.
    — Ягоды клюквы,— спокойно сказал я.
    — Какие еще ягоды клюквы?— оторопела Мери.
    — Обыкновенные, мне известен этот способ имитации убийства: под рубахой у того мексиканца были ягоды клюквы.
    — Что ты хочешь этим сказать?
    — Только то, что ты никого не убивала, револьвер был заряжен холостыми патронами.
    — Ты хочешь сказать, что он разыграл меня? Для чего?
    — Чтобы навечно привязать к себе, сделать послушным орудием в своих руках. Что ему успешно удалось. Разве не ясно?
    — Значит, он провел меня, как дурочку?— лицо Мери нео­жиданно покрылось серым налетом.
    — Так оно и было бы, если бы ты не провела его, записав на кассету последний разговор. Так что победа за тобой.— Мери на мои слова улыбнулась.
    — Ты это сказал для утешения?
    — Я так действительно считаю.
    — Спасибо.
    — Мери, Тернер официально оформил дом на твое имя?
    — Нет, он оформлен на него, а со мной заключен договор, по которому Тернер мне, в качестве экономки, обязан выплачивать тысячу долларов в месяц. Поначалу мне это казалось избавлением, пока я не поняла, что влезла в грязь еще большую, нежели на прежней работе. Мне не отмыться, Дик. Чего я только не насмот­релась за эти два года: здесь шантажировали, совращали несовер­шеннолетних, заключали фиктивные сделки, шельмовали, запуги­вали, угрожали и убивали. Когда я увидела тебя, я сказала себе: «Мери, ты не дашь ему погибнуть и быть разделанным в подвале, как забитому теленку, ты спасешь его, Мери... Так оно и вышло...»— голова Мери склонилась набок и последние слова она произнесла почти неслышно.
    — Мери, проснись, ты не должна сдаваться, мы выиграем сра­жение, вот увидишь!
    — Ты выиграешь,— с удовлетворением произнесла Мери,— и отомстишь за меня, а мне уже ничего не нужно. Я исчезну, как только ты одолеешь убийцу. Я уеду к матери, там меня никто не найдет. И когда я исчезну, ты сможешь воспользоваться той записью и поставишь Тернера на колени. Обещай, Дик, что он обязательно станет перед тобой на колени. Только не наделай глупостей. Дик, я не перенесу, если с тобой что-нибудь случится. Не делай мне еще тяжелее, чем сейчас...

6

    Утром в воскресенье я позвонил Элизе. Она тут же сняла трубку.
    — Элиза, прости меня, я очень виноват перед тобой и вел себя скверным образом тогда, в лесу. Не сердись, хорошо?— Элиза мол­чала и я ощутил беспокойство. Если Тернер заподозрит игру, нам обоим не сдобровать.
    — Дик, это ты?— голос Элизы звучал страстно и напряженно, как и следовало по нашему сценарию. Впрочем, Элизе и не приш­лось играть, все это у нее вышло естественно и непринужденно.
    — Да, дорогая, я. Ты простила меня?
    — Да, Дик, сразу же после нашей разлуки. Почему ты так долго не звонил?
    — Я не знал, как ты отнесешься к моему звонку.
    — Почему ты такой глупый, Дик, я все эти дни только и делала, что ждала твоего звонка и почти не отходила от телефона. Ты не забыл меня?
    — Элиза, не было минуты, чтобы я не думал о тебе. Я порывался уехать отсюда, но не смог.
    — Хорошо, что не уехал, я бы сошла с ума. Я хочу тебя видеть, а ты?
    — Безумно.
    — Где мы увидимся? Я больше не хочу в лесу...
    — И я не хочу. Ты приедешь ко мне.
    — К тебе?!
    — Конечно, почему ты удивилась?
    — Не знаю, ты всегда назначал встречи в лесу, вот я и поду­мала, что...
    — Что кроме той поляны у меня ничего нет и что я ночую в парке на скамейке, получая пособие по безработице, да?
    — Почти. И где ты живешь?
    — Проспект Линкольна, семнадцать.
    — О, так это совсем недалеко от меня. А кто в доме будет кроме нас? Жена и трое несовершеннолетних малюток?— было очевидно, что Элиза вошла в роль и она нравится ей самой.
    — Ты ошиблась,— четверо. И все красавицы!
    — По-другому и быть не могло. Что им захватить, виски, брен­ди, водку, шампанское, коньяк?
    — Ничего не надо, у них все есть. Приходи ровно в шесть часов.
    — Почему такая точность?
    — Потому что раньше я буду занят, а потом сойду с ума от нетерпения! Надеюсь, что ты сможешь остаться на всю ночь?
    — А что я скажу мужу?
    — Этому старому ослу?— я почувствовал в груди сладкую исто­му мести, я ведь знал, что весь разговор прослушан или прослушива­ется Тернером.
    — Ты так точно охарактеризовал моего мужа...
    — Скажи, что заночуешь где-нибудь у своих знакомых. Разве тебе не приходилось иногда ночевать вне дома?
    Нет.
    — Тогда не будем рисковать, побудешь у меня часов до десяти. Как раз поспеешь к ужину. Хорошо?
    — Да, ты будешь меня сегодня любить?
    — Могла бы и не спрашивать — до исступления!
    — Дик, как я доживу до этих шести часов?..
    — Постарайся не наделать глупостей, твой муж, хотя и осел, но не такой уж, вероятно, дурак.
    — Не наделаю. До встречи, Дик. Я буду ровно в шесть.
    Неслышно подошла Мери, она вообще в последние два дня хо­дила по дому тихо и неприкаянно, не находя себе места, будто ожидая трагической развязки и не веря в счастливый исход.
    — Что, Дик, сражение начинается?
    — Да, Мери.
    — Дчк, я выпью рюмочку, а тебе не надо, ты должен быть в абсолютной форме.
    — И тебе не надо.
    — Не спорь мне это даже очень необходимо, иначе мне станет так страшно, что я начну кричать раньше времени.
    — Хорошо, но только одну.
    — Тогда я лучше выпью сразу две, да?
    Я кивнул головой, на нее было тяжело смотреть: блуждающий взгляд, нервный румянец на шеках, признак лихорадочного вол­нения. Я уселся в кресло в гостиной и принялся заново рассчитывать варианты встречи с моим убийцей: не станет же он стрелять с порога! В противном случае я успею встретить его достойно. Тернер вряд ли отступится от намеченного плана, с его точки зрения я подготовился именно к нему.
    — Дик, я пойду немного посплю, да?
    — Только не пей больше. Обещаешь мне? А через пару часов я тебя разбужу, тебе нельзя быть сегодня сонной. Ты не передумала и по-прежнему хочешь уехать к матери?
    — Сразу же после того, как буду спокойна за твою судьбу.
    — Мери, ты удивительная женщина...
    — Скажи. Дик, если бы не миссис Тернер, ты смог бы меня полюбить?
    — Я и так люблю тебя.
    — Не то: полюбить по-настояшему, а не в благодарность.
    — Я и не говорю ни о какой благодарности, просто люблю тебя и все.
    — Ты говоришь мне это так, будто маленькому ребенку в уте­шение. Спасибо за искренность, это гораздо лучше, нежели когда женщине врут.
    Она поднялась с кресла и подошла ко мне.
    — Мери!
    — Да, Дик?
    — Я хочу тебя поцеловать.
    — Поцелуй, Дик, мы ведь больше никогда с тобой не увидимся... За полчаса до назначенного времени я занял позицию у окна, скрывшись за занавеской из китайского шелка. В семнадцать двад­цать подъехала уже знакомая мне «Тойота» и двое охранников Тер­нера, а попросту волкодавов, вышли из неё. Оба одновременно пос­мотрели на часы, о чем-то пошептались, потом один из них снова забрался в машину и закурил. Я видел, как из открытого окошка машины струился голубоватый, почти прозрачный дымок. Плотный, среднсго роста головорез в темном, традиционном для мафиози, костюме, подошел к дому и нажал кнопку звонка. Он уже скрылся из моего поля зрения, поэтому я немедленно отошел от окна и занял позицию у дверей гостиной. Если он даже начнет палить в меня с порога, то и на этот случай я принял все меры предосторожности. Но у него, должно быть, для меня послание Тернера — чек, который притупит мою бдительность и позволит выстрелить без спешки в упор. В микрофоне раздался голос Мери: «Мистер Мэйсон, к вам пришел мистер Каски. Какие будут распоряжения?»
    — Я жду его,— и почти сразу послышались мягкие шаги по ковру. Развязка приближалась в самом прямом смысле слова. В дверь негромко постучали.
    — Войдите.
    Я сознательно не стал открывать дверь и ждал, когда это сделает он сам. Он открыл дверь резко, видимо тоже был, на всякий случай, наготове. В проеме двери я увидел совсем близко от себя коренастого типа с хмурой физиономией, которую он изо всех сил пытался растянуть в приветливой улыбке, что давалось ему с большим тру­дом; вот сразу же пострелять, это его занятие. А тут приходилось пару минут посвятить дипломатии.
    — Мистер Мэйсон?
    — Да, вы от мистера...
    — Да, от него. Я принес вам пакет.— Он достал из кармана пиджака плотный конверт.
    — Проходите и располагайтесь.
    Каски с нетерпением ожидал приглашения, он немедленно протиснулся боком в дверь, и, чем ближе он подходил, тем массивнее становилась его фигура с тяжелыми и непропорционально длинными руками. А может такое впечатление создавали короткие ноги. Про­тивник был чрезвычайно опасен, недооценивать такого зверя было никак нельзя. Пока он продвигался мимо меня, я чуть шагнул вбок, как бы освобождая ему путь, и в то же время, откинув корпус назад, коротким взмахом ладони нанес мистеру Каски режущий удар в область сонной артерии. Он повалился без звука, поджав под себя короткие толстые ноги в туфлях из крокодиловой кожи. Я сунул руку под пиджак Каски и вытащил пистолет. Не оставляя без вни­мания лежащего бандита, я вскрыл конверт и вытащил из него пустой листок голубоватой атласной бумаги. Что ж, мистер Тернер никак не рассчитывал, что я получу возможность рассмотреть его. Я вновь с теплотой подумал о Мери: если бы не она, моя игра закончилась бы три минуты назад. Я положил листок обратно в конверт, мне показалось, что Каски пришел в себя и очень грамотно изображает прежнее бессознательное состояние в ожидании удобного момента, когда сможет повалить меня ногами на пол и размозжить голову об угол стола.
    — Мистер Каски, хватит валяться, у вас могут появиться про­лежни.
    Надо отдать ему должное, он не стал продолжать свою симу­ляцию и быстро поднялся, потирая шею. Мне знакомо состояние, когда тебя бьют в сонную артерию, такое ощущение, будто твою голову водрузили на кол. Но это не смертельно, учитывая, что я только хотел вырубить Каски, не более. Полковник Шелли всегда учил соразмерять силу удара в соответствии с целью.
    — Здорово вы меня. Это все патрон виноват. Я ему предлагал пришить вас еще в лесу, никто бы вовек не нашел, а он мне говорит: «Знаешь, Каски, почему ты работаешь на меня, а не я на тебя? Потому что у тебя в мыслях нет перспективы. Для тебя главное пришить, а для меня,— во имя чего»! Вот теперь пусть и расхле­бывает свою перспективу!
    Во время этого располагающего монолога Каски незаметно приближался ко мне, рассчитывая на выпад ногой. Я быстро проверил, заряжен ли пистолет, хотя по-другому быть не могло, не для того же явился Каски ко мне, чтобы на виду у меня заряжать оружие, и наставил его Каски прямо в грудь.
    — Знаешь, Каски, почему с пистолетом я, а не ты?
    — Почему?
    — Потому что я умнее тебя. Это, во-первых. А во-вторых, тебе не кажется, что твой шеф сознательно подставил тебя под удар?
    — Ну, это вы зря, мистер Мэйсон, я на вашу сторону не перейду. Ему надо было точнее информировать меня, что вы за птица. В таких надо стрелять не давая опомниться.
    — Об этом забудьте, Каски. Сейчас вы сделаете то, о чем я вас деликатно попрошу.
    — О чем вы меня попросите?
    — Ответить на некоторые вопросы.
    — А если я этого не сделаю?
    — Тогда я вас пристрелю.
    — Не боитесь последствий?
    — Мне терять будет нечего.
    — Мне тоже.
    — Что вы имеете ввиду?
    — Если я отвечу на ваши вопросы, мистер Тернер меня попросту уберет. Один конец: вы или он, не вижу разницы.
    — Разница есть: если я вас оставлю в живых, вы сможете исчезнуть, не дожидаясь, пока Тернер расправится с вами.
    — И все же я не верю, что вы решитесь на убийство.
    — Придется поверить и поскорее, каждая минута уменьшает шансы выжить.— Я наставил пистолет на Каски и стал медленно нажимать на курок. Каски занервничал. Через несколько секунд он сказал:
    — Хватит, мистер Мэйсон, у этого пистолета очень легкий спуск, он уже должен был выстрелить. Я слушаю вас.
    — Что вы должны были сделать, когда бы пристрелили меня?
    — Немедленно сообщить Тернеру, что мистер Мэйсон навсегда уехал из нашего города.
    — Сообщить по телефону?
    — Да.
    — А потом?
    — Ждать в машине, пока в дом не войдет...— он не решился назвать имени Элизы.
    — Миссис Тернер, не так ли? Каски молчал.
    — Скорее, Каски, о чем вы думаете?
    — Я думаю, какой осел мой патрон. Вы знаете обо всем не хуже его самого? Так?
    — Конечно.
    — Создается впечатление, что вы вдвоем заодно против одного Каски.
    — Я же вам говорил, что вас подставили. Поторопитесь, Каски. Что потом?
    — Ждать, пока в особняк не войдет миссис Тернер,— почти отрапортовал Каски. Я улыбнулся.
    — Молодец, Каски, а что же дальше?
    — Дальше ничего. Возвращаться на место.
    — Хорошо, звоните Тернеру.
    — И что сказать?
    — Что я уехал навсегда из этого города.
    — А если я этого не сделаю?
    — Каски, это ваш последний шанс. Я вам обещаю! Каски подошел к телефону и набрал номер.
    — Мистер Мэйсон навсегда уехал из этого города,— произнес он металлическим голосом.— Почему долго, мистер Тернер? Пока вошел, пока подал ему конверт. Это там у вас кажется долго, а здесь время несется со скоростью ракеты. Да, сейчас спускаюсь. Двумя, как вы и говорили.— Каски положил трубку.
    — Вы сказали двумя, что это?
    — Ответ на вопрос мистера Тернера. Он просил уложить вас двумя пулями. Чтоб было достовернее, что стреляла в ярости жен­щина, может, впервые взявшая оружие в руки.
    — Хорошо задумано. А теперь, мистер Каски, сядьте в кресло и ждите, пока не придет миссис Тернер. Хотя, погодите, а ваш коллега, он будет беспокоиться. Да еще сообщит мистеру Тернеру.
    — У него нет рации.
    — Все равно, это не порядок.
    — Я смогу сходить за ним.
    Мы оба одновременно рассмеялись, поняв друг друга. Я подошел к окну. Второй гангстер вышел из машины и тревожно поглядывал на окна.
    — Мистер Каски, дайте ему знак, чтобы он поднялся к нам, а я скажу Мери, чтобы она пропустила его без вопросов.
    — Слушаюсь,— Каски подошел к окну.— Жаль, мистер Мэйсон, что я не работаю на вас, мы бы с вами таких дел намолотили!
    Он откинул занавеску и махнул рукой своему партнеру. Тот обрадованно улыбнулся и пошел к входной двери. Я по внутреннему аппарату позвонил Мери.
    — Миссис Голсуорси, пропустите ко мне второго гостя.
    — Слушаю, мистер Мэйсон.
    Когда напарник Каски вошел, я ждал его с пистолетом, направ­ленным ему в лицо.
    — Тихо, дружок,— сказал ему,— без лишних эмоций, не то я пристрелю тебя немедленно. Мистер Каски может это подтвердить.
    — Да, Maйк, этот подлец и впрямь не остановится, чтобы при­шить нас обоих. Выполняй то, что он скажет.
    — А теперь, Майк, возьмите шнyp и свяжите Каски.— Майк все еще, мало что гонимая, смотрел ла меня как загипнотизированный.
    Нy, Майк!— заорал я. Тот послушно стал исполнять прика­зание.
    — Погоди, Майк, повернись ко мне спиной, вытащи пистолет и кинь его в угол.
    — У меня нет пистолета. Пистолет был у Каски. И еще есть в машине.Я подошел к Майку со спины и быстро левой рукой ощупал его. Пистолета у него действительно не было.
    — Выполняйте приказание, Майк, и учтите, я проверю: если завяжете его только для вида, я вам покажу несколько приемов, которым меня научил один полковник, а он был большим спе­циалистом, этот Шелли.
    — Майк, слушай его,— пробормотал Каски,— он большой мер­завец, Майк, жаль, что я недооценил его.
    За пару минут Майк добросовестно упаковал Каски, как посыл­ку. Настал его черед, но обвязывать его пришлось мне. Они лежали, как два младенца в родильном доме, не в силах пошевельнуть ни ногой, ни рукой. Я посмотрел на часы: без пяти шесть, через не­сколько минут должна прийти Элиза. Я немедленно позвонил Мери.
    — У меня все в порядке, Мери. Сейчас появится Элиза Тернер, откройте ей и немедленно исчезайте. Я вам очень благодарен за все.
    — Я вам тоже, Дик. Прощайте.
    — Прощайте, Мери...
    Я снова занял свою позицию у окна. Только бы Элиза пришла вовремя, сейчас все зависело от этого: если Тернер что-либо заподозрил, то Элиза немедленно станет заложницей в его борьбе со мной. Пока, правда, он считает меня союзником,— я едва не расс­меялся, каким союзником, он попросту уверен, что я мертв! Пос­ледние секунды, и вот я вижу в конце улицы голубой «Лимузин» Элизы: она медленно развернула машину и подогнала ее к самым воротам. Также неторопливо направилась к дому, ни походкой, ни лицом не выражая никаких чувств. Сильная женщина и преданная, готова бросить все из-за своих чувств. Может быть, если бы не она, я так бы и не узнал состояния, когда считаешь секунды и твое сердце проваливается в пропасть, сбиваясь с нормального ритма.
    Я напряг слух и услышал, как стукнула парадная дверь. Все, теперь ничего помешать нам не может. Прежде чем отойти от окна, я подождал несколько секунд, понимая, что сейчас по крылечку спустится Мери и навсегда покинет этот зловещий дом. Но она не выходила. Вот уже Элиза подходит к двери, времени на ожидание больше нет. И все равно, надо не прозевать, когда уйдет Мери. Я должен быть уверен, что с ней все в порядке. Открылась дверь гостиной и показалась Мери, за ней стояла Элиза.
    — Мистер Мэйсон, к вам гости.
    — Да-да, спасибо, Мери, вы очень любезны.
    — Будут какие-либо распоряжения?
    — Нет, вы свободны и вряд ли мне сегодня понадобитесь.
    Мери незаметно для других подала мне знак, прощаясь, и вы­шла, кинув удовлетворенный взгляд на двух лежащих на ковре гангстеров.
    — Здравствуй, Дик, ты приготовил мне сюрприз?—Элиза пока­зала рукой на Майка и Каски.
    — Да, я хочу послать их обоих посылкой твоему мужу. Как ты думаешь, ему понравится?
    — Думаю, что да.
    Как только Элиза вошла, Каски вытаращил глаза и не сводил их с Элизы, хотя и знал о ее приходе. Видимо, до него только сейчас дошло, что он стал пешкой в чужой игре, где единственная став­ка — это собственная жизнь. Не знаю, о чем он думал, может представлял, как я ему всажу сейчас пулю, ведь он явился сюда, чтобы убить меня.
    — Элиза, подожди немного, я сейчас позвоню Тернеру, а потом, пока он приедет, мы поужинаем. Я приготовил нам холодный ужин.
    При упоминании имени Тернера встрепенулся и Майк.
    — Что вы собираетесь делать, мистер Мэйсон?
    — А вы разве не слышали? Позвоню вашему шефу. Думаю, что он обрадуется, увидев вас в таком веселеньком состоянии.
    — Мистер Мэйсон, вы обещали отпустить нас.
    — Я не обещал вас отпустить, но сделаю это немедленно, как только появится мистер Тернер. Он вас наверняка успокоит, а если я развяжу вас сейчас, вы наделаете глупостей, чтобы оправдаться в его глазах. Элиза, присядь на минутку.— Я набрал телефон Тернера.
    — Мистер Тернер, вас беспокоит Дик Мэйсон...— Тернер явно был сражен наповал, как случается после победы, когда ты расс­лабился и находишься в предвкушении счастливых минут, и нелепая шальная пуля пробивает твое сердце.
    — Тернер, это я, Дик. Почему вы молчите? Размышляете, как лучше меня надуть?— Эти слова произнес двумя днями раньше Тернер,— успокойтесь, я жив и здоров. У меня к вам дело. Притом безотлагательное.
    — Мне не о чем с вами говорить, Дик Мэйсон,— невнятно пробормотал Тернер, осознав факт моего существования, он не мог сообразить, как ему вести себя со мной, каким чудом я уцелел, ичто делать дальше. Словом, он подобно калькулятору считал, на­сколько я опасен ему и какую реальную угрозу представляю.
    — Вы сильно ошибаетесь, Арнольд. Позвольте вас называть по-дружески, именно так.
    — Не веселитесь раньше времени, Дик, это нехорошая примета.
    — Почему вы не спросите, где ваши мерзавцы?
    — Надеюсь, что у вас хватило ума не пристрелить их?
    — Хватило. А отчего вас так беспокоит их здоровье?
    — Потому что они заслуживают другой участи.
    — Они ни при чем, мистер  Тернер, они только исполняли ваш план. А он оказала негодным...
    — Я уже вас предупредил, Дик что вам не следует радоваться прежде времени.— Тернер приходил в себя, и по мере этого голос звучал увереннее, набирая прежнюю силу, он считал, что еще не все проиграно. Следующий его интерес — Элиза: где она, что с ней и какую роль играет она в моих планах. То, что она со мной заодно, в этом он не сомневался.
    — Где Элиза — я угадал?— Тон, каким он задал вопрос, был вкрадчивым, может он надеялся, что она еще не пришла и он сумеет перехватить ее по дороге. Но я не оставил ему такой привлекатель­ной надежды.
    — Элиза со мной.
    — Значит, Джульетта уже явилась к своему Ромео... Что ж, это хорошо, что вы вместе.
    — Легче будет расправиться, не правда ли?— я продолжил мысль Тернера. Он промолчал, все еще соображая, что ему делать в создавшейся ситуации. Ему необходимо было знать мои планы.
    — Дик, у меня к вам просьба.
    — Да, мистер Тернер.
    — Изложите покороче ваши условия и...
    — Мистер Тернер, условий никаких нет. За чек спасибо. Наде­юсь, в долгу не останусь.
    — Ах, вы про это... я пошутил, Дик, а возможно перепутал два листка бумаги. Вы получите чек.
    — Я знаю без вас, что получу его. Только на этот раз диктовать буду я. Вы прибудете сюда один и не позднее чем через полчаса.
    — Хорошо, я прибуду один.
    — Мистер Тернер, напрягите ваше расстроенное соображение и предположите, почему я разговариваю с вами таким тоном.
    — Я не люблю кроссвордов. Выкладывайте.
    — Не стану испытывать ваше терпение: если вы попытаетесь что-либо предпринять, чтобы ваши люди расправились со мной или с Элизой, то наша смерть ускорит вашу гибель, Тернер.
    — Опять загадка.
    — Нет, но тогда я ничем уже вам помочь не смогу.
    — Понятно, вы располагаете каким-то компроматом против ме­ня. Так?
    — Да. Поэтому, вы сначала приедете сюда, а потом уже наедине с собой будете решать нашу судьбу.
    — Я ее уже решил.
    — Вы ошибаетесь: после разговора с нами, вы будете молить бога, чтобы он защитил нас от всяческих невзгод.
    — Не дождетесь.
    — Ладно, спорить не имеет смысла. Вы едете?
    — Да. Хорошо.
    — Тогда я отпускаю ваших людей.
    — Не боитесь?
    — Нет, сейчас вы им дадите по телефону распоряжение, чтобы они не делали глупостей до соответствующих распоряжений.
    — Хорошо, дайте трубочку Каски.
    — Подождите немного, я его должен развязать.Я подошел к Каски и разрезал ножом шнур. Каски неуклюже поднялся, размял руки и подошел к телефону.
    — Да, мистер Тернер... Нет, я с этим не могу согласиться. Почему? Потому что мне себя винить не в чем, он все знал заранее и ждал меня. Он напал первым. Так кто же виноват? Да, он все знал!.. Хорошо, я буду в машине.— Каски подошел к Майку и, не говоря ни слова, стал его развязывать. Я взял трубку.
    — Мистер Тернер, значит мы вас ждем. Одного. Если что не так, я сразу стану стрелять без предупреждения. Я хорошо стреляю, мистер Тернер.
    Тернер бросил трубку. Я тоже хотел положить трубку на рычаг телефонного аппарата, и вдруг услышал в мембране радостный смех: смеялась Мери. И тут же раздался сигнал отбоя. Значит Мери не ушла и подслушала разговор с Тернером по параллельному телефо­ну. Как ее заставить немедленно покинуть опасный для нее дом? Наконец Каски справился со шнуром и вместе с Майком вышел, не проронив ни слова.
    Элиза тут же подошла ко мне.
    — Дик, почему ты встревожен, все как-будто идет так, как мы задумали?
    — Я беспокоюсь за Мери.
    — Мери? Это та женщина, которая провела меня сюда? И что же тебя беспокоит?
    — Благодаря ей мы остались живы. Ей надо немедленно уйти из этого дома, а она все еще здесь.
    — Ей грозит опасность?
    — Да.Я набрал телефон Мери. Я держал трубку не меньше трех минут, но к аппарату никто не подходил. Может, вышла только что? Но это уже было опасно, вход контролировался людьми Тер­нера. Догадалась бы уйти черным ходом...
    — Она уже ушла, Дик. Она в курсе дела, что ей угрожает?
    — Да.
    — Тогда не беспокойся. Скажи, как воспринял Тернер твой разговор? Его не хватил удар?
    — Почти...— У меня не выходил из головы смех Мери. Сколько же она перенесла, если не побоялась остаться, лишь бы насладиться унижением бывшего патрона. Я услышал звук подъехавшей ма­шины. Тернер приехал не через полчаса, а через пятнадцать минут, представляю как он спешил. Мы с Элизой подошли к окну. Тернер вылез из машины медленно, будто нехотя, небрежно стрельнул гла­зом по окнам особняка, потом также расслабленно закурил и подож­дал, когда к нему приблизится Каски. Майк не решился на такой отчаянный шаг. Каски что-то быстро говорил Тернеру, показывая рукой на окна, Тернер, не двигаясь, молча слушал Каски, потом лицо его исказилось от гнева и он коротко, почти без замаха, ударил Каски по лицу. Тот пошатнулся, но не упал, понимая, что шеф должен разрядить себя таким образом, и еще: если ударили, значит не убьют! Тернер еще раз ударил Каски и, выплюнув сигарету на асфальт, медленно направился к дому. Он наверняка не пришел еще безоговорочно к какой-то определенной линии поведения со мной и Элизой, но уже подозревал Мери и намеревался выяснить с ней этот вопрос до встречи с нами. Что ему ответит Мери? Она должна была уйти, но в этом я не был уверен. Я сделал знак Элизе и быстро направился к лестнице, намереваясь услышать разговор Мери и Тернера. Вот хлопнула наружная дверь, послышались шаги, потом глухой голос произнес: «Мери, немедленно выходи!» Тернер не­сколько раз позвал Мери, потом выругался и направился ко мне наверх. Я решил ждать его здесь. Тернер выплывал из проема лест­ницы, будто из тумана — зализанная голова с тщательно размеже­ванным пробором черных волос, широкие плечи, обтянутые заужен­ным пиджаком, бирюзовый галстук и, наконец, я увидел его глаза. Он встретился со мной взглядом, но не остановился и продолжал приближаться ко мне. Я не знал его намерений, но прекрасно по­нимал, что такие люди не любят проигрывать и готовы на любой необдуманный поступок. Он молча надвигался на меня.
    — Мистер Тернер,— произнес я отчетливо,— если вы сделаете хоть один шаг, я вас сброшу обратно на первый этаж.
    — Я тебя пристрелю, как сукиного сына!— Тернер выбрасывал слова сквозь узкую полоску сжатых губ, глаза пронзали меня на­сквозь, будто разряды электрического тока. Угроза была очевидной, но здравый смысл преодолел ярость, а может не здравый смысл, а пистолет в моей руке.
    — Проходите в гостиную, я сейчас позову Мери, она приготовит ужин.
    — Я с этой потаскухой разговаривать не буду. Выкладывай, чего хотел и убирайся, пока тебя не размазали по стене.
    — Не тебе выбирать, Арнольд, кто сегодня будет с кем разговаривать.— Элиза подошла неслышно и слышала последние слова Тернера.— Тебе было велено пойти в гостиную и ты услышишь, зачем тебя позвали. И станешь делать то, что для тебя будет более выгодно. Не криви губы, упрячь свои эмоции подальше и выбирай.
    Тернер не ожидал от Элизы такого напора, он как будто сразу отрезвел и направился в гостиную. Мы следовали за ним. Молча расселись кто где, я выбрал место так, чтобы видеть каждое дви­жение Тернера.
    — Вы понимаете, два влюбленных пижона, что вы обречены оба, притом, смерть будет мучительной? Понимаете или нет?
    — Прекратите угрозы!— я полез в книжный шкаф и достал копии двух магнитофонных кассет. Тернер завороженно смотрел на меня, до него стал доходить истинный смысл нашей встречи. Я не знаю, какие он питал иллюзии по этому поводу, но теперь их не было, в нем взял верх расчетливый делец, который должен в любом случае выйти сухим из воды.
    — Значит, шпионили. Дик?— он смотрел на меня холодно, буд­то сквозь меня, просчитывая моменты, когда он дал промашку и я записал компромат.
    — Что это?
    — Два разговора.
    — Один на веранде у папаши Гленна, да?
    — Вы угадали. Тернер рассмеялся.
    — Какой же я идиот, что не предусмотрел такой простой комбинации. Меня подвел Гвалдмахер: он описал такого простодушного идиота, что мне и в голову не пришло: Мэйсон, этот смазливый глупец, с разбегу, без подготовки, задумал провести Арнольда Тер­нера, который может раздавить этого идиота, как поганую букашку. Понятно. О чем мы тогда говорили, а Дик?
    — Избавьтесь от скверной манеры, Тернер, дрессируйте своего секретаря. Я могу включить магнитофон?
    — Хорошо, включите.— Тернер был спокоен, но в то же время с такой ненавистью бросал взгляды на Элизу, что мне становилось не по себе. Как ни странно, Элиза к этим взглядам оставалась равнодушной. У нее оказалась удивительная воля или она чувство­вала, что я не дам ее в обиду? Вероятно и то, и другое. Я вставил кассету в свой диктофон и нажал кнопку, воспроизводя запись не с начала, а наугад, в середине.
    «... Не будьте злопамятны. Я хотел сказать, то есть ответить на ваш вопрос о причинах намеченного мною развода. Конечно же, любить прекрасную женщину это счастье, которое не каждому вы­падает в этой жизни. Но упоение властью и деньгами гораздо более сильнодействующее средство, оно волнует и лихорадит так, как не способна взволновать ни одна женщина в мире. Мне не хочется расставаться с Элизой, я привык к ней, как привыкают к прекрасной картине,— я прокрутил пленку дальше,— но Элиза связывает меня в моих деловых отношениях. Когда я разведусь с ней, то женюсь на дочери моего итальянского партнера и мы, соединив наши капиталы и возможности, станем диктовать свои условия конкурентам. Мой будущий тесть старше меня на двадцать лет, значит я могу наде­яться, что через пять-шесть лет единственно возглавлю концерн. Вот почему я не могу терять столько миллионов, затеяв бракораз­водный процесс с Элизой. Хватит и того, что я ей выдаю — пятиде­сяти тысяч.
    — Довольно!— Тернер расправил плечи и, закурив, улыбнулся.
    — Дик, тебе не хватает перспективы. Ты думаешь, что пленка с этим лепетом остановит меня? Что доказывает этот разговор? Ровным счетом ничего. Я найду сотню объяснений моим словам. И  еще: вряд ли кто-то станет серьезно копаться в частной жизни Тернера. Понятно? !      Элиза не вмешивалась в разговор, но лицо ее заострилось, губы  стали тверже, руки непроизвольно теребили статуэтку на маленьком столике.
     — Дик,— голос Элизы был ровен и только твердые окончания слов выдавали волнение.— У тебя все или есть что-нибудь еще?
    Тернер вошел сам, Мери не отклинулась на его зов, значит ее нет. Эта мысль утвердила меня в решении прокрутить Тернеру запись по поводу моего убийства, спланированного Тернером.
    — Кое-что есть,— я вынул первую кассету и вставил другую. Это снова было не начало их разговора в гостиной, где обсуждался план моего убийства. Четко был слышен голос Тернера:
    — Каски, он будет тебя ждать.
    — Мистер Мэйсон?
    — Кто же еще? Он будет ждать чек. Я дам тебе конверт, в конверте будет лист бумаги. Пока Мэйсон станет распечатывать конверт, ты его пристрелишь. Выстрелишь два раза, чтобы было, впечатление, что стрелял непрофессионал. Женщина, к примеру.
    — И кто же окажется в роли этой счастливицы?
    — Перестань улыбаться. Это миссис Элиза.
    — Элиза?
    — Она придет сюда через полчаса после убийства. И будет точ­ная картина: разгневанная любовница убивает своего любовника.
    — Довольно, мистер Дик,— сказал Тернер,— это все не более, чем игра. Ни один суд в мире не сможет приговорить меня к за­ключению даже на минимальный срок. Это для суда не доказатель­ство, тем более, что все живы!
    Тернер громко расхохотался.
    — Согласен, твой план был дерзок и теоретически небезуспе­шен, но ты не учел одного — ты жив! Вот если ты себя сам умерт­вишь, тогда посмотрим. Может, в том случае тебе что-нибудь пере­падет. Но советую поторопиться!— Тернер встал и прошелся по комнате. У него был вид победителя. Я почувствовал, что у меня начинает дергаться левый глаз. Как же я не подумал, ведь все доказательства разлетятся в пух и прах, потому что я жив! Страх подкатился к горлу, страх не за себя, за Элизу. Тернер, словно угадав мои мысли, глянул ласково на свою жену.
    — Элиза, мы уходим. Поговорим по дороге. За твоего ненагляд­ного Дика не переживай. Я думаю, что за ночь мы все обсудим и придем к какому-то компромиссному решению по поводу нашей дальнейшей совместной жизни. У нас есть о чем поговорить. Этими пленками, Дик Мэйсон, вы можете себе вытереть одно место. О'кей?
    Игра была проиграна и мне ничего не оставалось, как приставить пистолет к виску Тернера и прямой угрозой купить себе и Элизе свободу. Тернер коварно усмехнулся.
    — Не шалите, Мэйсон. Я же вас знаю, вы достаточно благород­ный человек и не станете губить-любимую женщину. Мы сейчас уйдем, а у вас будет достаточно времени, чтобы обсудить собствен­ную наглость и глупость. Этим вы спасете Элизу. Если вы сейчас попытаетесь мне угрожать, она разделит вашу судьбу. Каски, не стреляй до моей команды.
    Тернер смотрел куда-то в угол, и вверх. Я проследил за его взглядом и увидел в открывшемся проеме между двумя стенными шкафами улыбающуюся физиономию Каски, в руках у него был скорострельный автомат. Как глупо я попался, не подумать, что в этом особняке все давно продумано для убийства!
    — Ну, мистер Мэйсон, вы дадите нам спокойно уйти? Я прошу вас, сэр.— Тернер не скрывал своей насмешки. Секундная тишина длилась вечность и спокойный голос Элизы был неожидан.
    — Тернер, прикажи своему подонку Каски убраться подальше.
    — Конечно, моя дорогая, только с какой стати ты здесь командуешь? Я тебе советую вести себя гораздо скромнее. Да, моя дорогая?
    — Не паясничай, Арнольд.— Элиза раскрыла сумочку и достала свернутую фотопленку. Тернер как-то сразу обмяк и сел на стул.
    — От этого мерзавца я ждал чего угодно, но знал, что смогу его успокоить. А вот что преподнесешь мне ты? Тихие курочки способны порой на такие подвиги, что любому профессионалу дадут сто очков форы. Ну, выкладывай.— Он требовательно протянул руку. Элиза, не глядя в его сторону, вложила в нее фотопленку. Тернер одел очки в черепаховой оправе с золотой звездочкой посредине, развер­нул пленку и посмотрел ее на свет. Он смотрел долго, то ли потому, что не мог сразу разглядеть, что на ней изображено, или же не верил своим глазам, потом запрокинулся на спину и издал жуткий вопль. Я даже подумал, что он умирает. Его ломало, будто он и вправду сидел на электрическом стуле. Потом он положил пленку в карман, достал платок и вытер лицо. Он был из той породы, которая борется за жизнь и собственное благополучие до конца.
    — Элиза,— голос стал глухим и тягучим,— Элиза, если бы хоть на секунду я мог предположить такое, то придушил бы тебя вот этими руками, собственноручно. Но я не барышня и трезво смотрю на все события, даже самые неблагоприятные. Какие твои условия?
    — Ты отпустишь нас с Диком отсюда и мы сегодня же улетим в Париж. У нас вылет в двадцать два тридцать. За час до вылета твой человек принесет нам пять чеков на предъявителя, пять чеков на сумму в полмиллиона. Это для тебя совсем небольшая сумма. И помни, если что-нибудь с нами случится, этот материал немедленно попадет в газеты. Тогда за тобой станут охотиться все снайперы мира, твои партнеры не простят тебе огласки. Правда, Арнольд?
    — Где вторая копия, ведь ты наверняка сделала две копии?
    — Конечно, одна не имела бы никакого смысла. Вторая, как принято говорить, в надежном месте.
    — Славная парочка; интересно, кто кому из вас даст форы?— не удержался и съехидничал Тернер.
    — Тебя это не должно интересовать,— отпарировала Элиза.
    — Отчего же, мне у вас есть чему поучиться.— Тернер пытался за ехидством скрыть свое поражение и бессилие. Я глянул туда, где торчал Каски, его не было. Тернер украдкой посмотрел на часы. И вдруг меня обожгла мысль: Мери! Если она не успела или не поже­лала уйти, то сейчас она в опасности.
    — Элиза, возьми пистолет,— я передал Элизе оружие,— и не спускай глаз с мистера Тернера. Ты умеешь стрелять.
     — Плохо, но в него попаду. Ты куда?
    — Я мигом.— В этот момент мне вспомнились слова Мери о комнате, в которой уничтожались следы убийства. Если Мери за­хватили бандиты, то она там. Я быстро сбежал по витой лестнице, миновал подсобные помещения для кухни и увидел узкие ступени, ведущие еще дальше вниз. Я сделал свое тело невесомым и ко­шачьим шагом стал считать ступени: одна, вторая, третья, четвер­тая... Блеснула полоска света, я услышал шорохи, дверь в подвал был полуоткрыта, во всяком случае меня никто здесь не ждал. Тем лучше, если Мери схватили, то она без сомнения здесь. Я резко открыл ногой дверь и вовремя: мелькнуло искаженное ненавистью лицо Каски и автомат, направленный в меня. Я пригнулся и прыгнул навстречу Каски, ощутив волосами пламя от выстрела и стремитель­ное движение пули. Позади полетели щепки от двери, точно так разнесло бы мне голову. Краем глаза я увидел связанную Мери с разбитым лицом. Для спасения мне была отведена десятая доля секунды. Мне ее хватило: я резко дернул Каски за ноги; он стал валиться, как подкошенный колосс. Секунду-другую он еще пытался удержаться в воздухе, судорожно стараясь найти хоть какую-то точку опоры, потом рухнул в ванну, наполненную синеватой жидко­стью. Сбоку от меня раздался возглас Мери:
    — Дик, не смотри туда, не смотри...— Я быстро вскочил на ноги и глянул в ванну: Каски таял на глазах, растворяясь в каком-то ужасающем, фантастическом растворе Я не мог оторвать взгляда от этого зрелища. Через несколько минут от Каски не осталось и следа...
    — Дик, развяжи меня...— простонала Мери,— Дик, еще пол­минуты и я бы исчезла вместо Каски. Мне страшно, уведи меня отсюда.
    — Да, Мери, сейчас, потерпи немного. Почему ты не ушла, почему?
    — Мне так хотелось увидеть поражение Тернера, мне хотелось увидеть его униженным. Дик, я не знала, что там устроена ловушка, но чувствовала, что они обязательно устроят какую-то пакость. Ста­ла сторожить гостиную. И обнаружила Каски. Тогда он меня уволок сюда и напустил в ванну эту страшную жидкость.
    Я развязал Мери.
    — Мери, пойдем наверх.
    — Для чего, Дик? Я не хочу. Я боюсь Тернера.
    — Теперь он тебе не страшен.
    — Все равно я не хочу, не хочу.
    — Хорошо, тогда бери машину Элизы и немедленно уезжай к матери.
    — Джек, они меня найдут и там. Тернер такая ищейка, он разнюхает мое прибежище и расправится со мной.
    — Мери, ты мне веришь?
    — Да, Дик, я никому в жизни не верила так, как тебе.
    —Я тебе обещаю, что тебя никто не тронет пальцем. Поживи у матери, осмотрись, открой какой-нибудь магазинчик.
    — А деньги?— Мери улыбнулась.— Думаешь, я нажила у Тер­нера состояние?
    — Деньги есть, много денег. Тернер откупится. Я тебе переведу.
    — Мне не нужны его деньги.
    — Это цена твоей жизни, Мери. Иди к себе, закройся и жди моего сигнала.
    — Хорошо, Дик.
    Я открыл спусковой канал и ванна быстро опустела. Бегом я направился наверх к Элизе. В гостиной все было по-прежнему.
    — Ну, Дик, что случилось?— Элиза смотрела на меня с тревогой.
    — Ничего особенного, пока мы мило беседовали с мистером Тернером, Каски пытался растворить Мери в ванне с кислотой.
    — Что ты говоришь?— у Элизы неожиданно сдали нервы и она закрыла лицо руками, выронила пистолет. Я поднял его и сунул за пояс.
    — А теперь послушайте, мистер Тернер, если с Мери что-нибудь произойдет...
    — Не продолжай, Дик,— Элиза в упор смотрела на Тернера,— Арнольд, я передумала: завтра эта фотопленка будет опубликована в прессе.
    Лицо Тернера мгновенно побагровело, он застыл у резного дубового секретера.
    — Ты не сделаешь этого.
    — Сделаю.
    — Ты не получишь никаких денег.
    — И не надо.
    — Я обещаю, что никто и никогда не тронет ни вас, ни Элизу, ни Мери.
    — Вам нельзя верить, мистер Тернер.
    — Это так, Дик, ты совершенно прав,— Тернер усмехнулся,— но обстоятельства сильнее меня, поэтому я не могу нарушить этого слова. Если бы я мог, я бы конечно свернул башку вам всем троим. Значит, мы договорились, Элиза? Пленка будет у тебя и только у тебя?
    — Ты обещал сто тысяч Дику?
    — Да, он получит чек через час в аэропорту. Вместе с твоим полумиллионом.
    — Дику они не нужны. И не тяни время: выпиши чек на сто тысяч немедленно. Мы его передадим Мери.
    — С такими деньгами ее быстро зацапают. Это вызовет подоз­рение.
    — Выпиши четыре чека по двадцать пять тысяч. Чековая книж­ка у тебя в кармане.
    — Ладно, ваша взяла,— Тернер сел за стол, достал чековую книжку и паркеровской ручкой подписал четыре чека.— Вот они. Передайте их миссис Голсуорси с заверениями дружбы и растор­жением прежнего договора. Все, до встречи.
    — Прощайте, мистер Тернер.
    — Прощайте, Дик. Когда у вас закончатся карманные деньги, приезжайте ко мне, я вам что-нибудь подкину на вашу бедность. Учтите, Дик, в прошлом месяце я оплатил ювелирному магазину за безделушки для Элизы восемнадцать тысяч долларов. Вы приобрели очень даже дорогую игрушку. Нет ничего опаснее, нежели взять в любовницы бывшую жену миллионера. Кстати, Элиза, как с разво­дом? Надеюсь, что ты не станешь претендовать на многое?
    — Все вопросы мы решим, когда я вернусь.
    — Что ж, ты сейчас явно не в себе. Когда пройдет раздражение, вспомнишь обо мне. Я постараюсь тебя не тревожить, только ради всех святых держи пленку при себе.
    Тернер резко повернулся и вышел из гостиной. Я снова подошел к окну, меня интересовало, приехал он один или его ждет только Майк. Бедный Майк, вряд ли Тернер оставит в живых такого свиде­теля. Машины Майка нигде не было. Тернер пересек лужайку и сел в свой «Мерседес». Взвизгнули на мостовой скаты от резкого пово­рота и Тернер выехал на шоссе. Тут же из густой тени, отбрасыва­емой деревьями, плавно, как бы тайком, выехала машина Майка. Было очевидно, что Майк не хотел, чтобы его видел Тернер. Для чего?
    Я позвонил Мери, она явилась тут же, лицо ее было спокойно и только глаза выдавали тревогу.
    — Мери, вот чеки, получите сто тысяч с интервалом в полгода. Этого хватит на маленький магазин. Идет?
    — Идет, мистер Мэйсон. Я открою цветочный магазин. Желаю счастья.— Она взяла чеки, и не глядя на Элизу, вышла из гостиной. Теперь я был уверен, что с ней ничего не случится.
    — Элиза, а теперь скажи мне, опытному авантюристу, который сегодня блестяще проиграл бы сражение, если бы не ты, что это была за пленка?
    — Из сейфа Тернера. Он там прятал самые секретные бумаги: договоры на поставку оружия. Если бы их опубликовали, партнеры расценили бы это как предательство. Поэтому он так побледнел. Это было бы равносильно смерти. Это был договор с Сицилией.
    — О, Элиза, больше я никогда не прикоснусь ни к одной афере, я чувствую себя младенцем.Я обнял Элизу и прижал к себе. Я был счастлив, и вдруг я вспомнил слова Тернера: «Нет ничего опас­нее нежели взять в жены бывшую жену миллионера...» Как мы будем жить, насколько продлится ее любовь к человеку, у которого нет ни гроша? Но об этом не хотелось думать, жизнь покажет. На сборы в аэропорт оставалось не более десяти минут. Я позвонил в агентство и предупредил, что машину они могут взять в аэропорту через два часа. Посидев в креслах перед дорогой по старому евро­пейскому обычаю, мы навсегда покинули этот дом. Направляясь к выходу, Элиза обратила внимание на картины.
    — Джек,— восхищенно воскликнула она,— это же подлинники! Вот Гоген, Сера, Матисс... Жаль, что я не разглядела раньше. Я помешана на картинах. Интересно, чей это дом?
    — Твоего мужа.
    — Вот свинья, дома держит на стенках несколько голландцев, а тут целая коллекция импрессионистов. Ничего, я вытяну из него эти картины. Дик, это моя единственная слабость, импрессионисты. Ты не осуждаешь меня за это?..
    — Нет, мне они самому стали нравиться. Послушай, а как же мы полетим без багажа?
    — Какой багаж, все купим в Париже! Вперед, нас ждет Франция!
    В аэропорту, оформляя билеты, мы увидели по телевизору экстренный выпуск вечерних новостей. Популярный диктор, ведущий программу светской хроники, сделал небольшую паузу, потом интригующе произнес: «А сейчас, уважаемые телезрители и почита­тели нашей программы, я вам сообщу сенсационную новость: только что у своего дома убит известный бизнесмен, торговец оружием миллионер Арнольд Тернер. Убийца, как предполагают, один из его охранников, застрелен полицейским, при попытке скрыться с места преступления».
    Тут же у самого моего уха раздался тихий возглас Элизы:
    — Дик, провидение свершилось, я — миллионерша!
    — Что же теперь будет, Элиза?
    — Ничего особенного, понадобится время, пока я официально вступлю во владение своей собственностью. Заметь, Дик, своей!
    — А Париж?
    — Боже мой, какой еще Париж?— Элиза с недоумением смот­рела на меня, вероятнее всего, не замечая.— Париж — потом. Мы сейчас с тобой расстанемся, Дик. А ты мне позвонишь через не­сколько дней. Слышишь?
    Мы наспех простились с Элизой, ей сейчас было не до меня. Еще бы, стать вдовой самого Тернера! Вспомнит ли она еще обо мне? Мне вдруг представились поникшие плечи Мери, когда она выходила из гостиной дома Тернера, и я, не раздумывая больше, побежал к машине. Только бы успеть на вокзал до отхода поезда, только бы успеть.
    Я ворвался на перрон и увидел хвост уходящего поезда. Опоз­дал... И тут, под часами, у самой стены вокзала я разглядел одино­кую фигурку Мери. Я подбежал к ней и не успел ничего сказать. Мери опередила меня: «О, Дик,— прошептала она,— я знала, что ты придешь...»


ХРАМ ПРОКАЖЕННЫХ

Часть первая ТАЙНА ФАРФОРОВЫХ ФИГУРОК

1. КОМИССАР ТРОП

    Фотографии тесно заполнили стол в маленьком ка­бинете комиссара криминальной полиции Эдварда Тропа. Фотографии, папка с материалами дела: опи­санием места преступления, показаниями обвиняе­мого Родриго Альвареса и свидетелей (служанки убитой — Сте­фании Закревской, адвоката и других знакомых или близких). Не­которые из них толком ничего не знали, в неуверенных ответах сквозило явное желание поскорее отделаться от следователя.
    Троп выбрал одну из фотографий и принялся рассматривать в старинную лупу в потемневшей медной оправе. Четкий профес­сиональный снимок запечатлел картину свершившегося преступле­ния: поперек ковра лежит пожилая женщина, ее вытянутая к резной двери рука как бы указывает путь, которым ушел убийца, и требует отмщения. Лицо женщины, крупное, с неправильными властными чертами, приобрело после смерти трагически угрюмое выражение и напомнило Тропу актрису, игравшую в пятидесятых годах в пьесе Пристли. Голова убитой напряженно откинута назад, около шеи, на ковре, большое пятно неправильной формы — кровь.
    Троп медленно листает страницы толстой папки в дерматиновом синем переплете... Мария Скалацца, урожденная Пилевски, семьде­сят четыре года, проживала в собственном особняке в Дортинге на седьмой авеню в доме номер тридцать. Одиннадцатого июля 1973 года в двадцать два часа была обнаружена мертвой водопроводчиком Хаммером при следующих обстоятельствах: выйдя из дома напротив, где он исполнял срочную работу, Хаммер заметил, что из особняка миссис Скалацца выбежал Родриго Альварес и, испуганно огляды­ваясь по сторонам, исчез за углом соседнего дома.
    Хаммер знал, что Родриго Альварес — частный детектив и де­журит по ночам в особняке. Заподозрив неладное, он осмелился заглянуть в дом, тем более, что входная дверь осталась полуоткры­той. Обнаружив хозяйку дома убитой, Хаммер немедленно сообщил в полицию и через полчаса Aльваpec был арестован в доме Джоан Дэвис, у которой снимал комнату. Чемодан Родриго был наспех уложен и сам он собирался покинуть Дортинг.
    Троп выхватывал из различных документов, собранных в папке, отдельные факты, стараясь испытанным методом индукции воссоздать картину преступления в целом, пусть схематичную, еще неточ­ную, но верно передающую атмосферу и характер обстановки, со­путствующей действиям преступника.
    Он листал страницу за страницей, изредка шевеля губами, будто пережевывая какую-то мысль, потом снова вернулся к фотографиям, на этот раз выбрав другую: на переднем плане сейф, дверца открыта, он пуст. Зеркало, в затейливом оформлении из бронзы времен поз­днего Возрождения, ранее прикрывавшее сейф, лежит на полу, ря­дом с горкой со старинным фарфором. Поодаль виднеется тело убитой.
    Фотографу удался снимок; кажется, фарфоровые фигурки за­стыли в изумлении, ужасаясь происшедшему: дамы в кринолинах, затянутые в талии, кавалеры в коротких обтянутых курточках и узких трико до колен, ниже — тонкие чулки и туфли на высоких каблуках с ажурными пряжками. Те из кавалеров, у которых нервы покрепче, разглядывают убитую в монокли. Вот-вот музыканты оп­равятся от испуга, зазвучит прерванный менуэт, и дамы с кавале­рами начнут сходиться и расходиться в чопорных фигурах старинно­го танца.
    — На лирику потянуло,— усмехнулся Троп,— так и мемуары, чего доброго, начну писать...
    Журналистов Троп недолюбливал, как и большинство представителей его профессии, и при встрече с ними, если этого не удава­лось избежать, отделывался официальной информацией, стараясь поскорее избавиться от развязного беспринципного племени.
    Сейчас было спокойно, журналисты давно забыли про убийство миссис Скалацца, тем более, что убийца схвачен, и хотя он не сознался в убийстве, вина его ни у кого сомнений не вызывает. Личность убийцы также непривлекательна для читателей раздела уголовной хроники: немолодой детектив частной сыскной конторы Филдинга, испанец по имени Родриго. Что напишешь про такого убийцу? Ни погони, ни эротики, ни сцен насилия... Упорно твердит, что невиновен, кроме этого ничего сказать в свое оправдание не может.
    Троп не занимался этим делом и случайно обратил внимание на раскрытую папку, закуривая сигарету в кабинете Дугласа Хартинга. Он автоматически прочел полстраницы допроса Родриго Альвареса и, чем-то заинтересовавшись, прочел его показания до конца.
    — Дуг, ты разрешишь полистать эту папку?
    — Премного обяжешь,— отшутился Хартинг,— оттуда уже ни­чего не выжмешь полезного. Слава богу, не первый год в полиции.
    Усевшись верхом на стуле, Троп бегло ознакомился с пока­заниями свидетелей.
    — Послушай, Дуглас, ты уверен, что миссис Скалацца убил Родриго?
    — Конечно, Эдвард. У меня никаких сомнений нет, я уже за­нимаюсь этим делом немало времени. Прочел показания водопро­водчика? Хаммер видел, как Родриго Альварес выбежал из особняка и скрылся за углом, и вид у него при этом был странный, будто он чего-то сильно испугался. Хаммер часто встречал Альвареса у дома миссис Скалацца и сразу же узнал его. Догадываясь, что произошло неладное, Хаммер входит в дом и находит миссис Скалацца заре­занной. Он сообщает в полицию и полицейские едва успевают схва­тить Родриго: тот готовился к бегству. На его одежде обнаружили кровь и экспертиза установила, что это кровь убитой. Главная ули­ка! Да и перерезанное горло — это так похоже на работу испанца.
    — При нем нашли нож?
    — Нет, но у него было достаточно времени, чтобы избавиться от него. Как видишь, улик немало, а Родриго, хотя и утверждает, что никого не убивал, ни одного пункта обвинения опровергнуть не может.
    — Адвокат встречался с ним? Кстати, кто у него адвокат?
    — Филипп Баррел. Но он ничего не мог выудить у своего подзащитного такого, что бы могло повлиять на судей при вынесении приговора.
    — Расскажи подробнее, что связывало испанца с домом миссис Скалацца?
    — Покойная страдала комплексом: по ночам ей казалось, что ее хотят ограбить, она слышала голоса, шаги... И тогда Скалацца наняла частного детектива у Филдинга. Ты должен знать этого англичанина, у него нечто вроде сыскной конторы. Оформлено все по закону, так что к нему не придерешься. Она наняла Альвареса на три месяца, а потом собиралась продать дом и уехать к сестре во Францию.
    Я беседовал с Филдингом; тот объясняет, что хотел на такую простую работу, как охрана особняка, дать кого-нибудь помоложе, но Скалацца настаивала только на самом опытном специалисте и он направил туда Родриго, сыщика с большим стажем. Они вообще, как говорил Филдинг, не занимаются подобной чепухой, но миссис готова была хорошо заплатить и он согласился.
    — Она была богата?
    — Да, главное ее богатство — драгоценности, они исчезли. Там было бриллиантов не меньше, чем на полмиллиона. Достались ей от покойного мужа, а он у нее прозывался не то графом, не то князем. Я всегда путаюсь в титулах!— Хартинг засмеялся, чуть не выронив изо рта сигарету.
    — Откуда известно про бриллианты?— Троп не поддержал смех Хартинга, и вопрос прозвучал более резко, чем хотелось комиссару.
    — Адвокат миссис Скалацца утверждает, что их было не мень­ше, чем на эту сумму.
    — Дуг, ты не возражаешь, если я заберу у тебя дело об убийстве миссис Скалацца?
    — В принципе — нет, Эдвард. В нем не осталось ничего интересного: сознается Альварес или нет — его ждет электрический стул. Я не смог добиться от него, куда он спрятал бриллианты, может тебе удастся расшевелить его. Не стану скрывать от тебя, мои ребята на прошлой недели его прилично обработали, но и это не помогло. Они немного переусердствовали и я боялся, чтобы не пронюхала пресса. Но Родриго не настаивал на экспертизе: испугался, что ли. Да это к лучшему, нам совсем ни к чему, чтоб газеты лишний раз поднимали шум о наших методах расследования.
    — Это ваши методы, Дуг. Я никогда не позволяю себе подобного при допросах!
    — Ну, не сердитесь, Эдвард,— миролюбиво продолжал Хартинг, сожалея, что поддался на откровенность с этим чистоплюем Тро­пом,— все так делают. Вы что-нибудь увидели в этом деле?— Хар­тинг неожиданно подумал, что поспешил, согласившись с предло­жением комиссара.
    — Нет,— холодно бросил Троп,— меня попросту удивляет, по­чему Альварес лжет безо всяких на то оснований. Впрочем, как раз основания у него могут быть.
    Неуклюже повернувшись на стершихся каблуках, Троп вышел, фальшиво напевая песенку из старого кинофильма. Тот, кто хорошо знал Тропа, сразу бы понял, что он взволнован и песенка из нашу­мевшей комедии не что иное, как отвлекающий маневр перед Хартингом.
    Фигурой и походкой Троп напоминал стареющего провинциа­ла — фермера, заблудившегося в большом городе: седые короткие волосы, немодный костюм, стоптанные туфли и простоватое лицо — вот и весь Троп. Но под заурядной внешностью скрывался талант­ливый сыщик, мгновенно реагирующий на самые незначительные, на первый взгляд, факты, дающие в итоге разгадку сложным, запу­танным преступлениям.
    Троп от себя позвонил шефу полиции Макгоурту и попросил разрешения взять у Хартинга дело об убийстве и ограблении Марии Скалацца.
    — Возьмите, Троп, если Хартинг не возражает. Вы же знаете, что существует определенная этика,— снисходительно ответил Макгоурт.— Что ты там разглядел, старая лиса?— неожиданно усмех­нулся он,— держу пари, что бриллианты! Там, наверное, их кара­тов сто!
    — Пока ничего, мистер Макгоурт, так, хочу повозиться. Я под­ключу к расследованию, с вашего разрешения, лейтенанта Фердина­нда Блэза; он мне понадобится.
    И вот Троп, разложив на столе фотографии, будто пасьянс, курит одну сигарету за другой, временами обращаясь к протоколь­ной записи допросов. В такой манере Троп работает всегда: сначала анализ, предложения, перестановка лиц, замешанных в преступ­лении, подстановка других, заинтересованных в нем. Троп любил эти минуты, называя их первым раундом, на боксерский манер, когда противники, не приступая к решительным действиям, прово­дят разведку, делая ложные выпады и финты, проверяя возможности друг друга.
    Троп начертил на листе бумаги подобие какой-то схемы, напоминающей разветвления генеалогического древа, и в самом верху этой схемы написал чье-то имя и поставил вопрос, ниже — шло еще имя, а дальше какие-то закорючки и значки, в которых никто, кроме Тропа, и не разобрался бы.
    — Во всяком случае, в этой игре дирижер не Родриго,— за­думчиво произнес Троп, собирая фотографии в плотный пакет и пряча вместе с папкой в сейф,— что ж, первый раунд продолжается!

2. РОДРИГО


    — Садитесь,— предложил Троп высокому худому испанцу с прямыми, гладко зачесанными волосами. У него смуглое, изму­ченное лицо, заметно несколько заживающих ссадин. Испанец су­хощав, подтянут, чувствуется, что он обладает ловкостью и силой. На вид — не меньше сорока.
    — Спасибо, господин комиссар. Вы обратились ко мне на «вы». До этого меня больше величали испанской собакой или мексикан­ской сволочью. Я имею ввиду ваших коллег.
    — Забудьте об этом, Родриго. Курите, у нас долгий разговор.
    — Спасибо, господин комиссар,— как заведенный повторял Род­риго; он закурил с жадностью человека, лишенного долгое время необходимого и привычного, и откинулся на стуле, прикрыв глаза.
    — Я читал ваши показания,— продолжал Троп,— вам будет трудно рассеять всеобщую убежденность в причастности к преступ­лению, хотя вы и утверждаете, что невиновны. Алиби у вас нет, отпечатки ваших пальцев и на дверце сейфа, и на серебряном брас­лете, который носила на руке убитая. Кровь на пиджаке, показания Хаммера, подготовка к бегству...
    — Господин комиссар, увидев миссис Скалацца на полу, я попытался оказать ей помощь, но тут же убедился, что хозяйка мертва, и решил осмотреть место преступления, как профессионал,— при этих словах Родриго горько усмехнулся,— я увидел полуоткрытый сейф и распахнул дверцу до отказа: он был пуст. И тогда меня пронзила мысль, что подозрения падут на меня и я ничем не смогу доказать свою невиновность. Верите, господин комиссар, я померт­вел от страха, я перестал вдруг владеть собой, такого со мной никог­да не случалось. Я выбежал из особняка в панике, не ведая, что творю, и побежал домой. Хотелось одного: исчезнуть, превратиться во что-нибудь невидимое и невесомое. Не стану скрывать, мне хо­телось немедленно покинуть Дортинг и вообще Америку. Когда я наспех уложил чемодан, то одумался, но было поздно — поли­цейские уже пришли за мной.
    — Вы давно в Америке?
    — Двадцать лет. Я приехал из Сан-Мартинеса. Это в Испании.
    — Вы хотели бежать на родину?
    — На такое путешествие у меня не хватило бы денег. Куда-нибудь в Южную Америку.
    — Давно вы у Филдинга?
    — С момента приезда, я начинал рассыльным. Потом Филдинг меня заметил, я оказался, по его словам, способным.
    — Вы обеспечены? Я имею ввиду ваши заработки у Филдинга.
    — Мне хватает. Я живу один и не позволяю себе ничего лишне­го. Но вы знаете, господин комиссар, как сейчас с ценами: то, что утром стоит доллар,, вечером может стоить полтора. Я сначала пы­тался откладывать деньги, хоть по сто долларов в месяц, думал вернуться в Испанию, жениться и купить собственный дом. У каж­дого испанца мечта — собственный дом, пусть хоть маленький, но свой. Но это оказалось невозможным, и я смог купить только подер­жанный автомобиль: для моей работы это необходимо. Последнее время он был не на ходу, я пользовался прокатным.
    — Как вы попали на службу к миссис Скалацца?
    — Это была не совсем служба, господин комиссар. Миссис Скалацца по ночам одолевали слуховые галлюцинации, повсюду ей чудились преступники. Скалацца по телефону связалась с Филдингом. Я случайно услышал об этом и сам напросился. Филдинг не хотел меня посылать на такое несерьезное дело, как охрана помешанной старухи. Он так и выразился — помешанной, но я сумел убедить его, что мне необходимо отдохнуть, тем более, что миссис Скалацца просила человека только на три месяца. И Фил­динг согласился.
    — Когда вы заступали на дежурство?
    — В десять вечера, а уходил в шесть. Полдня отсыпался, потом до вечера был свободен.
    — Вы дежурили дома или на улице?
    — Миссис Скалацца не ставила определенных условий, я мог находиться около дома или в холле. Иногда миссис Скалацца звала меня к себе наверх и просила рассказать об Испании. Я рассказывал о своем детстве, о корриде, о наших праздниках, ярких, как ве­сенние цветы. Когда на нее нападала бессонница, приходилось го­ворить до утра.
    — Вы носили при себе нож?
    — Никогда, хотя я испанец.
    — В день убийства вы утром пошли домой как обычно?
    — Да, я был дома в семь утра. Немного поел и лег спать.
    — Я беседовал с вашей хозяйкой: она не подтверждает этого.
    — Не знаю, что она говорит, только она и не могла меня видеть: я ведь не выходил из комнаты.
    — Вечером, когда вы уходили на дежурство, вас опять никто не видел?
    — Нет, я никого не встретил. Подходя к дому миссис Скалацца, я сразу же обратил внимание на то, что ни в одном окне нет света. Я знал, что Стефания, служанка хозяйки, утром должна была уе­хать на несколько дней к своим родителям и очень удивился темным окнам. Миссис Скалацца не любила темноты. Я подошел к дому — дверь была не заперта. С дурными предчувствиями я поднялся на­верх, включая везде свет, ... дальше вы все знаете.
    — Где живет Стефания?
    — В нескольких часах езды от Дортинга, в Дайвере. Ее родители содержат ферму, разводят птицу.
    — Почему миссис Скалацца согласилась отпустить Стефанию? Она ведь боялась грабителей.
    — Днем она не боялась, а ночью был я.
    — Стефания часто отлучалась из дому?
    — Не знаю. Днем я почти не бывал там, лишь изредка выполнял некоторые поручения хозяйки: один раз сдал в ремонт ее старинные часы-браслет, потом как-то принес из магазина коробку с обувью. Но вы не подумайте чего-нибудь, Стефания скромная девушка, она похожа на испанку. Нет, не цветом волос, а фигурой, походкой. И улыбка у нее такая...
    — Она нравилась вам?
    — Да, но я никому не говорил об этом.
    — Родриго,— мягко обратился к нему комиссар,— допустим, можно как-то объяснить присутствие отпечатков ваших пальцев на дверце сейфа, на браслете. А как оправдать пятна крови на вашем костюме? Скалацца была убита в одиннадцать дня, а вы явились в двадцать два часа, кровь к тому времени давно свернулась, и вы никак не могли ею измазать пиджак. Экспертиза же установила идентичность состава крови на пиджаке с кровью убитой.
    Родриго опустил голову, выражая всем видом полную обреченность.
    — Родриго, выслушайте меня внимательно: я не знаю, что заставляет вас не говорить правды, обрекая себя на гибель, потому что казнят и без такого количества обличающих материалов. Но я взялся за это дело, увидев в нем маленькую надежду на ваше спасение.
    — Господин комиссар, господин комиссар,— Родриго пытался сказать что-то еще, он вскочил со стула, лицо его побледнело,— вы верите в мою невиновность? Тогда я спасен, я много слышал о вас. Господин ко...
    — Подождите, Родриго,— прервал его комисар Троп,— к ваше­му спасению долгий извилистый путь, если он вообще отыщется. Но, читая протокол осмотра места преступления, я обратил вни­мание на бутерброды, которые вы обронили на ковер около трупа.
    — Да, я помню: хотел достать платок и они выпали. А потом было не до них, я очень испугался, когда понял, чем все это мне грозит.
    — Так вот, Родриго Альварес, я глубоко уверен, что человек, убивший Марию Скалацца в одиннадцать часов дня, не придет на место преступления вечером, с тщательно приготовленными бутер­бродами, не замыв пятна крови на костюме, и не станет, к тому же, потом нестись как сумасшедший по улице, привлекая к себе вни­мание. Такое может сделать только тот, кто ничего не знает о событиях, происшедших в этом доме! Но это между нами, сеньор испанец, между нами... Вы ничего к своим показаниям добавить не можете?
    — Нет, господин комиссар. Простите,— Родриго умоляюще, не мигая смотрел на Тропа.

3. МЕТОД ЦВЕТНОЙ ПЕЧАТИ


    Троп подключил к расследованию убийства Марии Скалацца лейтенанта Блэза. Фердинанд Блэз не мог жить без кумира. В юнос­ти — это был Элвис Пресли, король рок-н-ролла, бывший шофер из Пенсильвании; Пресли сменил Кассиус Клей, непобедимый тя­желовес среди боксеров-профессионалов. В этот период восемнад­цатилетний Фердинанд упорно посещает спортивный клуб и, по мнению тренеров, обещает стать перспективным боксером тяжелого веса. Потом служба в армии, офицерские курсы, а после армии он, неожиданно для себя самого, приходит на работу в полицию. Его судьбу решил случай с племянником Джорджем.
    Гангстер Витторио Винченце, скрываясь от полиции, забрался на чердак семиэтажного дома и открыл беглую стрельбу по группе преследования. Пятилетний мальчик был убит наповал на детской площадке для игр.
    Фердинанд в тот день, видя горе своей тетки, поклялся посвятить всю свою жизнь борьбе с преступниками. Попав в полицию, он быстро разочаровался в этих «новых центурионах», как их рек­ламировала популярная кинолента. Фердинанд смог лично убедить­ся, что разговоры о коррупции в полицейском аппарате, связях с мафией, пытках и избиениях на допросах имеют под собой реальную почву. Газеты иногда прямо указывали на полицейского чиновника, уличенного в связях с преступным миром. Того тихо спроваживали, и на его место приходил другой, более осмотрительный.
    Блэз уже всерьез подумывал об уходе из полиции, но вдруг он «открывает» комиссара Тропа и остается. Троп не похож на осталь­ных полицейских, с которыми Блэзу приходилось сталкиваться по работе, отличался от них принципиальностью, независимостью суж­дений, к тому же, классический бессребреник, что тоже привлекало молодого Блэза. Одни любили комиссара, другие ненавидели, третьи боялись, как, например, Хартинг. У Тропа был самый высокий про­цент раскрываемости преступлений, вероятно поэтому его и держали в аппарате городской полиции на высокой должности, хотя нередко шеф, обозленный его строптивостью, публично клялся отправить неудобного комиссара на пенсию. Затем следовало громкое дело, и Макгоурт пожинал плоды работы резкого, непримиримого, но в то же время нужного комиссара Тропа.
    Таким образом, у Блэза появился новый кумир, и он попросился под начало Тропа. Он старался во всем подражать комиссару, даже его степенности и внешней медлительности, но это ему удавалось совсем плохо. Взрывной, атлетически сложенный Блэз, чувствовал потребность в ежеминутной отдаче энергии, и сбросив иногда ис­кусственную солидность, оглянувшись предварительно по сторонам, производил в коридоре полицейского управления несколько резких выпадов, качаясь, как маятник, проводя, как это принято в термино­логии боксеров, бой с тенью. Потом, устыдившись собственной вы­ходки, напускал на себя прежний серьезный вид. Черные глаза на смуглом лице возбужденно блестели, волосы падали на лоб, и со стороны Блэз больше походил на современного акселерата, нежели на лейтенанта полиции.
    Троп терпеливо обучал Блэза методам расследования, с удовольствием отмечая, что Фердинанд хорошо усваивает его уроки. Их отношения постепенно перерастали в дружбу, необходимую для обоих, потому что каждый из них был, в сущности, одинок в боль­шом многолюдном городе.
    Фердинанд сидел напротив комиссара в его кабинете, и тот излагал ему свою теорию расследования, которую называл «методом цветной печати».
    — Понимаешь, Фердинанд, на цветной печатной картинке при ее изготовлении сначала отпечатывается один цвет, как правило — преобладающий, затем в определенные незаполненные места пропечатывается другой, потом третий, и так далее. Каждый цвет должен занять свое место. Если же он выйдет за границы отведенного ему участка, это сразу же обнаружится. Так и в расследовании, на­пример, с делом об убийстве Скалацца.
    Сначала мы с тобой соберем заново показания лиц, тем или иным образом причастных к этой трагедии, а потом займемся на­ложением одних показаний на другие и посмотрим, где обнаружатся изъяны. Есть у меня некоторые соображения, но о них рано говорить. Ты ознакомился с материалами дела?
    — Да, Эдвард,— наедине с Тропом Фердинанд называл комисса­ра по имени, комиссар сам этого хотел; в присутствии других формой обращения оставалось звание Тропа,— я применил ваши методы при ознакомлении с делом.
    — И что у тебя получилось?— Троп добродушно улыбнулся, с удовольствием глядя на Фердинанда.
    По-ученически загибая пальцы, Фердинанд стал перечислять: «Во-первых, если миссис Скалацца убил Родриго Альварес, то зачем ему понадобилось приходить вечером? Во-вторых, почему он не скрылся сразу же после убийства, а попытался сделать это так поздно и неуклюже? У него же был запас времени не менее, чем в сутки, пока бы обнаружили труп».
    — Первый твой вопрос, Фердинанд, доказывает, что ты никогда не освоишь свою профессию,— глядя на обескураженного Блэза, Троп продолжал,— если бы Родриго убил миссис Скалацца проду­манно, не оставив никаких улик и обеспечив себе прочное алиби на то время, когда произошло убийство, то для него был прямой смысл прийти вечером, заступить как обычно на дежурство, подтвердив этим непричастность к убийству и полное незнание того, что про­изошло в доме за время его отсутствия. И в таком случае, ему не было надобности убегать тайком, а наоборот, следовало поднять крик и позвать соседей и полицию.
    Ты неверно сформулировал первый вопрос, сконцентрировав все внимание только на факте прихода Родриго в дом, упустив из виду несколько вариантов, когда такой приход являлся бы оправданным с точки зрения подтверждения алиби. Ведь любой вопрос следует рассматривать в совокупности не только конкретных факторов, но и возможных.
    Постановкой второго вопроса ты себя полностью реабилитируешь и показываешь грамотным специалистом,— Троп опять добродушно и хитро улыбнулся, видя как светлеет при этих словах лицо Фердина­нда.— Если бы Хартинг не получил от родителей в наследство кочан капусты вместо головы, то один этот вопрос должен был его смутить. Но Хартингу не до психологических исследований: прямых улик против Родриго столько, что его уже сегодня можно отправить на электрический стул и ни один адвокат не сможет ему ничем помочь, тем более тупица Баррел. Зачем же Хартингу искать кого-то другого? Его смущало только отсутствие похищенных бриллиантов. Будучи уверенным, что Родриго не раскроет место их нахождения, Хартинг охотно передал мне это дело. Сливки с него он давно уже снял, позируя для «Вечерних новостей» и описывая корреспонденту деше­венькой газетки звероподобного гориллу Родриго Альвареса. Этот портрет более подходит самому Хартингу, нежели испанцу.
    Ты съездишь сегодня в Дайвер и поговоришь со Стефанией; Дуг сказал, что после смерти хозяйки она живет у родителей. Меня не удовлетворяют вопросы, которые ей были заданы. При разговоре, я подчеркиваю, при разговоре, а не при допросе, не забывай о мело­чах; они зачастую говорят больше, чем значительные, но ничего не дающие факты. При беседе Стефания гораздо глубже раскроется, нежели при официальном протокольном допросе. Весь разговор не­заметно запишешь на магнитофон.
    Свой приезд объяснишь чисто формальным проведением дополнительного расследования и обязательно выскажешь уверенность, что ты не сомневаешься в виновности Родриго Альвареса. Поинте­ресуйся у нее, знала ли она о существовании скрытого сейфа. Ниче­го, что она может не сказать правды, интонация голоса при ответах играет немалую роль, и мы должны уловить и отделить ложь от правды.
    Также выясни, когда Стефания в день убийства прибыла домой. Желательно проверить эти сведения у возможных очевидцев ее при­езда. Хотелось бы знать, не проявляла ли она в тот день беспокой­ства, хотя вряд ли нам удастся узнать у кого-нибудь такую важную мелочь. В общем, сам понимаешь, что нас интересует и из чего тебе следует исходить при разговоре. Мне недостаточно мнения Хартинга о Стефании. Сегодня постараюсь выкроить время и осмотреть особ­няк миссис Скалацца. Шеф завалил меня работой, когда же я попы­тался пожаловаться ему на большую загруженность, ты знаешь, что он мне ответил?
    — Не прибедняйтесь, Троп. Будь это так, вы не стали бы искать себе дел у других следователей!

4. ОСОБНЯК НА СЕДЬМОЙ АВЕНЮ


    Целый день Тропа занимали неотложные дела и только к вечеру он смог вернуться к материалам о происшествии в особняке на седьмой авеню. Все еще было неясным, но какие-то факты вырисовывались из общего хаоса ярче, обретали четкий рисунок и это являлось результатом напряженной работы, независимо от того, за­нимался ли Троп этим делом или другим: мозг его автоматически продолжал анализировать, вычислять и сопоставлять, отбрасывая все лишнее. 
    Троп посмотрел на часы — десятый час, и, хотя летом темнеет поздно, на улице уже зажглись фонари, да и комиссар более часа назад включил свет в кабинете. «Отложу, пожалуй, визит в особняк на завтра»,— подумал комиссар, но его неожиданно охватило пред­чувствие, что именно сегодня он приблизится к разгадке преступ­ления. 
    Троп решился: он одел темно-синий, не по сезону тяжелый пиджак, висевший в течение дня на спинке стула, поправил во­ротник рубахи, затягивая при этом узел галстука, запер сейф, и, осмотрев комнату,— не забыл ли чего, погасил свет и направился к выходу. Все это проделал обстоятельно, и те, кто судил о характере комиссара по внешним признакам, глубоко заблуждались: в нужный момент реакция Тропа была незамедлительной. 
    Седьмая авеню протянулась с юга на север и практически находилась вне городской черты, счастливо избегнув фабричных испа­рений и автомобильного смога. Она была ровная и зеленая, ухожен­ная специально нанимаемыми садовниками. 
    Двухэтажные особняки, чем-то похожие друг на друга и в то же время имевшие свои отличительные признаки, выстроились в две пареллельные линии. Здесь проживали только обеспеченные люди; дом на этой улице стоил не менее двухсот пятидесяти тысяч. Улица была хорошо освещена, но дома таились в тени, отбрасываемой широколистными кленами. «При таком свете водопроводчик не мог спутать Родриго ни с кем другим»,— подумал Троп, останавливая машину метрах в двухстах от тридцатого номера. Оставшийся путь Троп проделал пешком, чтоб не привлекать излишнего внимания. 
    Попадались редкие степенные прохожие, выгуливавшие породистых собак, неслышно проплывали дорогие мощные машины: форды, крайслеры, понтиаки — улица понимала толк в машинах. Здесь не было измученных нездоровых людей; дома же, как и люди, имели надменный, самодовольный вид. 
    Троп приблизился к нужному номеру, потрогал металлическую узорчатую калитку и без звука открыл ее ключом из связки, захва­ченной в управлении. Замыкал связку брелок с рельефным изобра­жением Наполеона Бонапарта, выпущенный в Париже к одному из бонапартовских юбилеев. Брелок видимо прислала сестра в подарок миссис Скалацца. Наполеон на брелке в своей классической треу­голке и вид у него, как и при жизни, независимый и гордый. Троп зачем-то внимательно посмотрел на строптивого надменного импе­ратора, и, глубоко вздохнув, положил брелок с ключами в карман. 
    Комиссар шел по дорожке из крупного речного песка, направ­ляясь к дому, взгляд его неприметно, но цепко скользил по огром­ным клумбам с пышными осенними цветами и декоративным де­ревьям, подстриженным умелой рукой. «Садовник работал два раза в неделю — в понедельник и четверг, убийство произошло в среду... Значит, он тоже ничего прояснить не сможет.» Взгляд Тропа не пропускал теневых пятен под деревьями, под окнами особняка... Стоп! Он продолжал двигаться, но весь напрягся, чувствуя себя незащищенным перед неведомой и в то же время реальной опасно­стью: в окне второго этажа в зыбком неверном свете всколыхнулась занавеска. Это говорило о чьем-то присутствии в доме. «Может быть, открыли дверь в коридоре или противоположной комнате»,— поду­мал Троп. Он не мог остановиться и прислушаться, боясь показать, что обнаружил чье-то присутствие, и, чтобы выгадать время, оста­новился и принялся прикуривать сигарету, повернувшись спиной к ветру, и в это время, нащупав пистолет, незаметно снял рычажок с предохранителя. 
    Особняк недружелюбно уставился на комиссара черными сле­пыми окнами, каждое из которых могло в любую секунду осветиться смертоносной вспышкой выстрела. Послышался легкий шум, и в подозрительном окне показалась кошка, прыгнувшая с подоконника на планку открытой форточки, и теперь выбиравшая более устой­чивое место. Троп мгновенно расслабился, напряжение спало, он негромко рассмеялся. 
    — Хорошо, что писаки не узнают об этом. Представляю заго­ловки: «Комиссар — против кошек! Поединок с котом!» Все равно не порядок, что открыта форточка,— уже придирчиво подумал ко­миссар, приближаясь к двери с цветными витражами. Дверь заперта, печать полицейского управления на месте. Троп для ориентации представил план дома, затем аккуратно срезал печать, отпер дверь и шагнул в темноту. Достав из кармана небольшой фонарик, он быстро узким лучом отыскал выключатель и нажал податливый прямоугольник. 
    Перед ним находился просторный незастекленный холл, на полу дорогой ковер, на стенах, между современными, стилизованными под старину, бронзовыми бра, виднелось несколько модернистских картин в строгих деревянных рамах: размытые цветовые пятна, гла­за без лиц, геометрические фигуры неопределенного назначения... В углу, на подставке из каррарского мрамора, возвышалась скуль­птура из металла, с тремя отверстиями неправильной формы. 
    — И за что только люди деньги платят?— не зло и не к месту подумал Троп, сознавая вздорность своей мысли. В конце концов, какое ему дело, что кому нравится и за что они платят деньги? 
    Он медленно поднимался по лестнице, пушистые ковры глушили звук шагов. Поднимаясь, Троп по пути зажигал все светильники, отчего лестница и холл пылали ослепительным светом. Он добрался до гостиной и зажег люстру. Здесь убили Марию Скалацца. 
    Комиссар огляделся: по-прежнему фарфоровые дамы и кавалера не решались приступить к прерванному менуэту. Троп подошел ближе к горке; искусные мастера придали фигуркам живость и плас­тику, их было много, не менее полусотни на четырех стеклянных полках, произведений прикладного искусства различных фарфоровых мануфактур и заводов восемнадцатого века, изготовленных в Германии, Франции, Австрии, России... 
    — Говорят, такой фарфор — безумная роскошь и стоит десятки тысяч долларов,— произнес вслух Троп, никогда не интересова­вшийся искусством ранее. Вот на ковре мелом обведено место, где лежала убитая. Линия, обозначавшая руку, смазана, вероятно кто-то наступил. Не удивительно: народу тогда суетилось много — и фотограф, и эксперты, журналисты, самые пронырливые. 
    Вот оторванное от стены зеркало, оно прикрывало сейф. Зеркало отходило автоматически, не преступник не был знаком с секретом и попросту сорвал его. Значит, он знал, где находится сейф. 
    Троп прошел в спальню покойной миссис Скалацца — постель аккуратно прибрана, всюду порядок. Хозяйка явно любила, чтобы все стояло на своих местах. Троп узнал об этом, знакомясь с показаниями Стефании, и с теплотой подумал об убитой. Он и сам был приверженцем строгого порядка во всем, что касалось его работы, да и не только ее. Через коридор — комната Стефании. 
    Здесь Троп увидел иную картину: постель разбросана, в комнате какой-то хаос: рассыпана французская пудра, беспорядок на туалет­ном столике, сдвинуто далеко в сторону кресло. В общем, на это можно было и не обратить внимания — молодая девушка опаздывала на автобус и не прибрала комнату. Но Троп, со своим пристрастием к порядку, не мог пройти мимо подобного отношения Стефании к своим прямым обязанностям. «Хорошо, что у меня нет семьи, я бы заел всех своим характером...»,— подумал Троп. Он любил иногда порассуждать с самим собой. 
    Выйдя из комнаты Стефании и не обнаружив ничего примечательного, Троп прошел коридором и увидел лестницу, ведущую вниз к черному ходу. «Значит, Стефания могла выходить из дому, минуя гостиную и не попадаясь на глаза хозяйке!»— мысль была не новой, но здесь, на месте, она отложилась более четко и заняла другое место в сознании Тропа. Говоря языком строптивой хроники, она перебралась с седьмого-восьмого места на третье или даже на второе. Троп не стал спускаться по лестнице, а вернулся в спальню миссис Скалацца, и, открыв секретер, принялся небрежно перебирать бу­маги. Думал ли он об этом раньше? Трудно сказать: иногда Троп и сам не знал, что предпримет в последующую минуту, но в этих, казалось бы хаотических действиях, была своя жесткая система, сводившаяся к тому, чтобы не пропустить ни одного, даже самого незначительного факта. Так частый бредень браконьера задерживает в себе, помимо крупной рыбы, и мальков. 
    Письма, бумаги убитой... Троп мельком оглядывает их, откла­дывая в сторону. Недописанное письмо в Париж, оно написано по-английски и только начало письма по-французски: 
    «Мой дорогой друг Ядвига!»— перевел Троп и усмехнулся: «Как хорошо, что миссис Скалацца не была сильна во французском, потому что кроме этих слов я, пожалуй, ничего и не знаю». Ко­миссар закурил сигарету и продолжал чтение. «Прости, что я долго ничего не сообщала о себе, все надеялась приехать и уже никогда не расставаться с вами. К сожалению, обстоятельства (ухудшение здоровья) затягивают переезд. Боюсь, что в этом состоянии дорога для меня будет обременительной. 
    Не переживай, эта задержка временная, не более, чем на пол­года. За это время подлечу нервы. Стыдно признаться, моя дорогая, но меня одолевают слуховые и даже зрительные галлюцинации, я слышу по ночам в гостиной чьи-то шаги, какие-то шорохи. Я даже обращалась в полицию, но ты же знаешь наших полицейских... Как-то ночью дверь в мою спальню приоткрылась, и я увидела в проеме двери в лунном свете мужскую фигуру. Поверь, я чуть не умерла со страху: я закричала, зажгла свет и выбежала в гостиную, но там никого не было. Мои драгоценности, к счастью, были целы и Леда стояла на месте. Мне все кажется, что приходили за ними. Моя служанка Стефания ничего не слышала. Впрочем, в двадцать лет и меня никакой шум разбудить не мог. Называя все это гал­люцинациями, я, тем не менее, понимаю, что все реально. 
    Лиз Тостер (я писала тебе о ней) посоветовала обратиться в частную сыскную контору и нанять детектива для охраны. Сегодня свяжусь с ними: хочу спокойно прожить до отъезда. Пусть будет частный детектив, раз полиция ничем помочь не может. Даже если мои страхи безосновательны, присутствие детектива меня успокоит. 
    Здоров ли Поль? Передай, что по приезде в Париж я помогу приобрести ему овощную лавку...» 
    На этом письмо обрывалось. Известные факты: миссис Скалац­ца -была подвержена слуховым и зрительным галлюцинациям — ре­зультат расстроенного воображения. Троп беседовал с лечащим вра­чом убитой: он подтверждает, что пациентка страдала устойчивым расстройством нервной системы. Но среди всего известного неожи­данное открытие — миссис Скалацца обращалась за помощью в по­лицию! 
    — Не знаю, что там думает доктор,— вдруг промычал Троп,— но это письмо написано здоровым человеком, а главное — она обра­щалась в полицию и ей не помогли. И Стефания не могла не знать об этом! Интересно, кто проверял заявление, кто приходил, кто отказал в помощи? 
    Троп, сложив письмо, бережно положил его в карман пиджака и потушил свет. Часы на городской башне пробили двенадцать раз.

5. СТЕФАНИЯ ЗАКРЕВСКАЯ


    Утром Троп встретился с Фердинандом. Тот, как обычно, был полон энергии и жажды деятельности. Он привез из Дайвера пленку с записью разговора со Стефанией и в нетерпении ждал комиссара. Троп не спеша заточил карандаш, достал из сейфа материалы по расследуемому делу. 
    — Ну, что-то любопытное? 
    — Нет, Эдвард, ничего нового по сравнению с прежними показаниями. Она уже в половине десятого была дома. Это подтверждается сведениями, полученными при беседе с отцом и матерью Стефании, к тому же у нее сохранился автобусный билет. Она сама мне его показала. От автострады к дому Стефанию подвез мистер Вуд, бывший прокурор. Мне случайно удалось поговорить с ним.— Последние слова Фердинанд произнес с явной надеждой, что Тропу понравится его оперативность и объем проделанной работы. Но ко­миссар не спешил хвалить расторопного помощника и продолжал рассеянно смотреть в окно. 
    — Видишь ли, какое дело, Фердинанд: нам придется еще раз встретиться со Стефанией. 
    — Вы что-нибудь обнаружили новое за это время? 
    — Я нашел письмо миссис Скалацца, адресованное сестре в Париж. Это письмо человека с нормальной реакцией на конкретный, а не вымышленный страх, как это утвердилось в сознании у всех, включая и меня, в какой-то степени. Но главное сейчас то, что убитая, как я понял из письма, обращалась в полицию, которая ей отказала в помощи! Я просил проверить этот факт — пока никаких сведений не поступило. Включи магнитофон. Надеюсь, Стефания не очень нервничала, видя твои усилия замаскировать его газетой или каким-нибудь другим отвлекающим предметом? 
    — Что вы, Эдвард! Конечно же она и не подозревала, что я записываю нашу беседу на пленку, хотя я действительно прикрыл магнитофон «Тайме». Но ничего не было заметно,— Фердинанд покраснел, чувствуя иронию в словах комиссара, потом достал ролик с пленкой и вставил в портативный магнитофон величиной с коробку из-под сигарет. Некоторое время слышалось какое-то шуршание, потрескивание, затем четкий голос Фердинанда произнес: 
    — Мисс Стефания, с каких пор вы работали у миссис Скалацца и кто рекомендовал вам устроиться к ней? 
    — С 1971 года, господин лейтенант. В газете появилось объяв­ление о том, что требуется молодая девушка для обслуживания одинокой пожилой женщины. Непременное условие — девушка дол­жна быть полькой по национальности. Я посетила контору в Дортинге, давшую объявление, и меня направили на седьмую авеню. 
    Я понравилась миссис Скалацца. Оказалось, что она тоже поль­ка, и все служанки, которые работали у нее до меня, были польки. Последняя из них вышла замуж и переехала куда-то в Европу. 
    — Вы говорили с ней по-польски? 
    — Нет, я не знаю польского языка, ведь я родилась в Америке, но и миссис Скалацца тоже его почти забыла. Она прожила в Дортинге более пятидесяти лет. Письма в Париж своей сестре она тоже писала по-английски (при этих словах Троп насторожился). 
    — Когда вы узнали об убийстве вашей хозяйки? 
    — Я вернулась из Дайвера через два дня и мне сразу же сказали об этом соседи. Потом в полиции, когда допрашивали.., этот Род­риго... Мне трудно было поверить: он казался тихим человеком и все время говорил о своей Испании. 
    — Что за страхи одолевали вашу хозяйку? 
    — Ей чудились шаги в гостиной, разговор. Однажды она даже увидела человека или тень от него. Так, во всяком случае, ей показалось. Она вечно боялась за свои драгоценности. 
    — Она сама говорила вам об этом? 
    — Да. Драгоценности ей достались в наследство от мужа. 
    — Вы их видели? 
    — Нет, хозяйка их никогда мне не показывала. 
    — Вы знали, где она хранит их? 
    — Конечно же нет: она была скрытной, еще бы — бриллианты! 
    — Откуда вы знали, что это были бриллианты? (Послышался смех Стефании.) 
    — Господин лейтенант, газеты писали об этом. (Троп с усмеш­кой посмотрел на Блэза — тот отвернулся и снова покраснел. «Это не беседа, а типичный допрос, к тому же она явно издевается при ответах. Ну ладно, может, что-нибудь выудим и отсюда»,— пробор­мотал Троп, покусывая кончик карандаша.) 
    — Стефания, а вы слышали шум и разговоры, о которых упо­минала хозяйка? 
    — Никогда, хотя я сплю очень чутко. 
    — Она не обращалась в полицию? (При этих словах Троп одоб­рительно поднял палец: «Молодец! Отличный вопрос») 
    — Нет, она обращалась к доктору. («Ложь, Фердинанд, ложь! Стефания не могла не знать, что приходил полицейский, а если не приходил, то все равно она должна была быть в курсе дела, что миссис Скалацца обращалась в полицию.») 
    — Когда в вашем доме появился Родриго? 
    — В середине мая. Это было так неожиданно! («Стоп!— закри­чал комиссар,— Фердинанд, отмотай пленку назад, эти слова очень важны. Для нее было неожиданным появление сыщика. Значит, хозяйка сама звонила Филдингу и Стефания об этом не знала! Почему? Может у миссис Скалацца зародились какие-то подоз­рения... А вот в полицию могла звонить и Стефания, по просьбе хозяйки. Тем более она замалчивает этот факт явно с целью обелить себя, отвести подозрения. Ну, посмотрим. Включай.») 
    — Она не обращалась в полицию? («Слушай, Фердинанд, слу­шай!») 
    — Нет, она обращалась к доктору. («Обрати внимание на инто­нацию при ответе!») 
    — Когда в вашем доме появился Родриго? 
    — В середине мая. Это было так неожиданно! 
    — Что неожиданно, Стефания? 
    — Появление детектива, господин лейтенант. 
    — Как относилась к нему миссис Скалацца? 
    — Очень хорошо, я даже ревновала. Представляете, он ей рассказывал об Испании иногда до самого утра. Вот к чему привела ее доверчивость! 
    — Вы уверены, что убийца Родриго?  (Троп досадливо ударил себя кулаком по колену. «Зачем ты задал этот вопрос, Фердинанд?  Боюсь, что ты подпортил всю игру!»  Фердинанд виновато развел руками.) 
    — А кто же ещё, господин лейтенант ? Вы подозреваете кого-то другого? 
    — Нет, Стефания. Но вы же сказали, что он был тихим. (Троп облегченно вздохнул.) 
    — Это правда, ноон же нуждался в деньгах и думаю, что выследил, где хозяйка хранит бриллианты. Мне сказали, что хозяйке перерезали горло. Это на испанцев похоже: они все ходят с ножами! («Чересчур умно для нее,— Троп покачал головой,— эту мысль явно подсказал ей Хартинг для большей убедительности виновности Род­риго, хотя и без этого для Хартинга материалов хватало больше, чем нужно».) 
    — Родриго тоже носил при себе нож? 
    — Я... не знаю. 
    — Вам нравился Родриго? 
    — Что вы, он похож на ворону: смуглый, с прилизанными воло­сами! Фу! Мне нравятся другие мужчины, похожие на вас, господин лейтенант. (Троп рассмеялся коротким смешком: «Браво, Ферди­нанд!» Блэз в ответ принял неотразимую театральную позу и вы­пятил челюсть.) 
    — У вас есть жених? 
    — Н-нет. (Троп насторожился.) 
    — Вы как-будто сомневаетесь? 
    — Нет, я не сомневаюсь: просто, очень давно я любила одного человека. 
    — В день убийства вы видели Родриго? 
    — Нет, он уходил в шесть утра, а я уехала к родителям в тот день восьмичасовым автобусом. 
    — Родриго дежурил и на улице, и внутри дома. У него были ключи от входной двери? 
    — Да. Хозяйка ему очень доверяла, даже больше чем мне. Разве это не обидно? 
    — Я так полагаю, что и у вас были ключи от особняка: и от парадного входа и от черного? 
    — Да, у меня были ключи. 
    — Ключи Родриго брал с собой, когда уходил домой или клал в условленное место? 
    — Хозяйка разрешала ему носить ключи с собой. (Троп кивнул головой: ключи были при нем во время ареста. Сейчас они в по­лиции.) 
    — А где ваши ключи от дома миссис Скалацца? 
    — Я не знаю: где-нибудь должны быть. Столько неожиданных событий, что я о них вовсе забыла. («Значит, у Стефании остались ключи и она может в любой момент, при необходимости, попасть в дом... в любой момент,»— пробормотал Троп, выразительно глядя на Фердинанда.) 
    — Поищите, Стефания. Ключи должны находиться у нас, пока идет расследование. 
    — Хорошо. Я найду и сразу же привезу в полицию. 
    — Еще, Стефания: после того, как появился Родриго, хозяйку по-прежнему одолевали страхи? 
    — Кажется, нет. Я не уверена. Фердинанд щелкнул кнопкой магнитофона. 
    — Больше я ни о чем не спрашивал ее, Эдвард. 
    — Ты молодец, Фердинанд, хорошо построил допрос, хотя мы и говорили о беседе. Возникает много вопросов: во-первых, она явно солгала, что ей неизвестно насчет того, что миссис Скалацца обра­щалась в полицию за помощью. Во-вторых, она замялась при ответе на твой вопрос о женихе. Ключи она тоже оставила у себя не без цели, и любопытно ее откровенное признание, что Родриго появился в доме неожиданно для нее. Появление в доме Родриго кому-то сильно мешало. И еще: ты слышал, с какой неохотой Стефания ответила на твой последний вопрос? Ей не хотелось говорить о том, что с появлением Родриго исчезли все галлюцинации у хозяйки. Это очень и очень для нас важно. Сейчас мне должны подготовить ответ, не поступало ли к нам заявление миссис Скалацца.— Троп снял трубку и набрал номер. 
    — У телефона Троп. Я просил проверить... Да-да, хорошо. Спа­сибо. Вы проверили по журналу регистрации? Благодарю. 
    Троп положил трубку. «Фердинанд, никакого заявления от мис­сис Скалацца в полиции нет!» 
    Вдруг Троп с неожиданной для него торопливостью бросился к сейфу. Лейтенант с изумлением смотрел на комиссара: тот открыл тяжелую дверцу, вытащил из пакета кучу фотографий, нашел нуж­ную и стал всматриваться в нее пристальным взглядом. Потом опус­тился на стул и жадно затянулся сигаретой. 
    — Что случилось, Эдвард, может я что-нибудь сделал не так? 
    — Фердинанд, ты видишь перед собой величайшую бездарность! Я вчера был в особняке, но только сейчас меня осенило: две фар­форовые фигурки на верхней полке стоят по-иному, нежели на фотографии, сделанной нашим фотографом в день убийства. И никто их трогать не мог, во всяком случае из наших: дверцы шкафчика закрыты на ключ. Я проверял. Кому это было надо? Теперь многое может проясниться для нас. Немедленно едем туда. 
    Троп достал из сейфа связку ключей от особняка, увеличитель­ное стекло, баночку с порошком и кисточку для выявления отпе­чатков пальцев, сложил все в портфель-дипломат и вышел из ка­бинета своей обычной походкой, но Фердинанд видел, каких трудов ему стоило сдерживать себя. Это было так непохоже на Тропа!

6. СНОВА ОСОБНЯК МАРИИ СКАЛАЦЦА


    В особняке Троп, не задерживаясь в холле, сразу же поднялся наверх. Фердинанд молча следовал за ним, понимая, что комиссар близок к разгадке преступления, где ставка при выигрыше равна спасению жизни невиновного человека.
    Троп стремительно влетел в гостинную, и это как раз были те минуты, когда комиссар приводил в действие все мышцы и нервы обычно неповоротливого тела. И хотя Фердинанд знал о подобных перевоплощениях своего начальника, наблюдая его в такие минуты, не мог не восхититься им. Напути к горке с фарфором Троп от­рывисто бросил Фердинаоду: 
    — Обрати знимание: на ковре стерта линия руки убитой. Ви­дишь?— Комиссар на мгновение приостановился.— Я не придал этому значения вчера, но с учетом того, что мы знаем сегодня, все выглядит в новом свете. Скорее всего, что меловую линию стерли ночью, когда кто-то посетил особняк. А теперь посмотри на фото­графию и расположение фигурок на верхней полке. Ну что ж, мое предположение по поводу ночных визитов подтвердилось — по­явился новый беспорядок: одна из фигурок на третьей полке повернута иначе, чем вчера. Печать, которой я вчера опечатал входную дверъ, наместе. Значит проникли через черный ход. К сожалению, я вчера не обратил на него внимания. Не страшно ошибиться, Фер­динанд, страшно не заметить своей ошибки. Сходи, посмотри, от­крывали дверь черного хода или нет. Что?— прокричал он в тем­ноту,— контрольная нить связана узлом? Хорошо, возвращайся сю­да. 
    Троп поковырялся в замке перочинным ножом и открыл дверцу серванта из красного дерева. Фердинанд сравнил порядок располо­жения фигурок с расположением на фотографии и увидел, что Троп был прав в своих утверждениях: на фотографии пасторальная сцена в духе французского художника Буше, где пастушок, одетый как молодой аристократ, играл на свирели двум придворным дамам, находилась слева, а чуть правее амур с колчаном стрел за спиной выпускал из клетки плененное сердце. Перед лейтенантом были те же фигурки, только поменявшиеся местами. Но как комиссар так точно запечатлел в памяти расположение нескольких десятков фигу­рок? «Я так не смогу»,— огорченно подумал Фердинанд. 
    Троп, тем временем, обрабатывал фигурки порошком, выявляя отпечатки пальцев. 
    — Фердинанд, упакуй их в мой дипломат и приходи в комнату Стефании. Я буду там. Захвати еще несколько фигурок для дактилоскопии. 
    Через несколько минут Фердинанд застал Тропа за странным занятием: тот рассматривал еле заметное розовое пятнышко на про­стыне, которая прикрывала постель Стефании. Потом взял с туа­летного столика небольшие ножницы и аккуратно вырезал пятныш­ко. На простыне образовалось небольшое отверстие величиной с пятицентовую монету. 
    — Это, пожалуй, серьезная улика против Стефании и спасение для Родриго,— последние слова комиссар произнес холодно, видимо, устыдившись возбуждения в голосе,— а тебе сегодня придется подежурить здесь. Печать и контрольную нитку от черного хода ос­тавишь в таком же состоянии, как сейчас. Визит к Стефании отло­жим на завтра: я думаю, что она этой ночью сама пожалует сюда. 
    — Стефания?! 
    — Да, Стефания. 
    — Значит, убийца она? 
    — Нет, ты же сам проверял ее алиби, но убийство произошло не без ее участия. Мы отвезем в управление для срочной экспертизы фигурки с отпечатками пальцев и частицу простыни с каплей крас­ного вина. Захвати еще тюбик губной помады со столика Стефании, на нем обязательно должны быть отпечатки пальцев служанки; дру­гой возможности у нас пока для сравнения нет. 
    — Эдвард, а почему у вас вызвало подозрение это пятно на простыне? 
    — Подождем экспертизы, Фердинанд. А пока эксперты будут работать с материалом, я хотел бы повидать садовника Криса Норта. Вдруг он нам сможет поведать немало интересного, хотя его и не было здесь в день убийства. Разговор с Крисом займет немного времени, так что ты можешь поехать со мной. Затем будешь отсы­паться, чтоб ночью не сомкнуть глаз! 
    — Почему вас заинтересовал этот садовник? 
    — Потому что люди, соприкасаясь с природой, обладают исключительным звериным чутьем. . Впрочем, посмотрим...

7. ИСТОРИЯ МЕДНОГО ПОЛКОВОДЦА


    Договорившись со специалистами о срочной экспертизе, Троп погнал машину по улицам Дортинга, стараясь ускорить встречу с садовником. 
    — Кажется, приехали,— сказал комиссар, останавливая свою малолитражку около невысокой чугунной ограды, за которой в окру­жении фруктовых деревьев и пышных цветов виднелся небольшой одноэтажный домик. Троп вышел из машины и нажал кнопку звонка на калитке. Тотчас же из домика выбежал крохотный старичок и суетливо засеменил навстречу. 
    — Вы представители издательства? Очень, очень оперативно. Признаюсь, не ждал вас так быстро. Значит, вам понравились мои исследования об Аврааме Линкольне? 
    — Простите, мистер Норт, но мы из полиции. Я комиссар Троп, а это мой помощник лейтенант Блэз. Я хотел поговорить с вами по поводу убийства миссис Скалацца. Ведь вы ухаживали за ее цветами и могли кое-что видеть из того, что нас интересует. 
    — Да-да, конечно, я вам все расскажу, меня уже допрашивали в полиции. Но сейчас вы не очень кстати— продолжал суетиться Норт, приглашая нежданных гостей в дом,— я сейчас работаю и боюсь потерять мысль. Я пишу историю Дортинга. Что, удивлены ? Конечно удивлены. Еще бы! Какой-то садовник и пишет книги. Но это мое единственное увлечение; цветы — это работа! Я сказал, что вы пришли некстати, но теперь я думаю, что наоборот — это очень даже кстати. Я только что закончил главу новой книги: о памятнике, который украшает нашу главную площадь. Вы не можете не знать этот памятник, он поставлен в честь великого полководца Тэля Эшо. 
    Сейчас я прочту ее вам. Эта глава — бомба, от ее взрыва развалятся все школьные учебники по истории Соединенных Штатов Америки. Мне удалось докопаться до истинных событий, имевших место в то интересное время. 
    — Мистер Норт,— попытался перебить его Троп,— мы немного спешим и хотелось бы сначала задать вам несколько вопросов, а в другой раз мы специально приедем к вам послушать эту удивитель­ную главу. 
    — Нет-нет,— занервничал Крис Норт,— садитесь вот сюда; я все же вам сначала прочту, это займет немного времени, не более получаса. Мне не с кем поговорить и поделиться своими мыслями в процессе создания той или иной вещи, и от этого страдает качество моей работы. 
    Троп выразительно посмотрел на Фердинанда, давая понять, что придется выслушать этого одичавшего ниспровергателя педагоги­ческих основ. Они находились в бедно обставленной комнате, в которой, кроме множества книг, кровати, стола и нескольких стуль­ев, ничего не было. 
    — Сейчас-сейчас,— скороговоркой пробормотал Норт, стараясь соединить с десяток разрозненных листков,— понимаете, я пользу­юсь не только официальными документами, но и теми сведениями, которые по крупицам передаются из поколения в поколение. Я развенчал миф об этом Тэле Эшо, я взорвал памятник без ди­намита!— голос Норта достиг третьей октавы,— я придал добытым сведениям литературную форму и добавил немного юмора, он скра­шивает неприглядный фон истории, которая произошла около двух­сот лет тому назад, когда американцы верили в свободу и дрались за нее с англичанами!— Норт бросил на переносицу очки в ме­таллической оправе: «Слушайте!»

    — Каждый город должен иметь свою историю. Если ее нет, то ее пишут, а если она у города есть, то последующие поколения все равно изменяют ее в угоду новым вкусам и веяниям, зачастую реаби­литируя лиц, названных их предками негодяями, и, свергая с пьедес­талов тех, кто был в прошлом вознесен на самую вершину. Ведь история и ложь, по словам древнего философа, дети одной матери — цивилизации, и одного отца — тщеславия.— Ну как?— Крис Норт гордо вскинул голову,— это только начало, они у меня попляшут! Они надолго запомнят, кто такой Крис Норт!— Троп выразительно, с иронией посмотрел на Блэза, приложив палец к губам.
     — Лучше всего, когда у города вообще нет никакой примечательной истории; тогда ее создают ученые в тихих норах своих кабинетов, и удивительно терпеливая бумага выдерживает грохот несуществующих сражений, свист десятифунтовых чугунных ядер и атаки давно умерших горожан со шпагами в руках, с презрением плюющих в лицо врагу вишневые косточки. Ржанье насмерть пере­пуганных лошадей, пороховой дым. зачернивший солнце, слава и честь на конце шпаги и Виктория,— вот что тянется за волнистой линией слов под податливым, в руках историка, пером из крыла того самого гуся, предки которого спасли Рим! Впрочем, перо может быть и стальным, и золотым; это не меняет суть дела. 
    В Дортинге, городе с историей, созданной по тем же рецептам, по которым кондитер создает торт, застраивая его башнями из крема и мармеладовыми садами, центральную площадь занимает дворец правосудия с древнегреческой богиней Фемидой из желтоватого мра­мора. Городская молодежь, малопочитающая закон, из озорства или более осознанных побуждений отшибла и унесла весы богини пра­восудия и половину карающего меча. Обломанный меч больше по­ходит на крест, и Фемида в этом, непредусмотренным скульптором варианте, походит на печально бредущего по пустыне Иоанна Крес­тителя. Повязка на глазах еще больше подчеркивает трагичность богини, олицетворяющей правосудие Дортинга. 
    Дворец правосудия начинал строить архитектор из Италии, поклонник Ренессанса, но не закончил его, обиженный на скаредность местных властей; продолжал строительство немец, приверженец тяжеловесной и мрачной готики. Долго ломал голову немец над проблемой, как вписать готическое продолжение в кружевное начало. Заканчивал дворец веселый галл из Бордо, придав завершению легкомысленный и воздушный вид. В итоге получилось немыслимое сооружение, опровергающее все архитектурные каноны и непонятно каким образом удерживающееся на земле в вертикальном поло­жении.— Ну как?— голос Норта дрожал от возбуждения. Троп одобрительно кивнул головой.
    — Напротив дворца правосудия на площади, выложенной брусчаткой, с выщербленными булыжниками, создающими впечатление выбитых зубов, на гранитном постаменте стоит памятник. Каждый приличный город должен иметь хоть один памятник полководцу, прославившему город своими блистательными победами на полях сражений. На памятниках такого рода надписи идентичны и за­канчиваются словами «... от благодарных жителей города». В данном случае от жителей города Дортинга генералу Тэлю Эшо. Бронзовые капли букв перечисляют заслуги полководца, отстоявшего Дортинг в борьбе за независимость против англичан. При одной мысли о том, что могло случиться с их предками, если бы не Тэль Эшо, чувст­вительные сердца дортингцев бьются тревожно и часто, а глаза производят слезы, крупные и квадратные, как зерна кукурузы. Все мальчики Дортинга мечтают стать похожими на великого полковод­ца, а девочки хотят такими видеть своих будущих мужей. В этом, как в зеркале, вся наша Америка! 
    Гид показывает немногочисленным, одураченным роскошными проспектами, туристам дворец правосудия и искалеченную Фемиду, объясняя по гениальному указанию мэра, что статуя с дефектами потому, что является оригиналом древнегреческой скульптуры, най­денной при раскопках в Афинах и приобретенной городскими вла­стями, не скупившимися для народного блага. 
    Далее гид с восторгом рассказывает историю борьбы за независимость и свободу города, полученные в результате битвы, выигранной великим стратегом и полководцем Тэлем Эшо, не менее великим, чем Александр Македонский и Наполеон. История в изложении гида занимала времен  не менее часа и туристы, потерявшие надежду выбраться из города засветло, обреченно смотрят на медного полководца в генеральском мундире, неловко сидящем на жеребце более приспособленном для перевоза тяжелых грузов. Вполне вероятно, что во время сражения под генералом был горячий арабский скакун, но город поскупился и заказал памятник скульп­тору, который брал дешево и качество его работы соответствовало оплате за нее. 
    Медное лицо всадника с подтеками сырой зелени и недобрым взглядом пересекает косая зарезанная улыбка. Левой медной рукой генерал натягивает медные поводья, а в правой, вытянутой, держит шпагу, свирепо протыкая ею заходящее солнце. Конь не поддается всаднику и только делает вид, что оторвал передние копыта от постамента. Это явно злит генерала и туристы отворачивают спек­шиеся на жаре лица, не выдерживая тяжелого взгляда. 
    История победы Дортинга в рассказе гида передается таким образом: «Двадцать третьего сентября 1789 года колониальные войска англичан под предводительством графа Эбера подошли к восставше­му Дортингу, угрожая истребить всех от мала до велика. Комитет борьбы за независимость города в панике  собрался на очередное заседание. Послышались предложения сдаться на милость победи­теля. Тогда поднялся генерал Эшо. 
    —Будем драться до победы! Я все сказал,— сурово произнес он, и лаза его горели жаждой битвы и славы,— завтра я поведу войско против Эбера и Дортинг навечно покроет себя неувядаемой славой. 
    — Да поможет нам бог!— хором крикнули члены комитета, а председатель вытер обшлагом бархатного камзола слезу благодар­ности и признательности. 
    Не успело солнце смягчить густую темень ночи, как Тэль Эшо вывел квадратные легионы кавалерии и пехоты навстречу смерти или бессмертию. На возвышенности ему соорудили шатер и он, сидя на барабане, рассматривал в подзорную трубу фирмы «Рант и К°» неподвижный лагерь противника, жаждущий насилия и женщин Дортинга. Впоследствии эту бессмертную позу перенял Наполеон. 
    Под звуки кларнета фирмы «Барроу и Сыновья» войско Дор­тинга двинулось вперед. В созвышенности голубые мундиры пехоты были похожи на капли дождя на золотом поле предстоящего сра­жения. 
    Битва была беспримерной в истории войн. Убитые лежали по всему полю так плотно, что последующие ряды шли по трупам своих товарищей. Тогда Тэль Эшо вывел кавалерию и был впереди на чистокровном арабском скакуне. Он пронзил ряды неприятеля, как молния пронзает сгусток ночи, он расчистил коридор, по которому гранитно неслась вдохновленная беспримерной отвагой полководца его кавалерия. Эбер дрогнул, серые мундиры английских кавале­ристов повернули лошадей, спасаясь от карающей шпаги генерала Эшо. Сам граф Эбер едва унес ноги, бросив на поле битвы личное оружие. 
    Председатель комитета за независимость Дортинга встретил Тэля Эшо во главе благодарных горожан и не в силах был сдержать слезы нахлынувших чувств к великому сыну города. Тэлю Эшо еще при жизни воздвигнули памятник, который вы видите перед собой. Генерал, прогуливаясь по городу, останавливался перед монументом и толпа устраивала ему овации, потому что, если бы Дортинг не выдержал натиска англичан, то неизвестно, как бы в дальнейшем сложились судьбы других государств, хотя бы и той же Франции...» 
    Туристы поспешно занимали места в автобусе, не оборачиваясь, боясь еще раз столкнуться со взглядом прославленного полководца, смотревшего им вслед с ненавистью и презрением. 
    Если бы,история походила на математику, где дважды два во все времена и народы оставалось неизменной величиной, то история генерала Тэля Эшо приобрела бы совершенно иной вид. 
    Когда батальоны графа Эбера насели на фланги Тэля Эшо, полководец ощутил мороз около сердца и, немедленно забежав в шатер, переоделся в приготовленное на всякий случай платье маркитанки, надвинув до бровей чепец. В свой генеральский мундир он переодел денщика, велев тому скакать на все четыре стороны, отвле­кая внимание неприятеля от действительной генеральской особы.
    Денщик, обалдевший от золотого мундира, ошалело вспрыгнул на коня и бешено ринулся вперед, увлекая за собой кавалеристов Дортинга, не догадавшихся о перевоплощении. Тем временем левый фланг Эбера достиг шатра и солдаты кинулись вовнутрь, в надежде поживиться чем-нибудь ценным, но обнаружили только дрожащую маркитанку. Жадные похотливые руки тянулись к Тэлю Эшо, он в ужасе отпрянул в угол шатра, ожидая позора, более худшего, чем смерть. 
    Но в битве неожиданно наступил перелом. Денщик полководца в надвинутом на глаза кивере, во главе конницы, опрокинул войско Эбера и одержал победу. Никто не признал в нем генеральского денщика, а кто и признал — посчитал за лучшее промолчать: голова дороже минутного зубоскальства. 
    Английские солдаты, бросив полураздетую, ошалевшую от стра­ха маркитанку, поспешно ретировались. Каким образом произошло обратное перевоплощение, этого уже никто знать не может, да в этом и нет особой нужды. 
    Во всяком случае, генерал въехал в город в своем прежнем мундире, покрытый порохом и славой, с оторванным эполетом. 
    Памятник ему действительно воздвигли при жизни, но пребы­вание в образе маркитанки надломило генерала: он сгорбился, взгляд его потух и червь пережитого позора точил душу. 
    Он приходил к собственному памятнику, тревожно всматриваясь в него, и ему чудилось, что скульптор придал памятнику черты его денщика. Прославленного полководца терзала мысль, что о позоре могут узнать жители города. 
    По ночам его мучали кошмары: снялось, что всадник с площади трогал медной рукой поводья, медный конь скакал по улице и ко­пыта высекали из брусчатки искры, застывшие на мостовой медными горячими монетами. Ветер, напрягаясь, старался удержать всадника, ероша ему медные волосы, а литая шпага в вытянутой руке, каза­лось, неотвратимо приближается к лихорадочно бьющемуся сердцу живого генерала. 
    Всадник подъезжал к дому, медная рука открывала окно спальни и Тэль Эшо ясно видел сидящего на коне денщика. Он вскрикивал и просыпался, покрываясь с головы до ног липким сиропом страха. 
    Нервы полководца не выдержали, и однажды утром его сняли с монумента в безумном состоянии: он пытался спихнуть с коня фигу­ру всадница. 
    Жалкая история величия Тэля Элю мало кому известна, но это и не так уж плохо: ведь каждому городу хочется иметь свою ис­торию, тем более, что жители на городских воротах отлили ге­ральдический щит с девизом Дортинга: Справедливость, Отвага и Величие, подразумевая под ними Фемиду, с утерянными весами справедливости, и памятник Тэлю Эшо, познавшему трусость и бесчестье...— Норт закончил чтение и вскинул на Тропа глаза, в которых была надежда, что его труд не пропал даром. 
    — Вы гений,— просто ответил Троп,— вы создали удивитель­ную вещь: она действительно взорвет ханжески прилизанные учеб­ники, и мне совсем не хотелось бы теперь задавать вам никаких вопросов, если бы речь не шла о жизни человека. 
    — Извините,— сказал растроганный Норт,— но я так увлечен обдумыванием своих произведений, что, наверное, ничем вам по­мочь не смогу. 
    — Вы видели кого-нибудь в доме Марии Скалацца, кроме слу­жанки и Родриго? 
    — Я не знаю никого, кроме покойной миссис Скалацца, во вся­ком случае, я никого не замечал. Служанку помню смутно. Жаль, что ничего не смог сделать для вас. Для меня главное в моей работе, я имею ввиду литературу, не документальное описание; главное — передать характер события, объемность, и пусть я не точен в цвете мундиров и хронологии, зато правдив в изложении. До свидания, мистер Троп, до свидания, мистер... забыл вашу фамилию... 
    В машине Фердинанд с улыбкой посмотрел на комиссара. 
    — Немало ценного для нас услышали от старика, не правда ли, Эдвард?— и он рассмеялся. 
    — Я не жалею, что мы потеряли этот час Такой человек никак не мог жить на седьмой авеню. К сожалению, творцы живут в хижинах, Фердинанд. Ладно, поспешим: эксперты должны уже под­готовить для меня заключение. А ты отправляйся отдыхать: я тебя подброшу к дому. 
    Через несколько минут машина выехала на площадь, и Троп, глянув на памятник Тэлю Эшо, неожиданно расхохотался: 
    — А ведь Крис Норт прав: в этом памятнике и вправду таится какая-то мерзость... И как я этого не замечал раньше? 

8. ТАИНСТВЕННЫЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ


    Через час на столе у Тропа лежало заключение экспертизы: подтверждалось предположение комиссара, что отпечатки пальцев на переставленных фигурках и других, взятых на выдержку, при­надлежат Стефании Закревской. И еще: розовое пятно на клочке простыни — след от вина сорта «Бордо», содержащего в себе сильный концентрат снотворного. 
    Троп ознакомился с заключениями, под которыми стояли под­писи известных криминалистов, и с удовлетворением откинулся на стуле. Посидев так с минуту, он нажал на селекторе кнопку внут­ренней связи: 
    — Приведите Родриго! 
    Испанец вошел под конвоем двух охранников и остановился у дверей, не решаясь двинуться дальше. 
    — Добрый день, господин комиссар. 
    Троп подал знак охранникам, чтоб их оставили наедине. 
    — Здравствуйте, Родриго, хотя я должен бы вас послать ко всем чертям, а не приветствовать!— тон, которым Троп произнес эти слова, был грозным, но глаза улыбались и с теплотой смотрели на Родриго Альвареса. 
    — Я чем-нибудь рассердил господина комиссара? 
    — Мистер Альварес, почему я должен вытаскивать вас из дерь­ма, а вы, в свою очередь, и пальцем не пошевелили, чтобы помочь мне? А вернее даже — себе? 
    — Мне нечего добавить к тому, что я говорил раньше. 
    — Вот как? Тогда я вам кое-что расскажу, а потом дам послу­шать один голосочек на пленке. Итак, Родриго, вы решили не впу­тывать в эту историю ту, которую любили, не правда ли? В день убийства вы не пошли домой утром как обычно, а остались у Сте­фании. Она тогда впервые проявила к вам чувства. 
    Родриго угрюмо молчал и не смотрел на комиссара. 
    — Зачем вмешивать еще и Стефанию? Знаю я эти допросы. Она ни при чем, ее вообще не было в тот день дома: автобус ушел в восемь часов утра. 
    — Знаешь, Родриго, в том вине, которое тебе дали выпить, было снотворное. 
    — Что?! Я не верю вам: Стефания не могла этого сделать! 
    — Могла, Родриго, могла. Ты же не вчера приехал в Америку, должен был кое-что повидать. Послушай, что говорит о тебе Сте­фания. Может быть это и жестоко с моей стороны, но пока ты не хочешь говорить правду, у меня нет другого выхода. Троп включил магнитофон. 
    — Вы уверены, что убийца Родриго?— прозвучал голос Фердинанда. 
    — А кто же еще, господин лейтенант? Вы подозреваете кого-то другого? 
    — Нет, Стефания, но вы же сказали, что он был тихим? 
    — Это правда, но он нуждался в деньгах и думаю, что выследил, где хозяйка хранит бриллианты. Мне сказали, что ей перерезали горло. Это на испанцев похоже: они все ходят с ножами. 
    — Родриго тоже носил при себе нож? 
    — Я... не знаю. 
    — Вам нравился Родриго? 
    — Что вы, он похож на ворону: смуглый, с прилизанными во­лосами. Фу! Мне нравятся другие мужчины, похожие на вас, гос­подин лейтенант. 
    Родриго поднялся со стула и минуту стоял, сжав кулаки, с дергающимся лицом, потом невнятно произнес какую-то фразу на испанском языке. 
    Комиссар с сочувствием смотрел на него, затем достал из сейфа бутылку с виски и налил полстакана. 
    — Выпейте, Годриго. — Тот глотнул и тяжело опустился на стул. 
    — Я любил ее, боже, как я любил ее! Она говорила, что мы уедем в Испанию... 
    — Вы понимаете, что спасены? 
    — Нет, господин комиссар: лучше бы я умер и не узнал бы правды о ней. 
    — Возьмите себя в руки, вы же сильный человек. Расскажите все с самого начала: с момента прихода в дом миссис Скалацца. 
    — Это случилось в начале мая. Служба была легкой: когда хозяйка спала, я тоже мог отдохнуть в кресле — в холле или гостиной. Хозяйка с моим приходом успокоилась, сразу исчезли все галлюцинации, и слуховые и зрительные. 
    — Это очень важно, Родриго. Она сама говорила вам об этом? Я спрашиваю потому, что по моей версии, миссис Скалацца не была подвержена мании. Впрочем, продолжайте. 
    — Да, она сама говорила, что с моим приходом обрела спо­койствие и прониклась доверием ко мне. Не знаю уж, почему... Иногда она давала мне денег. Я отказывался, но она тогда сердилась и все равно настаивала на своем. Миссис Скалацца еще говорила, что перед отъездом во Францию даст мне достаточную сумму, чтоб я смог уехать на родину и купить небольшой дом. 
    — Стефания тоже собиралась уехать с хозяйкой во Францию? 
    — Миссис Скалацца предлагала ей... 
    — Продолжайте, Родриго. 
    — Я благодарил бога, что попал в этот дом, мне не часто везло в жизни, а потом понял, что погиб: я полюбил, полюбил безумно, как никогда не любил ни одну женщину. О-о, она была неприступна! Только смотрела своими прекрасными глазами и смеялась. Стефания сразу догадалась о моих чувствах... 
    Мысли о ней буквально изводили меня. Иногда Стефания соглашалась посидеть со мной с вечера в гостиной, но когда я заговаривал о своей любви, она тут же убегала к себе. А потом я стал замечать, что и она вроде бы неравнодушна ко мне. Теперь я по­нимаю, что это была игра с ее стороны... Возьмет, бывало, меня за руку и быстро спросит: «А ты не разлюбишь меня?» Я потом часами места себе не находил. Один раз позволила поцеловать себя. «Смот­ри, чтобы хозяйка не заметила!» 
    За день до убийства Стефания вдруг остановила меня на лест­нице и спросила: 
    — Родриго, в Испании хорошо? 
    — Конечно,— ответил я, и сердце у меня оборвалось от предчувствия счастья. 
    — Правда, что хозяйка обещала тебе помочь купить на родине дом? 
    — Да,— говорю, как в бреду. 
    — У меня тоже кое-что прикоплено. Это так славно, иметь свой собственный домик, да еще в Испании,— мечтательно шепнула она. 
    — Стефания!— закричал я,— неужели это возможно? 
    — Я люблю тебя, мой глупый и милый испанец. Сегодня ночью приходи ко мне в комнату, когда хозяйка уснет.— Она произнесла эти слова скороговоркой и взбежала по лестнице. Мне пришлось сдержать себя, чтоб не закричать от радости. 
    В пять часов утра я пришел к ней. Она ждала меня. Мы выпили немного вина, вернее выпил только я, а потом она сказала, что уезжает к родителям на два дня и не стоит терять времени. Она обняла меня, все закружилось в моем сознании, и я очнулся только к вечеру. Стефании не было рядом, но я же знал, что она уехала утром в Дайвер, а то что я проснулся так поздно, проспав около двенадцати часов, отнес за счет усталости и нервного напряжения последних дней. 
    Наспех одевшись, я хотел прибрать комнату, но побоялся, что миссис Скалацца где-нибудь поблизости и может услышать. Я и так был доволен, что она еще днем не зашла в комнату Стефании и не нашла меня спящим. На цыпочках я спустился по лестнице черного хода и вышел на улицу. Счастье казалось мне таким близким и возможным... 
    Придя домой, я едва успел приготовить себе бутерброды и снова отправился на дежурство. Остальное вы знаете. Увидев миссис Ска­лацца убитой, я хотел по горячим следам провести расследование, но потом сообразил, что подозрение в первую очередь падает на меня: ведь я никому не мог бы признаться, что провел весь день в комнате Стефании. Да и это не являлось бы достаточным доказа­тельством моей невиновности. Кто бы поверил, что я все это время проспал? А девушку бы погубил... Так я думал тогда.— Родриго опустил голову, его мучил вопрос и он не знал, как к нему под­ступиться.— Господин комиссар,— наконец произнес он,— неужели миссис Скалацца убила Стефания? 
    — Не она лично, но убийство произошло не без ее активного соучастия. Она наверняка знала о готовящемся преступлении и, по заранее разработанному кем-то плану, ее роль свелась к подготовке улик против вас. Как видим, это блестяще ей удалось, она почти посадила вас на электрический стул. Пиджак же испачкали кровью во время вашего забытья после снотворного. 
    — Кто это мог сделать? 
    — Сейчас я еще не могу сказать кто, но буду знать в ближайшее время. Кстати, Родриго, хозяйка не говорила вам, что обращалась в полицию, когда ее одолевали страхи и галлюцинации? 
    — Говорила. Из полиции приходил какой-то полицейский, но поднял ее на смех. 
    — Полицейский?! Что же ты молчал об этом? 
    — Меня никто не спрашивал, я думал, что вы знаете. Троп задумался. 
    — Скоро ты будешь на свободе, Родриго, только не распространяйся в камере о наших разговорах. Если кто-то поинтересуется, ответишь, что комиссар требует показать, где спрятаны бриллианты. Понял? Это необходимо, иначе тебе не выбраться живым из тюрьмы. Не обижаешься, что я обращаюсь на «ты», Родриго? 
    — Что вы, господин комиссар, наоборот: я расценил это как знак доверия. Я все исполню в точности, как вы велите. 
    Родриго увели. Троп задумчиво походил по кабинету, потом набрал домашний телефон Блэза. 
    — Фердинанд, обстоятельства изменились: дежурство в особняке отменяется, во всяком случае, сегодня. Мы с тобой срочно выезжаем в Дайвер к Стефании и привезем ее сюда. В тюрьме ее жизнь будет в большей безопасности. Я заеду за тобой и по дороге отвезем фигурки в дом миссис Скалацца. Пусть стоят на прежнем месте, возможно, они сыграют свою притягательную роль. 
    Положив трубку, Троп облегченно вздохнул: убийца обретал, наконец, реальные черты.

9. «БУДЬТЕ ВЫ ПРОКЛЯТЫ»


    Машина вырвалась на загородную прямую магистраль, Фер­динанд был возбужден, но вел машину как профессионал, легко и уверенно. Вдоль шоссе тянулись ухоженные кукурузные поля, и фермеры готовились собирать урожай. Мелькали автозаправочные станции и небольшие придорожные гостиницы. 
    — Эдвард, за поворотом дом Закревских. 
    — Фердинанд, подъезжай к дому на скорости, ей нельзя давать опомниться! 
    Фердинанд в точности исполнил указание комиссара: он, почти не сбавляя скорости, въехал в открытые ворота и круто развернуло у входа в двухэтажный фермерский коттедж. Троп, не дожидаясь полной остановки, распахнул дверцу машины и спрыгнул на землю, за ним последовал Фердинанд. Но комиссар, ни тем более Фердинанд, не были готовы к тому, что произошло через мгновение. У входной двери стояла высокая молодая девушка, ее заплаканное лицо исказила гримаса боли и ненависти, рот кривился в судороге и она зашлась в крике так, что было слышно на несколько мил вокруг. 
    — Проклятые копы! Вонючие ищейки! Вы еще смеете являться сюда?! О, боже, покарай их: будьте вы прокляты! 
    Троп опешил: он обернулся к Фердинанду, как бы ища под­держки, но Фердинанд только и смог проговорить: 
    — Эдвард, это сестра Стефании, Ганка. 
    — Боюсь, что мы опоздали... 
    На пороге дома появился плотный светловолосый мужчина и силой увел упирающуюся девушку. Троп не знал, что предпринять: войти в дом невозможно, уйти — тоже. Через несколько минут мужчина появился снова, он внимательно посмотрел на комиссара и тихо произнес: 
    — Извините мою дочь, но ее можно понять и простить. Сте­фании больше нет, она покончила с собой... 
    Троп не удивился этому сообщению, он уже понял, что произош­ло в этом доме. Представившись, комиссар выразил соболезнование по поводу горя, постигшего семью Закревских, и спросил, когда и как это произошло. 
    Юзеф Закревский пригласил их в дом. Помещение, где очу­тились Троп с Фердинандом, вероятно служило хозяину мастерской: здесь находился верстак и столярные инструменты, пол был густо усеян стружками. В углу, под распятием, на невысокой тумбочке находился телевизор. Из глубины дома доносились плач и при­читания. 
    — Вчера,— тяжело заговорил Закревский,— после ухода гос­подина-лейтенанта, Стефания очень нервничала и не могла найти себе места. Потом что-то писала: я уж думаю, не прощалась ли с нами. Под вечер сели ужинать. Вдруг, по стеклу будто камешек стукнул. 
    — У вас есть собака?— быстро спросил Троп. 
    — Нет, зачем нам собака?— страдальчески удивился Закревский. 
    — Продолжайте дальше, все это очень интересно,— заторопил его комиссар, и тут же спохватился, что сказал чудовищную бес­тактность, но было поздно. 
    — Для вас интересно,— с болью выдохнул Закревский,— а для меня и для всех нас... 
    — Прошу меня простить, я только имел ввиду, что эти сведения помогут нам отыскать убийцу вашей дочери. 
    — Убийцу? Какого еще убийцу? Она бросилась в пруд, из ко­торого мы орошаем поля. Сама! Потому что ее извела эта история и допросы. Ваши допросы! Ваши! 
    — Мистер Закревский, прошу вас, расскажите, что было дальше. Закревский перевел дыхание инехотя продолжал: 
    — Ну вот, как будто камешек стукнул по стеклу, а Стефания побледнела и тут же выбежала во двор посмотреть. Потом вернулась и сказала, что, наверное, ночная бабочка ударилась о стекло. Мы поужинали и Стефания сразу же ушла к себе, ей что-то нездоровилось. А утром... ее заметил в пруду мистер Штокман. Он ехал в город и еще издалека увидел красное пятно в пруду, а когда подъехал ближе, то понял, что погибла женщина. Она утонула сов­сем близко от берега, моя Стефа. 
    — Вы заявили в полицию?  
    — Да, полицейские сразу же забрали ее. Что за шум во дворе? у, Боже, они привезли ее!  Уходите, вам не место здесь, уходите. 
    Троп услышал крики матери и сестры Стефании и быстро проговорил: 
    — Мы уйдем, скоро уйдем, только попросите полицейского, который привез тело вашей дочери, зайти ко мне. 
    Минуту спустя в мастерскую вошел сержант и вопросительно уставился на Тропа. 
    — Я комиссар уголовной полиции из Дортинга,— мрачно сказал ; Троп, после чегосержант тотчас же вытянулся,— что показало вскрытие? Данные экспертизы при вас? 
    — Я отдал бумаги хозяину, но я знаю, что там написано. 
    — Ну,— нетерпеливо прикрикнул Троп,— скорее же, говорите. 
    — Девушку сначала задушили, потом сбросили в воду. Она была беременна на четвертом месяце. 
    — Позовите мистера Закревского. 
    Лицо хозяина фермы за прошедшие минуты осунулось еще боль­ше. Он старался ни на кого не смотреть. 
    — Мистер Закревский, вы теперь знаете, что не полиция вино­вата в гибели вашей дочери,— произнес Троп, стараясь как-то рас­положить к себе убитого горем человека. 
    — Какая разница, как она погибла. Все равно ее уже не вернешь. 
    — Мы обязательно должны найти убийцу. 
    — Чем могу помочь? 
    — Можно поговорить с вашей женой? 
    — Нет. Ни она, ни Ганка с вами говорить не будут. 
    — У Стефании был жених? 
    — Был, но мы его никогда не видели. 
    — Откуда же вам известно о нем? 
    — Стефания сама говорила об этом, и еще, что они скоро поженятся и будут очень богаты. 
    — Но вы хоть знаете, как его зовут и где он работает? 
    — Не знаю я ничего, Стефания обещала скоро познакомить с ним. 
    — Как вы узнали, что Стефания что-то писала после ухода лейтенанта? 
    — Я зашел зачем-то к ней в комнату, и она при виде меня сразу же захлопнула блокнот, а в руках у нее была ручка. 
    — Принесите сумочку и блокнот, если он отыщется. Закревский отсутствовал недолго, но Тропу эти минуты пока­зались бесконечными. Фердинанд молча курил. 
    — Вот господин комиссар,— и Закревский протянул Тропу изящ­ный блокнот и сумочку из искусственной крокодиловой кожи. 
    Троп медленно листал блокнот с тонкими, почти прозрачными листами. Имена знакомых, телефоны, пометки, когда у кого день рождения. Вот вырванный листок, вернее след от него, а на следу­ющем листе заметны следы от нажима ручки. 
    — Это можно прочесть, эксперты легко восстановят текст. Интересно, что в сумочке?— Троп открыл нехитрую защелку.— Так, пудра, помада, ничего существенного для нас... вот!— И комиссар вынул ключи.— Такие есть в связке от особняка. Вы разрешите взять нам с собой ключи и блокнот? 
    — Берите,— махнул рукой Закревский,— это уже никому ничем помочь не может. 

10.  « МИЛЫЙ РОЛЬФ...»


    Утром следующего дня Троп стремительно шел по коридорам управления. Встречные делали друг другу многозначительные зна­ки: Троп напал на cлед!  Но в этой дружеской иронии сквозила зависть: опять комиссар полностью повернул готовое отобранное дело с убийством и идет по горячему следу. « Бедный Дуг — шутили сотруднки,—   схлопотать такую пощечину!» 
    Троп ни с  кем не делился ходом проводимого расследования, но у себя в управлении шила в мешке не утаишь. Да и эксперты чувствовали, что Троп что-то раскопал. 
    Комиссар вызвал Фердинанда. 
    — Записка уже прочтена? 
    — Не раньше чем через полчаса, Эдвард. Я не слезаю с них с самого утра. 
    — Фердинанд, сегодня тебе все же придется поехать в особняк. Будешь предельно осторожен: гость, который пожалует, а я почти уверен в этом, будет пострашнее Стефании. Я сам возьму у экспер­тов записку. Иди, вот тебе ключи. Постарайся открыть дверь так, чтобы не возникло даже подозрения, что кто-то находится внутри. Для этого придется снять печать, зайти внутрь дома, открыть окно, а потом проделать обратный путь и проникнуть в дом уже через открытое окно. Ошибки в твоих действиях недопустимы. Все, иди. 
    Треп подгонял экспертов:
    — Готов текст письма? 
    — Сейчас принесут, господин комиссар. 
    И вот текст письма, написанного Стефанией, лежит на столе у Тропа. «Милый Рольф! Хоть ты и запретил писать тебе, но я не могу иначе. Ты совсем забыл меня. Мне не нужны деньги — мне нужен ты, только ты. 
    Вспоминаю то безмятежное время, когда мы познакомились с тобой в городе, и ты первый раз тайно пришел ко мне. Тебе так шла форма, Рольф, я влюбилась с первого взгляда. А потом ты стал по ночам пугать миссис Скалацца, и я пожалела, что сказала тебе о бриллиантах хозяйки. Меня колотило в ту ночь, когда ты заглянул к ней в комнату, и она, наконец, выбежала в гостиную и проверила потайной сейф, где хранила свои сокровища. Ты бы вовек не дога­дался. А потом все стало, как в кошмарном сне. Хозяйка все на­стаивала, чтобы я позвонила в полицию, а я ждала, когда ты за­ступишь на дежурство. Я боюсь, Рольф, я очень боюсь; увези меня скорей отсюда. Скорей увези, слышишь? Рольф, я не сумела узнать шифр, меня напугал этот ужасный комиссар. Он пришел поздно вечером, и я едва успела спрятаться за портьеру. (Глаза Тропа округлились, и он в изумлении откинулся на стуле. «Вот тебе и кошка!»)  Я не знаю, где этот шифр; хозяйка перед тем как связаться с банком, всегда подходила к горке с фарфором. Я пробовала все выступы, откручивала ручки, трясла фигурки, но ничего не нашла. Рольф, увези меня хоть на край света. Я боюсь. Я очень и очень тебя люблю. Твоя Стефания.»
     — Значит Рольфа интересует шифр, которым покойная закодировала вклад в банке... Тогда мои предположения верны, и он обязательно придет, полицейский Рольф. Уж не Джексон ли это? Надо посмотреть, не дежурил ли он по управлению в первых числах мая. Но это следует проделать чрезвычайно осторожно. 
    Троп тут же связался с экспертом. 
    — Вилли, я получил от тебя текст письма. 
    — Да, господин комиссар, я послал вам текст письма с Рэндольфом. Что-то не так? 
    — Прошу тебя, пусть этот текст останется пока в тайне. Хотя и не сомневаюсь в твоей порядочности, но вынужден просить об этом. 
    — Хорошо, господин комиссар, можете быть спокойны. 
    Троп хотел еще что-то сказать, но раздался резкий звонок внутренней связи. Звонил директор уголовной полиции Макгоурт. 
    — Троп,— послышался недовольный голос шефа криминальной полиции,— как вы считаете, я должен узнавать о сенсации в очереди или от своей жены? 
    — Мистер Макгоурт, я только что собирался звонить вам. 
    — Зайдите ко мне!— бросил Макгоурт. 
    Троп подробно изложил разгневанному начальнику результаты проделанной работы. Тот в раздумьи уставился в окно. 
    — Не слишком ли поспешно вы исключили из игры Родриго? 
    — Он невиновен. 
    — Стефания — это любопытно, но полицейский...— пожалуй, пахнет скандалом .Кто об этом знает кроме вас? 
    — Фердинанд, еще Родриго, но он знает только, что приходил какой-то полицейский и не придает этому факту никакого значения. 
    — А эксперт? 
    — Вилли?  В записке сказано, что этому Рольфу очень идет форма, но не зная остального, трудно сделать какие-либо выводы по одной этой фразе. 
    — Кого вы подозреваете ? 
    — Не могу пока ответить утвердительно. Хочу проверить, был ли занят на дежурствах в начале мая сержант Рольф Джексон. К тому же, я надеюсь что убийца еще придет в особняк: его интере­сует шифр. 
    — По-видимому так. Ну и шумиху поднимут газеты, когда пронюхают обо всем. Продолжайте расследование Троп, но об этом полицейском никому ни слова. И без моего согласия не предпри­нимайте ничего, что бы вы ни узнали в ходе расследования. Я должен поставить в известность «самого», я имею в виду губерна­тора, Троп! 
    Выйдя от Макгоурта, комиссар зашел в дежурную часть и по­листал журнал дежурств.  Май... третьего числа дежурство сержанта Рольфа Джексона! Троп положил журнал на место и вышел, минуя дежурного сержанта Бартока. Тот вытянулся, но так и не понял, зачем приходил этот строгий комиссар. «Начальству виднее, чего ему хочется,— флегматично подумал Барток, жуя резинку,— хо­рошо, что ни к чему не придрался!» 
    Дежурство Фердинанда в особняке на седьмой авеню прошло безрезультатно. «Спугнули,— подумал Троп,— если это Джексон, то он конечно же знает, что я напал на его след.» 
    По своим каналам Троп запросил нью-йоркских криминалистов, нет ли у них каких-нибудь материалов на Рольфа Джексона; юность Джексона прошла в этом гигантском городе. Пакет, полученный на третий день на имя Тропа, не очень удивил комиссара своим содер­жанием. 
    Рудольф Джексон, как сообщал старый товарищ Тропа, про­ходил в свое время по делу об ограблении ювелирного магазина, оправдан за отсутствием улик и недоказанностью преступления. Предположительные связи с мафией. Кличка — «Шериф»; когда-то среди друзей высказывал мысль, что самое удобное — совершать преступления, работая в полиции. Семь лет назад завербовался в иностранный легион, дальнейшая судьба неизвестна. 
    — Неизвестна,— усмехнулся Троп,— пожалуй, что известна. Он хотел еще раз перечитать сообщение из Нью-Йорка, но внезапно позвонил телефон, послышался раздраженный голос Макгоурта: 
    — Троп, срочно ко мне! 
    Макгоурт, против обыкновения, не подал комиссару руки, чего ранее не бывало, в каком бы он не пребывал состоянии. 
    — Что с этим делом, вы его думаете закрывать? Чего вы ждете, собственно говоря? 
    — Я разрабатываю линию Стефания — Джексон, есть серьезные доказательства, хотя и косвенные, что убийца — сержант Джексон. 
    — Джексон?!— взревел Макгоурт,— вам мало того, что вы перевернули вверх дном все следствие? Я не возражал, когда вы выгораживали своего мексиканца, но... 
    — Он испанец, сэр. 
    — Испанец, мексиканец — какая разница?! Плевал я на этот сброд! Вы же предполагаете, что убийца — любовник Стефании, но он, учтите, никакого отношения не должен иметь ни к полиции, ни к сержанту Джексону. Вот и ищите себе убийцу до скончания века. Чего вы еще хотите? 
    — Покарать истинного убийцу и отыскать бриллианты.
    — А кто их видел? Только адвокат знает, что они были, но он их тоже, кстати, не видел. Я подчеркиваю — он никогда их не видел. Его сегодня спрашивали об этом. А вам непременно нужно запачкать этим делом полицию. А вы знаете, Троп,— голос Макгоурта стал ехидным и угрожающим,— Джексон без пяти минут зять губерна­тора Коннели! Да! Да! Да! Мне только что сказал об этом мэр. Коннели и слышать не хотел о каком-то сержанте, но Джексон постарался испортить фигуру его дочери. И через месяц он пере­ходит в главное полицейское управление штата. Вы все поняли, Троп? 
    — Нет, мистер Макгоурт, не понял. Для меня не имеет никакого значения, в каких сферах вращается преступник. 
    — Троп, я знал, что вы упрямец, но не представлял, до какой степени. У вас нет прямых доказательств вашей версии: я не слу­чайно сказал — версии. Мэр тоже порядком о вас наслышан и предупредил меня, чтобы я не очень отговаривал вас, если захотите уйти на пенсию. Вы потеряли чутье, комиссар. Дело об убийстве Марии Скалацца возвращается к Дугу Хартингу. 
    — Освободите Родриго! 
    — Хорошо, я освобожу его. Не расстраивайтесь, Троп,— неожиданно миролюбиво добавил Макгоурт,— мы вас проводим с почетом, вы заслужили хорошую пенсию.
    — Благодарю, мистер Макгоурт,— Троп тяжелым взглядом смо­трел на шефа,— если у меня и оставались незначительные иллюзии насчет порядков и нравов нашей полиции, то сегодня они растаяли безо всякого следа. Все в этом мире продается и все покупается по самой примитивной схеме: если беден, то убийца, если богат и связи, то такого тронуть нельзя, потому что нити от него тянутся так высоко, что могут затронуть, если потянуть их, честь и достоинство президентского кресла. Каждый раз мы узнаем: тот сенатор взя­точник, тот замешан в спекуляциях и аферах. И это наше пра­вительство! Что же говорить о рядовых гангстерах?
     А если президент захочет проявить независимость в политике и, не дай бог, эти интересы не совпадут с интересами и политикой финансовых кругов, то этого президента просто-напросто пристрелят, как куропатку, из итальянской винтовки с оптическим прицелом... 
    Я временами думал, что вы чуть-чуть лучше других полицей­ских чиновников, но вы такое же дерьмо! Прощайте!— и произнеся все это брезгливым тоном, Троп вышел, хлопнув дверью и оставив Макгоурта в бешенстве. Уже за дверью Троп услышал вопль: 
    — Не забудьте сдать все дела Хартингу! Все до одного!

11. СНОВА ОСОБНЯК МАРИИ СКАЛАЦЦА


    Фердинанд был потрясен отставкой Тропа. «Как, Эдвард, вы уходите? А как же я?» 
    — Не знаю, Фердинанд, долго ли ты продержишься здесь. К счастью или несчастью, я постарался сделать из тебя порядочного человека, порядочного, насколько это вообще возможно в полиции. Я подчеркиваю это, потому что сам закрывал глаза на многие вещи. Разве я не знал, что у нас на допросах бьют? Знал, но считал, что раз сам я не допускаю этого, то я порядочный человек. Разве я не знал, что полицейский аппарат заражен взяточничеством, что поли­ция зачастую покрывает главарей мафии, потому что зависит от них, находясь чуть ли не на постоянной ставке? Знал! Но закрыв глаза на преступления, которые творятся вокруг тебя, порядочным не станешь. Я возвращаюсь на родину, в Даллас. У меня есть небольшие сбережения, куплю на них небольшую ферму и стану раз­водить скот. Не смейся, я в детстве мечтал об этом, но жизнь сложилась иначе. Станет невмоготу — приезжай, найдется дело и для тебя.
    Фердинанд отвернулся, опустив голову.
    — Кстати, я раскрыл тайну шифра и сообщил его днями сестре убитой в Париж. Там поняли меня. Она звонила мне потом по телефону, собирается вскоре прибыть сюда и оформить наследство. Сказала, что продаст этот злосчастный дом и сожалела, что не смогла прилететь на похороны: болела, да и сейчас еще не может прийти в себя после смерти сестры.
    — Эдвард, как вы узнали о шифре и почему ничего не сказали мне?— в голосе Фердинанда послышалась обида.
    — Не сердитесь, было не до этого: сдавал дела Хартингу, да и сам понимаешь — настроение у меня сейчас препаршивое. Я успел еще раз побывать в особняке; подробно обо всем расскажу завтра. У меня сегодня одно важное мероприятие. До завтра, Фердинанд!
    Фердинанд не догадывался, что Троп снова отправился на седь­мую авеню, чтобы провести там последнюю ночь в этом городе. «Хорошо, что я не сдал ключи, которые я нашел в сумочке Сте­фании»,— думал Троп, ведя машину по таким знакомым, но в то же время уже немного чужим улицам Дортинга. Он вспомнил ма­ленького задиристого Криса Норта и тихо засмеялся. Этот человек пришелся по душе бывшему комиссару.
    ...В половине второго ночи парадная дверь особняка отворилась: кто-то осторожно поднимался по лестнице, освещая дорогу узким лучом фонарика. Поднявшись на второй этаж, неизвестный уверен­но прошел в гостиную и остановился перед горкой с фарфором. Он что-то нащупывал на ее выгнутых боках, лицо его, подсвеченное снизу, походило на череп.
    — Зря стараетесь, «Шериф»!— насмешливо произнес Троп и включил верхний свет. Джексон в ярости и страхе смотрел на Тропа.
    — Как вы здесь очутились?— закричал он, приходя в себя. Фонарик выпал из его рук и бледно светил на фоне яркой тысячесвечевой люстры.
    — Я пришел на прощанье убедиться, что вы убийца, Джексон. Вам не кажется, что вы пойманы с поличным?
    — Вовсе не кажется,— усмехнулся Джексон,— дело вернулось к Хартингу, а он поручил мне нести здесь ночное дежурство. Ведь убийца, согласно вашей теории, должен появиться в особняке. Вот я и жду его. Как видите, ваши советы учли в полиции, хотя вы невысокого мнения о ней.
    — Вы далеко должны продвинуться по службе, Джексон, потому что вы редкий мерзавец. Но ваши поиски напрасны: шифр, который вы ищете, я уже сообщил сестре покойной в Париж, и вклад пере­веден в другой банк.
    — Как вам удалось найти шифр?— Джексон в смятении ус­тавился на Тропа.
    Троп подошел к витрине и, открыв ее, как и прежде, с помощью карманного ножа, достал фигурку, изображающую Леду, жену спартанского царя Тиндарея с Зевсом, представшим перед ней в образе лебедя. Троп перевернул скульптурку; снизу, на подставке, вид­нелись вдавленные в фарфоровое тесто цифры 1—144 и 119, а ря­дом — маленький треугольник.
    — Миссис Скалацца не надеялась на память, а записывать побоялась, поэтому она закодировала вклад цифрами этой скульптурки. Мне помогло письмо, которое она почему-то не отправила в Париж. Я доходчиво объяснил, убийца Джексон?— в голосе Тропа сквозили неприкрытая насмешка и презрение. Он поставил фигурку на полку.
    Джексон, не владея собой, схватил Леду и яростно бросил об стенку. Фарфоровые брызги усеяли всю гостиную, голова Леды по­катилась по ковру и остановилась у темного пятна. Губы сержанта кривились от бешенства.
    V — Жаль, Джексон, что я не могу отправить вас на электри­ческий сгул, но я сохраняю надежду, что найдутся люди, которые сделают это.
    Троп брезгливо отвернулся и вышел.
    Утром в аэропорту Тропа провожал Фердинанд. До отлета оста­валось около полутора часов, они сидели в баре .и пили крепкий коктейль.
    — Значит, тайны фарфоровых фигурок больше не существует,— задумчиво сказал Фердинанд.— Мне будет вас ужасно нехватать, Эдвард.
    — Знаешь, Фердинанд, что я вспомнил?— неожиданно обра­тился к нему Троп,— в детстве я ходил с родителями в церковь и мне запала в душу одна проповедь. Старый проповедник заканчивал ее словами: и придет день, и спустится на грешную землю Мессия и научит людей жить по справедливости. Бедных он сделает бога­тыми, несчастных — счастливыми, исцелит больных и калек... и наступит мир и справедливость.
    Так вот, я думаю, Фердинанд, что пророк еще не дошел до Америки, может, он и приходил, но его не услышали. По микрофону объявили посадку.

Часть вторая Храм двенадцати апостолов

1. ИСПАНЕЦ


    За ним увязался испанец. Случайность или его «навели», выражаясь языком полицейского сленга? Он не знал  этого, в сознании лишь четко отпечатывалась мысль, что человек, незаинтересованно идущий за ним сзади,— испанец. Почему именно испанец, и какая, в сущности, разница, испанец этот человек или японец? В этом курортном городишке, как его, Сан-Диего, Сан-Луи или Сан-Мартинес, девяносто процен­тов испанцев, остальные бездельники из Европы и Америки. Может, испанец случайно избрал тот же путь?
    Он скосил глаза и обнаружил испанца в зеркальном отражении витрины с обувью, потом увидел его покупая газеты, затем, будто случайно выронив одну из них и оглянувшись, приметил испанца: тот по-прежнему плотно опекал его, делая это непринужденно и профессионально, на самом высоком уровне полицейской слежки.
    — Это не случайность,— подумал Альберт— этот испанец профессионал и нужно было обладатьмоим опытом и чутьем, чтобы обнаружить слежку.
    У испанца было жесткое обветренное лицо, глубоко посаженные глаза, прилизанные черные волосы, местами обнажавшие неглу­бокие дугообразное залысины, он носил темно-синюю выцветшую рубаху и потертые на коленях и боках джинсы. Вот, пожалуй, и вся характеристика.
    — Не густо,— усмехнулся Альберт,— не похоже, чтобы кто-нибудь еще дублировал слежку. Неужели мне удастся избавиться от этой потертой, прилизанной обезьяны, мне, который только недавно надул всю охрану знаменитой тюрьмы Синг-Синг?  Но откуда он? Интерпол?  Мой побег наделал много шума, меня ищут. Пора ухо­дить в сторону, нам с этим гороховым шутом тесно на одной улице.
    Альберт зашел в тратторию и заказал вина, бросив на мрамор­ный, в глубоких трещинах, прилавок несколько мелких монет. Хо­зяин тут же налил в высокий фужер белого вина и Альберт снова приметил испанца: тот присел за столик в глубине зала. «Когда же он успел проскользнуть?»
    Высказав недовольство, что вино белое, а не красное, Альберт не стал выслушивать оправдания расстроенного хозяина, пытавше­гося объясниться, и направился к выходу. И тут он к своему изум­лению увидел, как испанец стремительно, где-то уже за спиной Альберта, подошел к стойке, и не дав опомниться хозяину, залпом выпил вино, сказав скороговоркой по-испански: «Сеньор заплатил, мы вместе».
    «Ага, все же он испанец»,— удовлетворенно заметил Альберт, выходя из пивной, и, хотя мысль была совершенно никчемной и не могла ни при каких обстоятельствах пригодиться ему, он почувст­вовал облегчение, будто избавился от ноющего зуба — с таким человеком был смысл сыграть в открытую. У него, видать, ни гроша в кармане.
    Выйдя на улицу раскисшую  от влажного дня, Альберт высмотрел невдалике скверик и  несколько скамеек, где деревья, посажен­ные в  прошлом веке, создавали благодатную тень и направился туда. Присевна скамейку и дождавшись испанца, который, не обра­щая внимания на Альберта, проходил мимо, впрочем, очень зорко отыскивая местечко где-нибудь поблизости, Альберт сказал ему по-испански: «Сеньор может присядет?»
    Испанец, не выдавая замешательства, быстро заговорил:
    — О, сеньор говорит по-испански? Спасибо, я присяду, такая жара, а годы уже не те. Знаете, у меня сегодня был трудный день, я только что закончил свою работу, я мойщик посуды в «Атлантике», знаете, такой большой отель по улице Кортеса, и сейчас зашел в тратторию выпить стаканчик прохладного вина. Сеньор не рассер­дится, если я присяду на эту же скамейку?
    Испанец выпалил это все в одно мгновение, но Альберт успел приметить умные, настороженные глаза, естественный разговор, ни малейшего замешательства при возможной мысли, что преследуе­мый раскрыл его. Это был достойный противник.
    — Садитесь, я ведь сам пригласил вас. Мне нужно поговорить с вами. Времени у меня немного, поэтому разведку и хитрости я оставил для другого раза, надеюсь, что его не будет. Кто вам прика­зал следить за мной, откуда эти люди и какие цели преследуют?
    И опять Альберт не увидел ни малейшей растерянности.
    — Значит, сеньор заметил меня,— только и сказал испанец,— видимо, у сеньора больше опыта, чем я предполагал, меня никто не предупредил, что сеньор обладает таким опытом.
    — Не отвлекайтесь,— рука Альберта на всякий случай через прорезь белого чесучового пиджака свободного покроя легла на рукоять автоматического пистолета.
    — Сеньор, скрывать не буду, что следил за вами, но мне обе­щали заплатить пятьдесят долларов, когда я сегодня закончу свою работу.
    — Я заплачу сто.
    — Хорошо, сеньор,— испанец кивнул головой,— мне нравится ваша откровенность. Если сеньор заплатит мне сто долларов, то я, по получении денег от моих хозяев, вечером прослежу за ними и завтра все расскажу сеньору.
    — Хорошо, ответьте мне, это полиция или частные лица?
    — Нет, не полиция. Скорее всего частные лица.
    — А как они нашли вас? Вы, вероятно, профессионал? И, пожа­луй, не один десяток лет занимаетесь слежкой?
    — У сеньора тренированный глаз,—заговорил испанец. Видно было, что ему понравилась оценка его работы.— Я двадцать лет проработал в частном детективном бюро, и не где-нибудь, а в самом городе Дортинге. А в прошлом году вышла история: я охранял одну польку, ей всюду чудились грабители, но я все же недосмотрел, ее зарезали. Меня несколько месяцев продержали под следствием, вы­били пару зубов, но потом отпустили. И вот я больше года здесь. В городе известна моя профессия и моими услугами иногда пользуют­ся, особенно мужья, которые не надеются на своих жен. Платят, конечно, гроши. Сегодня ко мне подошли двое и предложили хоро­шую работу: следить за вами. Куда вы пойдете, с кем будете раз­говаривать и не попытаетесь ли выехать из Сан-Мартинеса. Это их интересовало более всего. Они показали вас мне утром, когда вы вышли из гостиницы.
    — А не могли кроме вас еще кому-нибудь поручить следить за мной?
    — Я не знаю этого, сеньор, но я бы заметил. Я не мог бы этого не заметить.
    — А назавтра они с вами не договорились?— Назавтра Альберт планировал улететь из Сан-Мартинеса.
    — Нет, может быть об этом будет разговор вечером, когда вы вернетесь в отель. Если не поручат слежку кому-нибудь другому. Ведь до сегодняшнего дня за вами, вероятно, тоже наблюдали?
    — Ты молодец. Как зовут тебя?— спросил Альберт, переходя на ты.
    — Родриго. Родриго Альварес.
    — Сегодня ночью ровно в полночь я выйду из отеля черным ходом и возле гаражей буду тебя ждать. Постарайся узнать, откуда эти люди, куда пойдут после встречи, номер машины и прочее. Я заплачу тебе двести долларов. А теперь продолжай как ни в чем не бывало следить за мной. Прощай. Возьми пять долларов, а то ты не можешь по-человечески выпить стакан вина.
    — Сеньор очень щедр. Он все видел?— почему-то он упорно обращался в третьем лице. Родриго покраснел.
    — Прощай,— бросил Альберт и направился к выходу из сквера. Родриго посидел с минуту, потом двинулся следом. Перейдя улицу и пройдя не более одного квартала, размышляя куда направиться дальше, так как с учетом сведений, полученных от Родриго, он изменил свои планы. Альберт услышал отдаленный крик, скрип тормозов и, почти не оборачиваясь, успел заметить, как у самого сквера большая черная машина, слегка задев старинный фонарный столб, исчезла за углом. На мостовой, на стершейся брусчатке, лежало неподвижное тело Родриго, бывшего частного детектива из города Дортинга.
    — Он переоценил себя, этот парень,— тревожно подумал Аль­берт,— не знаю, что дальше, а в эту минуту я здесь лишний. Свидетель из меня не получится.

2. КОНРАД ЙОРК, АЛЬБЕРТ МОНДЕЙЛ, ОН ЖЕ БРОК. ФИШЕР И ДР.

    Альберт многое умел. Он был игрок, шулер высокой квалификации, продавал акции несуществующих компаний, грабил периферийные банки и делал многое другое, собственно, все, что попадалось под руку, не исключая, впрочем, когда сидел на мели, афер с фальшивыми бриллиантами и банкнотами.
    К этому надо добавить, что он блестяще закончил университет, изучал древние и современные языки и в любом обществе мог себя выдать за профессора или банкира.
    Такова краткая характеристика жизнедеятельности Альберта. В разных странах его знали как Йорка, Брока, Фишера да и сам Альберт не мог бы вспомнить всех своих имен на фальшивых пас­портах. Зато если бы поднять полицейские протоколы, то жизне­описание его преступной деятельности заняло бы не менее половины сочинений Александра Дюма-отца.
    Несмотря на свою преступную деятельность, Альберт мало был связан с уголовным миром, предпочитая действовать в одиночку, и только изредка, для особенно крупных дел, привлекал одного-двух приятелей, с которыми по окончании аферы прекращал все контак­ты. В общем, это был преступник-одиночка с дипломом Сорбонны.
    Он имел успех у женщин, да это было и немудрено с его образованностью, манерами, знанием жизни и человеческих слабостей. Последний раз он бежал из американской тюрьмы Синг-Синг в форме полицейского в машине начальника тюрьмы. Тот сидел рядом и пистолет Альберта ежесекундно напоминал высокому полицейско­му чину о благоразумии.
    В настоящее время у Альберта был паспорт на имя Мондекла, подданного Соединенных Штатов Америки, представителя фирмы по продаже недвижимости. Он застрял в этом Сан-Мартинесе, выжидая, пока немного заглохнут поиски его после побега, и когда решил, что путь для очередных действий открыт, случилась эта непонятная ис­тория со слежкой и гибелью частного детектива Родриго.
    В этот день Альберт должен был получить через своего знакомого другой паспорт и выехать в Австралию, где решил зажить более спокойной жизнью: провернуть одну-две махинации и завести собственное дело. По правде сказать, Альберту в пятьдесят лет порядком надоело сидеть в тюрьмах и бегать по свету, заметая после этого следы.
    — Кто за мной следит?— рассуждал Альберт,— кто эти частные лица и зачем я им понадобился? Но на полицию не похоже, они бы не стали убивать Родриго. Значит, продублировали слежку. Это тоже интересно. Надо ночью попытаться выбраться из отеля и уходить, предварительно обменяв паспорт. Но сейчас за паспортом не сунешь­ся. Придется это сделать в Мадриде.
    Альберт беспечно продолжал прогуливаться, заходил в мага­зины, долго сидел вресторане, просматривая рекламные журналы, и лишь к вечеру вернулся в отель. Он попросил портье разбудить его ровно в семь утра и, дождавшись, пока тот записал время и номер комнаты, ушел к себе.
    Приняв душ, Альберт почитал на ночь, затем погасил свет. Те, кто следил за ним, должны были понять, что Альберт до утра не покинет номера. «Интересно, догадались они, что я видел, как рас­правились с Родриго? Если догадались, то побег невозможен. В про­тивном случае они меня оставят в покое до утра. Впрочем, я даже не обернулся, мало ли машин скрипит тормозами.» Успокоив себя, Альберт прикрыл глаза. Необходимо было час-другой отдохнуть.
    Около двух часов ночи Альберт проснулся. Он всегда спал настороженно. Быстро оделся, взяв с собой только необходимое: день­ги, аккредитивы, а оружие всегда было при нем, и подошел к окну, всматриваясь в ночной мрак, слегка подсвеченный луной. Выждав немного, он легонько, так, что ничего не зашумело и не заскрипело, приоткрыл окно, выходящее на задний двор, где были гаражи, и где в одном из боксов стояла машина, взятая им напрокат месяц назад.
    За окном была тишина, прерываемая стрекотом цикад и отдаленным гулом автострады. Альберт для чего-то поправил узел галстука, потрогал твердую рукоять пистолета и упруго вспрыгнул на подоконник. Ничто не нарушило ночного покоя. Он прикинул рас­стояние до земли — метров шесть, вытащил из кармана приспособ­ление в виде рулетки, зацепил его концом за ручку окна и, ух­ватившись крепко за рулетку, бесшумно скользнул вниз. Вскоре Альберт мягко коснулся земли, потом нить, соединяющая рулетку с окном на третьем этаже, отцепилась и скользнула в свое гнездо.
    — Техника не подвела,— усмехнулся Альберт,— теперь надеж­да на папашу Форда.— И он направился к боксу под номером 37, вытаскивая ключи из кармана. Не зажигая света в боксе, он прошел к машине и опять замер, настороженно вслушиваясь. Ничто не предвещало опасности.
    Альберт открыл дверцу, неслышно сел на сиденье и включил мотор, который, в свою очередь, будто понимая, что нужно води­телю, заработал на малых оборотах так тихо, что едва ли в не­скольких шагах его можно было услышать.
    — Ну, с богом,— промолвил Альберт и выехал из бокса. Во дворике никого не было. Он развернулся и проехал мимо притихшего отеля, выруливая на шоссе.
    «Теперь спасение в скорости»,— и Альберт нажал на педаль. Машина, подобно космическому кораблю, сначала плавно, потом набирая скорость, откинула Альберта к сиденью, но он с упоением выжимал газ, напевая нашумевший шлягер. Показалась трасса, ве­дущая на Мадрид. Альберт притормозил, включил левый поворот и услышал, как спокойный голос произнес с заднего сиденья:
    — Нам не туда, мистер Мондейл, нам направо, будьте любезны.

3. ХРАМ ДВЕНАДЦАТИ АПОСТОЛОВ

    Надо отдать должное, Мондейл не обернулся назад, не вскрик­нул. Он переключил поворот с левого на правый и поехал по шоссе в указанном направлении, посмотрев украдкой в зеркало над собой, но увидел только неясную расплывчатую глыбу.
    Он точно знал, что человек, изменивший его маршрут, воору­жен, опытен и уверен в себе. К тому же, за ним наверняка стоит значительная сила, и смерть Родриго является тому подтвержде­нием.
    — Что им нужно от меня?— рассуждал Альберт Мондейл,— во всяком случае, это похуже Синг-Синга, меня еще никогда не брали в такой оборот. Бежать невозможно, получишь пулю, тот, сзади, не дрогнет при этом.
    Машина уверенно шла по шоссе, встречных автомобилей попадалось мало, и Мондейл полностью положился на судьбу. Через какое-то время сидевший сзади приказал повернуть налево, потом направо. Они давно выехали за город, потянулись виллы, наконец машина остановилась перед аркой, за которой угадывался большой сад, где-то невдалеке шумело море и фары высветили высокие ко­ваные ворота и витиеватую надпись над ними: «Храм двенадцати апостолов».
    — Посигнальте три раза с перерывами,— сказал незнакомец. После третьего сигнала ворота растворились и Мондейл повел машину к невысокому белому строению готического стиля. Шуршал под колесами «Форда» гравий, мимо проплывали, выхваченные све­том из темноты, кусты пышных роз, гладиолусов и еще каких-то диковинных цветов.
    Наконец Мондейл остановил машину в ожидании дальнейших приказаний. «Вряд ли убьют,— подумал он,— это можно было сде­лать и по дороге».
    — Вылезайте,— скомандовал «опекун» Мондейла и тот вышел. Открылась задняя дверь, и, наконец, Мондейл увидел его, при­земистого, широкоплечего, с косым шрамом через все лицо. Внеш­ность незнакомца производила жуткое впечатление. «Ну и рожа,— изумился Мондейл,— уж я ли не насмотрелся на гангстеров за свою жизнь, но такого монстра встречать не приходилось. А может сейчас его? Ведь кой-чего я умею». Мондейл на мгновение прикинул расстояние — полтора метра, выпад левой, прыжок в ноги, а потом... Но незнакомец угадал его намерения.
    — Прошу вас без глупостей,— сказал он глухим спокойным голосом, и Мондейл опять почему-то содрогнулся.— Пройдемте.
    Двери после звонка открыл человек в штатском, по виду лакей с военной выправкой, это было особенно заметно по тому, как он щелкнул каблуком высоких ботинок перед незнакомцем.
    — Добрый вечер, мистер Крок! Мистер Макс уже ждет вас.
    — Завяжите язык, болван!— резко бросил Крок.
    Тут же подошли двое парней в джинсах и рубахах темно-зеле­ного цвета. У них были одинаковые челки, одинаковые тяжелые челюсти и под рубахой одинаково напряглись мускулы. Крок кивнул им, и через мгновение два «бульдога» ловко прощупали одежду Мондейла и извлекли пистолет. Остального они не тронули.
    — Пойдемте,— бросил Крок и повел Мондейла по широкой мраморной лестнице наверх. В тусклом свете таинственно мерцала старинная бронза, на стенах висели портреты давно усопших графов, вероятно, бывших владельцев этой виллы со странным названием «Храм двенадцати апостолов». Перед массивной дверью на втором этаже этого роскошного и мрачного здания, на которой был изобра­жен геральдический герб с видами двух свирепых хищников и скре­щенных между ними мечами, Крок остановился и стукнул в дверь костяшками пальцев каким-то особенным образом.
    — Войдите,— послышалось оттуда, и Крок, открыв дверь, протолкнул Мондейла в залу с высокими потолками, задрапированными громадными окнами и прекрасной люстрой из бронзы и хрусталя. На стенах, так же, как и в коридорах, висели в позолоченных багетах старики и старухи с надменными, ничего не выражающими, кроме презрения, лицами. Высокие жабо подпирали дряблые шеи, кружева оттеняли желтизну лиц. В центре залы стоял стол, исполненный в стиле ампир, за столом в высоком кресле сидел человек лет шестиде­сяти с узким длинным лицом, редкими седыми волосами и водя­нистыми, бесцветными глазами. Руки его отрешенно лежали на сто­ле, как бы отделившись от туловища, на безымянном пальце левой руки вспыхнул в огнях люстры крупный солитер в платиновой опра­ве. Лицо мужчины как бы отражало презрение надменных портретов.
    — Садитесь, мистер Мондейл,— и хотя это было сказано веж­ливо и с достоинством, Мондейлу показалось, что голос раздался из подвала.
    — Спасибо,— ответил Мондейл, удобно располагаясь в одном из двух, стоявших напротив стола, кресел; в другом наполовину утонул Крок, не спуская с Мондейла настороженных глаз.
    — Очень уж вы прыткий, Мондейл. Чуть что — и в бега. Из Бразилии. Из Синг-Синга тоже. Что желать лучшего для души, чем Сан-Мартинес, так нет же, и отсюда, под покровом ночи, тоже пытались скрыться. Хорошо, что Крок еще с вечера разгадал ваши хитрости. Мы же не администрация Синг-Синга. Не правда ли?— и старик рассмеялся, словно прокаркал ворон, в горле у него долго не затихало, будто крутился какой-то плохо отрегулированный ме­ханизм.— Я вам не представился — зовите меня просто мистер Макс. На сегодня я — просто мистер Макс.
    — Зачем я вам понадобился?— не совсем вежливо спросил Мондейл, потом, как бы исправляя ошибку, добавил,— мистер Макс.
    — У вас нет выбора, поэтому вопросы будем задавать мы, а выбор ваш сведется к одному — жить или умереть,— опять хрипло рассмеялся Макс.— Вы нам нужны, иначе бы мы не стали цере­мониться с вами.
    — А чем вам Родриго стал поперек дороги?— не унимался Мон­дейл, вспомнив симпатичного испанца, и чувствуя, что в нем заки­пает злость, заглушая чувство самосохранения, которому он отдался вначале.
    — Родриго? Кто это?— спросил Макс, посмотрев в упор на Крока.
    — Испанец, мистер Макс, тот, которого мы наняли на сегодня. Он имел беседу с Мондейлом, хотя не должен был этого делать.
    Родриго чуть не спутал нам все карты, а Мондейл, соответственно, чуть не улизнул в Мадрид.
    — Забудьте такие мелочи, Мондейл: был Родриго и не стало Родриго. В масштабе всего человечества это даже не пылинка, а вообще нечто неуловимое. О таких не сожалеют. У нас с вами серьезный разговор о позиции сильных людей, на карту будет пос­тавлено много, и в том числе ваша жизнь. А вы о каком-то нищем испанце... Вы хотите жить, Мондейл?
    — Без сомнения, но мне не безразлично, какой ценой я заплачу за эту возможность.
    — Правильно. Цену всегда нужно оговаривать заранее,— усмех­нулся Макс.— Цена для каждого будет установлена соответствую­щая, в зависимости от целей. Нам нужно одно, вам — другое. Вы получите жизнь, деньги и возможность жить, как вам заблагорас­судится. Но с вашими прежними делами покончено раз и навсегда. Вот они — ваши дела,— и Макс похлопал рукой по нескольким пе­реплетенным в кожу томам,— это все полицейские протоколы, ины­ми словами — ваше досье. Здесь и фотографии, и показания потер­певших, которым вы продавали несуществующие земли и дома, фотографии пустых сейфов. Но нам до этого дела нет. Этим пусть занимаются полицейские, у них обязанность такая, нас же ваша прежняя жизнь не смущает, даже наоборот — служит в определен­ной степени гарантией вашего благоразумного поведения в будущем.
    — Что я должен сделать?
    — Сейчас вы увидите. Крок, включите аппарат!
    Крок потушил верхний свет, нажал потайную кнопку и на противоположной стене раскрылся небольшой экран, потом раздался мерный стрекот киноустановки. Мондейл с любопытством ждал. На экране мелькали кадры какого-то делового совещания, потом все привстали, приветствуя высокого, хорошо одетого человека, с седо­ватыми волосами и волевым загорелым лицом, видимо, их босса. Мондейл вгляделся в этого человека и, вдруг, выдержка, которой он так гордился, изменила ему, и он приподнялся с кресла: человек на экране был точной копией самого Мондейла. В полутемной комнате прозвучало бульканье — это смеялся Макс...

4. МАКС


    — Вы удивлены или даже поражены?— произнес Макс.— При­знаться, я и сам удивился вашему сходству с тем достойным джентельменом. Но мы искали двойника и нашли его! Конечно, кое-где вас придется подправить, форма ушей не совсем идентична, чуть-чуть нос, ну а мимику вам придется уж самому отрабатывать.
    — Вы говорите со мной так, будто я дал согласие, тем более, что я вообще еще не в курсе дела.
    — Ну, в курсе всего этого дела вам сегодня быть не обязательно, а в общих чертах я его изложу немедленно.
    Человек, которого вы увидели на экране — Грэг Роуз, нефтяной магнат из Далласа, помимо этого, он прибрал к рукам сталелитей­ные компании и в последние годы перекупил крупные заказы Пен­тагона на производство оружия. У этого Роуза не менее пятидесяти миллиардов. Нам нужен был человек, являющийся как бы копией Роуза. И поверьте, мы искали его не один год, пока месяца два назад не наткнулись на вас. Правда, мы искали двойника не одному Роузу, но вы наиболее подходящая кандидатура. На эту роль тре­буется не только физическое сходство, но и недюжинные актерские способности, выдержка, умение ориентироваться в любой обстанов­ке, хладнокровие, умение блефовать, только не с нами, конечно. Всего этого у вас в избытке.
    — Значит, вам, мистер Макс, нужны денежки Роуза? Я пра­вильно понял?
    — Не совсем, Мондейл, не совсем так. Деньги нужны и нам, и вам, и всем остальным. Но вам они нужны, чтоб удовлетворять свои прихоти и слабости, вкусно есть и сладко спать. Других запросов у вас... Ну, ну, не обижайтесь, я знаю, что вы человек образованный и охотно прибавлю к вашим запросам театры, книги, любовь к утонченному. Нам же деньги нужны для идеи.
    — Нельзя ли яснее?
    — Можно,— согласился Макс, закуривая тонкую душистую си­гару и предлагая такую же Мондейлу.— Мы — это люди, которые пришли к выводу, что мир надо оздоровить. Наша планета прев­ратилась в грязный ночлежный дом, где скопилось много лишних, случайных людей. Люди — это применительно к ночлежному дому, если же перенести эту образность на планету, то лишними окажутся целые народы, которые неполноценны по своему происхождению и историческому развитию. Наряду с этим есть народы и громадные территориальные регионы, зараженные преступными идеями унич­тожения частной собственности и предпринимательства. Я имею ввиду в основном славян.
    — Ну, это не ново. Гитлер был такого же мнения. Значит, вы — фашисты?
    — Не совсем так. Идеи Гитлера, в основном, приемлемы для нас, но знаете, время диктует новые требования. Мы должны ис­ключить ошибки Гитлера в претворении его идей.
    — Ошибки?— возразил Мондейл, затягиваясь сигарой,— по мне­нию нацистов у него не было ошибок, они боготворили своего идола, а в это время миллионы людей вылетали в трубы газовых печей. Разве это не так?
    — Это тоже ошибка фюрера. Не надо было этого делать так явно. Но самая главная ошибка — его нетерпение. Надо уметь вы­жидать, лавировать, отступать, если хотите. Он почти добился цели и потерял все, даже более того, пол-Европы после его поражения стало коммунистической. Этого мы не сможем простить ему никогда!
    Макс сгорбился и на какое-то мгновение предался своим мыслям или воспоминаниям, потом, прийдя в себя, продолжал:
    — У нас есть выдержка. Мы будем внедряться в государственный аппарат, в частные компании, в профсоюзы, банки тихо, незаметно, пока не приберем к рукам финансы и власть. Тогда мы перейдем к делу и опять же-таки не сразу. Людей нельзя отпугивать от себя грандиозными проектами, они не должны видеть сразу все здание будущего, а только отдельные его части. Их надо приучать к новым формам жизни. Вы, надеюсь, не коммунист? Меня удивило ваше замечание на счет газовых печей.
    — Коммунист? С моей биографией? Нет. Но об этих печах зна­ют все, и я почти не встречал людей, которых бы это не возмущало.
    — От непонимания, Мондейл. Горели неполноценные и те кого нельзя было перевоспитать. Но хватит об этом. Вернемся к делу. В будущем я вам обещаю — так не будет. Все случится гораздо изящ­нее, если так можно выразиться,— и Макс усмехнулся. Мондейлу от этой усмешки стало не по себе. Захотелось скорее вырваться отсюда, но подавив в себе это желание, он выразил готовность услышать о деле. Мондейлу хотелось жить, жить! Неужели он вы­рвался из тюрьмы для того, чтобы умереть от рук неофашистов? И кoгда  ? В последней четверти двадцатого века! Мондейл был всегда далек от политики и сейчас только догадывался о том, что ему предложат; он уже в душе согласился, предполагая в дальнейшем найти способ скрыться от этой страшной по своему существу группы, задумавшей совершить то, что не удалось фюреру.
    — Мондейл, очнитесь от ваших грез, убежать вам не удастся ни теперь, ни в дальнейшем. Забудьте об этом. От вас необходимо одно: внедриться к Роузу в качестве секретаря (устроить вас туда в наших силах) и за год или два освоить все его привычки, полный круг его знакомств, интонации голоса, почерк, я особенно подчеркиваю — почерк. Конечно, в качестве секретаря у вас будет иная внешность, об этом мы позаботимся — парик, очки и прочие атрибуты. У вас будет надежная связь с нами. Ежедневно, ежечасно вы должны вживаться внутренне в Роуза, знать шифры его сейфов, код, по которому он связывается со своими филиалами в других странах, присутствовать на всех совещаниях — секретарю положено. Когда вам удастся это, Роуз исчезнет, а вы займете его место и таким образом мы овладеем его концерном. Это станет стартовой площад­кой для нашего возрождения. Вы согласны?
    — А где его теперешний секретарь?— неожиданно для себя са­мого спросил Мондейл.
    — Он через три-четыре дня уедет отдыхать на Канарские остро­ва, а там сейчас неспокойный океан, тем более — он любитель плавать. Да и акулы...
    И опять Мондейл содрогнулся. Жизнь людей в этом «храме двенадцати апостолов» не ставилась ни во что. «Что ж, я вынужден согласиться, другого пути нет»,— подумал Мондейл, привстав с кресла.
    — Я согласен. Только от убийства меня увольте. Я к этому не привык.
    — В этом нет нужды. На это найдутся специалисты своего дела. Иного ответа я от вас не ждал,— Макс цепко пожал руку Мондейла сильными холодными пальцами,— впрочем, Мондейл, все зависит от обстоятельств. Понадобится — убьете! Кстати, возьмите вот эту кни­гу и почитайте на ночь. В ней вы найдете много полезного для себя.
    — Что это?— с удивлением спросил Альберт, принимая от Мак­са тоненькую книжку в темно-синем лидериновом переплете.— У меня вряд ли найдется желание приобщиться к шедеврам мировой литературы.
    — Это Ганс Хюбнер, философ национал-социализма, издания тысяча девятьсот сорок шестого года. Это написано о нас, только эзоповским языком. В то время и для такой формы нужна была исключительная смелость. Гениальный Хюбнер предсказал, что мы возродимся из огня и пепла, потому что наши идеи вечны. Так и случилось. Обязательно прочтите перед сном, рекомендую.
    Альберт так и сделал — бегло проглядел небольшой томик, где в аллегорической форме воспевались победы германской армии; и только последнюю главу про Онура прочел вслух, усмехаясь проз­рачным намекам на вечность германского фашизма.
    Глава была написана чисто по-немецки, с романтической сентиментализмом, кое-что автору удалось описать сильно, с явным талантом, особенно финальную сцену. 
    «Великий Крыс Онур Шест­надцатый объявил о великом переселении. Он вспрыгнул на бочку посреди территории старого порта, вобравшего в себя запахи всех сторон света, всех ветров и всего того, что везут пароходы в своих затхлых и сырых трюмах: соленой атлантической сельди пряного посола, греческих маслин с темно-коричневой бархатной кожей, марокканских оранжевых апельсинов (их сок так полезен крысиным детям и аромат чем-то походит на французские духи), паюсной и кетовой икры, тугие плафоны которой вязнут в зубах и, лопнув, издают сухой треск, окороков и сухих колбас, индийского чая, ко­торый так хорошо жевать по утрам вместе с острым сыром гол­ландских сыроваров и виргинским табаком.
    Хищный подвижный нос и седые усы Онура улавливали тон­чайшие оттенки, полутона, восьмушки, шестнадцатые и тридцать вторые части запахов, если говорить о запахах языком музыки. Левой передней лапой Онур держал маленький блестящий камер­тон — знак абсолютистской власти, на голове его, чуть съехав на бок, торчала корона из слоновой кости. Не одно столетие переходили знаки власти от одного правителя к другому и никогда скромному парижскому мастеру музыкальных инструментов Морису Лажье, от­правившему в восемнадцатом веке партию камертонов в Испанию, не пришло бы в голову, что один из его камертонов станет символом власти крысиного императора, так же как лондонские резчики по кости Годфри и Смайлс не думали, что фигурка короля, отосланная с партией шахмат из слоновой кости 22 сентября 1793 года в подарок китайскому императору, дойдет до места назначения без позолочен­ной короны. Трюмы кораблей надежно хранят свои тайны. Один только Онур знает историю короны и музыкального жезла. Эта история передается вместе с символами, дающими власть, при вступ­лении на престол.
    Великий Крыс Онур Шестнадцатый легонько ударил жезлом о край бочки, источавшей нежный аромат оливок, и прислушался к его тонкому серебряному звуку, наклонив голову и придерживая корону подвижным ухом!
    Вокруг Онура шевелилось, кишело, крутилось, вертелось и перекатывалось волнами его великое крысиное воинство числом в мил­лион. Все ожидали знака своего повелителя.
    Онур резко взмахнул жезлом, и замерли вокруг миллион любо­пытных крысиных носов, два миллиона нахальных глаз, два мил­лиона всезнающих и всеслышаших ушей, и только миллион хвостов нервно вздрагивал в ожидании речи Онура.
    — Великое крысиное племя,— начал Онур,— все в мире имеет свои судьбы, даже опавшие, переболевшие желтухой, осенние ли­стья. Все они должны своим гниением удобрить землю, дав этим необходимую жизнь следующим поколениям, которые выталкивает из себя ветка, исходя по весне соками любви и жизни.
    Но отдельные листья, избранные судьбой, навечно попадают в камень и застывают в бессмертии. Судьба сделала их своими избранниками из миллиардов и миллиардов тех, что не пережили отведенного им природой одного сезона. Мы — также избранники судьбы. Крысиный род пережил великих мамонтов, динозавров, ле­тающих ящеров. Много видов исчезло на земле в результате эпи­демий, потопов, вулканов и -прочих катаклизмов. Но мы выжили.
    Мы вгрызаемся в дерево, мы проходим сквозь камни мостовых, мы просачиваемся в водоотводные системы и нет для нас преград, естественных или созданных человеком. Мы вечны: мы были, мы есть, мы будем.
    Онур умолк и подданные в знак восторга заколотили хвостами по асфальту.
    — Онур велик!— взвизгнула старая облезлая крыса.— Я слы­хала Онуров: пятнадцатого, четырнадцатого, тринадцатого. Я пере­жила трех императоров, но не было среди них равного по мудрости Онуру Шестнадцатому!
    Старая крыса обнажила в улыбке острые, стершиеся клыки и оглянулась по сторонам, надеясь увидеть поддержку своим чувствам. Океан восторга исторгали крысы всех возрастов от мала до велика.
    — У меня дурные вести,— продолжал Онур,— нам предстоит переселение. Вы знаете, что в двадцати километрах отсюда построен новый порт, но там для нас не найдется места. Все пакгаузы и подземные сооружения, каждая щель в новом порту обработаны ядами, от которых погибнут наши дети и вымрет наш род. Но вы знаете, что старый порт, столица нашей империи, будет днями пре­дан огню и уничтожен. У нас осталась последняя возможность се­годня же отплыть с последними пароходами в те части света, куда еще не проникла цивилизация в ее разрушительной для нас стадии. Все не поместятся на одном пароходе, и поэтому нас разорвут рас­стояния. Но мы дадим знать о себе друг другу и соберемся в конце концов вместе. Не предавайтесь отчаянию. Помните, что мы вечны, и что сыровары Голландии производят знаменитые сыры в первую очередь для нас, мы же первые потребители и ценители изделий мюнхенских колбасников и пекарни Парижа недаром раскладывают на полу хлеба разной выпечки, и тот хлеб, который первым надкусит крыса, идет высшим сортом.
    Мы переносим жару тропиков и холода северных широт, мы стойки перед эпидемиями, вечность поселилась в нас и мы раст­ворились в вечности.
    Не занимайте пароходов с техникой и горючим, они нам бесполезны. Я отсюда вижу пароход, загруженный восточными сладостями: на нем поплывут семьи с маленькими детьми. Детям необходимы сладости. Далее я вижу пароход, забитый доверху кожами и шкурами, окороками и колбасами: на нем поплывут старики, мясо сбережет их силы. С этим пароходом поплыву и я. Молодежь и холостяки займут пароход, стоящий у левого пирса. На нем поплы­вут туристы, они обеспечены разнообразной едой и там много му­зыки. Я любил музыку, когда был молодым. И мы простимся сегодня с Испанией до лучших времен.
    Онур умолк, собираясь с новой мыслью и ожидая восторгов, услаждающих слух любого монарха. Неожиданно нос его задвигался с необычайной быстротой, глаза стеклянно вздулись и в них, как в теодолите, перевернуто отразились служители порта в синих хала­тах с огнеметами в руках. Они загородили сетками единственный проход в доки и устраивались попрочнее на каменном заборе, ограж­давшем безлюдный порт.
    — Не поддавайтесь панике, соблюдайте порядок,— хотел кри­кнуть или выкрикнул Онур эти уже бесполезные слова, но было поздно. Глаза огнеметов смотрели неумолимо, как глаза судьбы.
    Первый огнемет выбросил гудящее пламя и выжег в крысином скопище пятидесятиметровый коридор. Это был сигнал к крысиному Вавилону. За первым огнеметом вступили другие, и, сквозь беспо­щадный, всепожирающий огонь, бешено метался, ослепленный ужа­сом и болью, миллионный крысиный народ. Писк сотен тысяч слился в один смертельный голос, крысы карабкались друг на друга прыга­ющими горящими факелами, дымились, скрюченные, с лопнувшими от жара зрачками, замирали грудами обугленных, искореженных тел, с нелепо разбухшими, вздутыми хвостами. Вскоре все было кончено: весь двор был покрыт мертвым ковром и пеплом. Кое-где сочились дымом, догорая, последние крысы, с обнаженными зубами, не поддавшимися огню. Миллион оскаленных друг на друга мертвых зубов.
    Служители собрали орудия уничтожения и ушли, окончив свое дело. Вслед за ними придут санитары и вывезут убогие останки на поля.
    Из небесной дыры стекала неестественная тишина, но вот в углу двора в крысиных трупах почудилось шевеление и на поверхность вылез Великий Крыс Онур Шестнадцатый. Он обгорел и был черен, как уголь. Он тяжело полз по трупам, и на голове его торчала корона из слоновой кости с обгоревшей позолотой работы Годфри и Смайлса, а одной лапкой он придерживал камертон парижского мастера Мориса Лажье.
    Онур долго кружил по трупам, шевеля носом с обгоревшими усами, пока не почувствовал биение жизни глубоко под пепельным покровом. Онур неуверенно стал разгребать этот мертвый покров и откопал двух молодых крысят разного пола. Они также чудом ос­тались живы, и в их глазах навечно впечатался ужас пережитого.
    И опалившееся сердце Онура дало первый живительный толчок. Он прижал к своему угольному телу двух спасенных крысят и по­полз на пароход, загруженный сладостями: детям они нужны в пер­вую очередь.
    — Все в мире имеют свои судьбы,— подумал Онур,— даже листья, опавшие с деревьев. Я возрожу свой погибший народ из этих двух перепуганных детей, и мы обретем прежнюю силу. Глаза его были сухи, потому что огонь выжег в них все слезы, обычно жи­вущие там в ожидании подходящего случая радости или печали, но была в егс глазах такая сила жизни самой природы, которую нельзя уничтожить в любом ее проявлении, даже если она не отвечает традиционным понятиям о совершенстве...»
    Дочитав до конца, Альберт еще раз усмехнулся и, швырнув книжку под массивную кровать с золочеными спинками, прикрыл глаза.
    — Черт с вами, с вашими Онурами и идеями. Я никогда не занимался политикой и не влезал в авантюры такого рода. Надеюсь, что вы, господа, со своим национал-социалистическим бредом, обой­детесь без меня...

5. СНОВА МАКС


    Многие люди на земле свои воспоминания начинают словами, что война нарушила их планы или же вообще изломала всю жизнь. Если бы Максу пришлось писать о своей жизни, то написал бы, что его планы нарушил мир и капитуляция фашистской Германии.
    Тридцатидвухлетний майор «СС», специалист по концлагерям, заклятый идеолог фашизма, Георг Ландер, как он именовался тогда, спешно бежал от советских войск в Американскую зону Германии, потом выбрался в Испанию, где генерал Франко любезно укрыл от возмездия тысячи таких, как Ландер. Здесь нашел прибежище и Отто Скорцени, любимец фюрера.
    Сначала они притихли, напуганные всеобщим людским гневом, когда стали достоянием гласности все зверства фашистского режима, затем постепенно страны, истерзанные фашистской оккупацией, ста­ли залечивать последствия войны, и Ландер зашевелился. Но теперь нужно было соблюдать осторожность, идеи фашизма в открытом виде ни у кого сочувствия или поддержки вызвать не могли. Ландер сплотил вокруг себя группу таких же фанатичных гитлеровцев и приступил к налаживанию связей и установлению мостов с Южной Америкой, куда потом, после разгрома, стекались кадровые офицеры Вермахта, которым нечего было рассчитывать на милость, так как на их совести были сотни тысяч замученных и погубленных людей разных национальностей: русских, украинцев, белоруссов, французов, евреев, поляков, немцев — участников Сопротивления, чехов и других.
    И вот их усилиями в печати стали, поначалу робко, появляться книги, обеляющие Гитлера и национал-социалистов. Гитлер в них выглядел носителем свободы, поклонником прогресса и демократии, человеком трагической судьбы, любящим детей, музыку, который вел аскетическую жизнь во имя процветания гуманных идей фа­шизма. Поначалу эти «произведения» были немногочисленны, люди кидали эти книги в урны с мусором, но подрастало новое молодое поколение, не знающее ужасов пережитой человечеством трагедии или знающее об этом понаслышке, и Ландер понял, что для воз­рождения фашизма появилась благодатная почва, тем более, что правительства западных стран забыли о Потсдамских соглашениях, о Нюрнбергском процессе и не препятствовали возрождающейся про­паганде неофашизма, успокаивая изредка корреспондентов газет, радио и телевидения, что для -тревоги нет оснований, и опасность видят только коммунисты, явно преувеличивая ее или же раздувая в своих пропагандистских целях. А тем временем в Германии воз­обновились факельные шествия, бывшие гитлеровцы собирались на ежегодные собрания, в Америке фюрер фашистов, старательно под­ражая бесноватому, прилизав челку и скосив глаза, давал интервью корреспондентам, излагая взгляды на будущее человечества, мало чем отличающееся от идей Гитлера. В Италии фашисты, именуемые «Красными бригадами», прорываясь к власти, объявили открытый террор демократии буржуазного общества.
    — Пора действовать,— заявил на тайном совещании Макс,— Гитлеру в свое время не надо было торопиться с войной против России. Глиняные ноги колосса оказались гранитными и фюрер по­терял все, все! Надо было дождаться атомной бомбы и уничтожить большевиков. Но не все потеряно. Мы — наследники фюрера, но мы извлекли урок из его ошибок. Нам нужно в первую очередь дорваться до финансов Америки, а потом прорываться к власти. Что дальше — тоже известно: беспощадная война, война на полное унич­тожение большевистской системы, и в этой войне, в любых ее фор­мах, будь она холодной или термоядерной, все средства хороши: провокации, стравливание соседствующих стран, раздувание в эфире возможности нападения Советов. Тогда же у группы Макса заро­дился план подмены Роуза или иного крупного магната другим, похожим на него человеком. Фанатичность и абсурдность предпри­ятия, на первый взгляд, при его дальнейшей разработке показала возможность успеха. Начались кропотливые поиски двойника. Много находили похожих чем-то на Роуза людей, но только Мондейл отве­чал всем требованиям.
    Макс еще раз развернул одну из папок и нашел нужный лист, где специалисты дали заключение. Рост Мондейла 178 см, Роуза — 179 см,— ничего, подставим каблуки,— проворчал Макс, читая дальше,— вес одинаковый, походка иная, что легко поправимо. Не­много отлична форма ушей и носа, что также поправимо безо всяких видимых следов посредством пластической операции. Тембр голоса схожий, при овладении Мондейлом речевых интонаций Роуза от­личие исчезнет.
    Далее шло описание внешности, которое в совпадении своем (голубые глаза, строение лба, челюсти, разрез глаз, цвет волос и кожи) удовлетворяло замыслы Макса.
    Он снова вызвал Крока, доложившего, что Мондейл устроен в верхней комнате, обеспечена надежная охрана, и отдал ему распоряжение насчет пластической операции, в результате которой исчез­нут минимальные отличия между Мондейлом и Роузом.
    — Он нужен мне не позднее, чем через три недели!— бросил Макс в конце разговора Кроку.

6. СЕКРЕТАРЬ МИСТЕРА РОУЗА

    Артур Дэзи знал все тонкости финансовой политики своего бос­са. Дэзи знал не только конъюнктуру спроса на нефть и сталь сегодня, он чувствовал, вернее предчувствовал колебания на эко­номической и политической шкале в разных точках земного шара, могущие повлечь за собой те или иные последствия. Последнее время, время, когда нефтеносные районы Ближнего Востока сотря­сали волнения, и монархические режимы один за другим лопались, подобно мыльным пузырям, и бывшие монарх и. появлялись на аме­риканском горизонте, нередко в сопровождении гарема, с толстыми чековыми книжками в солидных саквояжах, кое-кому приходилось увеличивать накладные расходы. Иными словами, финансировать контрреволюционные банды на территории тех или иных государств. Иногда это удавалось и тогда нефть или другие природные ресур­сы, пригодные для изготовления самолетов, пушек, ракет и других средств уничтожения, опять беспрепятственно текли на многочис­ленные заводы Роуза. Дэзи держал, образно говоря, руку на кла­вишах американской политики и делал это, как виртуоз-пианист. Роуз ценил Дэзи, соответственно оплачивая его знания и услуги.
    Сейчас Дэзи собирался в дорогу. Он договорился с боссом об отпуске и взял билет до Канарских островов. Он давно собирался побывать там, но дела не позволяли реализовать этот план. Нако­нец, такая возможность представилась.
    — Месяц провести на берегу океана, безо всяких забот об этой проклятой нефти, не унижая себя коммерческими переговорами с членами королевских семей, подкупая их или шантажируя,— рас­суждал Дэзи,— все это вернет мне здоровье. Последнее время я действительно устал.
    Через три дня он был на экзотических островах. Действитель­ность превзошла ожидания Дэзи: прекрасный климат, роскошный отель и номер в нем, приготовленный для мистера Дэзи, дивные глаза местных и европейских красавиц, стекающихся сюда в поисках приключений, развлечений и, конечно же, не без мысли привести материальные дела в порядок или же подцепить солидного пред­принимателя с более серьезными на него видами.
    Дэзи сразу привлек внимание окружающих.
    — Все равно меня здесь никто не знает,— решил Дэзи,— и оку­нулся с головой в легкие, ни к чему не обязывающие похождения.
    Дэзи, как школьник, улизнувший с уроков, ощутил неожидан­ную свободу: таскался по ресторанам, поднимался в горы, катался на яхте, плавал, загорал и однажды у него вообще мелькнула мысль бросить все, послать к чертовой матери Роуза и его дела. Но это потом, а сейчас Дэзи вкушал прелести курортной жизни и мало чем напоминал респектабельного секретаря известного концерна. Более того, Дэзи неожиданно ощутил, что влюблен, влюблен по-настоя­щему в прелестную женщину с очаровательным именем Лили. Это произошло как-то незаметно: они познакомились в баре, танцевали весь вечер, потом поднялись к Дэзи, пили коньяк, шампанское, и Лили осталась до утра. А через день Дэзи не представлял, как жил раньше без нее.
    Где бы ни появлялся Дэзи с Лили, она сразу же привлекала к себе внимание: невысокая, с короткой пушистой стрижкой, с боль­шими, хорошего рисунка глазами и спортивной фигурой, стройная, обаятельная, привлекательная...
    — Лили,— шептал Дэзи ласково,— Лили, я хочу тебя сравнить со звездой или цветком, но все это уже было, а выразить мои чувства по-иному у меня не хватает слов. В голове, кроме цен за баррель нефти, ничего не осталось,— со смехом заканчивал признания Артур Дэзи. -
    — Ты и такой мне мил,— отшучивалась Лили,— но знаешь, скоро этому конец. Я должна вернуться в Европу, меня ждет музы­ка, консерватория. Хотя, мне будет без тебя грустно.
    — А если ты поедешь со мной?
    — Чтоб твоя жена пристрелила меня? У вас же это принято, чего уж там меня, у вас президентов и кандидатов стреляют, будто это мишень в тире. Знаешь, мне в Европе как-то уютнее. Может, ты приедешь ко мне в Париж?
    «Может, и в самом деле,— мучительно рассуждал душными ночами Артур, ворочаясь в постели и стараясь не беспокоить Лили, безмятежно спавшую рядом.— Оформлю развод, сделаю ручкой па­паше Роузу, и — в Париж! Капитал у меня, слава богу, достаточный и я еще молод».
    Он вставал с постели, заходил в ванную комнату и всматривался в зеркало, отражавшее в полный рост высокого, хорошо сложенного загорелого мужчину лет 45— 50.
    — Неужто я смогу начать новую жизнь?
    В последнее время семейные дела Артура как-то не склады­вались. Жена жила своей обособленной жизнью, совсем не связанной с делами и заботами мужа, да и он мало интересовался ее делами.
    — Ты мне достанешь завтра розовые кораллы?— послышался сонный голосок Лили.— Ты обещал. Это за отмелью.
    — Да, да, радость моя. Я обязательно завтра достану тебе ко­раллы. Я хочу сам их достать, ты же знаешь, как я ныряю. Прос­нешься — кораллы будут лежать у тебя на подушке,— ответил Ар­тур, целуя ее.
    С рассветом он поднялся и, одев легкий костюм, неслышно выскользнул из номера.
    Если бы Артур вернулся в тот момент обратно, то увидел бы, что крепко спавшая до этого Лили, спешно набрав номер на диске телефона, тихо произнесла: «Это я. Артур отправился за корал­лами». И тут же положила трубку.
    Артур долго шел по пустынному пляжу, приближаясь к скалам, под которыми на глубине пяти-шести метров находились кораллы. Подойдя к нужному месту, он разделся, потянулся чуть распол­невшим телом и прыгнул со скалы в воду. В полете он заметил, что от соседней скалы отделился аквалангист. Артур даже успел уди­виться, что не он один задумал добыть розовые хрупкие кораллы в такое раннее время...
    Больше никто не видел Артура Дэзи живым Его тело прибой швырнул на берег днем позже. Видимо, он захлебнулся, отдирая кораллы от скалы, ибо следов насильственной смерти паталогоанатомы не обнаружили. Тело его после вскрытия было отправлено в Америку, в город Даллас. Лили в тот же день уехала в Париж.
    Полиция не имела к ней никаких претензий.

7. ГРЭГ РОУЗ


    Все, за что бы ни брался в жизни Грэг Роуз, у него выходило легко, а главное удачливо. Не последнюю роль в этом играли капиталы отца, Сэмуэля Роуза. Грэг рос в обстановке, весьма харак­терной для среды дельцов, воротил и биржевых игроков. В пятнад­цать лет он прекрасно разбирался в котировке тех или иных акций, для него привычным стало понятие «игра на понижение или повы­шение», игра жестокая, где промах наказывается пулей, которую игрок сам пускает себе в лоб. Так было с другом их семьи, желез­нодорожным магнатом Клоппом. В один из дней десятилетний Грэг спросил отца, почему не приходит дядя Август.
    — Он никогда не придет!— прямо заявил папаша Роуз, прос­матривая биржевой бюллетень.
    — Почему?— не унимался Грэг.— Он уехал?
    — Да, уехал, откуда не возвращаются. Дядя Август застрелился.
    — Зачем он сделал это?— не отставал Грэг, до него не полно­стью дошел смысл сказанного отцом.
    — Помнишь, в прошлую пятницу я еще удивился, что железнодорожные акции упали в цене на шесть фунтов?
    — Да, отец, я помню это.
    — Так вот, эти шесть фунтов прихлопнули твоего дорогого друга дядю Августа.
    Грэг запомнил этот разговор. Еще юношей он кидался в раз­личные темные авантюры, закаляясь в битвах свободного предпри­нимательства. Потом разразилась вторая мировая война, и он, пос­ле Пирл-Харбора, когда японцы торпедировали этот американский порт в Тихом океане, неожиданно ощутил патриотический прилив чувств и вместе с другом детства Эдвардом Тропом записался в армию. В составе дивизии генерала Эйзенхауэра, которого здорово потрепали в Европе эсесовские части в последние дни войны, два года провел в Германии в американском секторе. Потом он уехал домой, а Троп остался. Встретились они через несколько лет, когда Грэг уже наживал миллиарды, а Троп стал полицейским в Дортинге и наезжал в Даллас в отпуск, да и то не каждый год.
    Грэг нажил состояние на нефти. Это была очередная авантюра: искать там, где до него ничего не находили. Но он все же фи­нансировал поиски, и неожиданно нефть обнаружили в одном труд­нодоступном районе Ближнего Востока. Местный монарх удовлет­ворился процентами, которые выплачивал ему Роуз, и проводил жизнь среди своего гарема, в приемах, разъезжая иногда по Европе, щеголяя свитой и роскошью, что было на руку Грэгу Роузу. Монарху нужны были деньги и развлечения, и он был податлив при заклю­чении очередного договора на экспорт нефти. Рабочая сила, то есть местное население, подвластное своему властителю, оплачивалось по такой мизерной таксе, что иногда сам Роуз удивлялся, как эти люди живут.
    Постоянно Роуз прикладывал руку и к другим отраслям промышленности: так он стал совладельцем, а получив контрольный пакет — и владельцем сталелитейной компании, потом путем под­купа нескольких влиятельных сенаторов, послушаясь совета свое­го секретаря по экономическим вопросам Артура Дэзи, перехватил крупные заказы Пентагона на постройку скоростных истребителей. Пришлось срочно приобретать военные заводы. Предприятия Роуза производили истребители и подводные лодки, ракеты и танки и еще многое другое, что входит в арсенал любой войны, тем более ядерной.
    У Роуза был сын Рой, который с юных лет познал власть денег и не очень интересовался, откуда они берутся. Это очень огорчало Роуза, а потом он махнул рукой, вспоминая о нем тогда, когда приходилось выкупать сына из полиции за очередной дебош.
    Роуз сидел в своем массивном, отделанном дорогими породами дерева кабинете, и никого не принимал. Утреннее совещание он отложил. Час назад ему позвонили и сообщили о гибели его секре­таря Артура Дэзи где-то на Канарских островах.
    — Черт его туда понес,— ворчал в сердцах Роуз,— а если уж поехал, так нечего было топиться. Где я возьму такого секретаря, чтоб не был слепым исполнителем, умел вовремя подсказать, пре­дупредить, предугадать эту проклятую политику. Дэзи умел. Без секретаря мне больше недели не обойтись. Из своих поставить не­кого. Трусы и рабы. Нужен такой малый, чтоб был пройдохой, но с головой на плечах. И не продавал секретов концерна.
    Похороны Артура Роуз обставил с необычайной роскошью. На кладбище, к специально построенному из черного и цветного мра­мора склепу, гроб с телом Дэзи нес сам Роуз с руководителями совета управления. Были приглашены состоятельные люди Далласа: сенаторы, один из бывших кандидатов в президенты, прочие влия­тельные лица.
    Гроб, отделанный серебром, величественно плыл к склепу, построенному в классическом стиле. Роуз не любил модерн в архитектуре. Потом были речи. Бизнесмены выражали свою скорбь, дамы не могли сдержать слез, соблюдая, впрочем, осторожность, и време­нами проверяя, не растеклась ли тушь на ресницах.
    Жена Дэзи не плакала и даже не старалась изобразить горе: она не любила мужа и сейчас смотрела на него, как на чужого ей человека, с трудом представляя, что это ее муж, утонувший на каких-то диких островах. К тому же, она была занята расчетами и старалась не очень шевелить губами, подсчитывая сумму страховки за усопшего. Получалось около двухсот тысяч. С учетом сумм, леж­авших в банке, выходило не меньше миллиона.
    После похорон вдова Дэзи пригласила Роуза и близкий к нему круг лиц разделить с ней горе и помянуть Дэзи в ее особняке.
    Опять были речи, но черту подвел Роуз, сказав, что искренне сожалеет об утрате такого делового и дальновидного секретаря, ка­ким был Артур Дэзи.
    После поминокРоуз вернулся домой. Старый слуга, остава­вшийся еще с довоенных времен, помог Роузу облачиться в свобод­ный домашний костюм. На вопрос, не пришел ли Рой, слуга ответил, что за последний месяц мистер Рой едва ли ночевал дома более трех раз. «Возможно, он уехал в Европу»,— предположил семидесяти­летний старик.
    — Возможно, все возможно,— передразнил старика Роуз. Он поднялся в верхнюю залу и включил свет. Все стены были увешаны старинными полотнами, на столе и в углах залы виднелась фигурная золоченая бронза, фарфор лучших изготовителей мануфактур 18-го столетия. Особое место занимали импрессионисты, которыми Роуз увлекался последние годы.
    Сейчас он стоял перед недавно приобретенным полотном Ван Гога и всматривался в сочные яркие краски гениального сумасшед­шего художника.
    — Надо не забыть послать человека в Лондон на аукцион, в проспекте есть Модильяни. Модильяни как раз поместится в том углу.— И Роуз нетерпеливо потер руки.— Чтоб только этот чертов князь, с какой-то идиотской фамилией, не упредил, как это было с Манэ. Но уж на этот раз я пришибу князя. Он — князь, а у меня доллары,— усмехнулся Роуз.
    — Вас приглашает к телефону сенатор Нэшвилл,— послышался голос слуги.
    — Хорошо,— Роуз поднялся к параллельному телефону, находившемуся в зале.
    — Грэг,— послышался голос сенатора,— я нашел тебе секрета­ря. Его зовут Альберт Мондейл. Рекомендации самые отличные. К тому же, как его аттестуют, у него большой жизненный опыт и хорошее чутье, словом, то, что ты ценил в Дэзи.
    — Спасибо,— тепло ответил Роуз,— пусть завтра к десяти часам придет ко мне. Расскажи ему, как найти меня.
    — Грэг, он только через неделю приедет из Европы. Тебя уст­роит это?
    — Через неделю? Хорошо. Тогда — в следующий вторник, в это же время.

8. НОВЫЙ СЕКРЕТАРЬ РОУЗА


    Итак, Альберт Мондейл после длительного разговора с Роузом приступил к своим обязанностям. К нему приставили двух спе­циалистов, которые должны были ввести его в курс дела, и теперь он сидел в бывшем кабинете Дэзи, просматривая его записи.
    Роуз благожелательно встретил Мондейла. Магнату понравилась его манера разговаривать, непринужденность во время беседы. Роуз только усмехнулся при виде рыжеватой бороды Мондейла, и копны густых рыжих волос. Внешность у нового секретаря была экзотиче­ская. «Впрочем, и деятельность у него в основном тоже будет связана с экзотикой Ближнего Востока, если не получит пулю в лоб от какого-нибудь араба»,— подумал Роуз.
    Секретарь был сметлив, ловок, на вопросы Роуза отвечал быстро и обстоятельно. Видно, что его немало поносило по свету, а знание языков явно склонило Роуза в пользу Мондейла. Характеристики и бумаги Мондейла были в полном порядке, за него ручались весьма влиятельные дельцы из Европы, где Мондейл выполнял для них различные поручения в разных частях Света.
    — А в искусстве вы разбираетесь?— спросил Роуз Мондейла,— как вы относитесь к импрессионистам и постимпрессионистам? Дело в том, что я в последнее время увлекся этими мастерами и собираю их работы.
    Мондейл высоко ценил эти имена и прекрасно разбирался в живописи. Такой секретарь был находкой для Роуза, потому что Дэзи в этом вопросе был далек от понимания. Это окончательно утвердило Роуза во мнении оставить Мондейла, определив ему ист -тательный срок.
    — Входите в курс событий и поскорее. Через месяц поручу вам кучу дел, и меня не устроит объяснение, что вы не успели освоиться.
    Этот месяц был для Мондейла необычайно напряженным: он пропадал на бирже, просматривал сводки, поступающие с разных концов Европы, Африки, Южной Америки и Ближнего Востока. Мондейл легко усваивал эту науку, она отвечала его склонностям к авантюре и игре. В большой финансовой политике, как быстро убедился Мондейл, элементов блефа было не меньше, чем в ма­хинациях, которые практиковал он в своей предыдущей жизни. Но какой здесь был размах! И никакого риска угодить в тюрьму, все узаконено.
    Вечерами Роуз приглашал Мондейла в свой громадный особняк, и с удовольствием показывал новые приобретения для своей кол­лекции, знакомил с прежними. Альберт с охотой выслушивал разъ­яснения Роуза, вставляя иногда замечания.
    Вскоре представился случай, который вознес Альберта в вопро­сах искусства в глазах Роуза. Рассматривая летний пейзаж Коро, он вспомнил, что аналогичное полотно в свое время подделывал один крупный специалист по фальшивкам, которого Мондейл хорошо знал: этот художник в свободнoe от фальшивой живописи время рисовал доллары с изображением Капитолия и Авраама Линкольна.
    Рассматривая полотно и убедившись, что эта работа сделана его другом лет десять назад, а теперь продана Роузу за приличную сумму как оригинал, Мондейл смекнул, какую выгоду сможет при­нести ему этот случай.
    — Мистер Роуз, я сомневаюсь, что это оригинал Коро. Где-то  мазок не совсем характерен и фон более тусклый. Похоже, что это подделка.
    — Ну, что вы, Мондейл. После заключения специалистов ваше мнение вряд ли прибавит что-нибудь существенное.
    — Мистер Роуз, если вы согласитесь, я сам отвезу это полотно в Нью-Йорк, и там проведут химический анализ структуры красок, чего в Далласе не делают.
    Ради любопытства Роуз согласился, и Мондейл слетал с фальшивым Каро в Нью-Йорк. Экспертиза, которая обошлась в три тысячи долларов, подтвердила, что полотно фальшивое, хотя на­писано на холсте конца девятнадцатого века. Роуз был потрясен. Он учинил грандиозный разнос маклеру, через которого приобрел кар­тину, и вернул ее, чем подорвал благополучие конторы-посредника. Теперь все приобретения должны были проходить через контроль Мондейла. Тот дважды вылетал в Европу: один раз в Лондон, дру­гой — в Брюссель, закупая для Роуза восточное оружие, русские иконы, французский и немецкий фарфор, лиможские эмали и, ко­нечно же, импрессионистов. Во время поездок Мондейл чувствовал постоянный надзор за собой. Он не видел этого человека, но знал, что он есть и, возможно, не один.
    В Брюсселе у него состоялась обстоятельная беседа с Кроком. Тот передал удовлетворение Макса тем, как проходит служба Мон­дейла, посоветовал больше вникать в суть деятельности производ­ства всех звеньев компании Роуза, на что Мондейл ответил, что и там его знания расширились и Роуз доволен. А поездки на аукцио­ны — это больше дружеская услуга Роузу и не входит в круг обязанностей секретаря.
    И действительно, Мондейл быстро освоился со своими прямыми обязанностями и на совещаниях у Роуза в нужный момент мог выдать необходимую справку или информацию, стал часто выезжать на Ближний Восток, вел беседы с представителями королевских семей, которые любыми путями старались затормозить естественный ход исторических процессов развития. Но нефтеносные районы бу­шевали и сотрясали взрывами национального возрождения. И в этих горячих точках, стравливая политических деятелей, провоцируя их, или же попросту подкупая, лавировал Альберт Мондейл, достойно заменивший покойного Артура Дэзи.

9. ПЕРЕВОПЛОЩЕНИЕ


    Альберт поселился в уютной квартире, снятой для него людьми Макса. В свободные вечера, убедившись, что в квартиру не проник посторонний, Альберт перевоплощался в Роуза. Перед большим трю­мо, отражавшем Альберта в полный рост, он снимал парик, от­клеивал бороду и усы, и часами разучивал движения Роуза, его характерные привычки, мимику, записывал на магнитофон свой голос, читал какую-нибудь речь Роуза и сравнивал ее с записью голоса шефа.
    Но особенное внимание Альберт уделял почерку, в этом добиться сходства удавалось нелегко. Альберт выводил букву за буквой, потом увеличивал скорость письма, пока, по истечении времени, не заме­тил, что между двумя документами — одним, написанным Роузом, другим — Альбертом зрительно не существует ни какой разницы. Закончив очередную репетицию, Альберт напряженно вслушивался в тишину. Квартира Альберта имела два выхода, об этом поза­ботились наниматели — люди Макса. Четыре хорошо обставленные комнаты с залой располагались в фешенебельном районе Далласа.
    В деньгах Альберт не нуждался, получая у Роуза фантастичес­кую для секретаря компании сумму — пять тысяч долларов в месяц.
    Итак, собираясь ко сну, Альберт еще раз оглядел себя в зеркале: после незначительных пластических поправок, сделанных хирургом в «Храме двенадцати апостолов», лицо его стало абсолютной копией лица Роуза, сходство фигуры и отработанных движений делало Аль­берта неотличимым от шефа.
    Приближался момент, когда Крок после очередного приезда, сочтет время для вживания в Роуза достаточным, и надо будет переходить к действиям. Это страшило Альберта. За прошедшие полтора года Альберт изучил круг знакомств Роуза, его друзей, в какой манере он с ними разговаривал, узнал шифры и коды, по которым он был связан с филиалами, номера счетов в банках. Со своей сторо­ны он считал, что вполне может заменить Роуза, и никто не заметит подмены, даже члены Совета Управления. Бывая на всех совещани­ях, Альберт усвоил манеру поведения Роуза и здесь, а уж в делах шефа он разобрался еще раньше, тем более, что во главе всех филиа­лов стояли опытные специалисты своего дела, да и десятки консуль­тантов по разным отраслям всегда были под рукой. Но Альберт никак не мог решиться на окончательный шаг: бежать или остаться.— А что будет с Роузом?— спрашивал он себя, хотя прекрасно знал его судьбу, и этим вопросом попросту усыплял свою, еще не окончатель­но потерянную совесть. За это время он привязался к Роузу, найдя в нем родственную натуру. По сути дела Роуз всю жизнь занимался тем же, что и Альберт, только в более крупных масштабах.
    На всякий случай Мондейл, соблюдая исключительную осторожность, приобрел паспорт на имя Дугласа Рокерта. Это был запасной и, вероятно, единственный вариант «убраться в Австралию, закопаться в каком-нибудь городишке, исчезнуть на время и никакой, Макс его потом не отыщет».
    Эта мысль все больше овладевала Альбертом. «Убийцы, профессиональные убийцы»,— вспоминал Альберт обитателей Храма двенадцати апостолов.
    — Почему Храм апостолов?— спросил как-то Альберт, и Макс ответил, что на этом месте некогда стоял католический монастырь, носящий это название, потом вместо него воздвигли замок, который со временем переоборудовали в виллу.
    Будь проклята эта вилла! Как все складывалось удачно: доку­менты, деньги, Австралия. После очередных душевных сомнений Альберт твердо решил бежать. Случай вскоре представился: пред­стояла поездка в Сирию. Альберта единственно смущала мысль о деньгах. Снять со своего счета большую сумму он не решался, но перед самой поездкой Роуз выдал Альберту счет на предъявителя на триста пятьдесят тысяч долларов, оговорив, при каких обстоя­тельствах ими воспользоваться. Обстоятельства были прежние — подкуп государственных чиновников.
    Альберт решил воспользоваться этими деньгами и бежать из Дамаска под другим именем.
    В Далласе он провел неделю, специально затягивая переговоры. Он внимательно следил за обстановкой, и обнаружил человека, ко­торый наблюдал за ним. Затем его сменил другой. Этого Альберт тоже засек, заходя в Министерство внешней торговли. «Неплохо,— обрадовался Альберт,— значит, я в прежней форме». Через чи­новника министерства Альберт задумал приобрести билет до Сиднея, чтоб самому не мелькать в офисе, связанном с авиарейсами.
    Альберт дал чиновнику паспорт на имя Дугласа Рокерта с фотографиями, где Альберт был сфотографирован совсем в ином виде. Чиновник не высказал удивления и, получив пятьдесят долларов чаевых, за два часа выполнил это нехитрое дело.
    Остался заключительный этап бегства. Альберт остановился в «Самир-Палас отеле» на площади Мараджи. Из окна его комнаты на третьем этаже виднелся обелиск, поставленный в честь открытия в Дамаске телеграфа. Бегство из отеля Альберт исключал, памятуя случай в Сан-Мартинссе. Самолет отбывал в 16-45 и Альберт где-то в полдень подъехал ко Дворцу юстиции, где у него также были дела. Там он должен был переодеться, изменить внешность на соответст­вующую в паспорте и выйти черным ходом.
    ...В 3 часа дня во внутренний двор Дворца юстиции вышел полный джентельмен с солидным брюшком, с прилизанными вью­щимися волосами, который заметно хромал и часто останавливался вероятно, из-за одышки. Дойдя до стоянки такси, этот человек сел в свободную машину и попросил суетливого сирийца подвезти в аэропорт. Там джентельмен предъявил чиновнику паспорт и авиа билет. Тот посмотрел мельком в паспорт и, не отмечая в книге регистрации, как поступал с другими паспортами, тихо сказал:
    — Господин Рокерт, вам привет от Макса...

10. СМЕРТЬ АЛЬБЕРТА МОНДЕЙЛА


    Эти слова оглушили Альберта. Теряя обычное хладнокровие, он в первый момент еще что-то пытался доказать чиновнику, что не знает человека, передавшего ему привет, и пытался даже в горячке проникнуть через контроль, и лишь придя в себя, чувствуя нездо­ровый интерес окружающих к странному пассажиру, Мондейл вы­брался из аэровокзала и снова сел в свободное такси. Он не смотрел по сторонам, никого не хотел видеть и вступать в разговоры, будто это сам Макс или его посланцы.
    В растерянности он не назвал места назначения, но таксист, не смущаясь этим, уверенно вел машину к городу, мимо убранных богарных полей. Вот такси въехало на набережную Барады. Солнце уже укрывалось за длинной цепью гор и наступала вечерняя прох­лада. Мелькали мечети, невысокие плоские дома. Вдруг Альберт вспомнил, что он не называл адреса отеля, но тем не менее шофер не спрашивает, куда ехать. К тому же таксист не сириец. Альберт напряженно всматривался в тяжелый, будто литой, затылок води­теля, и что-то знакомое почудилось ему во всей широкой спине этого человека, в тяжелых мускульных плечах.
    — Да, Мондейл, это я. Здравствуйте.
    — Добрый день, Крок,— буркнул Мондейл.— Откровенно гово­ря, мне не хотелось вас видеть, ни сегодня, ни в будущем.
    — А вы в своем penepтуаpe, М