Скачать fb2
Цивилизация классического Китая

Цивилизация классического Китая

Аннотация

    Многие уверены, что Великие географические открытия совершали европейцы, потому что первыми вышли в открытое море. Немногие знают, что задолго до этого опасные путешествия по морям предприняли китайцы. Китайцы упорно боролись с варварами, поэтому построили Великую Китайскую стену. Китайцы хотели досыта накормить свой народ, поэтому построили Великий канал.
    Благодаря своей письменности китайцы изобрели бумагу, чернила, книгопечатание и документы. Китайцы первыми стали сдавать экзамены, выстраивать вертикаль власти и поголовно сочинять стихи.
    «Китай — это мир в миниатюре», — сказал один европеец в XVII веке, попав в этот необыкновенный, полный чудес и разумно устроенный мир.


Вадим Елисеефф, Даниель Елисеефф ЦИВИЛИЗАЦИЯ КЛАССИЧЕСКОГО КИТАЯ

Глава первая
ВВЕДЕНИЕ В КУЛЬТУРУ КИТАЯ

    Добро тому врать, кто за морем бывал! Подозрительность и недоверие, которыми встречают прославленных путешественников — от Пифея Фокийца до Марко Поло из Венеции, — часто ожидают и востоковедов. Всегда бывает очень трудно допустить, что ваша цивилизация не уникальна, и в любом случае — что ее первенство, если оно существует, не вечно. Только с недавних пор в большинстве культур начинают ставиться под сомнение когда-то появившиеся идеи о собственном превосходстве. Это происходит как на Западе с его европоцентризмом, так и в Китае с его синоцентризмом.
    Однако в случае с историей Китая опасен не только постоянно возрождающийся европоцентризм, но и другие возможные ошибки. Обширные территории страны, продолжительность ее истории делают невозможным для любого из нас описать, без пристрастия и недостатков, развитие Китая, эволюцию дел и поступков тех, кто составляет четверть человечества.
    Мы не можем нарушить здесь традиции наших коллег и предшественников, которые любое введение в китайскую историю начинают с предостережения: будь то снисходительное уведомление о невежестве и пробелах, свойственных нашим школьным программам, или жестокое разоблачение искаженных точек зрения и ошибочной информации. Между тем, совершенно не желая выбирать путь проповедника или памфлетиста, мы просто исправим ложные мнения или влияние излишней чувствительности, которые искажают здоровое понимание идей и событий, так часто толкующихся по воле мало подготовленного воображения, вдохновленного экзотикой.
    Кончено, мы хорошо знаем, что выбор той или иной информации, являющийся обязательным для любого краткого изложения, как, впрочем, и для любого исследования, делает субъективным любое стремление к объективности. Кое-кто, шутя, даже предположил, что можно написать десять историй Китая, разных, но тем не менее все-таки точных. Итак, заранее соглашаясь с разнообразной критикой, мы предлагаем наше видение вещей и рамки, которыми мы полагаем ограничиться в наших исследованиях.
    Мы стремимся создать определенное представление о древней китайской цивилизации и ее развитии вплоть до монгольского завоевания. Чтобы сделать это, мы считаем необходимым сосредоточить свое внимание на трех исторических отрезках, соответствующих трем аспектам, трем высшим точкам развития единого целого: Хань (206 до н. э. — 220 н. э.), Тан (618–907) и Сун (960—1279). Классический Китай, который состоял из этих трех фрагментов, создававшихся на протяжении увлекательных периодов политического и интеллектуального подъема, содержавших многообразие и особенности самых разных характеров, объединялся в эти ключевые моменты в восхождении к единому целому.
    Это деление, тяготеющее скорее к общим, нежели тематическим описаниям, также является только средством смягчить те проблемы, которые ставит периодизация истории Китая. Она, если следовать принятым взглядам на значимость политических, экономических или философских факторов, не может быть вписана в единую схему. Самый простой вариант — описание событий в хронологическом порядке, где рубежами становятся даты падения династий, при условии, что для каждой линии развития сохраняются ее самые важные элементы и этапы развития, — остается единственной возможностью, позволяющей в небольшом обобщении разумно сочетать причины и следствия. В Китае более чем в других странах заметно, что каждая сфера жизни общества развивается в зависимости от других сфер, смешиваясь с ними, поэтому возможность выделить какую-то из них весьма спорна. Вот почему, несмотря на все свои недостатки, старое деление истории на династические циклы сохраняет своих сторонников. Более глубокая причина сохранения этого подхода в том, что смена династий никогда не становилась результатом только внутренних раздоров правящего дома, но всегда являлась следствием общенациональной катастрофы, выход из которой предполагал как раз смену династии.
    Чтобы наше исследование не оказалось оторванным от человека, мы старались не забывать о буднях повседневности. Ведь каким бы честолюбивым ни было историческое исследование, и самые длинные линии общественного развития оно всегда вычерчивает на примере событий или даже исторических анекдотов. При этом тот объем материала, который используется в таких исследованиях, все равно не позволяет с достаточной степенью надежности говорить о развитии общества в целом. Конечно, мало-помалу отдельные черты начинают проявляться, но их число еще слишком ограниченно, чтобы начинать изучение структур. Эти важные аргументы не могут пробиться через мелкую сетку универсальной истории, корни которой еще слишком глубоко уходят исключительно в историю Европы.
    Сегодня мы вынуждены осознавать наличие обратной ситуации: изучение некоторых глобальных проблем обогащается китайскими данными. Существуют также и феномены аккультурации, в которых значительную роль сыграли уроки китайской цивилизации. Однако влияние китайской цивилизации могло быть разным, «китаизация» никогда не шла по единому образцу. «Варвары» могли быть интегрированы китайским двором, перенять его обычаи, но в целом кочевники ожесточенно сопротивлялись китайскому влиянию. Значительная часть кочевников предпочли индийское влияние или восприняли одну из ближневосточных культур. Напротив, более устойчивые государства, как, например, Корея или Аннам (Северный и Центральный Вьетнам), могли иногда восставать, но никогда не отказывались от культуры завоевателя, старательно пытаясь ее усвоить. Япония, которая вообще никогда не была захвачена Китаем, самостоятельно выбрала его в качестве модели. Даже если не принимать во внимание масштабы этого феномена, простой вывод о том, что Китаю присущи особые свойства аккультурации, более эффективные, чем те, о которых свидетельствует история других великих цивилизаций, будет неуместным.
    Роль, которую играла китайская бюрократия, также может быть вкладом в мировую историю. Китайское чиновничество существенно отличается от других привычных для нас сословий, если учесть характерное для Китая социальное деление общества. В этой стране бюрократия занимает господствующую позицию. Произошедшая благодаря отбору по системе экзаменов из весьма обширной категории населения, она часто противостояла родовой аристократии, но ее никогда не тревожили конфликты с местным духовенством, военными кланами и группами торговцев. Это привело к тому, что Вольтер и Лейбниц в XVIII в. поспешно заключили, забывая о преступлениях мандаринов, что Китай — государство философов.
    Урбанизация — еще один общий феномен — в Китае происходила благодаря административной децентрализации, которая влекла за собой постоянный контроль над рынками или пересадочными станциями. Более того, аграрный характер городов — поскольку поля, в отсутствии столь необходимого скота, нуждались в удобрении человеческими испражнениями — приводил к тому, что крестьяне жили рядом с собственниками, держащимися в стороне от высоких политических сфер. В связи с этим торговцы не могли создавать бурги (города), которые бы стремились к увеличению привилегий и льгот.
    Ремесленники — которые способствовали славе китайской цивилизации, благодаря качеству своей продукции, будь то бронза, нефрит, фарфор, лак или шелк, и своей изобретательности, создавшей тачку, корабельный руль, бумагу, типографию, сейсмограф и компас, — всегда оставались на периферии. Малейший прогресс, такой как водяные мельницы, мог в итоге привести к нарушению равновесия рабочих мест, что отражалось на большом количестве работников, и казался очень опасным. Эта проблема оставалась постоянной для экономической политики Китая.
    Наконец, изолированность китайской цивилизации, ее эндогенный характер не снимают вопроса о том, под чьим влиянием находилась ее культура. Китай, безусловно, грешил китаецентризмом, но в более ранние эпохи он пускал в ход свои культурные контакты, одновременно становясь своеобразным перекрестком. Древний Китай знал римлян, парфян и Сасанидов. Императорский двор поддерживал связи с индийцами, иранскими арабами и Византией. Конечно, это проникновение не навязывалось, как в других частях света, под давлением, вызванным соседством. Оно осуществлялось дозированными вливаниями, и заимствования никогда не были достаточно объемными, чтобы оказать серьезное влияние культур этих далеких стран на Китай. Следствием этого стало осознание, что все могло бы китаизироваться. Это осознание породило чувство собственного превосходства, выраженного в концепции Срединной империи, к которому следует добавить и ощущение собственной необычности. Как часто одно расхождение с Западом разнообразит всю последовательность событий, которые в то же время сходны в универсальном развитии истории.
    Как только общества проходят стадию примитивной экономики, как только начинается увеличение количества произведенных всем населением продуктов, правители ищут возможность присвоить результаты этого экономического роста, используя налоговую систему для реализации своих широкомасштабных замыслов. Производители же со своей стороны пытаются сохранить большую часть результатов своего труда для того, чтобы распространить свое собственное влияние. Сбор налогов и попытки отказаться от их уплаты — вот две стороны появления прибавочного продукта. Однако и в этом общем для всех процессе можно выделить особенность китайской цивилизации. Суть этого отличия в том, что подобный антагонизм очень быстро завязывался на одной категории населения — чиновничестве. Чиновники часто происходили из того же слоя крупных или мелких собственников, в результате чего они из-за уловок собственных семей всегда оказывались одновременно и судьями, и союзниками собственников. Чиновничество, которое благодаря своим связям объединяло в себе противоположные интересы, никогда не упускало возможности поживиться частью налоговых сборов или обложить дополнительным налогом податное и барщинное население, находившееся в их власти. Однако каждый раз, когда частные интересы слишком отягощали груз эксплуатации, экономическое положение начинало резко ухудшаться, население, задавленное повинностями, восставало, какой-нибудь честолюбивый человек захватывал власть, используя надежды толпы. И снова начинал царствовать порядок, иногда довольно долго. Положение бедноты смягчалось, мир восстанавливал как плохое, так и хорошее, и снова начинался период процветания. Потом старый механизм снова начинал работать: истощившая свои силы центральная власть снова противопоставляла себя собственникам, которые поднимали голову. Власть увеличивала давление на население и вновь влекла страну к разорению. Конечно, нельзя говорить, что этот цикл и его конкретные события раз за разом повторялись, так как он каждый раз был ускорен или замедлен конкретным правителем и представителями его окружения. Более того, иногда он подвергался и внешним влияниям, которыми могли быть нападения варваров на границы государства или природные бедствия.
* * *
    Решение этих проблем связано с идеей, что актеры этих циклических драм играли роль человека во вселенной. Сознание того, что у каждого из нас есть своя роль в жизни, становится в Китае доминирующим, настолько сильным, что каждый индивид должен был следовать существующему порядку. Наиболее древние ритуалы, связанные с сельским хозяйством, подчеркивают чередование сезонов и те связи, которые существуют между человеком и природой. Но тогда как в некоторых религиях сельскохозяйственных обществ Древнего Востока человек следовал порядку смены сезонов, зависящему от космического миропорядка, в Китае очень рано именно Космос стал следовать ритму человеческой жизни. Человек своей работой и своими поступками способствовал пробуждению или усыплению природы. Природные явления и поведение человека объединялись в соответствии с общим резонансом и многочисленными их совпадениями.
    Общая тенденция мировосприятия предоставляла человеку привилегированное положение, помещая его в центр мира: отсюда вытекает изначальный антропоцентризм, присущий и людям, и философским школам. Он повлек за собой и общее отсутствие интереса к службе обществу, и, что реже, бешеный эгоизм, который отвергал любое внешнее вмешательство. Таким образом, и элита и массы испытывали на себе все колебания философов и религий, которые, следуя за мистическими, рационалистическими или диалектическими подходами, объясняли им, что все есть в каждом, что следовать за своими склонностями — это естественный закон; или что общее и есть единое, что все в мире равнозначно; или даже, что единство всего мира требует участия каждого в движении Неба и Земли. Эта солидарность человека и природы передавалась через существование целого ряда космических соответствий, которые усиливали потребность общества в здоровом распределении обязанностей и необходимости иерархии. Организация пространства и времени выводила на первый план кадастр и календарь. Организация общества — исследование связей между членами общества, между моралью и управлением.
    Принципы, которые объединяли эти действия, подчинялись также осознанию, что все способствует упрочнению движения Вселенной, что ничто не должно нарушить существующей гармонии. Такие понятия, как «относительность», «отрицание», получили преимущество перед понятиями «абсолют» и «антагонизм» и, безусловно, смягчали их смысл. На самом деле, такие понятия, как «абсолют», «бесконечность», никогда не существовали в наших абстрактных терминах, они всегда имели отношение к чему-то существующему. Тем не менее, кроме понятия «ничто», всегда существовали и другие понятия, которые относились к миру, расположенному вне человеческого восприятия. Касательно этого «ничто» мы можем сказать, что оно было ограничено тем, что это понятие непостижимо, а значит, не абсолютно. Если идти еще дальше, эта непостижимость, по определению, оправдывает то, что мы не можем размышлять о ней. Вот почему смерть человека минует наше воображение и делает напрасной заботу о конце света. То же решение проблемы «абсолюта» можно отметить в политических речах и назидательных текстах. Моделью в них становятся афоризмы или постулаты. Строгость аристотелевского силлогизма подменяет изменчивость сорита[1] — серии подобий, которые могут привести к единому целому любое из предшествующих понятий. Эта тяга к конкретным данным не тождественна страху перед совершенно абстрактными понятиями, и в менее отвлеченных ситуациях предпочтение будет отдано абстрактному решению. Существуют даже религиозные практики, которые вызовут у китайцев реакцию, очень похожую на ту, которую они вызвали бы у европейцев, если не сказать такую же. Любовь и одиночество, богатство и нищета, рождение и смерть вызывают одинаковые радости и горе. Одни и те же драмы человеческой жизни играются со сходными разочарованиями и надеждами, опасениями и молитвами. Суеверия или верования влекут за собой на протяжении веков создание множества священных пантеонов, местные или чужие божества которых являются в городах и деревнях.
    В то же время интерпретация этого поведения осложняется коллективными процессами, связанными с рационализацией. Сельскохозяйственные обряды, например, являются не частью какой-то устоявшейся религии, а частью всей совокупности культов, в которых примитивные божества довольно долго не принимают обличил антропоморфных существ. Напротив, они очень быстро смешиваются с интеллектуальными понятиями, такими как Небо, Порядок или Путь. Если философские построения или религиозные верования объединяются антропоцентрической концепцией Вселенной, этот антропоцентризм имеет своей целью не развитие возможностей отдельной личности, а всего вида в целом. Прагматизм, который в этом проявляется, в свою очередь предназначен для такого же понятия личности.
    Таким образом, мифологические сюжеты, обработанные очень поздно, почти не повествуют о сверхъестественных персонажах. Эти рассказы уделяют намного меньшее внимание первым героям, чем их деяниям. Они выводят на первый план достойных личностей, которые создали мир из хаоса, затем его упорядочили, сделали плодородным и пригодным для жизни: Юй — усмиритель вод, Яо и Шунь — изобретатели сельского хозяйства, скотоводства, ткачества, организаторы работ. Этот появившийся очень рано акцент на деяние, а не на человеке уже сообщает очень многое о характере личности в Китае. Ее трудно выделить из коллектива, так как именно принадлежностью к коллективу личность и характеризуется. Причем речь идет не только о самоидентификации в конкретной семье, которую личность ставит выше собственных интересов, но и об обществе в целом, в котором индивидуум занимает место согласно своим функциям, жертвуя уже собственными родственными связями. Тот же феномен характерен и для социальной иерархии. Она ставит на первое место отношения между правителем и подданным, потом между отцом и сыном, от старшего к младшему, и только потом отношения мужа и жены и отношения между друзьями. Семья первенствует над отношениями дружбы, но уступает Государству.
    Примеры, которые мы выбрали, иллюстрируют некоторые особенности Древнего Китая, однако они препятствуют изучению развития китайской мысли. Поэтому мы часто будем возвращаться к этим понятиям космического и жизненного ритма, законов природы, соответствия, относительности и отрицания. Ведь и в религиозном и в идеологическом плане китайцы с древнейших времен и до наших дней никогда не ощущали разрыва со своим прошлым.
    Смысл большинства понятий, общих для всех народов, в китайской цивилизации кажется нам несколько иным, потому что иными являются приоритеты. Если этого достаточно для того, чтобы отказаться от границ нашего европоцентризма в пользу лучшего понимания Китая, нам остается только преодолеть несколько особенностей китайской цивилизации для того, чтобы приступить к нашему исследованию, и прежде всего, что может показаться удивительным, — ее язык.

Язык и письменность

    Первая характерная черта, которая поражает воображение европейцев, когда они начинают интересоваться Китаем, это оригинальность китайской письменности. Именно письменность, больше, чем сам язык, играет значительную роль в развитии китайского единства, выступая как объединяющий фактор внутри страны и как изолирующий — во внешней политике. Она позволяет китайскому обществу избегать варварских начал и, благодаря каллиграфии, достигать вершин культуры. И все же путешественники обнаружили это достаточно поздно. Гийом де Рубрук (около 1220 — после 1293), посетив монголов, описал китайскую письменность в нескольких строчках. Марко Поло о ней даже не упомянул. Нужно было дождаться XVI в., когда появилось нескольких упоминаний о письменности, например д’Акостой в 1593 г. Два века спустя Лейбниц в поисках универсального языка заинтересовался этими знаками, могущими передать особенности языка, не используя устной речи. При чтении эти знаки понятны, но произносятся по-разному, в зависимости от конкретного языка, как арабские или римские цифры. Они обозначают предметы или понятия и называются пиктографическими или идеографическими знаками, или пиктограммами или идеограммами. Созданные на основе конкретных рисунков — солнце, луна, деревья — с простыми или сложными элементами, эти знаки обрели фонетические коннотации (дополнительные значения): с рисунком, имеющим определенный смысл, появился другой, обозначающий звук. Эти сочетания, становившиеся со временем все более и более Многочисленными, позволяют говорить, как это делает Марсель Коэн,[2] об «идеофонографической письменности», или, если следовать Эмилю Бенвенисту,[3] подчеркивающему форму этих «элементов-опор», о письменности «морфематической». Вкратце можно сказать, что каждый моносиллабический знак обозначает одно слово и что он неизменен. Это означает, что грамматические категории слова (род, число, грамматическая форма) никак не меняют его написание. Только позиция слова в произношении фразы определяют его грамматические функции.
    Очень трудно измерить ту разницу, которая могла изначально существовать между устной и письменной речью, между языком и письменностью. Но вскоре свойства знаков привели к тому, что из письменной речи, все более отличающейся от разговорной, родился литературный язык, который нашел свое выражение в обрядах и поэзии, управлении и политике. Бытовая речь не стала использовать меньше знаков для записи, но она оставалась прежде всего устной речью, использовавшейся для повседневных разговоров. В литературу она вошла только в период правления династии Юань (1280–1368). Разговорный язык, или, точнее, бытовые языки китайского пространства, никогда не способствовали объединению территории. Тем не менее у Китая существовал передатчик информации, наилучший из тех, которыми может располагать цивилизация, — власть графического письма. Именно оно позволило китайской мысли завоевать все умы, которых оно касалось. На протяжении нескольких тысяч лет существует древний, по сравнению с молодыми англо- и франкоговорящими мирами, мир китайской письменности, который обязан своим единством и постоянством в первую очередь особому информационному проводнику.
    Пространство, охваченное китайской письменностью, с глубокой древности играло преобладающую, центральную роль. Так для китайцев классического периода цивилизацией всеобщей и универсальной была та, которая основывалась на знаке вэнь — сущности познания, источнике истории и архивов, наблюдений за небом и календарем, числовых, иерархических и бюрократических связей, философии и литературы, обрядов и семейных культов, — совокупности такого количества понятий, которые вызывали зависть у правителей соседних государств.
    Все, что добавлялось к вэнь, было в сознании китайцев всего лишь экзотическими элементами, иногда соблазнительными, иногда полезными, но всегда отдельными и эпизодическими. Проникновение в Китай культурных ценностей, пришедших из Сибири, Индии, Ирана или Турции, — это факт. Это проникновение осуществлялось, несмотря на отдаленность источника пустынями Центральной Азии или Гималаями. Но их распространение тем не менее зависело от размеров китайской территории и ее географических особенностей.

География

    Китай такой, каким мы его знаем сегодня, состоит из объединения двух больших частей: собственно Китая и китайской периферии.
    Наиболее древнее объединение — это сам Китай, природные границы которого были достигнуты собственной цивилизации в начале I тысячелетия н. э. Этими границами на востоке и юге были моря, окаймляющие Тихий океан, на западе барьером стал тибетский массив, на севере — пустыни и степи монгольских и маньчжурских земель. Этот «внутренний» Китай стал колыбелью и территорией формирования классической китайской цивилизации. Это именно его мы имеем в виду каждый раз, когда мы говорим о Китае.
    Вторая часть территорий, присоединенная позже, — это китайская периферия, или «внешний» Китай. Она включает в себя Тибет, китайский Туркестан, внутреннюю Монголию и Маньчжурию. До XVIII в. эти регионы ни разу не были надолго подчинены императорской власти. Населенные горскими племенами и кочевниками, которые были пастухами и скотоводами, отсталыми и неграмотными, эти регионы были местом многочисленных столкновений, в результате которых эти племена часто обращались в бегство, но никогда не были уничтожены полностью. Эти территории представляли собой зоны, находящиеся под давлением «варваров», отсюда приходили несчастья, завоевания, грабительские набеги. Именно сюда на протяжении тысячелетий направлялись все усилия китайской дипломатии и армии для того, чтобы неустанно отодвигать от «внутреннего» Китая границу этих постоянных столкновений. Забота о мире всегда оставалась первостепенной, именно она играет важнейшую роль на протяжении всей истории Китая. К военным удачам и поражениям следует добавить и постоянные природные бедствия. Вместе эти факторы играли определяющую роль в изменении экономической, политической и социальной ситуации в Китае.
    Как и в других регионах, в Китае географические условия определяли течение жизни: горы и реки, климат и почва — вот постоянные слагаемые, от которых зависели и растительный мир, и население.
    Геологическая структура и тектоническая система Китая сформировались вместе с азиатским континентом. В ранние эпохи это была совокупность разрозненных территорий, омываемых морями или проливами: каждый из островов становился дамбой. Именно из-за этих естественных преград различные горообразующие процессы — от вторичного до четвертичного, от каледонской до альпийской складчатости — либо отклонились в сторону, либо были просто остановлены. На протяжении нескольких эр сдвиги или обрушения горных пород могли привести к возвращению раннее существовавших морских пространств или даже вызвать появление новых, однако этого не произошло. Напротив, во время третичного периода постоянно продолжающийся подъем всего континента создал компактное пространство суши, по форме напоминающее обрезанную пирамиду. Ее вершину называют настоящей «крышей мира», это высокое плато Центральной Азии и Тибета. Растянувшийся на восточном склоне этого строения, Китай из-за этого выглядит как гигантское крыльцо, ступени которого последовательно спускаются от высоких азиатских горных массивов к впадинам Тихого океана.
    Первая ступенька Китая располагается примерно на высоте 3000 м над уровнем моря, некоторые ее возвышенности достигают 4000 м, а высота плоскогорий снижается до 2000 м над уровнем моря. Начинаясь у Сычуаньских Альп, которые окаймляют с востока Тибетское нагорье, она тянется вдоль горных цепей Иньшаня до самых гор Юньнани. Вторая ступенька расположена в среднем на высоте от 1000 до 2000 м над уровнем моря, на ней находятся Шаньси, плато Ордос, западная часть провинции Шэньси, восточный край и центр Сычуани и Гуйчжоуское нагорье. В середине этой ступени — гигантская впадина Красного бассейна, расположенного всего на 1000 м над уровнем моря. Она является плодородным центром Сычуани.
    Если представить себе диагональ, соединяющую Пекин с островами Хайнань, то эти две ступени составят западную горную часть Китая, которая благодаря удачному расположению постоянно играет роль защитного бастиона. На севере степные плоскогорья представляют собой откос, который становится для варваров трамплином их непрекращающихся набегов. Неплодородные земли Шэньси были для китайцев убежищем позади тех территорий, через которые проходили частые нападения. В то же время горы Шаньси скрывали в себе добывающие и металлообрабатывающие центры, что делало их обитателей центральными фигурами Китая в период железного века. На юге бассейн Сычуани очень рано стал территорией, на которой правительства, потерпевшие поражение и изгнанные с севера, продолжали оказывать сопротивление своим победителям. Юньнань и Гуйчжоу, находящиеся выше над уровнем моря, оставались территориями, местное население которых всегда стремйлось входить в состав Китая, впрочем, эти земли оставались хранителями тысяч местных традиций.
    Расположенные ниже 1000 м над уровнем моря, последние ступени составляют восточную, самую низкую часть Китая. Наклон в этой части страны становится менее равномерным. На юге, постепенно переходя в холмы, он совсем пропадает только у края гор провинций Фуцзянь и Чжэцзян, на севере же исчезает почти сразу у западного края Шаньси, уступая место аллювиальной зоне — Великой равнине Северного Китая.[4] Насколько рельеф западной, горной части представляет собой гармоничное сочетание ступеней крыльца, появившихся в процессе формирования континента, и складок, появившихся в процессе горообразования, настолько рельеф восточной части разнообразнее. Структура Северного Китая сформировалась как результат сочетания нескольких боковых толчков либо со стороны Памира, либо — Тихого океана с инертностью естественных дамб Ордоса, самого Северного Китая и Центрального Китая, который простирается от Хуанхэ до юга Янцзы. Горные складки здесь ориентированы с запада на восток или с севера на юг, в зависимости от того, становятся ли естественные дамбы для них помехой или позволяют себя проломить. Результатом сочетания территорий, подвергшихся сдвигам, и зон, в большей или меньшей степени им сопротивлявшихся, стало формирование особого рельефа. Этот рельеф создает, особенно на юге, огромную координатную сетку, о которой можно сказать, что она способствует регионализму и созданию независимых обществ. В некоторые моменты исторического развития это было очевидным, но при этом нужно помнить, что низины и огромные долины создавали систему коммуникаций, которая позволяла китайцам в долгосрочной перспективе преодолевать этот эффект дробления.
    На карте рек мы также можем увидеть многочисленные судоходные пути, хоть им и приходилось преодолевать препятствия, вызванные горными преградами. Стоит отметить, что если крупные реки, Хуанхэ и Янцзыцзян, текли с запада на восток, к Тихому океану, то их многочисленные притоки соединяли север и юг.
    Структура почвы и рельеф не играли в Восточном Китае той исторической роли, которая четко прослеживается в горной части Китая. Однако неровности почвы создавали определенную климатическую ситуацию, способствуя тому, что эти природные зоны были благоприятны для человека.
    Климат в Китае не соответствует тем широтам, на которых расположена территория. Он по всем показателям континентальный, со всеми его ветрами и дождями. Его определяют, прежде всего, соседство крупного водного и материкового пространства, постоянные колебания давления, вызванные близостью и Сибири и Тихого океана. Перепады давления, то высокого, то низкого, также зависят от сезона. На севере в январе ветры дуют с холодных земель и приносят мороз из Северной Азии, особенно на Великую Китайскую равнину. И хотя Пекин стоит на широте Неаполя, это период холодного сухого климата. В июле, напротив, дуют ветры с моря, они приносят с собой жару и влагу. На юге эффект континентального климата несколько смягчается, климат этих регионов намного ближе к тропическому.
    Между этими двумя крайностями правит умеренный климат, климат в северной части страны более холодный, в южной — более жаркий. Наиболее характерным для китайского климата является его непрерывность, как подчеркивает Пьер Гуру, «переход от умеренного климата к тропическому происходит благодаря малозаметным изменениям». Это в большей степени характерно для восточной зоны, тогда как в западной части горная цепь Цинлинь четко отделяет суровый климат Сианя и менее ветреный, более мягкий и намного более влажный климат Ханчжуна.
    Страна муссонов, Китай получает благодаря дождям достаточно влаги для того, чтобы заниматься сельским хозяйством, не создавая ирригационных систем. Однако нерегулярность осадков часто уменьшает ту пользу, которую они приносят. Она влечет за собой наводнения и засуху — два несчастья, которые на протяжении всей истории очень тяжело сказывались на жизни китайцев.
    Существует еще одно огромное различие, вызванное рельефом и климатом, между Северным и Южным Китаем. Для территории к северу от гор Цинлинь и реки Хуайхэ, которые разделяют два Китая, характерны известняковая почва, слабые дожди, интенсивное испарение: известняковые элементы и соли остаются в почве, что вызывает высочайшую плодородность. На юге от этой границы, напротив, дожди очень часты: в почве очень много щелока, из-за чего она теряет свои минеральные элементы, становясь менее плодородной.
    Формирование растительного покрова, если основываться на первостепенных данных, позволяет выделить в Китае три естественных региона.
    Тропическая зона, зажатая между южными берегами и горной цепью Наньлин, включает в себя морские части провинций Юньнань, Гуаньси, Гуандун и Фуцзянь. Это страна обильных дождей, богатой растительности, где цветут деревья и растут тропические фрукты. В почве здесь много щелока, она имеет красноватый оттенок, вызванный наличием оксидов железа и алюминия. Это характерно для латеритных почв.
    Вторая зона простирается почти по всей территории Китая, к югу от гор Цинлинь и реки Хуайхэ. Это умеренно теплый регион, покрытый смешанными лесами, в которых вечнозеленые деревья соседствуют с теми, которые теряют свою листву: сосны, кедры, бамбук, тутовые деревья (шелковица).
    Третья зона, умеренно холодная, охватывает весь Северный Китай. Осадки здесь слабые и нерегулярные, а амплитуда колебания температуры очень высокая. Растительность представлена в первую очередь лиственными деревьями: вязы, тополя, акации, ивы, дубы, а также фруктовые деревья. Это основной регион китайского земледелия, благодаря весьма плодородной почве в первую очередь.
    Эти три естественные, относительно однородные зоны располагаются вокруг трех огромных речных бассейнов.
    Великая равнина Северного Китая располагается вокруг нижней части бассейна реки Хуанхэ, продолжаясь в бассейне реки Вэйхэ. Эти реки несут течением тяжелый ил, обе они омывают желтые лёссовые почвы. Лёсс покрывает толстым слоем весь регион, площадь которого превосходит площадь Франции. Содержащий в себе поташ, магний и фосфат, состоящий из алюминия, оксида железа, извести и прежде всего кремнезема, лёсс возникает благодаря вызванной дождями и ветрами эрозии кристаллических скал плоскогорий Северной Азии. Вертикально прорезанный реками, этот район в высоких частях пересекают обрывистые проломы горных пород, а на равнинах здесь огромное количество воды. Именно на этих землях зародились китайские культуры эпохи неолита, именно Центральная равнина — Чжун-юань — была колыбелью китайской цивилизации. Из этого ядра, расположенного в современной провинции Хэнань, и вышла первая китайская цивилизация. Физическая однородность окружающей территории легко способствовала ее величине и историческому единству, несмотря на лесистый островок Шаньдуна, который был охотничьей территорией. Это была зона смешанного хозяйства, объединяющего земледелие и скотоводство, а также очаг восстаний и бунтов, начиная с восстания «краснобровых», в самом начале нашей эры, до восстания, которое свергло династию Тан в конце IX — начале X вв.
    Однако если богатство Северного Китая и обеспечивает великая река, то она же и является источником его самых крупных бедствий.
    Мощному течению реки, спускающемуся с неровных склонов тибетских гор примерно на две сотни километров, требуется еще примерно полторы тысячи километров, чтобы успокоиться в своем огромном русле, пересечь впечатляющих размеров ущелья и стать наконец-то полностью судоходным на протяжении последних 900 км, спускаясь по склону всего на тридцать сантиметров за километр. На протяжении всей этой прямолинейной дороги груз ее ила постоянно возвышает ее русло и малейшие половодья изменяют его, часто меняя направление течения реки. Иногда она бежит на юг провинции Шаньдун, иногда на север, и тогда необозримые наводнения, которые из-за непостоянства дождей очень трудно предсказать, влекут за собой так часто повторяющиеся катастрофы.
    Судьбой этой исходной территории китайской цивилизации на протяжении веков была борьба на два фронта: против племен варваров, угрожающих с севера, которых нужно было отбивать или непрерывно уменьшать их численность, чтобы выжить, и против ненастья и природных бедствий, которые были такими же непредвиденными.
    Развитие Южного Китая зависело от сходных факторов: аллогенных племен, которые нужно было победить, а затем колонизировать и ассимилировать, чтобы выжить; гигантского речного бассейна Янцзыцзян как фактора объединения — больше водного пути, чем источника плодородия. Такая же бурная, как и Желтая река, она берет свое начало в озере Кукунор, примерно в 200 км от своего соседа. Примерно на протяжении половины своей длины Голубая река преодолевает ущелье за ущельем, вплоть до Чунцина в Сычуани. После этого на протяжении почти 2400 км она объединяет благодаря линии склона все соседние реки между горными массивами Цинлинь на севере и Наньлин на юге. Именно это лесистое пространство — землю, на которой выращивают преимущественно рис и которая занимает намного более значительную площадь, чем Великая равнина Северного Китая, — китайские земледельцы постепенно распахали и захватили. Этот захват начался с завоевания государства Чу в Хубэе в III в. до н. э. и шел вплоть до III в. н. э., когда было присоединено располагавшееся на восточном берегу государство Миньюэ.
    Первоначальная территория Китая, его северная часть, подвергалась многочисленным нападениям и частым распадам. Этому способствовало противостояние между высоко расположенными землями Шаньдуня на востоке и аллювиальными плоскими территориями на западе.
    На юге, напротив, единство климата, растительности и особенно речной системы никогда не благоприятствовало долгому сепаратизму: самый продолжительный эпизод в истории Китая, тот который называют эпохой Пяти династий (X в. н. э.), длился всего около пятидесяти лет.
    Привилегированное положение региона, находившегося далеко от варваров, препятствия, которые создавал рельеф на дороге у войск противника, и в первую очередь его естественные богатства часто делали Южный Китай последним бастионом, который занимал императорский двор, когда победившие варвары изгоняли его из Северного Китая. Так было в XII в., когда произошло нападение чжурчженей; история повторилась в XIII в. во время завоевания Китая монголами.
    Тропическая зона, находящаяся к югу от гор Наньлинь, простирается вокруг бассейна реки Сицзян. Ее экзотические продукты и ее удачное приморское расположение около моря благоприятствуют торговле и созданию признанных центров международной торговли. Эти территории служили убежищем многочисленных местных племен, которые бежали сюда от китайского продвижения. Они сохраняли большое число самых разнообразных местных диалектов, на которых говорили еще в периоды могущества древних государств Юэ, Миньюэ или Наньюэ.

Доисторический период

    Географические условия этого континента создают множество разных регионов, каждый из которых очень мал, если сравнивать его с территорией, которую населяет большая европейская нация. На основании демографических данных некоторые даже утверждают, что Китай никогда не представлял собой монолитного объединения.
    Остатки деятельности доисторического человека, которые находят археологи, могут быть крайне разнообразными. Два фактора — случайность находок и алхимия времени, которое сохраняет или изменяет материю, очень часто оставляют только самые простые исторические вешки и весьма неполные свидетельства. Но современные открытия подтверждают, что территория проживания древнего человека была намного более обширной и густозаселенной, чем относительная редкость остатков позволяла до сих пор предполагать.
    На протяжении сорока лет наиболее древними останками первобытного человека считались те, которые были обнаружены в 1921 г. в пещере Чжоукоудянь, недалеко от Пекина. Раскопки, которые там проводились с участием таких ученых, как Й.-Г. Андерсон, Д. Блэк, Пэй Вэньчжун, Э. Лисан и П. Тейяр де Шарден, привели к тому, что были найдены несколько зубов и осколков черепа. В 1927 г. канадский археолог Дэвидсон Блэк высказал предположение, что они принадлежали предку китайского человека, которого он назвал sinanthropuspekinensis, «пекинский синантроп», или «пекинский человек». С 1929 по 1937 г. под руководством шведского археолога Йохана-Гуннара Андерсона были найдены части еще примерно сорока тел.
    Месторасположение этих останков примерно на глубине 1,5 м, казалось, указывало на существование человекоподобных, которые жили здесь сотни тысяч лет назад. Их внутреннее строение было очень сходно со строением питекантропа яванского, однако «пекинский человек» отличался объемом головного мозга, который колебался между 850 и 1200 см3. Для сравнения — современный объем головного мозга в среднем составляет 1350 см3.
    Как свидетельствует исследование геологических слоев, с конца среднего плейстоцена до конца раннего палеолита, т. е. от 500 до 200 тысяч лет назад, образ жизни «пекинского человека» почти не отличался от образа жизни его европейского современника, представителя ашельской культуры.[5] Тем не менее разнообразные кремневые и кварцевые орудия, которые лежали рядом с костями, позволяют сделать вывод о некоторых значительных различиях: ручные орудия, такие как скребки или резаки, очень похожи на орудия из гальки, которые были найдены в Юго-Восточной Азии. Таким образом, можно выделить общность типа, характерную для всего восточного края Евразии, как для континента, так и для азиатской гирлянды островов Тихого океана.
    Люди из Чжоукоудянь, примитивные охотники, питались мясом оленей, баранов, лошадей, даже себе подобных, как можно предположить по тем следам, которые обнаруживают на некоторых человеческих костях. Вооружение состояло из простых деревянных дротиков, которые были снабжены насадками из рогов, обработанными на огне. Уникальность группы из Чжоукоудянь долго удивляла научный мир. В итоге благодаря более поздним открытиям было установлено, что сходные типы людей проживали и в других местах, например в Шаньси, строя себе жилища из ила или в береговых утесах Желтой реки.
    То, что в Чжоукоудянь был найден человек, похожий по типу на ашельского человека, привело к созданию многочисленных гипотез о миграционных процессах. Связано это было с тем, что на тот период не было найдено никакого подобия первого звена в цепи эволюции, т. е. более раннего типа, который можно было бы сопоставить с уже известными находками в Европе и на островах Юго-Восточной Азии. Более поздние открытия опровергли эти гипотезы, так как были найдены не только предки синантропа, но и их обезьяноподобные предшественники. Появление человека в Китае было вызвано теми же причинами, что и появление всего человечества: об этом свидетельствуют найденные зубы человекоподобных обезьян, обнаруженные в 1957 г. в Цайюани, в провинции Юньнань, которые датируются периодом раннего плейстоцена, т. е. около 15 млн лет назад. Помимо этого, следует отметить открытие, сделанное в Люцзян (Гуанси), где были найдены гигантские челюсти, датирующиеся примерно одним миллионом лет.
    Они были больше похожи на челюсти обезьяноподобных, чем на челюсти собственно обезьян, и получили название «челюсти гигантопитека». Наконец, останки предшественника пекинского человека, sinanthropus lantianensis, были найдены в 1963 г. недалеко от Сиани, в провинции Шэньси. Объем его головного мозга не превышал 780 см3. Орудия труда, кварцевые острия и скребки, найденные в тех же слоях, позволяют сблизить эти находки с тем материалом, который был обнаружен в 1960 г., в Кэхэ, в южной части провинции Шаньси.
    Поздние научные труды, исследовавшие происхождение гоминид, пользовались результатами многочисленных раскопок, которые проводились и в Европе, и в Азии, и в Африке. Вероятно, гигантопитек — одна из самых поздних форм обезьяны, — который обитал на территории Китая примерно миллион лет назад, существовал на территории Инда и Пакистана в еще более раннюю эпоху, примерно 5 млн лет назад. По сравнению с другими обезьянами, например с рамапитеком, который существовал от 15 до 20 млн лет назад, гигантопитек был слишком поздней формой обезьяны, чтобы быть предком человека. Вероятнее всего, эта ветвь эволюции угасла, не оставив после себя следующих ступеней, и рамапитек на сегодня остается, вероятно, самым возможным предком человека. Если допустить, что этот вид обезьян обитал неподалеку от Южного Китая, то очень вероятно, что на территории Китая могут быть найдены останки рамапитека. Исследования этого вопроса еще не закончены, и поэтому гипотеза о том, что гоминиды появились на территории Китая, не может быть опровергнута. Согласно этой гипотезе, независимо от путей развития миграции и эволюции, предки синантропа пришли в Китай с Индокитайского полуострова.
    Самый вероятный сценарий дальнейшего развития событий выглядит так: первобытное население Китая вошло в бассейн Желтой реки, который был достаточно протяженным, там оно постепенно продолжало эволюционировать, затем на протяжении нескольких исторических периодов, от палеолита до неолита, медленно монголизировалось под влиянием природных условий Южного Китая. Именно на этих жарких и благоприятных для любых форм жизни территориях впервые были найдены люди, совершенно точно обладавшие специфическими чертами монголоидной расы. Таким образом, сегодня, помимо предшественников синантропа, на территории Китая найдены и останки его потомков. Останки людей неандертальского типа эпохи Мустье[6] (ранний и средний палеолит), т. е. примерно от 200 до 100 тыс. лет до н. э., были найдены в Северном Китае, в Ордосе, в Южном Китае, в Ма-па, в провинции Гуандун и в центральной части страны в Чанъяни, в провинции Хубэй. Homo sapiens периода раннего палеолита был найден на территории Китая в 1923 г., в верхнем гроте пещеры Чжоукоудянь, однако уже через 20 лет новые находки доказали, что он не был единственным представителем этого вида. В 1951 г. в Сычуани был найден «цзыянский» человек, в 1954 г. в Шаньси — «динцуньский» человек, в 1956 г. в Гуанси — человек Лайбинь и, наконец, в 1958 г. в той же провинции был найден «люцзянский» человек. Таким образом, благодаря дюжине показательных находок за четверть века была восстановлена последовательность развития человека в Китае. Люди — потомки тех, кто жил в период неолита, умели прекрасно использовать богатства долины Желтой реки.
    Но и на современном этапе научного знания в прошлом Китая еще существует множество белых пятен, которые скрывают целые поколения и исторические периоды. Несмотря на завораживающие открытия, такие, как те, о которых мы только что упомянули, механизм некоторых глобальных изменений все еще остается тайной. Так, например, увеличение численности людей, которое происходит в период неолита. Этот феномен подтверждает более четырехсот найденных мест обитания человека, датируемых этим периодом. Однако этот процесс не связан с переходом от собирательства к земледелию, от присваивающего хозяйства к производящему. Неолитические поселения у Желтой реки и в долинах, расположенных вдоль ее притока Вэйхэ, возникли совершенно внезапно. Между датировкой появления этих поселений и датировкой последних мест обитания человека каменного века существует значительный разрыв во времени.
    Китай, как и другие страны, в эпоху неолита был ареной множества потрясений. Здесь рождаются и развиваются земледельческие культуры, например, поселение Хо-мо-ту свидетельствует, что уже за пять тысяч лет до н. э. рис был основным источником питания людей, живших в дельте реки Янцзы. Население Китая переходит на оседлый образ жизни; люди, объединяясь, создают крупные населенные пункты. При изготовке орудий труда начинает применяться шлифовка камня; был изобретен обжиг глины, который привел к созданию керамики. Начинают формироваться экономические и социальные связи; появляются первые религиозные концепции.
    Первые поселения китайского неолита располагались на Великой Китайской равнине. Ее аллювиальная почва, которую орошают воды Желтой реки и ее основного притока Вэйхэ, сравнима с плодородными землями Древнего Египта. На протяжении тысячелетий Вэйхэ подмывала и смещала свои илистые берега. Результатом этого стало формирование ряда участков реки, закрытых высокими естественными стенами, самый крупный из которых называется бассейн Сианя. Эта низина Вэйхэ в какой-то степени представляет собой крупный оазис, окаймленный мрачными пустошами плоскогорий Шэньси и Ганьсу на западе и плоскогорьем Ордоса на севере. Сегодня эта низина остается и малопригодной для распространения промышленности, и относительно богатой. Изучение археологических слоев и доисторических орудий труда позволяет предположить, что почва низины была когда-то намного менее жесткой и, без сомнения, острия орудий первых земледельцев могли вспахивать землю без особого труда. Более того, на этих землях, покрытых чахлой растительностью, вероятно, не было непроходимых лесных зон, которые могли стать препятствием для развития поселений.
    Конечно, сегодня мы с трудом можем представить себе изначальную степень плодородия этих земель, ставших малопомалу неблагоприятными для земледелия. Причинами этого были воздействие ветра, увеличение уровня засушливости и неосмотрительность самого человека, который, не заботясь об экологии, уничтожал без разбора любую естественную растительность, заменяя ее собственными сельскохозяйственными культурами. Но в доисторическую эпоху, без сомнения, пейзажи очень отличались от тех, какие могут видеть современные путешественники. Неудивительно, что эта маленькая аллювиальная долина стала одной из колыбелей китайской цивилизации. Именно там, на краю горной цепи Цинлиня, где покоились останки самого древнего китайского человека, в 1953–1957 гг. был найден и раскопан самый крупный китайский неолитический ансамбль, из тех, что известны на сегодняшний день, — Баньпо около Сианя (в провинции Шэньси). Эта находка позволила составить довольно полную картину жизни первого из развитых земледельческих обществ, которые затем получили в Китае широкое распространение, — культуры Яншао (V–III вв. до н. э.), названной так в честь местности, где была в 1923 г. найдена первая стоянка недалеко от слияния рек вдоль Хуанхэ.
    Жилища людей представляли собой полуземлянки, крышей которых были положенные сверху листья растений. Это были достаточно крупные хижины, круглые или четырехугольные, диаметр или сторона которых равнялись примерно пяти метрам. Они могли быть и более крупными, как, например, строения шириной в 14 м и длиной в 22 м — общие дома, в которых, без сомнения, обитали большие семьи. Всю эту группу домов окружал широкий ров, глубина которого составляла примерно 5–6 м. Эта преграда, внутри которой оказывалось пространство 100 X 200 м, служила не только защитой от возможных врагов, но и способствовала орошению соседних земель. По ту сторону рва, вне поселения, находились прямоугольные могилы, которые делились на две разные зоны: в одной хоронили мужчин, в другой — женщин. Это расположение наводит на мысль о существовании некоторых определенных погребальных обычаев. Что касается детей, то их хоронили в земле под самим домом или рядом с ним, помещая в глиняные кувшины. Обычай, смысл которого оставлять умерших детей под крышей дома, встречается также на рубеже эпохи Дзёмон и эпохи Яёй (III в. до н. э. — III в. н. э.) в неолитических захоронениях соседней Японии. Если судить по одной из прямоугольных могил, в которой был найден первый в Китае детский деревянный гробик, то можно предположить, что смерть детей становилась поводом для более серьезной подготовки захоронения.
    Рабочие инструменты, орудия труда из шлифованного камня: топоры, резцы, тесла, серповидные ножи — свидетельствуют об усердной работе земледельцев. Причем земледелие стало уже более важной частью хозяйства, чем охота и рыболовство. Действительно, останки лошадей, собак, оленей, свиней и баранов подтверждают использование животных в домашнем хозяйстве, а также употребление людьми мясной пищи. В то же время число и размеры специально подготовленных грушевидных ям — настоящих подземных хлебных амбаров — указывают на огромное значение зерновых культур, особенно проса, которое земледельцы прятали в эти огромные склады. Наконец, найденные ткани, корзины и глиняная посуда прекрасно отражают то разнообразие материалов и предметов, которыми располагали жители Баньпо. Среди всех найденных предметов особо следует отметить глиняную посуду. По качеству материала и по уровню рисунка ее нельзя назвать просто повседневной утварью, это уже искусство.
    Исследователи долго недоумевали, где находится источник этих произведений искусства — в Европе, Иране или на Дальнем Востоке? Хронологические данные, которые позволяли выдвигать эти гипотезы, были пересмотрены благодаря появлению научных методов датировки. Полученный результат пока не может считаться окончательным, он только позволяет воссоздать достаточно туманную картину развития гончарного искусства, которая включает в себя все пространство Евразии, от берегов Днепра до берегов Хуанхэ. Причем сложность этой картины будет увеличиваться, когда будут обнаружены более древние неолитические центры на западных границах Китая. Сегодня еще плохо изучены возможные связи, которые могли быть созданы между двумя более или менее родственными культурами. На протяжении долгого времени поиск сходства между этими разными культурами основывался на изучении геометрических мотивов орнамента. Впрочем, после открытий, сделанных в Баньпо и в найденном несколько позже поселении в провинции Ганьсу, к геометрическим узорам добавились зооморфные и антропоморфные орнаменты. В целом, рассмотрев эту картину комплексно, мы утверждаем, что существовало единое китайское ментальное пространство, для которого можно выделить основные узоры орнамента, совпадающие с теми, которые были найдены в других частях света. Основные общие черты китайского орнамента проявляются в расположении и сочетании его элементов, которые благодаря тонкой игре симметрии и согласованности порождают оригинальную гармонию узора. Из всего этого вырисовывается картина развития китайской графической живописи, которая проделала длинный путь через тысячелетия, колеблясь между реализмом и геометрической стилизацией.
    Керамика Яншао представляет собой первую фазу этого колебания. В период IV–III тысячелетия до н. э. происходит трансформация реалистичных рисунков в графические символы. Самый древний из найденных сегодня центров этого периода находится в современной провинции Шэньси, если быть более точным — в бассейне нижней части реки Вэйхэ. Оттуда культура Яншао распространила свое влияние в двух основных направлениях, где она обогатилась местными особенностями: на запад, до провинции Ганьсу, и на восток, где она достигает дельты реки Янцзы.
    На месте центрального поселения Баньпо были найдены вазы, чаши, сосуды в форме амфор с ручками, украшенные двумя типами орнамента. Первый — высеченный — создавался оттисками ногтя и покрывал часть сосуда. Второй — рисованный — представлял собой более древний вариант орнамента, который — просто стилизованный или символический — переносился на бронзовые сосуды. Именно этот тип орнамента стал одним из основных узоров, отличающих китайское искусство в целом. Некоторые изображения человека или животных постепенно превратились в простые графические символы, источник которых был забыт: рыбы стали клетчатой сеткой, птицы или жабы превратились в завихрения. Эти рисунки можно обнаружить также и на первых бронзовых сосудах, на которых они стали практически неузнаваемыми. Без сомнения, эти рисунки наделялись магическим значением.
    Западные поселения этой культуры располагались почти до провинции Ганьсу, это доказывают осколки красивых кувшинов культуры Баньшань, на которых чаще всего изображались круги или спирали. Степень абстракции этих узоров была очень высокой, впрочем, недавние находки позволили определить ее источник — весьма трогательные рисунки. Эти находки — богатый урожай глиняных сосудов — позволили проследить весь путь от изображений-первоисточников к стилизованному орнаменту. Как и в Баньпо, — правда, речь идет о более позднем периоде, — гончарных мастерских здесь было достаточно много, причем можно говорить о том, что среди ремесленников уже существовала специализация. Их мастерские располагались вокруг поселения. Например, в одном из поселений около Лянчжу так объединились двенадцать гончаров. Они использовали одну ступку, чтобы наносить красящие вещества, этот сосуд состоял из множества отделений, в каждом из которых находился свой цвет. Спирали, зигзаги, клетки, волнистые черточки разной толщины и разных оттенков вместе составляли прекрасное украшение сосудов. Более редкими и, видимо, более архаичными являются сосуды, на которых изображены животные, стилизованные под элементы фигурных композиций.
    На востоке культура крашеной керамики встречается вплоть до дельты реки Янцзы. Самые недавние находки — это осколки керамики, обнаруженные в провинции Аньхой или в провинции Цзянсу. Они являются последним шагом в эволюции рисунка, который с этого времени оставался неизменным до начала I тысячелетия до н. э. Основные элементы этого орнамента — ромбы, кресты и звезды. Наконец, самый поздний вариант раскрашенной керамики, рисунок которой состоял из ступеней и квадратной сетки, был найден в Северо-Восточном Китае, в Жэхэ или в Маньчжурии.
    На протяжении веков другие ремесленники культуры Яншао, как и гончары, способствовали техническому прогрессу. По мере того как ускорялся процесс перехода людей на оседлый образ жизни, улучшались и средства их защиты. К концу III тысячелетия до н. э. стены из утрамбованной земли окружали те поселения, которые были предназначены для постоянного проживания. В погребальных обрядах появились новые элементы, как, например, диски (пи) и нефритовые ножи, похороненные вместе с мертвыми. Прорицатели разрабатывали новые методы гадания, в которых применялйсь прокаленные кости или палочки тысячелистника, использовались графические знаки, предшествующие письменности. Все это свидетельствовало о том, что, несмотря на внешнюю относительную стабильность, начинали происходить социальные изменения, предвестники великих перемен. Эти изменения становятся очевидными на рубеже III–II тысячелетия до н. э., когда возникает новый вид керамики, тонкостенной и лощеной.
    Первые примеры этого утонченного искусства были найдены в 1930 г. в Чэнцзыяй, в провинции Шаньдун. Они получили название «черная керамика Луншаня». В техническом плане методика ее создания является продолжением тех успехов, которых достигла керамика культуры Яншао. В самом сердце этой археологической культуры, в долине реки Вэйхэ, в культурных слоях, находящихся сразу над слоем культуры Яншао, часто находят образцы этой керамики. На смену ранней теории, предполагавшей, что культуры Яншао и Луншаня имеют разную географическую локализацию, пришла новая теория. Согласно этой теории, на всем пространстве Северного Китая распространение культуры провинции Шаньдун, явно превосходящей предшествующую, привело к тому, что господство долины реки Вэйхэ сменилось господством нижнего течения реки Хуанхэ. Неизвестно, чем это было вызвано, смещением экономического центра или политическим подъемом, но этот феномен сохранял свое значение на протяжении тысячелетия. В итоге именно этот регион стал центром китайской цивилизации.
    Русло нижнего течения Желтой реки и в ту эпоху, и сегодня остается практически неизменным. Хуанхэ впадает в Бохайский залив, недалеко от Шаньхайгуаня. От разрозненной цепи горных вершин, которые загораживают горизонт современного Пекина, до пологого рельефа низин Янцзы распростерлась огромная аллювиальная равнина желтого цвета, по которой текущие здесь реки несут чистый лёсс. Насколько хватает глаз, всюду земля смешивается с водами рек, порождая зеленую, плодородную, но очень зыбкую почву. Именно здесь разыгрывается бесконечное сражение китайской цивилизации: битва поля и опустошительной воды, земледельца против илистой, не имеющей пологих берегов реки, которая часто меняет свое русло и очень трудна для судоходства. Сердце этой громадной центральной равнины располагается на берегах Хуанхэ, до того как она сворачивает к северу. Именно здесь находится историческая житница Китая, она вытянута вдоль реки, заканчиваясь у подножия гор Шаньдуна. Это пространство всегда щедро отдавало все имеющиеся богатства своим захватчикам, и с распространением новой техники и образа жизни именно здесь завершился неолит. Признаком этого становится появление технических новинок, вызванных потребностью в надежной посуде. Среди новшеств следует отметить изощренные ручки сосудов, сосуды на ножках, специальные сосуды для воды и сыпучих тел. Сырье гончаров, замазка, достигает вершин качества, в руках мастеров она принимает сложные формы. Самым ярким примером этого являются знаменитые сосуды-триподы с полыми ножками в виде вымени, дин или гуй, которые были украшены орнаментом из насечек или сработаны с более или менее заметным рельефом. Недавние раскопки обнаружили сосуды из уже известной нам черной керамики, в оформлении стенок которых были использованы серые, красные или белые кусочки, сверкающие ярким блеском, придающим особое очарование черному цвету. Становится заметным прогресс в изготовлении орудий труда, асимметричные формы которых вызваны соображениями функциональности, и в постройке жилищ: дома из хорошо утрамбованной земли составляют целые поселения, окруженные крепкими земляными стенами (хан-ту).
    Последний этап китайского неолита, переход к бронзовому веку, был представлен серой керамикой, которая была впервые найдена в Сяотуне, в провинции Хэнань. Она датируется примерно 2000 г. до н. э. и очень сходна с керамикой Луншаня. Основные ее отличия — в использовании замазки серого цвета, технике плющения, которая позволяла сделать стенки тоньше, и применении специальных инструментов для нанесения орнамента. Примеры подобной культуры были также найдены в 1973 г. на стоянках Эрлитоу, в провинции Шаньси, и Эрлиган — в Чжэнчжоу. Этот период является предшественником появления металлургии.
    Таким образом, развитие сельского хозяйства, приносящего обильные урожаи, успешная охота и рыболовство, появление сельских ремесленников, характерных для оседлых обществ, способствовали открытию и освоению металла в середине II тысячелетия до н. э., на рассвете нашей истории. Перед тем как перейти к этому периоду, необходимо сделать обзор основных исторических источников и определиться с основными хронологическими рамками.

Китайские источники и первая историография

    Если наши общие знания о китайской истории значительно меньше, чем об истории Европы, то, напротив, изобилие китайских исторических источников неизмеримо богаче и, без сомнения, играет для изучения Китая более важную роль. Однако богатство китайской историографии, которая восходит к далекому прошлому, остается практически неиспользованным.
    Как отмечает Этьен Балаш, китайская историография может показаться стереотипной, поскольку ее составление очень рано приняло официальный характер, стало оплачиваемым и зависимым, использовало традиционное искусство цитирования и преклонялось перед письменным словом. Основным фактором, отличающим китайскую историографическую традицию от европейского аналога, было существование специальной службы историографов. Они должны были фиксировать все дела и поступки императора, все законы правительства, отмечать события общественной жизни, собирать и сохранять все донесения и документы, наконец, в их функции входила организация архивов. Самый главный упрек, который можно высказать этой службе, это не их пренебрежение объективностью, а «необходимость мыслить об истории в династических понятиях». Эти узы историка были сформулированы в XI в. великим китайским историком Сыма Гуаном (1019–1086). Об их существовании сожалел в начале XIV в. Ма Дуаньлинь (1250–1325), именно он первым противопоставил простому описанию взлетов и падений превосходство академической истории, которая единственная позволяет установить непрерывность событий.
    Эти историки начала II тысячелетия н. э. были последователями своего учителя и наставника, историографа и астролога императорского двора, Сыма Цяня (145?—90? до н. э.). Его «Исторические записки» («Ши цзи»), которые было бы точнее перевести как «Книга придворного историографа», были частично переведены Эдуардом Шаванном в 1895 г. и стали открытием для европейских исторических исследований. Произведение Сыма Цяня состояло из пяти частей, посвященных соответственно императорским хроникам, хронологическим таблицам, трактатам на различные темы, благородным домам и, наконец, биографиям. Сыма Цянь выходит за пределы существующих хронологических и аналитических рамок, унаследованных от предшественников. Он смотрит на исторический материал намного шире, используя новые методы, обращаясь к самым разным темам, касающимся политики и человека. Его подход к истории позже станет моделью для последующих поколений историков, и уровень его произведения настолько высок, что невозможно не привести цитату из него.
    Сам Сыма Цянь так излагал основные принципы и цели своего громадного труда: «Я, как тенетами, весь мир Китая обнял со всеми старинными сказаньями, подверг сужденью, набросал историю всех дел, связал с началами концы, вникая в суть вещей и дел, которые то завершались, то разрушались, то процветали, то упадали, и вверх веков считал от Сюань Юаня, и вниз дошел до нынешнего года. Составил десять я таблиц, двенадцать основных анналов; трактатов, обозрений — восемь, наследственных родов-фамилий — тридцать, отдельных монографий — семьдесят, а итого сто тридцать глав. И у меня желанье есть: на этом протяженье исследовать все то, что среди неба и земли, проникнуть в сущность перемен, имевших место как сейчас, так и в дни древности далекой. Дать речь отдельного совсем авторитета…»[7]
    В целом 300 глав, 526 500 слов — вот состав книги великого историка. «Исторические записки» написаны одним из трех классических стилей китайской литературы и создают живую картину тех событий, которые автор воскрешает в памяти. Вместо того чтобы использовать косвенную речь, Сыма Цянь предпочитает включать в свое произведение оригинальные документы, императорские указы, воспоминания, декреты, которые были ему доступны как чиновнику и архивариусу императорского двора.
    Функции главного придворного историографа отличались от задач простого рассказчика или хрониста, подобного Григорию Турскому или Жофруа де Виллардуэну.[8] Скорее они совпадали с задачами историка в современном смысле этого слова. Его произведение было плодом долгой работы, включавшей исследование, выборку и критику документов.
    Если впоследствии такая работа уже входила в функции придворных историографов, то от Сыма Цяня подобный подход требовал большой смелости. Из простого астролога, каким он был изначально, Сыма Цянь стал судьей прошлого и проводником в будущее. Тот факт, что он претендовал всего лишь на продолжение труда собственного отца, Сыма Таня, был всего лишь вымышленным извинением, для того чтобы под предлогом сыновней любви избежать критики и обвинений в оскорблении величества.
    Отвага, которую он проявлял на протяжении всей своей жизни, имела печальные последствия. Для того чтобы наказать Сыма Цяня за то, что он выступил в защиту генерала Ли Лина, сдавшегося в плен варварам хунну (сюнну), император У приговорил его к кастрации. Вместо того чтобы избежать подобного бесчестия и окончить жизнь самоубийством, Сыма Цянь предпочел покориться воле императора, чтобы иметь возможность, невзирая ни на что, завершить свое произведение. Он сознавал, что передает потомству новый взгляд на жизнь, и не ошибся, последующие поколения писателей не устают высказывать ему благодарность. Даже посреди раздоров и кровавых беспорядков, которые ввергли династию в полный хаос, Сыма Цянь остался незаменимым примером историка.
    Его «Исторические записки» состоят из хроник (цзи), биографий (лечжуань), таблиц (бяо) и трактатов (uty). Оригинальность «Ши цзи», первой из двадцати четырех официальных историй, которые создавались до династии Мин, основывается именно на научных трудах, которые впоследствии получили название чжи — описание, трактат или просто история. Последовательность трактатов определяется степенью их важности: первыми идут труды о ритуалах и музыке. Эти ритуалы объединяют все правила протокола и поведения (обычаи и костюмы, религия и чиновничья иерархия). В эту часть входят трактат о жертвоприношении (цзяо сы), о церемониях двора (ли и), об ограничении расходов, знаках отличия и придворном костюме (ю фу и чэ фу). На втором месте стоят научные труды, посвященные земледелию: календарь (лэй ли) и астрономия (тянь вэнь), которые использовались и в последующие эпохи. Дальше шли исследования и заметки о чрезвычайных явлениях (у син), таких как наводнения, засуха, знаки и предзнаменования. В период династии Сун будут созданы разделы, посвященные животным, планетам, лингвистике, в том числе ономастике, картографии, археологии. Значительная часть его трактатов содержит и рассуждения относительно реальных причин этих событий. Они служили проводником правительственного опыта, становились памяткой для идеального бюрократа. Также в «Ши цзи» есть главы, которые посвящены иерархии чиновников и функциям каждого из них (бай гуань чжи гуань), их набору и продвижению по службе (сюанъ цзинь), географии (ди ли), гидрографическим системам (хэ ци), экономике (ши хо), юридическим учреждениям (син фа). Наконец, его трактаты содержали библиографический список (и вэнь или цзин цзи). Используя разные варианты порядка разделов, учитывая особенности тех эпох, в которые они создавались, двадцать четыре официальные истории полностью соблюдали структуру «Исторических записок», хотя в семи из них, посвященных второстепенным династиям, отсутствуют трактаты.
    Ценность трудов Сыма Цяня становится еще значительнее, если учесть, кому были адресованы эти работы. Для бюрократии они были необходимым vade mecum.[9] Также они имеют неоспоримую ценность для историка. Хотя сведения часто кажутся неполными, научные знания представлены довольно слабо, технические детали редки и лаконичны, а интересные цитаты часто урезаны, все же трактаты Сыма Цяня остаются важнейшим источником информации о государственных учреждениях, и часто именно здесь можно познакомиться с текстами, оригиналы которых до нас не дошли.
    Официальная китайская история в форме систематизированных громоздких трактатов произошла от древних хроник, которые писали на бамбуке (IX в. до н. э.). В них отмечались случившиеся события; чтобы сохранить их в памяти, год за годом создавался обширный список достижений правительства. Работа архивариуса мало-помалу доставалась переписчикам и жрецам, хранителям памятных событий каждого правления, они же создавали генеалогические древа, которые обеспечивали законность правительства, поскольку в глазах населения его легитимность оправдывалась продолжительностью нахождения рода у власти.
    Самые древние хроники этого типа известны под названием «Весна и осени», которые содержат записи об успехах и неудачах царства Лу (722–481 до н. э.). Эти хроники являются частью более древнего свода, который дошел до нас, однако выяснить причины создания этого текста довольно трудно. Хроники «Весна и осени» принадлежат к единой литературной письменной и устной традиции, создание единого свода приписывают Конфуцию (551–479 до н. э.). Философ и мыслитель, приверженец принципа идеального правительства, на протяжении всей своей жизни и учительства он собирал различные тексты, сформировавшие в итоге так называемое «Пятикнижие» («У цзин»). В него вошли «Книга перемен» («И цзин»), «Канон истории» («Шу цзин»), «Канон песен» («Ши цзин»), «Записки о ритуале» («Ли цзи») и упомянутые хроники «Весна и осени» («Чуньцю»). «Вёсна и осени» — это хроники родины Конфуция, так ее воспринимали в других царствах, что подтверждают археологические исследования. Самый древний текст этого источника известен нам по «Погодным записям на бамбуковых дощечках» («Чу-шу-цзи-нянь»), которые дошли до нас в поздней редакции. Также более поздней эпохой датируются и комментарии к «Хроникам царства Лу». Самые знаменитые из них — это «Цзо Чжуань», «Коменнтарии Цзо», названные так по имени автора. «Вёсна и осени» вместе с «Цзо Чжуань» создают красочную картину, включающую в себя когда-то существовавших людей и их обычаи. В этот период чувство общественной морали претерпело значительные изменения, мораль была формализована историей, приверженностью к обрядам первых династий. Вот почему личность Конфуция, возможно без особых на то оснований, тесно связывают с редакцией первых исторических текстов.
    Тем не менее следует признать, что не стоит связывать развитие историографии в Китае исключительно с конфуцианской щколой. Понятие истории уже с IV в. до н. э. витало в воздухе. Примеры из прошлого использовали для поддержки своих идей те или иные философские школы, часто совершенно разные. Так софисты пытались определить, как эволюция реальности проявлялась в развитии лексики.
    Китайское общество, создав свою первую модель классического общества, искало в прошедших веках образ собственной идентичности. Следствием этого стало рождение морализаторского тона его истории, а историки прилагали усилия, чтобы выявить в прошлом цепочки причинно-следственных связей. Подчинить факты заранее заданному, авторитарному, схематичному порядку было большим искушением, и многие авторы ему поддались. Моралистические рассуждения отдельно от простого описания событий, часто помещенные в эпилоге в заботах об объективности, не должны никого вводить в заблуждение. Части текста были выбраны или опущены так, чтобы изначально вести к единственно возможной формулировке вывода, об этом пишет Анри Марру: «История неотделима от историка. Она всегда отмечена и даже смоделирована теми усилиями, которые он прилагает. История не может не отражать богатство и границы его культуры, качество его мышления. Для начала история появляется как ответ на вопрос, заданный документами и в целом даже самим историком, который может найти только то, что он ищет. Историк допускает достижение только той цели, которую он перед собой поставил».
    Однако устройство империи коренным образом изменило цели, которые стояли перед историками: они не должны были больше описывать народ, их задачей стала регистрация деятельности огромной административной машины. Авторы, писавшие о прошлом, должны были демонстрировать критическое мышление по тем правилам, которые официально действовали на протяжении всей истории китайской историографии. Одной из целей было обязательное внушение правящему императору мысли о том, что он не должен повторять ошибки своих предшественников. Такая задача придавала историку моральную силу судьи. Например, в эпоху Поздней Хань тяжелая обязанность по созданию истории прошедших веков возлагалась на старых астрологов. Также эт*у задачу доверяли тем, кто имел литературный талант. Так, в царстве Восточная Хань задачу составить историю их предшественников — царства Западная Хань — получили Бань Гу и его дети, которые тоже были одаренными писателями. В их очень живом произведении «Хань шу» можно найти проблемы, которые странным образом оказываются для нас близкими: трудности, вызванные изменениями в практике земледелия, нехватка рабочих рук, замораживание цен, манипуляции правительства с чеканкой монеты. Долгая работа над составлением истории Западной Хань длилась до 177 г. н. э. Эта летопись известна под названием «Записки о [Ранней] Хань» («Хань цзи»), из нее до нас дошли только отдельные фрагменты.
    Несмотря на беспокойные времена, которые последовали в конце периода Хань и в период Борющихся Царств, территориальные разделы официальной истории продолжали создаваться. Из десяти династий, которые существовали в начале I тысячелетия н. э., а точнее со II до VI в. н. э., при пяти дворах были созданы официальные династийные истории. Остальные пять, как и летопись, касающаяся конца VI в., были написаны уже историками VII в., поскольку первые императоры династии Тан (618–907) были заинтересованы в составлении этих текстов и в создании специального департамента историографии. Именно с периода династии Тан официальные истории предыдущей династии стали составляться ее преемниками. Так, летописи, охватывающие период с VII до XVII в., были составлены авторами, жившими в IX–XVIII вв.
    Тем не менее каким бы богатством материала не обладали династийные истории, они составляют только часть всего колоссального массива китайских источников. Прежде всего нужно назвать материалы и документы, которые позволяют создавать учебники и из которых до нас дошли только отрывки или копии. Речь идет об императорских архивах, в которых можно обнаружить самые разные формы источников. Первыми необходимо упомянуть произведения типа «Записей о деятельности и отдыхе императоров» («Ци цзюй чжу») — обзор повседневной жизни императора, которую записывали секретари-историки. Это произведение, дополненное «Записями о делах правления» («Ши чжэн цзи»), стало источником для составления «Ежедневной хроники» («Жи ли»),которая, в свою очередь, вызвала редакцию «Правдивых записей» («Ши лу»). По этим двум последним источникам, в которых под видом хроник содержались биографии и сборники правил (хуэйяо или хуэйдянь), иногда составляли национальную историю (го ши). За исключением сборников правил все эти тексты составляли важнейшую часть императорских архивов, существовали только в одном или двух экземплярах и считались секретными. Такое количество документации часто позволяло новой династии очень быстро составить официальную историю своих предшественников. Так, например, в период династии Юань (1280–1368) китайскому историку монгольского происхождения Тото (Токто) оказалось достаточно двух с половиной лет, чтобы написать не только историю предшествующей династии Сун, но и двух некитайских династий Ляо и Цзинь.
    Наконец, слава династийных историй не должна нас заставить забыть о существовании значительного числа компилятивных историй, первая из которых была создана в VII в. Лю Чжицзи (661–721). Его «Общие положения истории» («Ши тун») представляют собой первое произведение, в котором присутствует историческая критика. Самым ярким источником этого направления является появившееся три с половиной века спустя «Зерцало всеобщее, управлению помогающее» («Цзы чжи тун-цзянь») историка Сыма Гуана, который по своему значению не уступает жившему двенадцать веков назад родоначальнику истории Сыма Цяню.
    Наряду с этими историческими текстами, многие другие произведения содержат в себе еще более важную информацию, если это вообще возможно. Речь идет об энциклопедиях (лэй шу), которые были сборниками знаний и литературной лексики, политическими учебниками и коллекциями текстов. Предшественниками энциклопедий были списки-классификаторы, например «Эр-я», который был составлен во II в. до н. э. и получил широкое распространение в. связи с необходимостью подготовки к экзаменам на должность чиновника. Эти труды больше всего напоминают антологии текстов, сгруппированных по темам, поэтому европейский термин «энциклопедия» не всегда является подходящим. Самые древние произведения, вероятно, были написаны исключительно для того, чтобы их использовал правитель, как, например, составленная вначале III в. энциклопедия «Зерцало императора» («Хуан Лу»). Самым интересным для нас является созданная одновременно с приходом к власти династии Тан энциклопедия «Отрывки из книг Северной беседки» («Бэйтан шучао»), которая состоит из нескольких разделов, посвященных не только политике, экономике, государственному устройству, военному делу, но и продуктам питания, одежде, кораблям и транспорту. Некоторые произведения этого типа могли быть посвящены самым важным проблемам той эпохи, в которую они были созданы. Так обстоит дело с «Государственными учреждениями» («Шен дянь»), написанными около 740 г. сыном великого историка Ли Чжицзи — Ли Чжи. Именно основываясь на этих трудах, Ду Ю (735–812) написал в 801 г. первую обобщающую историю государственных учреждений «Тун дянь» — образец этого жанра.
* * *
    Таким оставался вплоть до XX в. список основных источников по истории Китая: летописи, хроники, классические авторы, династийные или национальные истории, различные сборники, энциклопедии, критические работы.
    Именно с этими источниками всегда работали и работают китайские и зарубежные историки. Первыми синологами были португальские, итальянские, испанские, французские, а позднее и английские миссионеры. Они с терпением и мужеством разбирали множество текстов, которые иногда переводили in extenso,[10] но чаще все же составляли их краткое изложение. Привлекательность текстов классических авторов привела к созданию огромного числа трактатов по конфуцианству, которые священники должны были знать, чтобы облегчить свою миссионерскую деятельность. Несмотря на достаточно высокое качество этих работ, первый комментированный перевод «Исторических записок» Сыма Цяня, сделанный Эдуардом Шаванном, появляется только в начале XX в. Рождается то, что следует назвать критической синологией, которая основывается не только на самих текстах, но и на комментариях к ним, как древних, так и современных. Впоследствии европейские и японские синологи сделали огромный вклад в мировое китаеведение, причем французская синология всегда играла главную роль. Стоит только назвать Поля Пеллио, поборника филологической точности в изучении истории Китая, Анри Масперо, который использовал все возможности исторического метода, изучая китайское прошлое, или Марселя Гране, который даже восстановил, пользуясь социологией Дюркгейма, жизнь Древнего Китая.
    К этим работам необходимо добавить фундаментальные труды Этьена Балаша, Поля Демьевиля и Робера де Ротура, великих синологов середины века. Без этих исследований, например, произведение Рене Груссе, который использовал их, не взволновало бы так широкую публику.
    Следует также отметить значимость новых данных, которые появились благодаря найденным в 1928 г. гадательным костям. Хотя возможности этих странных источников остаются еще практически неиспользованными, недавние исследования, вызванные этими находками, проливают столько нового на историю Древнего Китая, что нам приходится менять свою точку зрения, а значит, и все те принципы, базируясь на которых мы объясняли историю Китая.
    Для того чтобы всегда представлять общую картину, в которую будут вписываться экономические или культурные феномены, описываемые в следующих главах, нам кажется необходимым в конце нашего введения кратко напомнить основные этапы китайской истории.

Исторические ориентиры

    Китайская история ведет свое начало с бронзового века — в этот период к власти приходит первая известная нам китайская династия Шан, которая после своего падения получила название Инь. Для того чтобы избежать возможных неясностей, независимо от дат, мы будем пользоваться словом Шан-Инь.
    Приход к власти правителей Шан-Инь датируется примерно 1700 г. до н. э. В период наибольшего расцвета их столица находилась в Аньяне, который впервые был раскопан в 1928 г. Город, поражающий своими размерами и своими зданиями, располагался в нижнем течении Хуанхэ. Те районы отличались красотой лощеных керамических изделий, достижение такого результата требовало умения обжигать глину при высокой температуре, что свидетельствует о высокой технике гончарного Искусства. Это огромное общество известно нам сегодня только в кривом зеркале собственной смерти. Могилы той эпохи, и прежде всего монументальные погребения правителей, раскопанные после 1934 г., подтверждают существование единого народа.
    Современные исследования позволяют предполагать, что мы имеем дело с обществом, полностью подчиненным религиозной и светской власти могущественного правителя. На протяжении всей жизни в своих дворцах и после смерти в своей могиле он собрал самые значимые из накопленных им богатств — людей и вещей — подвластной ему территории. Правитель был очень внимателен к воле Неба, к природе в целом, к предкам и не принимал ни одного решения — даже о больших охотах, которые он особенно любил, — без совета с «иньским оракулом». Именно из этой гадательной практики, которая вызвала необходимость передавать и сохранять магические формулы и обычаи, приносящие удачу, и родилась письменность. Простые модификации более или менее реалистичных изображений или обычных черточек — эти примитивные пиктограммы быстро, особенно когда приходилось выражать ими абстрактное понятие, превратились в условные обозначения, своего рода стенографию.
* * *
    Около 1100 г. до н. э. династия Шан-Инь, которая за четыре века могущества растеряла большую часть своей боеспособности, была свергнута молодым кланом, укрепившимся в верховьях Желтой реки, — Чжоу.
    Традиция называет того, кто занял престол последнего представителя Шан-Инь, «воинственный царь» — У-ван. Он начал «революцию» (кэмин), гордо сообщают тексты. Этот термин, используемый и в наше время с чувством, которое вызывает в памяти надежды и трудности «восемьдесят девятого года»,[11] не должно никого вводить в заблуждение. Все основатели династий, как и правитель У династии Чжоу, торжественно используют его, чтобы обозначить, что они вновь поднимают и возжигают мерцающий факел власти, как в экономическом и социальном, так и в духовном смысле. Вот уже три тысячи лет китайские режимы причисляют себя к «революции».
    Политика Чжоу состояла в том, чтобы распределить между всеми членами победившего рода управляемые территории (фэн цзянъ). Это название чаще всего переводят как «лен»,[12] так как, по сути, эти земли представляли собой домены, данные правителем своим подданным. Между тем в случае с Чжоу эти «феодальные» связи были в высшей степени обусловлены клановыми кровными узами.
    Данные археологии позволяют сделать вывод, что в период Чжоу сельское хозяйство развивалось и становилось более специализированным. Результатом этого, в свою очередь, стал демографический рост, относительное обособление некоторых регионов, в зависимости от того, какой основной продукт там производился, и, как следствие, появление между центрами зачатков торговых связей. Последствием этих факторов стало то, что три века спустя власть династии Чжоу оказалась подорвана автономией регионов, а их правители с каждым поколением теряли преданность своих подданных. Их столица Хао, расположенная на северо-западе государства, — местность, откуда вышел правящий дом, — была достаточно отдаленной, однако находилось под постоянной угрозой со стороны кочевников. В 771 г. до н. э. местные князья восстали и бросили орды варваров на штурм столицы, которую и разграбили. Правители должны были покинуть долину Вэйхэ и переместиться на восток, на Центральную равнину, где когда-то процветала цивилизация Шан-Инь. С того времени ослабление их власти оказалось необратимым.
* * *
    С 770 до 473 г. до н. э. протекло три неспокойных века. В истории они остались с тем же названием, что и хроника, окончательную редакцию которой традиционно приписывают Конфуцию: эпоха «Весна и осени».
    Далекие потомки древних героев и предков клана Чжоу захватили власть в сферах, касающихся религии, что в эти времена подразумевало и обретение всех остальных сфер власти. Правитель Чжоу постепенно превратился в существо, которому поклонялись, но не подчинялись. Он превратился в посредника, в объект культа, количество жрецов которого умножалось. Многочисленность религий неизбежно вела и к политической раздробленности. Самые могущественные правители «ленов» — принятый термин «княжество» — подготавливали лестью или угрозами союзы со своими более слабыми соседями. Традиционная история, которая любит простые ситуации, сообщает, что существовало пять «гегемонов», которые пользовались всеобщим уважением.
    Тем не менее это равновесие между центробежными и центростремительными силами было очень ненадежным. Через пятьдесят лет после смерти Конфуция использование оружия уже казалось намного более эффективным, чем речи, советы и сделки мудрецов и дипломатов.
* * *
    В 403 г. до н. э. три небольших государства родились из осколков древнего княжества, называвшегося Цзинь: Хань располагалось между Желтой и Голубой реками, Вэй и Чжао находились на севере от Хуанхэ. Это стало предвестником окончательного дробления, процесс постоянного объединения и распада государств продлился вплоть до образования империи в 221 г. до н. э. Этот период историки называют периодом Борющихся Царств.
    Так, например, стало независимым княжество Ци, превратившись в сильное государство, располагавшееся на большей части современной провинции Шаньдун. Маленькие княжества также объявляли о своей независимости, при этом каждое стремилось расширить свое могущество за счет соседей. Однако эти опасные военные игры мало-помалу разрушали маленькие княжества, благоприятствуя процессу образования относительно крупных царств, силы которых были примерно равны, несмотря на постоянные попытки одних захватить другие.
    Традиционная история и народная память, воспитанные на старых концепциях, общих для всех цивилизаций, и привязанные к «благоприятным» цифрам, сохранили воспоминания о семи государствах, которыми управляли семь выдающихся правителей, «семь героев периода Борющихся Царств». Четыре из этих государств располагались на севере от Желтой реки: царство Янь находилось к северу от Чжилийского залива (Бохайвань); Чжао, Вэй и Цинь располагались друг за другом с севера на юго-запад. Ци занимало территорию современного Шаньдуня, а Хань — между Хуанхэ и Янцзыцзян, воспроизводя цивилизации Центрального Китая. И наконец, Чу, находившееся на южных берегах Голубой реки, обладало и еще долго хранило признаки особой культуры, свободной от квазихолониального мира плодородных, жарких и влажных земель.
    В этот период чжоуский культ правителя, очень тесно связанный со средним течением бассейна Хуанхэ, навсегда теряет то, что осталось от его эмоционального и духовного содержания. Каждый гегемон считал себя единственным, кто способен действенно осуществлять связь между Небом и Землей в своем государстве.
    Несмотря на жестокость соперничества между царствами и внутренние раздоры, несмотря на раздробленность страны, каждый осознавал свою принадлежность к единой великой цивилизации. Именно эта цивилизация создала обжиг керамики и металлургию, именно она богата тем могуществом, которое дает письменное слово, она вскормлена тем зерном, которое терпеливо выращивают каждый год, каждый повторяющийся аграрный цикл. Неувядаемый цветок, «Срединное государство» (Чжун-го), окруженное бродячими хищными варварами, — вот как осознавала себя эта цивилизация.
    Несмотря на то что обе эти эпохи — «Весна и осени» и Борющиеся Царства — были неспокойными, а подчас даже опустошительными, они стали свидетелями небывалого взлета китайской цивилизации. Этот расцвет продолжался многие века на протяжении нескольких классических эпох и длится до сих пор.
* * *
    В материальном плане появление в V в. до н. э. железа привело к смене орудий труда, а следовательно, к значительным изменениям в земледелии и ремеслах. Впрочем, именно эти следствия, вероятно, характерны для всех регионов, где происходит переход к железу. В Китае же обработка железа отличалась большой оригинальностью. Руду пускали на переплавку, как это делали с бронзой и ее легкими сплавами, — этот процесс китайцы освоили за тысячу лет до начала использования железа. Процесс переплавки был таким же, как, например, у хеттов за полторы тысячи лет до нашей эры. После этого расплавленный металл тек в формы из жаростойкой почвы. Это давало значительные преимущества, поскольку позволяло создать практически серийное производство разнообразных орудий труда, которые достаточно было заточить, чтобы начать использовать. Отрицательным следствием использования готовых форм было то, что изготовленные поточным способом предметы не обладали изяществом, металл не был обработан, а на лезвия было невозможно наварить тонкие пластинки из кованого металла — искусство, которым в Китае давно владели. Этот процесс был окончательно освоен намного позже, только благодаря иранскому влиянию.
* * *
    В то же самое время, когда началась добыча железа, из древней первобытной религии выкристаллизовались первые элементы философской системы. Первым из этих китайских «философов» был знаменитый Конфуций (551–479 до н. э.), на протяжении своей долгой жизни обошедший всю страну в поисках князя, который захотел бы понять его мудрость и извлечь из нее пользу. Он был первым, кто утверждал, что способность к суждению необходима и ценна, что из всего множества религиозных обрядов и верований, доставшихся в наследство от древности, нужно выбрать подлинные, пригодные, полезные. По его мнению, только это позволяло стяжать добродетель и удостоиться звания человека (жэнь). Во многих аспектах Конфуций выступал как психотерапевт, лечащий умы своих современников, обезумевших в процессе перехода от единства к многообразию — культов, материалов, правительств.
    Однако для того, чтобы это новое объединяющее учение распространилось, понадобилось около трех веков: кипящая и плодородная эпоха, когда каждый разум, каждая общность, пробуя играть свою роль в объединении государства, поочередно несли свой маленький камень на строительство общего здания.
    Примерно через двести лет после Конфуция родился Мэн-цзи (372–289 до н. э.). Но времена уже изменились, мудрость начала говорить прагматичным языком: если князь создает правительство сообразно добродетели человечности (жэнь), то он может господствовать над всей Поднебесной (Тянься). Мэн-цзи был оптимистом и основывал свое учение на положительных качествах человеческой природы.
    Учение еще одного конфуцианского философа, Сюнь-цзи (315–236 до н. э.), не совпадало с концепцией Мэн-цзи. Между тем учение Сюнь-цзи, так же выросшее из конфуцианской философии, смотрело на добродетель человечности достаточно пессимистически, не видя иной возможности управления государством в соответствии с идеалом, кроме принуждения. Так, Сюнь-цзи стал отцом учения, получившего название «легизм», которое ошибочно противопоставляют конфуцианству. Легизм можно определить как радикальное и пессимистическое направление конфуцианства. Окончательно обобщенная знаменитым Хан-фэеем (280–233 до н. э.), главным советником правителя маленького государства Цзинь, эта радикальная форма политической философии позволила управлять первой Китайской империей, созданной в 221 г. до н. э.
    Эта линия развития философской мысли, за исключением легистов, позднее получила название «школа просвещенных», так как тексты, созданные мыслителями этого направления или, по крайней мере, приписанные им, представляют собой первые литературные и философские тексты Китая. Именно эти тексты создали основу для китайского образования.
    Существовали и другие направления философской мысли, искавшие решения труднейших проблем управления обществом, так же достаточно глубокие и древние, но менее систематизированные. Еще одна теория, которую приписывали Сюнь-цзы, посвящалась военному делу. Этот китайский мыслитель составил первый трактат по китайскому военному искусству, сочинение, впрочем, не было признано просвещенными умами.
    Помимо конфуцианской философской системы широкое распространение получило в Китае учение даосизма, прославленное сначала легендарной фигурой Лао-цзы (VI–V вв. до н. э.), предполагаемого автора таинственного трактата «Дао дэ цзин», а затем реальным мыслителем Чжуан-цзы (369–286 до н. э.). Даосизм представлял собой набор очень древних верований, в том числе и связанных с земледелием: они восхваляли гармонию человеческого бытия с космическим ритмом, которая своим чередующимся и дополняющим друг друга сочетанием положительного и отрицательного, женского и мужского, темного и светлого (инь и ян) вечно порождает жизнь. Для того чтобы лучше рассказать о даосизме, без сомнения, стоит обратиться не к учению этой школы, а к даосскому мышлению, которое никогда не прекращает жить в сердце каждого китайца — от смиренного труженика до величественного императора. Даосское мышление находится в стороне от эзотерических культов, многочисленных суеверий, магических и медицинских практик, которые советовали, как быстро достичь бессмертия, и еще дальше — от храмов, жречества и пантеонов, созданных, чтобы состязаться с буддизмом. В контекете существующего политического устройства общества этот тип мышления означал независимость, уважение к жизни, энергию собственного бытия и, в какой-то мере, постоянный протест.
* * *
    Нестабильное политическое равновесие посреди интеллектуального, воинственного и общественного волнения не могло длиться бесконечно. Пришел день, когда одна из участвующих в этой схватке личностей затмила другие: это был правитель маленького северо-западного царства Цинь, суровой, но богатой металлоносными месторождениями земли. Население царства Цинь было приучено к боям из-за своего соседства с варварами, против которых приходилось постоянно содержать мощную армию. Наконец, это государство управлялось в соответствии с эффективными принципами легизма. В 221 г. до н. э. правитель царства Цинь распространил свое господство на весь Китай. Он создал империю.
    Вместе со сменой политического и экономического режимов сменился и официальный культ. На место правителя, религиозные функции которого исчезли с течением времени, пришел император (хуанди), обладающий абсолютной властью. Он являлся стержнем государства, который обеспечивал связь Неба и Земли. Когда правитель государства Цинь принял титул Цинь Шихуанди («Первый император Цинь»), Китай приобрел статус империи, который, несмотря на периоды раздробленности, все же оставался у него как минимум до 1912 г.
    Все, что напоминало о власти и независимости древних гегемонов, было уничтожено. Выступавшая против объединения, знать исчезла, лишенная своих привилегий. Двадцать тысяч ее представителей были казнены или высланы, их богатства конфискованы, их дворцы разобраны и перенесены в Сяньян, столицу империи. Все, что относилось к материальным и моральным сторонам жизни всей империи, было подчинено строгой регламентации и кодификации: уголовные законы, единая система мер и весов, дороги, транспорт, письменность и, прежде всего, мышление. Философы, следовавшие примеру Конфуция и странствующих учителей прошлого, на древний манер продолжали обсуждать и критиковать предпринятые реформы, чем вызвали у Цинь Шихуана только гнев. В 213 г. до н. э. их книги были торжественно сожжены. Некоторые просвещенные люди заплатили за свою смелость жизнью: в хрониках сохранилась запись о том, что 460 мыслителей были зарыты в землю живыми.
    Действия Первого императора не ограничивались только приказами и реформами. Он провел большую часть жизни в седле, ведя войну на всех землях империи, с севера до юга, и особенно на северных границах, где основную угрозу представляли многочисленные варвары. В качестве оборонительной меры он приказал соединить и укрепить все пограничные защитные стены, которые местная знать построила за свой счет, чтобы сломить удар страшной кавалерии кочевников. Именно так в конце III в. до н. э. был создан первый план Великой Китайской стены, которая отныне отмечала границы цивилизованного мира — от верхнего течения Хуанхэ на западе до Желтого моря (Бохай) на востоке.
    С начала периода, который называют эпохой Борющихся Царств, грозные варвары сюнну укрепили свое могущество. Китайцы презирали этих кочевых пастухов, которые, пренебрегая железом, использовали оружие из бронзы, унаследованное от народов, населявших территорию современной южной России, жили в войлочных, из шерсти баранов, которых они пасли, жилищах и пили перебродившее молоко кобылиц — сегодня это обычное питье монголов. Тем не менее эти народы обладали большими богатствами, превосходными породистыми лошадьми и замечательной военной тактикой, например стрельбой из лука с коня, которая наносила китайцам значительный урон. К тому же нельзя сказать, что сюнну оказались совершенно неприступными для китайского влияния. Основание империи совершенно точно имело для Китая гибельные последствия, в том смысле, что оно заставило кочевников создать свой союз, объединиться по примеру могущественных оседлых народов.
    Император, осознавая опасность, одно время успокаивал варваров, отправляя в дар им прекрасные произведения китайских ремесленников, в первую очередь, конечно, шелк, который восхищал варварских вождей. Но это был не самый лучший выход, и Цинь Шихуанди не мог подарками смягчить внешнюю опасность, которая угрожала молодой империи.
* * *
    Жесткие и суровые действия правителя, связанные с относительной неудачей перед лицом кочевой опасности, вызвали бурную ответную реакцию, и — несмотря на попытки «второго императора» (Эршихуанди), правившего в 209–208 гг. до н. э., обратиться к народу, — империя Цинь практически не пережила своего создателя.
    В кандидатах на роль наследника не было недостатка. Борьба закончилась тем, что их число сократилось до двух человек: Сян Юя и Лю Бана, которые позднее стали легендарными фигурами. Между ними вспыхнула борьба, разделившая Китай на две части — южную, которая поддерживала Сян Юя, и северную, включавшую в себя междуречье Хуанхэ и Янцзы, подчиненную Лю Бану.
    Лю Бан вышел из борьбы победителем. В 206 г. до н. э., через четыре года после смерти Цинь Шихуанди, недолговечная империя Цинь распалась, просуществовав всего около 20 лет. Лю Бан, основатель династии Хань, также стал создателем империи, которая, несмотря на значительные потрясения, просуществовала около 400 лет. Он создал первую династию китайских императоров, авторитет которой был настолько велик, что все подданные империи стали именоваться ханьцами, причем это название сохранилось до сих пор. Лю Бан получил посмертное имя «Великого предка» — Гаоцзу. Отныне это имя в Китае стали получать все основатели династий, а значит, и династийного культа предков. Основной заботой нового императора оставалась борьба против сюнну, но прошло еще 50 лет, прежде чем была создана относительно эффективная и последовательная политика в решении проблем варварских набегов.
    На протяжении 60 лет между приходом к власти династии Хань и восшествием на престол императора У (141—87 до н. э.) постепенно создавалась система централизованного государства. Законы, установленные когда-то Цйнь Шихуанди, больше никогда не вводились, однако новые правители гибко использовали их, приспосабливая к населению, связям, обстоятельствам. По повелению императоров Вэнь-ди (179–157 до н. э.) и У-ди (141—87 до н. э.) было возвращено уважение к древним текстам, копии которых были восстановлены. Под влиянием Дун Чжун-шу (умер около 104 до н. э.) У-ди ввел первые звания «ученых обширных знаний» (бо-ши) в 135 г. до н. э. и создал императорский университет в 124 г. до н. э. Примерно в 100 г. до н. э. был составлен первый китайский словарь (Шо вэнь), включавший в себя примерно 9000 статей. В это же время Сыма Цянь (умер в 90 до н. э.?) создавал китайскую историографию.
* * *
    Положительный эффект политики успокоения проявился в увеличении внутренних доходов, что позволило пересмотреть отношения Китайского государства с его соседями. Это было важно сделать именно в тот период, поскольку сюнну, создавшие мощный союз, были опасны для всего Северо-Восточного Китая.
    У-ди не питал никаких иллюзий относительно того, что мирные договоры, заключенные с варварами, просуществуют долго, поэтому он проводил последовательную военную политику. Одной из его смелых идей было ударить в тыл сюнну.
    Для того чтобы ее осуществить, он отправил посла Чжан Цяня на поиск союзников в Азии. Эта миссия в военном плане потерпела неудачу, так как в степи никто не осмелился противостоять могущественному союзу сюнну.
    Однако с полным основанием можно сказать, что история Чжан Цяня, который на десять лет оказался в плену у сюнну, стала легендой. О своих путешествиях и долгом пребывании в Центральной Азии он оставил несметное количество рассказов, которые значительно расширили горизонты китайского знания. Пользуясь его указаниями, армии императора У-ди дошли до бассейна реки Тарим. Во II–I вв. до н. э. посланцы и торговцы Римской империи продвигались все дальше вглубь Востока, чтобы найти там шелк, который был им известен по торговле с варварами. Именно так мало-помалу из множества дорог начал складываться знаменитый Шелковый путь, в поисках чудес объединивший Запад и Дальний Восток.
    Полностью занятые войной и внешней политикой, императоры Хань, в частности У-ди, слишком многого требовали от народа: уплаты налогов, выполнения общественных работ. Были созданы прибыльные, но непопулярные монополии на соль, железо, алкоголь, рис. Под давлением общественного мнения эти налоги то упразднялись, то вдруг снова начинали взиматься со всей строгостью. К концу первого века правления этого непостоянного режима экономика империи рухнула и стала неуправляемой.
* * *
    В 9 г. н. э. в ходе дворцового переворота власть захватил регент малолетнего императора Ван Ман, который считал, что именно ему предназначено взять в свои руки судьбу империи, находившейся на грани катастрофы. Правители Хань потеряли способность правильно и с пользой для народа осуществлять связь между Небом, Человеком и Землей. Они потеряли «Мандат Неба».
    Между тем Ван Ман был еще более неумелым правителем, чем императоры династии Хань. Терроризируя одновременно чиновников, народ и варваров, он вызвал неудовольствие. Голос народа громко требовал возвращения так легко потерянных древних правителей. В это требование, однако, каждый вкладывал надежду о восстановлении государства. Увеличивалось количество восстаний. В 18 г. восставшие Шаньдуна, которые называли себя «краснобровыми», имея в виду свою боевую раскраску, вовлекли в мятеж деревни. Режим Ван Мана пал, просуществовав всего около 10 лет, хотя его создатель верил, что он основывает новую династию.
* * *
    Тем не менее страна не успокоилась, пока в 25 г. н. э. на престол не взошел император Гуан У (25–57 н. э.), который восстановил династию Хань. Как и правители династии Чжоу, он перенес столицу на восток, в Лоян, в бассейн реки Хуанхэ, где она была защищена от набегов кочевников. Впрочем, эти вторжения прекратились в правление императора Мин-ди (57–75 н. э.) благодаря военным кампаниям в Ордос полководца Бань Чао, брата знаменитого историка Бань Гу.
    Однако этот подъем не был долгим. В окружение правителя входили семьи императорских жен и евнухи, которые благодаря близким отношениям с господином строили и разрушали карьеры чиновников, создавая во дворце нездоровый климат интриг. Все это порождало порочащие двор и страну слухи. Регентство императрицы Лю привело к новым политическим волнениям. В то же время административный хаос и стихийные бедствия сделали жизнь народа невыносимой. Гигантское крестьянское восстание, получившее название восстания «желтых повязок», вспыхнуло в 184 г. Оно быстро охватило практически весь Китай.
    Казалось, одновременно рухнул весь мир: народ не выполнял указы правительства, отрезанного от своей социальной базы, знать была совершенно неспособна ни бороться против варваров, ни эффективно решать сельскохозяйственные проблемы. В первую очередь знать заботилась о собственном богатстве и личных привилегиях. В 220 г. Хань пала.
* * *
    Империя распалась на три крупных государства, которые, в свою очередь, полностью зависели от собственных правителей. Царство Вэй располагалось на землях вдоль Желтой реки, царство У занимало среднее и нижнее течение Янцзыцзян и весь юг Китая, и, наконец, территория царства Шу, горной страны, включала в себя земли Сычуани — убежища последнего потомка великого Лю Бана, основателя династии Хань. Каждое из этих царств просуществовало около 60 лет, вплоть до нового объединения империи под властью новой династии, которая получила название Цзинь.
    Период китайской истории с 220 по 280 г. получил название Троецарствие. Это эпоха постоянных войн, которая привела к появлениям множества эпических стихотворений и романов «плаща и шпаги». В этих произведениях в образах главных героев, находящихся на первом плане, мы видим три Китая, три разных типа экономики, противостоящих друг другу: огромная илистая равнина Севера; многочисленные озера, холмы и пышная растительность Юга; головокружительные горы, окружающие и охраняющие островки плодородной земли Запада.
    Лишенная привилегий, потерявших силу, ханьская знать исчезла. Множество крестьянских общин, бежавших от голода и войны, в приказном порядке оказались превращены в поселения военного типа. Но, хотя постоянные сражения становились причиной разрушений и резни по всей территории империи, удовлетворение потребностей армии одновременно стало причиной важнейших материальных улучшений, как, например, создание превосходных дорожных сетей и мостов через реки, для того чтобы обеспечить снабжение войск во время военных кампаний.
    Несмотря на произошедший в эту весьма беспокойную эпоху расцвет лирики и мысли, главной темой которых стали самые разные идеи объединения страны, несмотря на все усилия династии Цзинь создать единое государство, этот период закончился окончательным распадом страны в результате варварского нашествия, которое не удалось сдержать.
* * *
    Шесть китайских династий к югу от Голубой реки и шестнадцать государств с династиями варварского происхождения на севере разделили Китай между собой. Большинство зажиточных семей Севера переселились в южные государства, которые стали, как это в китайской истории случалось неоднократно, хранителями национальных традиций.
    На севере вплоть до IV в. сменяли друг друга варварские династии, поскольку приходящие с севера новые племена, постоянным источником которых была степь, свергали пришедших раньше. Было бы неправильным оставить без внимания то, что негативный аспект феномена варваризации Северного Китая, который отмечают многие авторы, имел и обратную сторону, выражавшуюся в китаизации варваров.
    В самом деле, именно правители варварских династий, оказавшиеся между двумя разными моделями общества, способствовали широкому распространению буддизма. Впервые буддизм проник в Китай в I в. н. э., в период правления династии Хань, однако эта религия не вызвала у китайцев большого интереса. Напротив, для людей, пришедших из других мест, восхищавшихся Китаем, стремившихся перенять основные элементы его культуры, практически не понимая их, махаяна, более легкая форма буддизма, представляла собой прекрасную возможность начать знакомство с философией. В то же время это давало варварским правителям надежду на возможное объединение с находящимся в их власти местным населением, которое было столь же мало знакомо с буддизмом, как и они сами.
    В этот период произошел один из самых-значительных расцветов китайской мысли и искусства, связанный с правлением так называемой династии Северная Вэй (386–534). Некоторые, впрочем, не считают эти достижения китайскими изза варварского происхождения самой династии Северная Вэй. Впрочем, если рассматривать вещи под таким углом, то нам следовало бы отказаться от нашего христианского искусства. Нельзя сказать, что буддизм исказил китайскую цивилизацию и ее достижения, напротив, он позволил ей стать более универсальной.
    После варварских нашествий Китай оказался раздробленным на множество государств. Этот период историки следующих веков обозначили простым термином «династии Севера и Юга», показав, что Китай, не теряя культурного единства, тем не менее представлял собой конгломерат множества недолговечных государств.
    Административное единство империи было восстановлено благодаря двум правителям — отцу Вэнь-ди (590–604) и его сыну и убийце Ян-ди (604–618), которые стали основателями династии Суй. Примерно за сорок лет им удалось прочно объединить Северный и Южный Китай, от Хуанхэ до Янцзы.
    История приписывает именно им создание знаменитого Великого канала, Который, соединяя две крупнейшие в Китае речные системы, создал прочнейшие экономические основания для восстановления политического единства. Однако жестокость правящего режима и тяжелейшие налоги, собираемые с населения, быстро привели к возмущениям. Эти восстания, искусно использованные авантюристом из Шаньси Ли Шиминем, привели к падению в 618 г. жестокой династий Суй. Власть оказалась в руках у династии, получившей название Тан.
* * *
    На протяжении трех веков продолжался расцвет Китая, сравнимый с тем, который когда-то происходил в период династии Хань. Кроме того, это была эпоха самых больших завоеваний на Западе, остановленных только в 751 г, битвой с мусульманами на реке Талас. Все историки, которые так или иначе обращаются к этой блистательной эпохе, обычно выделяют три фазы развития Китая.
    Первая фаза — восстановление административных и экономических механизмов управления, предназначенных на всей территории Китая обеспечивать восстановление правосудия, учености и торговых связей, благодаря системе экзаменов государственных чиновников. Этот период практически совпадает с правлением основателя династии Ли Шиминя (626–649), который сам начал управлять завоеванной им территорией, после того как устранил отца и убил братьев.
    Второй период совпадает с началом правления Сюаньцзуна (712–756) — утонченного императора, большого любителя искусства и красивых женщин. Без сомнения, это была самая радостная, самая роскошная, самая беспечная эпоха. Каждый жил в относительном материальном достатке, в моральном и духовном покое, благодаря усилившемуся влиянию буддизма, вдали от опасных варваров, которые, казалось, практически исчезли.
    Пробуждение было жестоким. Восстание Ань Лушаня — фаворита императора — отправило двор на дороги изгнания. За мятежником, который был тюркского происхождения, следовали его братья-варвары. Китай, несмотря на восстановление императорской власти в 756 г., снова познал страх, пожары, голод. С этого момента история династии превратилась в историю долгого упадка, отмеченного постоянными потрясениями, как, например, запрещение буддизма и других чужеземных религий в 845 г., потому что монастыри захватывали земли и людей, таким образом подрывая управление государственными финансами.
    Торговля с иностранными государствами, развивавшаяся по сухопутным и морским путям, любовь к экзотике, открытость идеям, пришедшим извне, — все это погибло. Города, появившиеся благодаря торговым связям, медленно умирали. Сохраняли свое значение только города — административные центры, главная задача которых была в управлении и соблюдении интересов общества, основы которого уже были расшатаны. Начиная с 780 г. изменилась система налогообложения. Отныне налогом облагались собственность и производство, что привело, несмотря на все усилия правосудия, к увеличению налогового бремени, возложенного на мелких хозяев. Императорское солнце больше не казалось достаточно ярким, чтобы освещать всю империю.
    С 907–960 гг., на пятьдесят лет, Китай вновь раскололся на «Пять династий» Севера и «Десять царств» Юга. От Желтого моря на востоке до китайского Запада, к югу от Великой Китайской стены, империя трепетала перед киданьской угрозой (907—1125). Кидани стали основателями династии Ляо. Варварская проблема снова стала кошмаром китайской действительности. Казалось, время повернуло вспять, к далеким эпохам, предшествовавшим расцвету династии Тан.
    Однако в 960 г. полководец китайского происхождения Чжао Куанинь, находившийся на службе у одной из местных династий, называвшейся Чжоу, добился нового, довольно непрочного объединения империи. Он стал отцом нового классического периода, на наш взгляд, самого трогательного.
* * *
    Чжао Куанинь, получивший после смерти имя Тай-цзу (960–976), стал основателем новой династии — Сун. Ему наследовал его брат Тай-цзун (976–997), которому хватило двадцати лет, чтобы восстановить империю. По правде говоря, политически объединить удалось только то, что оказалось в зоне досягаемости этого великого завоевателя. Настоящая заслуга этих двух правителей была в осознании того, что в первую очередь для объединения Китаю необходимо прочное интеллектуальное единство. Для достижения этой цели они мобилизовали всех хоть сколько-нибудь грамотных людей. Кроме того, первые императоры династии Сун провели своего рода моральное перевооружение, чтобы избежать покушений на свою власть.
    Была восстановлена система проведения экзаменов для отбора государственных чиновников, существовавшая при династии Тан. Таким образом, императоры династии Сун создали механизм, позволявший привлекать к управлению государством людей, обладающих большими знаниями, поскольку экзамены были достаточно трудными. Эта система была позднее перенята династией Мин (1368–1662), а затем и династией Цин (1644–1912), которым, впрочем, не хватило мудрости для того, чтобы одновременно способствовать возрождению философии. В итоге Китай оказался политически и технически ослабленным, но зато социально стабильным — именно таким его помнят наши деды. Новшеством стало то, что в эпоху Сун система экзаменов, ценность которой подтвердилась, стала своего рода «демократическими» гарантиями китайского правительства. Была объявлена война придворным кликам, интригам евнухов и императорской родни. Понятия «знать», «наследственная аристократия» теоретически окончательно потеряли всякое значение. Без сомнения, никогда империя не была так близка к модели, которой восхищался Вольтер.
    Между тем для правителей династии Сун, как и для их предшественников, существовала постоянная угроза со стороны усиливающихся варваров, находившихся в опасной близости от границ империи. Династии Сун так и не удалось уничтожить государство Ляо. Впрочем, от этого желания правители Китая достаточно быстро отказались, и, несмотря на небольшие стычки, между ними был установлен относительный мир, продолжавшийся около ста лет. В 1004 г. по договору, заключенному в Шаньюани, императоры династии Сун согласились считать правителей династии Ляо своими «старшими братьями» и посылать им каждый год дань серебром и шелком. Кроме того, император должен был соблюдать осторожность в отношениях с Кореей, где появилось новое сильное государство Коре, которое могло представлять угрозу для империи. В Центральной Азии продолжало опасно усиливаться государство Ляо, которое к тому же оказывало поддержку появившейся в Тибете новой династии Западная Ся (1038–1227). Несмотря на влияние, оказываемое на варваров ханьской культурой, письменность которой в эту эпоху была использована для создания алфавита киданей, тангутов и чжурчжэней, варварские тиски медленно сжимались. Надеясь избавиться от этих тисков, император Шэнь-цзун (1067–1085) поддержал реформы Ван Аныпи (1021–1086). Однако против этих реформ жестко выступили многие влиятельные лица, например государственный чиновник и великий историк Сыма Гуан (1019–1086). Доводы против этих реформ он привел в своем историческом произведении, которое написал после вынужденной отставки. Даже сегодня сторонники и противники этих «демократических» реформ не прекращают споры. Тем не менее этот опыт был крайне ограничен по времени, поскольку в 1076 г. Ван Аныпи пришлось покинуть правительство.
    Вскоре в Маньчжурии было основано государство чжурчжэней, которое получило название Цзинь (1126–1233). Чжурчжэни начали вести военные действия против государства Ляо, напав на него с фланга. Император Хуэй-цзун (1101— 1125) воспользовался этим, казалось бы, благоприятным моментом, для того чтобы начать военную кампанию против неудобных соседей. Оказавшись между двух огней, государство Ляо пало в 1125 г., однако, без сомнения, со стороны империи Сун это было очень большим военным просчетом. Войска победителя, непосредственного соседа китайцев — государства Цзинь, больше не встречали перед собой серьезных препятствий.
    В 1126–1127 гг. они захватили Кайфэн, столицу империи Сун. Император и весь его двор бежали, конец династии казался неизбежным. Однако молодой брат императора, получивший позднее имя Гао-цзуна, возглавил «правительство в изгнании» в Линьани (современная провинция Ханчжоу). Началась эпоха, получившая в истории название Южная Сун (1127–1279). Предыдущий период политического единства, закончившийся с падением Кайфэна, благодаря географическому расположению своей столицы, получил название Северная Сун (960— 1127).
    Страна вновь вернулась к давно знакомому делению: Китай Хуанхэ и Китай Янцзыцзян, объединенные зоной общих интересов, располагавшейся между руслами двух рек.
    Как и всегда в таких случаях, «гонимый» Китай питал надежды на завоевание обратно тех территорий, которые были потеряны в период общего упадка. Постепенно установился modus vivendi[13] чему благоприятствовали крупные земельные собственники Юга, которые не ждали ничего хорошего от тяжелой войны за «освобождение» Севера. В 1141 г. между государствами Цзинь и Южная Сун был заключен договор, по которому южане должны были платить ежегодную дань своим северным соседям. Такое равновесие существовало примерно столетие, вплоть до того момента, когда оба противника пали под ударами монголов.
    Однако до этого варварского нашествия, которое замедлило развитие всех местных культур с Востока до Запада, от Китая до России, Китай династии Сун, и в частности династии Южная Сун, достиг апогея утонченности, основы которой были заложены еще в периоды Тан и Пяти династий.
    Города Ханьчжоу, Сучжоу и Янчжоу стали не только важнейшими торговыми центрами, но и колыбелью новой культуры — культуры процветающих торговцев и богатых беженцев, живущих в колониях. Здесь зародились новые формы театра, а изобретение книгопечатания, которое использовало гравированные пластины, увеличило возможности распространения текстов. Как и в Европе, после распространения изобретения Гуттенберга, первыми в массовом порядке начали печатать древние философские тексты, комментируя их в свете новых знаний. Таким, например, было произведение Чжу Си (1130–1200), отца неоконфуцианства, которое вплоть до XX в. господствовало в китайской философской мысли. В это же время художники стремились в своих картинах выразить абсолютную красоту и свой восторг в той форме, которая была им знакома. Так появились знаменитые пейзажи акварелью.
* * *
    Таким образом, на протяжении тех эпох, которые европейцы называют поздней Античностью и Средневековьем, в Китае прошли три великих классических периода, которые, несмотря на все бури и иноземные нашествия, и сотворили из этой цивилизации то, чем она является сегодня. В этом смысле и европейское вторжение всего лишь одно в череде множества таких же вторжений.
    Первый классический период, Хань (206 до н. э. — 220 н. э.), был посвящен созданию единой империи. В этот же период окончательно оформились основные идеологии Китая — конфуцианство и «легизм», которые добились сохранения единства китайского государства на протяжении трех веков. По многим признакам империя Хань напоминает своего римского собрата.
    Второй период, на который приходятся правления династии Суй (581–618) и Тан (618–907), характеризуется ярко выраженной урбанизацией, прочным единством Северного и Южного Китая, значительным подъемом буддизма, который стал основным источником самого долгого открытия Китая для достижений чужеземной науки, знаний и обычаев.
    С третьего классического периода, Сун, который включает в себя правление династий Северная Сун (960—1127) и Южная Сун (1127–1279), собственно говоря, начинается «новое время». Происходит «революция» книгопечатания, и государство сразу же оказывается перед проблемой распространения знания. В это же время мощное интеллектуальное течение по возвращению к идеалам древности позволяло людям осознать свое место в истории, а философ Чжу Си создал на этой основе синкретическое философское учение, получившее название неоконфуцианства. С этой точки зрения можно сказать, что классический период Сун представляет собой совокупность первых двух классических периодов, объединившую административную систему Хань и философские размышления Тан. Одновременно научный и технический прогресс, ускорившийся благодаря активному росту городов и относительной легкости передачи информации, создал успешный баланс материального и духовного развития.
    Если подсчитать все время, которое ушло на то, чтобы из множества течений китайской философии выкристаллизовался оригинальный философский синтез, то периоды, когда государство оказывалось раздробленным, покажутся весьма короткими. На полторы тысячи рассмотренных нами лет китайской истории приходится всего 470 лет раздробленности, т. е. не более трети. Таковы данные официальной истории.
    Однако это соотношение меняется и даже становится обратным, если за критерий целостности взять общую площадь территории, действительно контролируемой этническими китайцами. Так, держава жуань-жуаней V в. и тюркские государства VI в. трижды захватывали северную часть страны. Так же поступали в X в. кидани (Ляо), а в XII в. — чжурчжэни, пока монголы не овладели всей империей. Единственное настоящее национальное объединение произошло в период правления династии Тан. В итоге присутствие варваров — этой вечной угрозы, которой были степные пастухи-кочевники для сельскохозяйственных общин северной равнины, — оставалось постоянным на протяжении всей китайской истории. Несмотря на некоторые периоды относительного спокойствия, не было ни одного века, когда Китай не попытался бы, войной или дипломатией, найти решение этой тяжелой проблемы, которая характерна для более развитых цивилизаций, окруженных соседями иной этнической принадлежности и культурного уровня.
    Для нас, сторонников идеи «единства», эти постоянные варварские нашествия и неоднократно порождаемые ими волны регионализма очень часто видятся только через призму их пагубных последствий. В какой-то мере обычным положением дел для Китая было наличие сразу нескольких государств, которые, продолжая осознавать свою принадлежность к единому культурному сообществу, позволяли развиваться собственным, дополняющим друг друга весьма сходным культурам. С этой точки зрения каждый распад Китая соответствует элементу дыхания или периоду вынашивания плода, на протяжении которого вся страна делает выдох, находя и комбинируя элементы нового объединения.
    Централизация, происходящая одновременно с созданием империи, теоретически является для государства удачным вариантом. Например, римляне создали империю, которая отличалась огромными размерами, в ее границах было создано средиземноморское объединение. Однако в государствах такого типа могли сохраняться только самые общие идеи, которые, впрочем, при удобном случае доходили до абсурда. Таким образом, подобные великие классические периоды порождали огромную мозаику идей, в которой выживали только отдельные, уважаемые всеми принципы, часто насаждавшиеся в обязательном порядке.
    Впрочем, никаких глубинных изменений не происходило. На протяжении веков наследовавшие друг другу китайские правительства напрасно бросались из стороны в сторону в поисках самоидентификации. В практическом плане это выразилось в двух проблемах (таких же неразрешимых, как, например, сохранение равновесия в отношениях между различными регионами или дипломатические контакты с варварами) — содержание мощной армии и распределение земли внутри империи.
    Армия всегда была бездонной воронкой, поглощавшей государственные финансы, так как она должна была всегда быть лучше оснащена и обучена, чем армии тех, кто угрожал империи. Династия Хань вторглась в Центральную Азию, чтобы найти хороших лошадей, годных для верховой езды, потому что только кавалерия могла эффективно воевать против варваров. Династия Тан дошла до реки Тарим для того, чтобы защитить свой западный фланг и обеспечить спокойствие на торговых путях, которые соединяли ее с остальным миром. Зато династия Сун никогда не была настолько сильной в военном отношении, чтобы сохранять пастбища китайского Запада, пригодные для разведения лошадей. Эта династия пыталась компенсировать слабость своей армии, привлекая под свои знамена огромные массы людей и развивая наступательную технику, используя, например, взрывчатые вещества. Однако империя все равно оставалась в пределах досягаемости любых ударов со стороны варваров.
    Проблемы общей культуры и распределения земли также оставались постоянными источниками трудностей. Можно подробно рассказать, как эти проблемы развивались на протяжении многих веков, но мы остановимся только на некоторых общих моментах.
    Тот факт, что некоторые китайские неолитические культуры развивались в бассейнах рек или на равнинах, а также то, что две основные реки Китая, которые, засоряясь собственным илом, текут по весьма пологим склонам к морю, заставляют забыть о том, что поверхность, которую занимают горы, все же составляет больше половины территории страны. Китай разрезан горными цепями, которые скрещиваются, создавая подобие гигантского шахматного поля. При этом вплоть до XX в. только седьмая часть общей территории могла быть доступна для хозяйственной деятельности человека.
    Эта природная особенность объясняет два важнейших феномена китайской цивилизации: любовь просвещенных людей к горам, которые представали во всей величественной красоте — большая часть западных художников оказалась к этому совершенно не способна, — и ненависть к ним простонародья, поскольку каждая скала, каждое дерево оказывались препятствием для выращивания продовольственных культур. Эта относительная нехватка земли привела к развитию террасного земледелия, которое могло быть даже ирригационным. Особенно оно было распространено на Юге, что позволяло увеличить площадь пахотных земель. К тому же нехватка земель приводила к нарушениям в питании. Хотя пища и была приготовлена весьма искусно, но, за исключением стола богачей, всегда была бедна кальцием и витаминами. Маленькие размеры полей, практика собирать налоги зерновыми приводили к тому, что крестьяне оставляли мало места для выращивания овощей и фруктов.
    Аграрный вопрос приводит к появлению вопроса о «перенаселенности» Китая, который невозможно решить, не зная некоторых нюансов. На самом деле эта проблема появляется потому, что в Китае использовались самые древние формы ведения хозяйства, требующие огромного количества рабочих рук. Речь идет о посадках риса, об оборудовании каналов и плотин, необходимых для создания ирригационных систем, о получении шелковой нити из маленьких коконов, а позднее на Юге — о сборе и просушке чайных листьев. Даже на уровне крестьянского производства все эти работы требовали множества непрерывно повторяющихся движений, а значит, тысяч рабочих рук.
    Очевидно, что общество, которое одевалось и питалось благодаря сельскому хозяйству, тесно связанному со сложными методиками заливного рисоводства, было еще больше, чем другие, если это возможно, беззащитно перед голодом. Как только отработанный механизм начинал давать сбои, целые деревни вымирали от голода.
    При таком типе экономики скотоводство не играло практически никакой роли. В среднем хозяйстве имелось всего лишь нескольких быков, которые были нужны, чтобы тянуть плуг, нескольких баранов, с которых стригли шерсть, свиней или домашнюю птицу, которых разводили на кухонных отбросах.
    Необходимость большого количества рабочих рук и их наличие, отсутствие домашних животных объясняет простейший уровень механизации крупных работ в сельском хозяйстве. Конечно, в Китае не было недостатка в бесчисленных изобретениях по подводу к полям воды и подъему тяжелых грузов, однако до недавнего времени работу этих машин все равно выполнял человек — незаменимый элемент производства.
    В конце концов для китайских земледельцев и увеличение и уменьшение населения не давали повода для радости. Когда численность населения возрастала, а это, согласно древним принципам, означало, что у власти хорошее правительство, тогда начинался голод, так как обрабатываемые территории были неспособны всех прокормить. Если же, напротив, количество людей уменьшалось, сельское хозяйство и производство испытывали нехватку рабочих рук, что, в свою очередь, приводило к нищете. В этих двух случаях количество собранных налогов и уровень эффективности общественных работ опасно снижались, делая еще более тяжелым для государства содержание армии, — круг замыкался. Кроме того, необходимо было постоянно бороться с захватом земель крупными земельными собственниками, которым были дарованы льготы или даже освобождение от уплаты налогов. Все это заканчивалось тем, что основная тяжесть налогового бремени ложилась на плечи самого бедного населения, которое ни из страха, ни по доброй воле не могло дать больше, чем имело. В итоге, как ни парадоксально это звучит, китайское государство всегда было очень бедным.
    Действительно, иногда, глядя на Китай, мы не видим ничего, кроме блеска этой цивилизации: хрупкая архитектура построенных из дерева или самана зданий исчезла под воздействием людей или природных сил. В лучшем случае остались только основания каменных колонн и участки утрамбованной земли, которые служили для домов террасой. С большим терпением, во многом прибегая к помощи воображения, археологам удалось восстановить орнамент. Им пришлось обратиться к текстам, к тем свидетельствам, которые сохранились в могилах и материалах, использовавшихся при погребении, к живописи, к традициям, которые сохранились и стали известными благодаря Японии. Китайская жизнь, существовавшая до монгольского нашествия и восшествия на престол династии Юань (1280–1368), исчезла. От нее остались только искры — произведения искусства, скромно украшенные будничным орнаментом, или созерцательное настроение, которое мы чувствуем в картинах художников.
* * *
    Именно этот скрытый мир, этот забытый человеческий род, который, правда, подчас можно обнаружить даже в современном Китае, мы любим и попытаемся воссоздать на страницах нашей книги, став проводниками в глубь времен. У нас даже не возникало вопроса, могут ли страницы одной книги охватить историю целой страны. Впрочем, каждый знает, что Китай, как и все великие цивилизации, совершал завоевания, терпел поражения, создавал произведения искусства и литературы самых разных жанров, которые по прихоти времени повторялись и видоизменялись. Чтобы не потеряться в этом гигантском клубке, мы предпочли затронуть, эпоха за эпохой, те элементы китайской цивилизации, которые развивались действительно особым образом. Сверх того, мы обратимся к темам, которые все же можно надеяться раскрыть, пользуясь относительно удовлетворительным состоянием источников, архивов, потерявших большую часть своих богатств, а также уже проведенными и опубликованными исследованиями. Вместе с тем слишком широкий и беглый обзор всех тем рискует быть иллюзией знания. Пробелы в наших знаниях по китайской истории еще слишком велики, чтобы стало возможным создание единой логичной ее картины. Мы попытались избежать схематичной истории. Более важной для нас была возможность создать образ человека цивилизации, которая так много дала остальному миру.
    Перед тем как начать наш долгий обзор нескольких социальных, художественных, философских или просто бытовых феноменов китайской цивилизации, необходимо вспомнить основные космогонические понятия, которые использовались в Китае с самых древних времен, потому что китайские земледельцы, глядя на звезды, представляли себе совсем другие образы, нежели библейские пастухи.
    Для китайца земля была квадратной, а небо — круглым. Вот картина мира земледельца, пропалывающего свое поле. На краях мира находятся четыре колонны, которые держат небесный свод. Каждое стихийное бедствие, наводнение, засуха или землетрясение, является предвестником обрушения мира, поскольку вызвано тем, что колонны начинают шататься. Из всех живых существ самым частым символом мира была черепаха с ее плоским животом, куцыми лапами и круглым панцирем. Поэтому образ черепахи, которая также является символом долголетия, часто присутствует в китайской живописи.
    Между двумя элементами, твердым и эфемерным, которые представляют собой Земля и Небо, находится Человек — необходимый стержень для создания прочного единства мира. Для того чтобы лучше исполнить роль связующего звена, Человек должен приложить все усилия: постичь биение окружающего мира, разгадать мистические соответствия между вещами, существами, властью. Вот почему в историческую эпоху правители всегда располагались спиной к северу, откуда дули гибельные ветра, а лицом к югу, где солнце достигало зенита. Справа, на западе, и слева, на востоке, симметрично располагались соответственно двор и слуги. Наконец, нужно отметить, что китайцы всегда насчитывали пять основных точек пространства: четыре направления розы ветров и центр.
    Действительно, все народы на ранних стадиях своего развития помещали именно себя в центр известного им мира. Однако в Китае относительная изолированность равнины Желтой реки в тот момент, когда у власти находилась династия Шан-Инь (1500–1200 до н. э.), и совокупность китайских религиозных концепций придала этому «эгоцентричному» понятию особые размеры. Одновременно этот эгоцентризм сопровождался высокой степенью терпимости, впрочем, иногда весьма снисходительной, по отношению к тому, кто был другим и пытался проникнуть в существующее сообщество и ассимилироваться в нем. Заложенное в христианстве миссионерство побуждает нас, европейцев, селиться на самых окраинах мира: ни одно движение в Китае не знало подобной скорости распространения. Дошло до того, что нашим миссионерам удалось обратить в христианство последнего отпрыска династии Мин, чем они заслужили благосклонность великого Канси (1662–1722). В самом же Китае горизонтальных связей с другими народами не существовало: иноземцы всегда были либо вассалами, приносящими дань, либо, как это было в эпоху Сун, «старшими братьями», которым китайцы сами делали подношения. С древности известны имена немногих великих мыслителей, понимавших необходимость вырваться из тесных рамок провинциализма. Без сомнения, жаль, что их почти никто не услышал: «Предположим, что когда-то образованные иноземцы были высланы, им не разрешили служить государству, их не пустили в страну, их просто изгнали. Каков был бы результат для страны? Она сегодня не обладала бы тем богатством и теми преимуществами, которые у нее есть, она не имела бы той известности, которые ей дают ее сила и величина. <…>
    Горы не отвергают землю, которая увеличивает их: благодаря ей они так высоки. Крупные реки и моря не пренебрегают ручейками, которые в них впадают: благодаря им они так глубоки. Правитель не отвергает людей, которые пришли к нему: благодаря им его добродетель становится очевидной. Так же как земля не имеет разных сторон, нет стран, которые были бы чужими народу. Все четыре сезона равно хороши, духи распространяют повсюду свое благотворное влияние. Вот почему, следуя этому учению, правители древности не знали себе равных».
    Так писал Ли Сы, великий министр Цинь Шихуанди.

Глава вторая
ДРЕВНИЙ КИТАЙ

    Китай открыл металл — медь — в начале II тысячелетия до н. э. Этот резкий рывок в развитии повлек за собой создание первого государства — Ся, которое очень долго считалось мифическим. Сегодня существование династии Ся подтверждено археологическими находками (например, в Эрлитоу и в Эрлигане). Однако, как это ни парадоксально, никаких конкретных данных об этом государстве у нас нет. Появление первых письменных свидетельств китайского происхождения проявляется только в эпоху Шан-Инь одновременно с распространением бронзы.

Шан-Инь

    Люди, начертившие богатые смыслом знаки, были прорицателями. Они вопрошали богов и переводили мнемотехническими терминами откровения, которые им были дарованы. Для этого они использовали плоские кости: лопатки оленей или панцири черепах. Начертив на них свой вопрос, они прижигали гадательные кости. Направление и форма образовавшихся трещин сообщали решение богов или волю великих предков, которые продолжали управлять земными событиями с того света. Практика гадания на лопатках, распространенная на Дальнем Востоке, очень похожа на гадание на внутренностях, характерное для Запада.
    Эти забытые в земле исписанные кости, которые люди случайно находили на протяжении веков, с древности использовались в китайской фармакологии под названием «кости дракона». Растолченные в порошок, они считались лекарством от тяжелых болезней, таких как, например, малярия. Довольно долго от цивилизации Шан-Инь до нас доходили только церемониальные бронзовые сосуды со стилизованным орнаментом, изображающим животных, и обработанный нефрит. Причем даже эти находки мы не можем с полной уверенностью отнести именно к описываемому периоду. Однако в конце XIX в. ситуация резко изменилась, сильные паводки размыли почву по берегам Желтой реки, в результате чего исписанные кости, предметы из бронзы и слоновой кости оказались на поверхности. Их купил китайский ученый Ван Ичжун (1845–1900), и эти кусочки привлекли внимание научного мира. Началась долгая работа филологов Ло Чжэньюя, Ван Говэя и Дун Цзобиня. Надписи были постепенно расшифрованы: они несли в себе неисчислимое количество информации об организации государственного управления и о проблемах, которые возникали перед правительством. Огромный авторитет обычаев, значение, которое придавалось предыдущим успехам, и необходимость сохранения информации вызвали создание этих громоздких архивов, вырезанных на костях или панцирях животных. Вопрошая богов, правители прошлого, слишком боязливые или слишком почтительные к естественному ходу вещей, ничего не предпринимали, не пытаясь постичь их волю. Постепенно гадательные надписи позволяют нам восстановить жизнь этой династии.
    Хотя качество произведений искусства того времени — бронзовых ваз и нефритовых знаков — создает впечатление единого, богатого и развивающегося общества, надписи, особенно касающиеся предсказаний, позволяют предположить существование жесткой борьбы между партиями «консерваторов» и «прогрессистов». То есть можно сказать, что в этом обществе в зародыше существовали все проблемы, присущие управлению крупным государством.
    Следуя самой древней гадательной системе, какую мы ее видим при У-дине (1339–1281 до н. э.), 22-м правителе династии Шан-Инь, была установлена дата жертвоприношений — за девять дней до события. Если в последний момент случалось какое-нибудь дурное предзнаменование, например дождь, то церемонию переносили: приходилось выбирать новую дату и ждать девять дней. Постепенно жертвоприношения становились все более и более обильными, а задаваемые вопросы касались всех областей жизни. Каждое препятствие судьбы порождало скучные препирательства между правителем и гадателем: решение всех важных дел сильно замедлялось. Поэтому 24-й правитель Цзу-цзя (1273–1241 до н. э.) изменил эту процедуру: он закрепил за каждым жертвоприношением один конкретный день из десяти, учитывая числовые соответствия, присвоенные каждому предку знатных кланов.
    Более того, упрощая и группируя порядок жертвоприношений, этот правитель совершил настоящую религиозную революцию, по сути, создав календарь. С этого момента предсказания использовались только для того, чтобы определить, благоприятной или неблагоприятной является вся декада в целом. В конце концов правитель сам стал верховным жрецом, лично прижигая гадательные кости. Помимо общения с потусторонним миром, это давало ему и значительные практические и политические преимущества. Правитель одновременно освобождался от долгих административных проволочек и ослаблял власть жрецов и гадателей.
    Вышеупомянутый календарь также не замедлил подвергнуться дальнейшим изменениям. Разбитые на декады, дни считались по циклической двенадцатеричной системе. Длинные или короткие лунные месяцы состояли из 28 или 30 дней. Опыт подсказывал, что в конце года нужно добавить дополнительный месяц, чтобы скомпенсировать разницу между лунным и солнечным годом. Реформаторы решили оставить этот подвижный месяц, потому что это позволяло более точно определять даты сельскохозяйственных работ.
    Количество и разнообразие вопросов, которые задавали оракулу, значительно уменьшились. Кажется, что правители Шан-Инь полагали неверным вычислять возможные неудачи своей армии. Исключение составлял только расчет затмений — явления, которое не поддается контролю со стороны человека. Считалось, например, что во время затмений исход любой болезни полностью подчиняется воле духа предка. Кроме того, считалось, что затмение позволяет предсказать пол будущего ребенка.
    Реформы Цзу-цзя имели очень большое значение. Они привели к появлению нового политического стиля, который победил, несмотря на сопротивление сторонников старого варианта. Возможно, следует видеть в этом древнем противостоянии, принявшем вид борьбы за власть, прообраз более глубокого антагонизма двух типов правления, который определил ход всей истории Китая. Не исключен вариант, что в истории Китая имело место простая циклическая смена этих двух типов. Одни видели источник власти в уважении к предкам, окружали себя всеми вообразимыми мерами предосторожности и не осмеливались управлять без согласия людей и богов. Другие предпочитали сделать более эффективными административные механизмы, облегчить возможность соглашения между лицами, облеченными властью, и дать большую свободу действиям правителя.
    Классические китайские авторы не упоминают эти реформы. Самое большее, о чем они сообщают, это о противоречивых взглядах на «консерваторов» и «новаторов». В этих произведениях У-дин — древний шан-иньский ван — предстает любимым правителем, щедрое и плодотворное правление которого даровало ему восхищение и подданных, и соседних варваров, а у Сыма Цяня, который пользовался древними источниками, — высокомерным тираном[14] «[приказал] сделать кожаные торбы, наполнял их кровью и, подвесив, стрелял по ним, называя это стрельбой по Небу».[15]
    Те же противоречия мы видим в описании другого правителя — реформатора Цзу-цзя. Одни видят в нем деспота, другие — правителя с хорошей репутацией. Только реформатор Ди-синь был единодушно осужден: могильщик династии, жестокий и развратный, он тоже пренебрегал Небом, направляя свои стрелы в бурдюки, наполненные кровью. Это далеко не все нелицеприятные деяния, которые традиционная история приписывает последнему правителю династии.
    Падение Шан-Инь, как и падение всех тех династий, которые ей наследовали, всегда объяснялось как результат несчастного случая: китайцы видели в поворотах судьбы справедливое наказание упадка. Древняя династия потеряла свое значение и не обеспечивала больше связи своих подданных с окружающим миром.
    Пришел новый клан, более суровый, более сильный, войска которого подтвердили могущество его линии крови, еще никем не униженной. Он назывался Чжоу и происходил из долины реки Вэйхэ, в районе современной Сиани, где когда-то родились первые культуры керамики.
    Это событие произошло в середине XI в. до н. э., в 1027 г., если следовать общепринятой дате. Между тем смена династии больше походила на восстановление цивилизации, чем на революцию. Новая династия правила обществом, судьба которого оказалась в его руках, не меняя глубоко его основ. Как это ни парадоксально, можно сказать, что три первых века правления династии Чжоу, по сути, являются вторым блистательным периодом расцвета культуры Шан-Инь.
    Цивилизация бронзы Шан-Инь, многие элементы которой сохранились до сих пор в ее далеком потомке — китайской цивилизации, располагалась на территориях средней и нижней части Хуанхэ. Именно здесь был самый яркий расцвет культуры Луншань, славившейся своей утонченной керамикой с элегантными формами, которая во времени и в пространстве оказалась близка предметам из металла, датируемым эпохой Шан-Инь.
    Происхождение Шан-Инь окружено целым циклом легенд, основные сюжеты которых, как, например, легенда о рождении основателя клана из яйца ласточки, широко распространены по всей Северо-Восточной Азии. Согласно этим легендам место появления этого клана располагалось в западной части Великой равнины. Позднее, когда династия Шан-Инь стала более могущественной, она распространила свое влияние на восток — именно там начался период расцвета этой цивилизации. Эту схему подтверждают и данные археологии, так как известно, что именно в этом регионе культура Луншань достигла пика своего развития, став предвестником эпохи бронзы.
    Панцири гадательных черепах, найденные в огромном количестве в нижней части бассейна Желтой реки, где сегодня господствует континентальный климат, можно встретить и на территориях, расположенных намного южнее, например на малайском берегу. Бестиарий изображений на бронзовых сосудах включает в себя тигров, слонов, носорогов. Если принять во внимание изображения человеческих лиц на некоторых котлах, датируемых этим периодом, то можно сделать вывод, что морфологически племена шан-инъ близки к современным обитателям Южного Китая. Таким образом, есть все основания полагать, что климат нижней части бассейна Хуанхэ того периода был более жарким и влажным. Он был благоприятным для жизни и благосклонным к расцвету великой цивилизации.
    На этом обширном пространстве, располагающемся по обе стороны Желтой реки, первые ваны династии Шан-Инь основывали свои столицы: на сегодня историки насчитали уже пять или семь центров, последовательно сменяющих друг друга. Впрочем, значительное количество находок характерно только для двух из них.
    Одна из самых древних столиц Чжэнчжоу была открыта в 1950 г. в южной части Хуанхэ, в провинции Хэнань: может быть, именно она была городом Ао, столицей XV в. до н. э., в которой правил десятый шан-иньский ван Чжун Дин. Расположенная в местности, где находят предметы культур Яншао и Луншань, Чжэнчжоу кажется созданной по образцу крупных поселений позднего неолита, которые отличала прочная стена из спрессованной земли (хан-ту). Подобная техника используется в Китае и в наши дни. Пояс укреплений Чжэнчжоу имеет в основании 20 м в ширину, 5 м в высоту и создает квадрат, сторона которого равна примерно двум километрам. В подножии этой земляной стены археологи нашли скелеты 300 собак, принесенных в жертву во время церемонии, посвященной основанию столицы.
    Этот весьма хорошо защищенный город охранял множество ремесленников: мастеров, работавших с бронзой, костью, нефритом и глиной. Так прошло несколько этапов развития, свойственных цивилизациям медного века, и наличие крупных поселений это подтверждает.
    Столетием позже, в середине XIV в. до н. э., Пань Гэн, девятнадцатый правитель династии, перенес свою столицу на место современной деревни Сяотунь, в уезде Аньян, на севере современной провинции Хэнань. Происходящие год за годом разливы Хуанхэ размыли почву, и в ней были обнаружены ритуальные бронзовые изделия и исписанные гадательные кости. На месте деревни Сяотунь постоянно находят многочисленные удивительные материальные свидетельства о жизни этого общества, так надолго забытого. До сих пор никто не может с абсолютной достоверностью определить точное расположение древних стен, которые защищали это поселение. Без сомнения, они окружали огромное пространство. Эта значительная заселенная территория демонстрировала вкусы и интересы поколений, следовавших друг за другом вплоть до I тысячелетия. Размах новой столицы, расположение в ней зданий правительственного комплекса, религиозных строений и мастерских делали невозможным новое перемещение двора.
    Экономическое пространство Аньяна
    Город украшали большие дворцы, которые были построены с применением техники, характерной для культур Дальнего Востока. Строители начинали с того, что выравнивали поверхность, на которой затем сооружали площадку из спрессованной земли, достигавшую порой гигантских размеров — 30 м в длину и 10 м в ширину. После чего на ней устанавливали колонны из дерева, которые покоились на каменном основании. Затем из этого каркаса, который венчала крепко сколоченная крыша, рождался дом, закрытый снаружи перегородками из самана. Подобные павильоны сменяли друг друга, прочерчивая на земле квадраты жилого пространства, соединенные галереями. Престижная сторона была обращена к солнцу, на юг: вся архитектура, все классическое китайское градостроительство базируется на строительстве квадратами, стороны которых расположены по розе ветров, с учетом советов гадателей по земле.
    Вокруг дворца теснились полуземлянки, служащие жилищами. Это были глубокие овальные, круглые или четырехугольные ямы, шириной от 2 до 4 м, глубиной в 3–4 м. На входе в такое строение в грунтовой земле высекали ступени. Стены были обшиты деревянной обивкой, а крыша была покрыта соломой. Так выглядели кварталы, где располагались правительственные здания, резиденции или служебные помещения.
    Подобными жилищами, правда меньшего размера, была застроена вся столица, а различные вещи, которые были найдены на их месте, показывают разнообразие использования этих строений: жилища, ремесленные мастерские, склады. Находящиеся рядом многочисленные маленькие ямы служили кладовыми для зерна, хранилищами для гадательных костей или просто мусорными ямами.
    Все же достаточно трудно восстановить план города и порядок последовательности археологических слоев, так как позднее люди продолжали жить на том же месте, перекапывая ту же почву. Например, на старых, предварительно засыпанных ямах было построено множество храмов, посвященных предкам. Эти храмы еще больше, чем дворцы правителей, таили под собой останки принесенных во время строительства жестоких жертв: собак, скота, людей, особенно маленьких детей, поскольку считалось, что их жизненная сила перейдет в новое строение, и они станут духами-защитниками этих храмов. Подобные обряды показывают, что именно в эту историческую эпоху получили развитие те представления, которые мы встречаем в различных течениях китайской философии уже изменившимися и очищенными в более поздние периоды истории страны. Речь идет об универсальной, космической ценности жизненной силы, способной оживить любую материю.
    В системе ценностей этой цивилизации потустороннее существование, являющееся частью общей картины мира, обладало особой значимостью, если судить по богатству многочисленных могил. Особенно много могил было найдено в местностях, прилегающих к Хуанхэ, среди которых нужно выделить открытую в 1977 г. удивительную могилу Фу Хао, правительницы-шамана (Инь-Сюй, могила № 5), а также, если говорить о более удаленных регионах, найденное в местности Гуан-Хан в провинции Сычуань в 1986 г. уникальное собрание бронзовых статуй и бюстов. Эти захоронения состояли из прямоугольной погребальной комнаты, обшитой деревом, и выхода наружу. Погребальную комнату с земной поверхностью соединяли достаточно твердые перила и ступени. В центре находился прямоугольный колодец, в который помещали гроб. Под ним находилась еще одна маленькая яма (яо-кэн), в нее помещались собака с бронзовым колокольчиком — проводник в загробный мир — или человек, конечности которого были сложены, а лицо повернуто от земли. Умерший покоился в окружении множества расположенных на земляных возвышениях предметов, а иногда и людей, наличие которых символизировало одиночество и ужас смерти.
    Колесница эпохи Шан-Инь (найдена в 1972 г. в Аньяне)
    Самыми сенсационными могилами культуры Шан-Инь, без сомнения, являются двенадцать могил правителей, открытые в Аньяне. Некоторые из них достигают 10 м в ширину и более 40 м в длину. Могильная обстановка, разграбленная на протяжении веков, включала в себя золотые листья, бронзовую посуду и оружие, скульптуры из нефрита и других камней, керамические изделия, различные предметы, отделанные раковинами, «музыкальные камни», по которым стучали во время церемоний. Здесь же можно было найти и экзотическую фауну: черепах из жарких стран, леопардов, слонов, медведей из Уссури, бобров и антилоп. Могила сама по себе была маленьким государством: например в захоронении У-гуанцуня, не самом большом из известных, были обнаружены трупы 52 птиц и животных и останки 79 человеческих жертв — 45 полных скелетов и 34 черепа. Наконец, в одной из могил Дасы-кун-цуня лежала целая повозка с двумя лошадьми и возницей.
    Строительство этих величественных мавзолеев происходило в строгом согласии с ритуалом, полном торжественности. Попробуем представить себе устройство грандиозного захоронения Хоу-цзя-чжуана, найденного в 1935 г.
    Сначала в земле вырыли четырехугольный котлован, сторона которого была равна примерно 20 м. Он был снабжен четырьмя входами, а его глубина была равна 12 или 13 м. Рабы утрамбовали и выровняли дно могилы, а затем выдолбили маленькую нишу: туда спустился воин, который встал на колени. С собой у него была нефритовая алебарда и собака. Их быстро убили, а затем тщательно забросали землей. Сразу после этого слуги медленно спустили в могилу еще пустой саркофаг, используя длинные сходни, по пологому склону с юга. В этот момент охрана, располагавшаяся на трех лестницах с высокими ступеньками, которые спускались с трех других сторон могилы, воздавала прощальные почести. Затем выкопали ямы для восьми охранников, по одному с каждой стороны и по одному на каждом из углов, куда поместили часовых. Только затем в могилу спустили гроб, в котором было тело правителя. Служители запечатали его крышку, а затем обезглавили охрану. Их доспехи, шлемы, кинжалы, мечи и щиты расставили с той же стороны, где лежал их умерший хозяин.
    В проходах, украшенных белыми камнями, выложенными в форме тигров и драконов, расположили головы убитых, аккуратными линиями по десять. Затем спустили могильную обстановку, расположив в строгом порядке бронзовые вазы, каменные и нефритовые скульптуры, дорогие предметы и музыкальные инструменты. После этого по спуску в могилу въехала колесница, запряженная четверкой лошадей. В ней сидели возница и три служителя, каждый из которых был вооружен ножом, алебардами, луком и десятью стрелами. Друзья, жрецы, высшие чиновники и сановники, в свою очередь, заняли свое место, а слуги окружили их дорогими предметами. Возможно, они боялись смерти, однако, по крайней мере, они знали, что их тела не будут обезглавлены. После этого могилу начали засыпать землей, выравнивая ее с поверхностью. Вокруг были вырыты еще несколько сотен маленьких ям, в которые служители также сложили подношения. Кроме того, они продолжали приносить новые жертвы, черепа которых выложили линиями по десять, лицом к могиле правителя. На этом церемония завершилась, и подземный мир принял новых обитателей. Впрочем, скоро в эти захоронения начинают проникать грабители. Ни одна крупная могила не осталась нетронутой, все драгоценные предметы оттуда исчезли, память о них хранится только в текстах. Но если судить по тому, что осталось, мы можем себе представить ту безудержную роскошь, которая окружала правителей этой династии, пока они были живы.
    Хотя человеческие жертвы приносились далеко не во всех захоронениях, это все же не было исключительной привилегией правителей. И некоторые представители высшей знати также заставляли следовать за собой своих слуг. Для аппарата управления и для армии этого еще относительно малочисленного общества смерть правителя могла стать катастрофой, которая вызывала заметное снижение численности населения.
    Следует также отметить интересную деталь: в середине периода Шан-Инь, в XIV–XIII в. до н. э., начала развиваться практика со жжения тел: пепел собирали в урну и помещали в четырехугольную яму. Впрочем, это ничего не меняло в церемониале.
    Впечатляющие размеры этих могил, красота сокровищ и обилие жертв, скрывавшихся в них, чрезмерными усилиями, которые прилагались для их подготовки, придавали таинственное и грозное величие захоронениям этой жестокой цивилизации. Этот феномен характерен для многих обществ бронзового века, в связи с этим небезынтересно выявить его социально-экономические следствия.
    Необычайные человеческие жертвы, которые были в обычае у людей той эпохи, показывают существование одной или нескольких форм рабства, что оправдывает использование китайским историком Го Можо термина «рабовладельческий период», который, по меньшей мере, подчеркивает существование принуждения в отношениях между людьми. Но, наверное, следует уточнить, какое место занимали эти «рабы» в экономической деятельности того времени, не торопясь приравнять их положение к тому, которое было характерно для рабов западного мира.
    В конце концов, термины, которые мы находим в записях оракулов, такие как Цзян, Ян, Си, — это географические термины. Они означают, что жители именно этих районов были захвачены в плен, а затем избраны в качестве искупительных жертв в разных обрядах. Таким образом, внимательный анализ надписей позволяет обнаружить только существование захваченных на войне пленных, которых именовали по названиям тех племен, к которым они принадлежали, — нельзя сказать, что представители именно этих племен всегда использовались во время жертвоприношения. Итак, военнопленные составляли меньшую часть рабов, отличавшуюся от тех, кого использовали в качестве рабочих рук в домашнем хозяйстве. Именно из них выбирали жертвы, предназначенные для того, чтобы следовать в потустороннем мире за повелителем, его друзьями и слугами.
    Тексты периода Шан-Инь вообще не упоминают о рабах, также как о принудительных работах на полях, к которым приговаривали побежденных, и о ремесленниках. Исключение составляют только тексты, посвященные большим охотам и военным экспедициям, т. е. тем операциям, которые были ограничены во времени и могли быть организованы только самим правителем. В них нет ни одного упоминания о том, что человек мог быть продан или куплен. Самое большее, что мы можем точно знать, это что пленные, как и завоеванные земли, полностью переходили в руки правителя, который был представителем кланового божества. Тем не менее сильно преувеличенное число военнопленных делает мало убедительной гипотезу о том, что их не использовали для жертвоприношений: на протяжении веков численность захваченных в плен увеличивалась с двенадцати до нескольких тысяч и достигала иногда двадцати пяти и даже тридцати тысяч человек. Какова же была их судьба?
    В человеческом плане она была жестока, и наша современная чувствительность мешает нам предположить, что социальный статус тех, кого выбирали для жертвоприношения, отличался от статуса рабов. В этом случае малоправдоподобным кажется, что жертвы повиновались так же легко, как стремящиеся к смерти мученики. Порой кажется, что некоторые верования не воспринимают жестокую смерть как нечто ужасное. По другую сторону Тихого океана, в доколумбовой Америке, в племенах, о которых нельзя сказать, что они никак не связаны с населением Дальнего Востока, стать жертвой считалось большой честью.
    Эти люди были в каком-то смысле рабами собственных убеждений, но в целом скорее следует охарактеризовать статус Шан-Инь как деспотического, а не рабовладельческого государства. Рабство, неизлечимо больное стремлением к свободе и человеческому достоинству, появится в Китае только спустя тысячелетие.
    В свете сравнительных исследований, рассматривающих другие древние цивилизации, кажется, что организация работ и отношения между людьми в правление династии Шан-Инь основывались на распределении разных задач между несколькими основными кланами, которые образовывали пирамиду власти, во главе которой находился правитель (ван). Он считался идеалом человека и осуществлял связь между Небом и Землей. От его управления, от того, как он исполнял обязанности властителя и обеспечивал действие основных законов бытия, зависело развитие мира, регулярная смена сезонов, что для земледельческого общества, каким стал Китай, было основным условием существования.
    Вокруг правителя располагалась его огромная семья — жены, многочисленные дети, братья (хоу). Последние должны были наследовать правителю. Наместники, управляющие отдельными территориями (банбо), наставники (чжи-жэнь), гадатели (бу), писцы (ши), знахари (у), жрецы (чу) и чиновники — все принадлежали к правящему клану. Самыми значимыми должностями в этой иерархии, без сомнения, были гадатели, писцы и жрецы, которые были ответственны за все государственные дела и обеспечивали связь между высшим божеством и его адептами.
    Клан Шан-Инь составлял «Большой клан» (Да цзун), который получал поддержку и подчинение других, менее могущественных групп, так называемых «Малых кланов» (Сяо цзун). Так сформировалось оседлое, цивилизованное, земледельческое общество, которое противопоставляло себя окружавшим его варварским племенам (и). Варвары представляли собой постоянно растущую опасность: надписи оракула являются эхом феномена постоянной угрозы, которая не переставала довлеть над судьбой китайской цивилизации.
    Остатки ритуальной пищи, которая погребалась при церемонии закладки здания или на похоронах, представляют многочисленные свидетельства того, какие продовольственные ресурсы были характерны для общества Шан-Инь. Судя по количеству принесенных в жертву животных, число которых иногда достигало полутысячи голов, шан-иньцы не испытывали недостатка в самом разном скоте: быки, бараны, олени и даже собаки, мясо которых в Китае еще не так давно употребляли в пищу. Поскольку леса, располагавшиеся вдоль нижнего и среднего течения реки Хуанхэ, еще не были вырублены под давлением демографического роста китайского населения, климат здесь был теплым, с хорошими осадками. Леса вдоль бассейна реки были богаты дичью, что благоприятствовало ведению комплексного хозяйства, сочетавшего земледелие и охоту. Охотились обычно либо севернее, в близлежащей лесистой степи, либо на востоке, в лесах предгорий. Добыча от охоты составляла значительную прибавку к продуктам земледелия. Охоты, которые проводил правитель, — настоящие военные маневры — были настолько успешными, что только одна из табличек, созданная в правление У-дина, содержит запись об убитом тигре, 40 оленях, 159 самках оленя и 164 лисицах.
    Наличие большого количества скота позволяет предположить существование пастухов, которые, без сомнения, переходили с одного пастбища на другое. Эти пастушеские племена сохраняли свои отличия от земледельцев, всегда презиравших, как это отметил Оуэн Латтимор, тех, кто потреблял молоко и то, что из него производилось. При этом находящиеся в благоприятных экономических и климатических условиях скотоводы все меньше и меньше сопротивлялись господству оседлых способов ведения хозяйства. Таким образом, глубокие этнические и экономические изменения стали неизбежны.
    Несмотря на то что люди тех эпох отделены от нас многими веками, их радости и печали не остаются для нас совсем неизвестными. Их отпечаток мы можем найти в одном из первых памятников китайской литературы — «Каноне песен» («Ши цзин»). Он содержит около 300 стихотворений, из которых в эпоху «Весна и осени» Конфуций составил самую древнюю антологию. Впрочем, даже если традиция считать составителем «Ши цзин» самого Конфуция всего лишь легенда, то никакие доводы не позволяют поставить под сомнение достоверность самой поэзии. Самые ранние из этих произведений действительно датируются концом периода Шан-Инь и первыми годами правления династии Чжоу. Самая древняя версия, которая нам на сегодня известна, была найдена в уезде Фуянь, провинции Аньхой (1978 и 1984), в могиле, датируемой началом периода Западная Хань, что вызвало сенсацию в филологическом мире. Сегодня, как и вчера, поэзия обращается к жизни двух групп людей, из которых состоит общество. Если использовать римские термины — это патриции и плебеи. Крестьяне поют о сладости любви, беспокоятся о том, что зима будет суровой, или жалуются на жестокость тех, на чьей земле они работают. Это очаровательные «нравы царств» (го фэн), в которых современный читатель может почувствовать некоторую схожесть с негритянскими спиричуэлс:
Ты, большая мышь, жадна,
Моего не ешь зерна.
Мы трудились третий год —
Нет твоих о нас забот!
Оставайся ты одна —
Есть счастливая страна,
Да, счастливая страна,
Да, счастливая страна!
В той стране, в краю чужом,
Правду мы свою найдем.[16]

    Так пели когда-то крестьяне царства Вэй, которых облагали тяжелыми налогами.
    Крестьянская жизнь, которая в Китае всегда шла в рамках общины, разделяла мужчин и женщин, строго распределяя их обязанности: ткачество, разведение шелковичных червей, производство алкоголя были отданы женщинам, тогда как мужчинам оставались охота, рыболовство и работа в поле:
Целое утро рвала я, рвала тростники,
Но не наполнила ими и обе руки.
Волосы все растрепались и вкось развились;
Я возвращаюсь, омою их — будут мягки.
Целое утро рвала я индиго одна —
Даже подола собрать не сумела сполна.
Он мне сказал, что в разлуке мы будем пять дней,
Вот и шестой! Я не вижу его и грустна.

Если, супруг, на охоту захочется вам,
Все приготовив, в чехол уложу я ваш лук;
Если с удою пойдете вы рыбу ловить,
Нить для уды заплету я вам, милый супруг!
Рыбы какой наловил мой супруг на уду?
Он наловил и лещей, говорят, и линей?
Он наловил и лещей, говорят, и линей,
Я поскорей поглядеть его рыбу иду![17]

    Разделение труда, при котором на долю женщины приходится тяжелая домашняя работа, предполагает патриархальную систему отношений, несмотря на ту краткосрочную свободу, которая, согласно обычаям, делала положение девочек во время больших весенних праздников более высоким, чем положение мальчиков. Такая система отношений вызвана существование дуалистической системы инь (женское) и ян (мужское). Взаимодополняемость и чередование двух элементов этой системы, которые проявляются в их циклическом развитии, послужили источником вдохновения для всех научных и философских теорий Китая.
    Молодые люди и. девушки встречались в начале нового сезона, во время больших сельскохозяйственных праздников, где обменивались песнями о любви. Эта практика и сегодня в обычае у некоторых народов Юго-Восточной Азии:
Той порой Чжэнь и Вэй
Разольются волнами
И на сбор орхидей
Выйдут девы с дружками.
Молвит дева дружку:
«Мы увидимся ль, милый?»

Он в ответ: «Я с тобой,
Разве ты позабыла?»

«Нет, опять у реки
Мы увидимся ль, милый?
На другом берегу
Знаю место за Вэй я —
На широком лугу
Будет нам веселее!»

С ней он бродит над Вэй,
С ней резвится по склонам
И подруге своей
В дар подносит пионы.

Глубоки Чжэнь и Вэй,
Мчат прозрачные волны,
Берег, в день орхидей
Дев и юношей полный…[18]

    Знать, возносившая почести предкам, также пела во время церемоний, которые упорядочивали их жизнь. Они возносили хвалу основателю династии, они молили умерших послать им на будущий год обильные дары или благодарили их за плодородность земли, которая позволяла собрать богатый урожай:
В добром порядке участки мои; что ни день —
Просо тучнеет на пашне, тучнеет ячмень.
Правнук — с полей соберу я немало зерна,
Яств наготовлю, сварю молодого вина,
Предкам моим и гостям приготовлю обед, —
Мне долголетье на тысячи, тысячи лет![19]

    Жизнь была еще слишком неясной для того, чтобы самая большая восторженность вылилась во что-то иное, кроме простой радости обладания:
Небо поставило Чжоу на месте почетном, преемственность дав,
И немного мы всех всколыхнули князей —
Так всколыхнули, что каждый затрясся от страха!
Духов же светлых мы всех смягчили, к себе привлекая,
Также и духов рек и священных обрывистых гор.
Истинно стали царем и державным владыкой.[20]

    Так пели Чжоу после того, как победили династию Шан-Инь.

Чжоу

    Чжоу — жители долины реки Вэйхэ, восстановители космического равновесия, защитники цивилизации перед лицом варваров. Как и Шан-Инь, новая династия продолжала вести с ними жестокие сражения, известные нам по длинным надписям, которыми украшались церемониальные бронзовые сосуды.
    Чжоу обладали могущественной армией. Помимо пехоты, созданной в основном из крестьян (гу), она включала в себя многочисленные малые подразделения из пяти колесниц и большие подразделения из 25 колесниц, подобные тем, которые существовали в период Шан-Инь. На колеснице, помимо возницы, находились лучник и копьеносец, которые участвовали в бою, не сходя с колесницы, в отличие от гомеровских героев, которые спускались с нее, чтобы вступить в битву.
    Начало и окончание войны сопровождались особыми церемониями, хорошо передающими ранний этап развития земледельческих культов, в которых китайские правители, принося свои жертвы, принимали участие вплоть до самого периода республики. Эти церемонии подчеркивали значение воинской доблести, хотя позднее эта добродетель перестала цениться в китайском обществе так высоко.
    Правитель отправлялся в храм предков. Там он, взывая к богу солнца и богу урожая, назначал полководца, призванного спасти государство от военной угрозы. Затем в день, выбранный гадателями, полководец лично являлся в храм предков, для того чтобы получить там топор и алебарду и принести жертвы с просьбами о победе. Служители отправлялись к возвышениям, на которых славили божество солнца, чтобы приступить к приношению жертв. Наконец, военачальник получал бронзовый барабан, который в мирные периоды всегда хранился в храме предков. Для того чтобы придать ему особую ценность, этот барабан предварительно натирали кровью животных, а иногда и кровью людей. На протяжении всей военной кампании войска продолжали славить божество солнца, представленного в виде таблички, которая под охраной перемещалась вместе с армией. Также армия везла с собой табличку, символизирующую отца правителя. Богов всегда извещали о развитии военной кампании: каждый раз, когда правитель переезжал в другое княжество, разводили огромный костер, чтобы известить об этом Небо. По возвращении, если судьба была благоприятна к походу, армия, ведомая «властителем лошадей», который выполнял обязанности военного министра, с триумфом входила в столицу государства. Табличку божества солнца торжественно помещали на место. Часто ей приносили в жертву нескольких заключенных. После этого предкам подносили головы убитых врагов, которые затем сжигали в этих же храмах. Если же армия возвращалась побежденной, то предкам не приносилось никаких жертв. Начинался траур, цель которого была объявить предкам о своем поражении. Затем вместе с самыми простыми дарами таблички возвращались на свое место.
    Численность участвующего в таких походах войска крайне важна. Одна из надписей на бронзовом объекте, посвященная экспедиции, отправленной против северозападных варваров, сообщает, что в плен был взят 13 081 человек. Кроме того, эта надпись упоминает об огромной добыче, состоящей из лошадей, быков, баранов и разнообразного оружия. Правители вели себя как великие воины и не гнушались брать с собой войска для того, чтобы расширить свою империю. Так правитель Чжао пересек 26 стран, исполняя каждый раз все ритуалы императорского приема. Он умер во время похода, утонув из-за предательства в бурных водах реки Хань, в Хубее, когда ехал «обозреть свои южные владения»: земли, расположенные между Желтой и Голубой реками. Рассказ об этом событии выглядит так: Чжао специально посадили на корабль, части которого были соединены клеем, в результате чего судно развалилось посреди реки, и правитель утонул. Если детали этого рассказа верны, то цель экспедиции, согласно надписям на бронзе, в действительности была иной — это был военный поход. Проникновение культуры Чжоу в регионы Хубэй, Аньхой, Цзянсу и Чжэцзян, которое подтверждают находки из бронзы, обнаруженные непосредственно в русле реки Хань, тяжело сказалось на культуре этого региона.
    Тем не менее Чжоу, какими бы великими ни были их военные таланты и сила духа, не установили свою власть за один день. Без сомнения, в богатом Китае эпохи бронзы они не могли стать кланом, который бы также безраздельно господствовал, как династия Шан-Инь, обладавшая этой властью по праву происхождения. В итоге Чжоу пришлось ждать, пока постепенно не образуются семейные связи между кланом-победителем «князя Чжоу» и родственными группами, члены которых расселились в регионах, еще не контролируемых главенствующим кланом. Эти группы строили там обнесенные оградой поселения, которые включали в себя и сады и пастбища, становясь центром местного правительства и администрации. Постепенно, на протяжении многих лет и правлений, каждый «подданный» правящей династии получил от династии Чжоу новую область, которая стала его «доменом». Эти области получили название фэн — термин, который изначально применялся к участку земли с четкими границами. Так появилось шесть княжеств, созданных из владений тех кланов, которыми Шан-Инь управляли напрямую: например, Лу — княжество у подножия гор Тянь-Шань, которое доверили князю Чжоу, брату правителя У, или Сун — государство в междуречье Хуанхэ и Янцзы, которое оставалось у потомков Шан-Инь. Вместо того чтобы уничтожить это княжество, правители Чжоу изолировали его в южной части древнего государства. Еще одна часть побежденного клана бежала и, без сомнения, нашла убежище в Южной Сибири, встав у истоков формирования местной культуры Карасук. В других географических регионах, находящихся далеко от Хуанхэ, также развивались этнически разные государства, как, например, Чу, которая позднее обретет огромное историческое и культурное значение. С правящей династией Чжоу эти государства связывало только весьма расплывчатое понятие лояльности, за которым не стояли никакие клановые обязательства.
    Представители династии получали власть над своей территорией после церемонии, которая проводилась в столице со всей возможной торжественностью. Так, например, когда Бо Цинь, сын князя Чжоу, отправился в свои владения, в княжество Лу, он воспользовался колесницей правителя, украшенной знаменем, на котором были изображены летящие драконы. На Бо Цине был надет талисман, драгоценный камень князей Ся, сам он потрясал луком Фан-жо Фунь-фаня. Его сопровождала многочисленная свита: профессионалы в искусстве подготавливать поля, прекрасно знающие, как устанавливать межевые знаки и высаживать на полях разные зерновые культуры; земледельцы, умеющие правильно провести сбор урожая; гадатели, являющиеся одновременно мудрыми советниками правителя. Также этот караван вез огромное количество утвари и инструментов, документы и предметы, относящиеся к культу правителя.
    На своей территории такой князь был абсолютным властителем. Он владел луками и стрелами, покрытыми ярко-красным и черным лаком, и управлял с помощью советников землями, населенными достаточным количеством рабочей силы. Простое описание кортежа достаточно четко показывает, что размещению князя в землях, удаленных от территорий, подчиняющихся собственно Чжоу, в приказном порядке часто сопутствовало переселение значительного количества населения. Когда размещение этих переселенцев сопровождалось трудностями, новые хозяева переселяли прежних владельцев земли или, в случае необходимости, просто истребляли их на месте. Впрочем, чаще всего пришельцы осваивали раскорчеванные участки, способствовали распашке целины или использовали обширные пространства, покрытые дикой растительностью. Таким образом они старались избегать недовольства местного населения, которое могло долго относиться к чужакам с недоверием, если не откровенно враждебно. Вся история династии Чжоу состоит из подобных объединений разнородных этнических групп, которых случайные союзы князей заставили жить вместе. В конечном итоге этот процесс был благом для страны, так как именно он содержал в себе первые ростки культурного единства.
    Термин «феодализм», который в марксистском его значении некоторые исследователи применяют к этому периоду истории Китая, является непригодным для характеристики данного типа отношений. Действительно, взаимодействие между правителями династии Чжоу и теми, кому они передавали в управление территории, базировалось на клановых связях, правильнее даже сказать, на кровном родстве. Эти связи нельзя охарактеризовать известным понятием европейской истории, которое подразумевало личное покровительство, испрошенное одним и дарованное другим в обмен на землю или службу. В Китае опорными пунктами центральной власти служили и всегда ими оставались именно города. Эта ситуация отличается от ситуации в Европе, где города были опорой так называемой «коммунальной революции»: покровительство европейских сеньоров распространялось на отдельные группы людей, на крестьян, рассеянных по деревням, лично или через посредника прикрепленных к земле, которую они обрабатывали, т. е. на тех, для кого свобода была равнозначна смерти.
    Разнородное общество Чжоу было достаточно нестабильным, его то и дело беспокоили соседи-варвары, против которых оно постоянно боролось. Из-за форм, которые принял его распад, можно предположить, что в этом обществе развивалась жесткая правовая система, отличавшаяся строгими наказаниями. Работу этой системы обеспечивали либо администрация, занимавшаяся криминальными делами, либо выездной суд, который перемещался от деревни к деревне и разбирал мелкие правонарушения. Одни и те же люди исполняли обязанности управляющих, судей и защитников определенной территории. Правовые нарушения пресекались с жестокостью, которая нам известна и по культовым жертвоприношениям, и по кровной мести. Именно в этом преобладании силовых, хотя и менее жестоких, если сравнивать с кровожадным величием церемоний Шан-Инь, решений проблем, Сыма Цянь видит одну из основных причин ослабления династии, а в самом общем плане — и всего строя в целом.

Западное Чжоу

    Пришедшие из Восточного Китая, Чжоу расселились по всей Великой равнине, пренебрегая территориями, которые располагались к востоку от них. Там население, еще находясь на стадии, близкой к неолиту, продолжало жить охотой и рыболовством. Существует множество легенд, которые рассказывают о чудесах и опасностях, которыми воображение людей населяло эти еще дикие территории, например «Четыре белых волка и четыре белых оленя» или «Мать-королева Запада», посвященная богине эпидемий, что властвует над демонами чумы. Эти сказки говорят об интересе, смешанном с опаской, испытываемом оседлыми жителями по отношению к странам, от которых зависело спокойствие цивилизованного мира. Экономика этих регионов претерпела некоторые изменения, и именно в западных районах Азии примерно в I тысячелетии до н. э. получило развитие разведение лошадей, что полностью изменило военную тактику и варваров и китайцев, сделав варварские нападения еще более опасными.
    Эти варвары представляли собой реальную внешнюю и внутреннюю опасность: благодаря их поддержке князья свергли и убили Ю-вана, последнего из династии Чжоу, владевшего китайским Западом. Одного из его сыновей они возвели на престол в Чжэнчжоу — древнем шан-иньском городе около современного Лояна, который до этого был второй столицей государства. Вторая группа мятежников выбрала правителем другого сына Ю-вана, который разместился в Хуэе около Сйаньфу.
    Руины Хао, прекрасной столицы Чжоу, и трагическая смерть Ю-вана сразу же стали объектом легенды. Согласно ей, варвары положили конец беспутному поведению Ю-вана, поскольку, влюбившись в женщину, насколько красивую, настолько же и беспокойную, он пренебрегал делами правления и навлек на себя презрение князей. Некоторые говорят о катаклизмах, которые тогда произошли, и не считают их простым совпадением. В это время случилось землетрясение в Шэньси, которое свалило горы и осушило реки. К материальным последствиям этого землетрясения следует добавить невыразимый ужас, который подобные грозные феномены порождали в сознании людей того времени, особенно внимательных к природным знакам. Космический мир наказал за упадок. «Когда горы 'рушатся, а воды пересыхают — это предзнаменование падения государства», — писал Сыма Цянь.
    Значимость этого потрясения оказывается еще большей, если учитывать результаты недавних раскопок, которые сделали очевидными процветание и богатство городов периода Чжоу. В общем конструкция жилища, по сравнению с периодом Шан-Инь, практически не изменилась, однако крыши теперь стали покрывать черепицей, использовать которую начали именно в правление этой династии. Это новшество достаточно быстро получило широкое распространение. Также стоит отметить появление колодцев с водой, которые, благодаря Чжоу, стали открытием для всего Дальнего Востока.
    Китайское общество этого периода меньше зависело от климатических случайностей и плодородности почвы. Заняв всю долину Желтой реки, Китай вступил в период городов. Правители, как позднее делали их преемники в трудные для страны моменты, перенесли столицу на восток, в сердце гостеприимной Великой равнины. Их авторитет резко упал. Скрываясь в своем убежище Лояне от постоянной варварской угрозы, чжоуские ваны правили еще более пятисот лет, позволяя расцветать духовным и материальным богатствам страны, которой они уже не стремились управлять со свойственным им авторитаризмом.

Восточное Чжоу

    Моральная и политическая слабость последних правителей Западного Чжоу нанесла необратимый ущерб вообще авторитету верховной власти. Каждая страна, или правильнее сказать каждая земля (го), постепенно совсем избавилась от материальной зависимости от правителя Чжоу. Он смог сохранить свою власть только в духовной сфере, поскольку оставался верховным жрецом. Еще более важным фактом является то, что одновременно со снижением значения культа правителя продолжало увеличиваться число посредников, соединяющих этот и тот миры. В итоге наступил момент, когда каждый глава княжества, убежденный в своем фактическом превосходстве, посчитал вполне естественным присвоить себе Ч религиозную власть, с которой идея самостоятельности оказалась связана напрямую. Побуждаемый собственным честолюбием и темпами экономического развития, правитель каждой земли пытался навязать остальным свое превосходство. Таким образом, дробление правительственного культа стало причиной бешеной гонки за власть.
    Покинув долину реки Вэйхэ, чжоуский правитель, вероятно, рассчитывал укрыться в союзных землях — на Великой равнине, где процветали представители его клана, потомки соратников по оружию первых правителей Чжоу, а может быть, и его собственные дальние родственники. В результате он нашел множество мелких князьков, дорожащих своей независимостью, которые если и вспоминали о своих связях с Чжоу, то только для того, чтобы было проще управлять собственным народом. Дальние родственники превратились в князей, из которых двенадцати самым могущественным удалось разделить между собой нижний бассейн Желтой реки, где и появились эти многочисленные княжества, стремящиеся к независимости.
    Каждое подобное государство состояло из города или из большого обнесенного стеной поселка, в котором располагался князь и его аппарат управления. Центр княжества со всех сторон окружали деревни. Эта довольно древняя схема постепенно полностью изменилась. «Город» начал терять свою сельскохозяйственную составляющую, которую он сохранял с неолита, и стал все больше превращаться в административный, а не производительный центр. Вокруг каждого такого центра расстилались обрабатываемые поля, которые обеспечивали его продовольственными запасами. Этого удавалось достичь без особых сложностей, когда была возможность приступить к обработке новых участков земли. Обратная ситуация возникала, когда население, даже при невысокой плотности расселения, занимало имеющиеся в распоряжении у правительства свободные земли. Под угрозой нехватки продовольствия эти поселения вынуждены были пытаться возместить свои потери за счет соседей, что рано или поздно приводило к использованию силы.
    Одновременно изменялись отношения между власть имущими и теми, кем они управляли. Первые должны были доказать способность соблюдать равновесие между миром и войной. Именно оно позволяло сохранить «правильный» путь, так как от населения, задавленного налогами, общественными работами и дурным обхождением, правители не могли ждать ни материального изобилия в мирное время, ни боевого пыла в военные периоды. Одновременно с общностью интересов населения всех княжеств перед лицом любой опасности начал появляться пока еще неотчетливый регионализм. Стоит отметить, что этот регионализм выходил за рамки кланового^кю мере того как, благодаря демографическому росту, стал распространяться страх перед возрастающей нехваткой ресурсов.
    Однако бронзовый век подходил к концу, а вместе с ним растаяли и тайные опасения цивилизаций, которые видели, как исчезают основные источники их могущества. В IV в. до н. э. широкое внедрение металлургии железа, которое появилось в результате долгого успешного использования бронзы, привело одновременно и к увеличению количества вооружения и орудий труда, и к социальным потрясениям.
    Значительные улучшения произошли в сельском хозяйстве: появились новые острые орудия труда высокого качества, произведенные с помощью готовых форм; были усовершенствованы методы ирригации; изобретен плуг, в который впрягали быков. Таким образом, повышение урожайности позволило временно преодолеть те трудности, которые вызвал демографический рост. Одновременно эти процессы привели к зарождению денежной экономики, которая получила широкое распространение в чжоуском Китае.
    Политическая, техническая и экономическая раздробленность Китая той эпохи не препятствовала расцвету цивилизации, а скорее послужила причиной ее интеллектуальной зрелости. Самой большой бедой, от которой когда-либо страдал Китай, было то, что он, объединенный, сильный, монолитный, слишком закрывался от любого иностранного влияния, способного помочь его развитию, и стремился обязательно его превзойти. Самые лучшие умы этой цивилизации появились в тот момент, когда каждый регион мог, общаясь со своими близкими и дальними соседями, совершенствовать свои собственные традиции. Таким было движение, которое получило развитие в эпоху «Весна и осени» (770–473 до н. э.), а затем и в эпоху Борющихся Царств (472–221 до н. э.), когда баланс сил всех государств привел к триумфу таланта, а не только жестокости.

Эпоха «Весна и осени» и эпоха Борющихся Царств

    Изучать шаг за шагом развитие китайских княжеств в эти эпохи достаточно тяжело. Это исследование является еще более трудным для нас, мало знакомых с китайскими патронимами и топонимами. Согласно Сыма Цяню, государство Ци, расположенное у подножия гор Шаньдуна в устье реки Хуанхэ, было первым среди вышедших из-под влияния Чжоу. Произошло это благодаря правителю княжества Ци — Хуаню (685–643 до н. э.). Тот почет, который был ему воздан после смерти, напоминает нам о щедрости этой личности: в его могиле, помимо обычных материальных и человеческих подношений, было сооружено маленькое ртутное озеро. Точно такое же озерцо будет устроено и в могиле Цинь Шихуанди в конце III в. до н. э. Действительно, могущество Ци вело происхождение с древних эпох и основывалось на прочном экономическом фундаменте: в этой плодородной, омываемой морем стране население, кроме сельского хозяйства, занималось рыбной ловлей и продажей соли, которую они сами и обрабатывали. Скоро разведение шелковичных червей и ткачество привели к резкому увеличению доходов, причем настолько сильно, что Ци первым из государств своего времени создало мощную армию — орудие защиты и нападения. В эту армию входило 800 боевых колесниц; если добавить к ним еще пехоту и обслугу, то всего войско насчитывало примерно 40 тыс. человек.
    Княжество эпохи «Весна и осени»
    В противоположной части Китая, на западе, появилось маленькое государство Цзинь, которое расположилось в долине Фэнь. Из-за своего географического положения Цзинь всегда граничило с землями, населенными варварами. Поэтому после тяжелых первых лет становления это государство приобрело важную роль защитника северо-западных путей. Один из его князей Сянь-гун (676–651 до н. э.), чтобы добиться союза с кочевыми вождями, вел дипломатические игры, подобные тем, что позволили Чжоу раскинуться на равнинах Желтой реки и в Центральном Китае. Это была политика браков, которую китайские императоры никогда не прекращали проводить, поскольку ее основной задачей было усмирить варваров и сделать их союзниками. Еще более известным, чем Сянь-гун, был его сын Вэнь-гун (636–626 до н. э.), который в 633 г. до н. э. отправился на выручку государству Сун.
    От княжества Сун, расположенного к югу от реки Хуанхэ, как будто бы исходила аура морального превосходства. Основанное потомками клана Шан-Инь одновременно с появлением государства Чжоу, оно кичилось своим очень древним и очень благородным происхождением. Один из его князей, Сян-гун (650–637 до н. э.), был знаменит тем, что единственный, как пишут китайские историки, обладал добродетелью гуманности (жэнь) в эпоху, которая мало располагала к порядочности и чести. Здесь речь идет о воссоздании его образа a posteriori,[21] для того чтобы извлечь из этого пользу для идеологической системы того времени. Выбор историками именно этого государства в качестве образца, если речь действительно идет о княжестве Сун, состояло в том, что географически это государство располагалось между двумя мирами: Северным Китаем, древней страной бронзы и абсолютных правителей, и Южным Китаем, просыпающимся после долгого периода, за который он начал несколько отставать от своего северного соседа.
    От топких берегов Голубой реки до Южного Вьетнама, где недавние археологические открытия доказали наличие самостоятельной древней культуры, раскинулась огромная страна гор и вод. Ее можно сравнить с кузнечным горном, гигантской цивилизационной печью. Здесь можно найти и вооружение, орнаментированное животными мотивами, что свойственно варварскому миру, и оружие, созданное с применением уникальных технических умений из благородных материалов, благодаря которым так долго развивалось китайское ремесло. Более разнообразные, более зеленые, чем обширные северные пространства, несмотря на разделяющие их горы, княжества Южного Китая, вероятно, больше получили от различных цивилизаций Центральной и Южной Азии. Благодаря тому что их территории прилегали к морю, княжества Юга оказались более способными, чем их северные соседи, научить другие государства многочисленным достижениям цивилизации Великой равнины. Когда к югу от устья Голубой реки появились государства У и Юэ, они были еще слишком слабы, чтобы изменить баланс сил в самом Китае. Напротив, они играли важную роль в отношениях с иностранными государствами, так, например, культурные связи этих княжеств с Японией были разнообразнее и богаче, чем у находящейся севернее Кореи.
    В среднем течении Голубой реки раскинулось княжество Чу. Один из его центров — современный город Чанша — систематично раскапывали на протяжении 12 лет, благодаря чему он мало-помалу отдал свои сокровища. В отличие от Севера, строгого и интеллектуального даже в декоративных искусствах, в Чу предпочитали богатство, яркие цвета, вызывающее использование золота и нефрита, бирюзы и бронзы, легких материалов и разноцветного сияния, а также отделку лаком, благодаря которым даже самые простые предметы становились необычайно красивыми.
    Удачливые и могущественные правители Чу постоянно пытались захватить княжества междуречья Хуанхэ и Янцзы, которые не переставали быть объектом их притязаний и театром бесконечных войн. По сути, существовало два полюса — северный и южный, каждый притягивал к себе или, наоборот, отпугивал маленькие княжества, сегодня сенсационные раскопки уже восстанавливают их давно забытое великолепие. Эти княжества приносили клятвы о союзе (мэн) и разрывали их, что в религиозном плане означало нестабильное состояние дружбы или вражды.
    В 473 г. до н. э. княжество Юэ одержало окончательную победу над своим соседом княжеством У: именно в этом событии историки видят terminus a quo[22] эпохи, получившей название Борющиеся Царства (473–221 до н. э.), на протяжении которой последние представители династии Чжоу правили исключительно номинально вплоть до самого объединения земель и создания империи. Одновременно с тем, как с политической карты Китая исчезло княжество У, на севере из распавшегося государства Цзинь выделились царства Чжао, Хань и Вэй.
    Постоянные и повсеместные сражения этого времени стали мощным стимулом для технической и философской мысли, и наоборот, материальное и психологическое развитие изменило ход самих войн.
    Год за годом цивилизованный мир раскалывался, кипел, но, без сомнения, еще помнил о священных котлах — древних символах власти правителя, однако похлебки злых знахарей уже заменили ему жертвенные возлияния жрецов. Наконец, именно этой эпохой, когда огромная территория Китая была раздроблена на множество небольших государств, традиционно датируют легендарное утяжеление и кипение священных котлов, что означало окончательное ослабление династии Чжоу: «Юй создал девять треножников: пять согласно закону Ян, четыре согласно закону Инь. Он приказал мастерам, чтобы треножники Инь были сделаны из женского металла, а треножники Ян — из мужского. Треножники были всегда наполнены, для того чтобы предсказать благоприятные или неблагоприятные обстоятельства. Во времена Цзя и Ся вода в этих треножниках внезапно начала кипеть. Когда падение династии Чжоу было близко, девять треножников начали очень сильно дрожать. Это знамение всегда предшествует гибели».
    Государства, возглавляемые умелыми правителями, быстро вытесняли своих менее счастливых соседей, иногда перед тем, как в свою очередь также исчезнуть. Каждое княжество укрепляло свои жизненно важные экономические и политические центры высокими стенами, которые служили защитой от нападений соседей и от еще более опасных варварских набегов. Эти города становились центрами притяжения для людей и богатств из деревень и соседних государств. Те государства, которые были слишком бедны, чтобы вынести баснословные издержки этой урбанизации, быстро ослабели. В начале правления династии Чжоу в Китае насчитывалось около 800 маленьких княжеств, а к началу эпохи «Вёсна и осени» их уже оставалось не больше 140. К концу этого периода княжеств оставалось около 40, и именно из них выделились основные участники эпохи Борющихся Царств. К уже упоминавшимся трем государствам, образовавшимся после распада Цзинь, нужно добавить новое государство Янь на севере и двух основных соперников, которые стремились властвовать над Китаем: Чу — на юге и Цинь — на западных границах. Все остальные княжества постепенно пришли в упадок.
    Государство Цинь, название которого очень похоже, но не идентично названию менее удачливого государства Цзинь, развивалось в долине реки Вэйхэ, откуда когда-то вышли первые Чжоу, а еще раньше — первые земледельческие китайские общины. Расположенное на границе цивилизованных земель, там, где почва была очень богата минералами, царство Цинь снискало себе прочную славу, уничтожив варваров, которые разграбили чжоускую столицу и способствовали смерти Ю-вана. Таким образом, народы равнины были в какой-то степени обязаны Цинь своим существованием.
    Достаточно быстро царству Цинь удалось добиться превосходства над всеми остальными северными государствами во многом благодаря искусной игре на нестабильных союзах с периферийными государствами, с целью овладеть теми землями, которые они окружали. Уже исключительно номинально главенство клана Чжоу исчезло в 335 г. до н. э., когда князь Хуэй из Вэй и князь Сюань из Ци провозгласили друг друга ванами: так, даже в центре Великой равнины Чжоу потеряли все, вплоть до свого религиозного положения. В конце IV в. до н. э. царство Цинь распространило свое влияние на варваров, живших в верхней части реки Вэйхэ, а в 316 г. до н. э. завоевало государство Шу, заняв территорию современной Сычуани у подножия высоких гималайских горных массивов, которые поднимаются вплоть до Тибета.
    Триумф оружия освятил поступки военной аристократии, которая по своей строгости напоминает наш Лакедемон. Только эта Суровая и не изобилующая дарами природы страна могла выработать столь жесткую теорию власти, которая обеспечила ей господство над всеми порабощенными государствами. Основанная на пессимистическом взгляде на мир, эта теория имела своим практическим следствием больше тысячи лет размышлений и социальных опытов. Она представляет собой новый, прагматичный способ бытия народа, космические понятия которого начали становиться более рациональными. Именно их мы сейчас и рассмотрим.

Философы древности

Основатели китайской философии
    Надписи на костях или на бронзе, постепенно расшифрованные благодаря развитию филологии, доказали существование с самых древних времен тех понятий, которые никогда не исчезали из китайского интеллектуального лексикона.
    Без сомнения, у китайцев существовал первобытный тотемизм, взывающий к мистическим силам природы. Его целью была попытка преодолеть те бедствия, которые были свойственны примитивным сообществам, поскольку их единственной надеждой в критических ситуациях оставалось вмешательство потусторонних сил. Изучение некоторых простых природных явлений показало людям, что знание помогает решить многие проблемы практической стороны жизни. Затем использование накопленного опыта породило уважение к предкам, что стало одной из предпосылок создания культа предков, который дополнил существовавшую до этого картину мира, управляемого божественными силами, четко определив место людей в нем.
    Правитель, находящийся «наверху» (шань-ди), противопоставлялся находящимся «снизу» (ся-ди). Между Небом (тянь) и Землей (ди) на протяжении веков установилась родственная связь, благодаря которой правитель стал «Сыном Неба» (тянь-цзы). В нем сочетались божественные добродетели находящихся «над» миром высших сил (шань-шэнь) и прародительского могущества (цзу-цзу-шэнъ). Вера в силу предков окончательно сформировалась благодаря одному чувству, глубоко укоренившемуся у династии Шан-Инь — сыновней почтительности (сяо).
    Знак сяо, который часто встречается в надписях на кости и на бронзе, одновременно является омографом гао (древний) и лао (старый). Кроме того, он входит в состав более сложной идеограммы цзяо (изучать). В этом смысле благоговение ШанИнь перед предками может основываться на должном уважении к полученным знаниям. Этот культ, церемонии которого были связаны с днями рождений, усилил кровнородственные связи внутри клана, заставлял другие более слабые сообщества подчиняться правящему роду или, по крайней мере, отличаться от него.
    Именно с этой идеи долга началось формирование первого понятия дэ — добродетели, если следовать общепринятому переводу, — которое играло особенно важную роль на всем протяжении развития китайского мышления. На гадательных костях дэ часто встречается в виде знака сюнь (следовать, подчиняться), который путают со знаком чжи (право, справедливость). Таким образом, понятие дэ включает в себя ценность «того, что подобает», «того, что хорошо». В эпоху Шан-Инь понятием дэ определялось основное качество, которое регулировало отношения между людьми, сущность того, что находится в человеке. Из него вытекает другое понятие — ли, которое, в свою очередь, также является одним из основных в китайской философской мысли. На гадательных костях знак ли представлен пиктограммой, которая напоминает нефрит, помещенный в вазу: это жертвоприношение, ритуал, норма действия, «хорошие обычаи». Часто считалось, что нет никакой необходимости в том, чтобы приношение было богатым. Позднее Сыма Цянь напоминал об этом, ясно отмечая: то, как приносится дар, намного важнее того, из чего он состоит.
    Исходя из понятий дэ и ли, шан-иньские правители, стремящиеся найти высшее оправдание своей власти, базировались на двух основных правилах: сущность человека оправдывает существование правил поведения (дэ-чжи); правила поведения позволяют реализовать сущность человека (личжи). Они не признавали никаких ограничений своей власти, кроме тех, что налагал верховный правитель (шанъ-ди) — божество, хозяин мира и божественный предок клана.
    Казалось, что именно в период Шан-Инь завершилось формирование основ единой национальной религии Китая. Однако это было не так. Людям этих эпох были знакомы настоящие религиозные порывы, основанные на анимистических верованиях в самые различные божества. Тем не менее никогда не проявлялась коллективная потребность в религии, поскольку, несмотря на многочисленные перемены, культ предков всегда оставался центром китайского религиозного мышления. Начиная с периода Шан-Инь и до XX в. н. э. именно он неизменно связывал сына с отцом, ученика с учителем, чиновника с императором. Культ предков появился раньше становления классической китайской цивилизации и в итоге пережил ее. Ни одна религия не могла так просто создать одновременно и уважение к собственным корням, и легитимацию верховной власти.
* * *
    Основываясь на этих принципах, династия Шан-Инь правила на протяжении примерно половины тысячелетия. Между тем, по мере того как проходило время, а процесс политической деградации правящей династии ускорялся, религиозная система все больше и больше оказывалась под угрозой. Когда в XI в. до н. э. клан Шан-Инь был свергнут династией Чжоу, для новых правителей оказалось необходимым пересмотреть основы китайского религиозного мышления, поскольку власти лишилась династия божественного происхождения.
    «Правитель, дарованный свыше» потерял свою непогрешимость. Представители правящего клана посчитали, что он не может обладать особыми полномочиями. Однако это могло отпугнуть представителей менее могущественных кланов, которые чтили правителя, отвечающего за кары и награды. Образно выражаясь, падение божественной династии открыло дверь для сомнений. Отражение этого мы можем увидеть в текстах, сохранившихся в «Каноне песен»:
Нам небо ныне беды шлет;
Увы, уж им потерян счет.
Нет праведных людей в стране —
Скорбь раздирает сердце мне.
[23]

    Или, например:
Нет! Разве небо наказанье шлет
Тебе, народ, в страданьях и беде?
Оно — вдали, а злоба — за спиной —
Зависят распри только от людей![24]

    Небо не заслужило того, чтобы оно занимало внимание людей слишком долго. И философия и политика в конечном счете вернулись на землю.
    Итак, то, чем мог стать абсолют, отошло на второй план, на первое место же выдвинулись основные понятия: добродетель (дэ) и ритуал (ли). Их значение постоянно росло, и одновременно сами эти понятия переходили из области религии в область морали. Основным смыслом понятия дэ стало воспитание, а ли — порядок. На протяжении веков философия отставала от политики. Целью добродетели стало поддержание порядка и покоя среди тружеников, а также порабощение побежденных. Ритуал был всего лишь инструментом управления, который поддерживал авторитет власти, обеспечивал выполнение приказов и удерживал от ошибок.
    Когда, в свою очередь, ослабла власть Чжоу, распавшись и разделившись на множество княжеств, уже никто не заботился о сохранении высоких моральных качеств. Местные административные кадры, ремесленники, торговцы были сосредоточены на повседневности. Поэт так описал этот упадок:
Доблести духа в себе ниспровергнул давно
И погрузился бездумно в одно лишь вино.[25]

    Между знатью и простым народом образовался глубокий раскол, который выразился в том, что на первый план вышли разные понятия. Первые стремились найти новые различные значения понятия ли: они четко различали древний церемониал (и) и этикет (ли), свод основных правил поведения, которые в начале V в. до н. э. был приведен к идее закона (фа), которая была, в частности, воспринята правителями княжества Цинь.
    Напротив, простой народ, или, точнее сказать, те, кто не правили, выдвигали на первое место понятие дэ, значение которого они не понимали, заменяя его доброжелательностью и великодушием. Так, в «Каноне песен» можно встретить следующие слова: «Необходимо сохранить вашу добродетель, для того чтобы получить доброе расположение и признание».
    Если верить хроникам «Весна и осени», один из представителей VIII в. до н. э. дополнил понятие дэ такими качествами, как почтение (жэнь), преданность (чжун), чистосердечие (синь), скромность (би). В VI в. до н. э. смысл дэ был дополнен такими понятиями, как справедливость, польза, честность. В целом можно говорить о том, что понятие дэ окончательно оформилось, именно таким его воспринял Конфуций.
    Религия правителей ослабела, однако религия подданных медленно развивалась по своему пути. Так началась эпоха философов.
* * *
    Знания, накопленные первобытными культами, вера в тираническое могущество предков, влиявших на плодородие земли, тайны гадания, представления о соматическом участии в поддержании космического равновесия — все эти элементы, унаследованные от предыдущих эпох, перестали играть важную роль в картине мира китайской цивилизации в тот момент, когда каждый князек противопоставил свою магию магии соседей, а собственных предков — их предкам. Если верить Сыма Цяню, последние Чжоу сами создали примеры нелепых и бессодержательных обрядов, которые были вызваны подобным архаичным мышлением: «Незадолго до Конфуция (551–479 до н. э.) Чан Хун, используя искусство магии, служил чжоускому Лин-вану, а когда владетельные князья перестали являться на аудиенцию к чжоускому вану и влияние дома Чжоу уменьшилось, Чан Хун решил продемонстрировать действия добрых и злых духов и устроил стрельбу по головам диких кошек. Головы диких кошек изображали тех князей, которые не прибывали ко двору. Используя животных и такого рода магические действия, он хотел призвать владетельных князей вернуться. Но они не последовали этому призыву, а позднее цзиньцы схватили Чан Хуна и убили его».
    Эта характерная история хорошо отражает данную эпоху. Вокруг князя каждой земли (го) вился целый рой подобных продавцов рецептов на все случаи жизни, поскольку власть имущие любили собирать вокруг себя людей, которые выполняли самые разные задачи: от управления государством до развлечения и обеспечения комфорта самого князя. Самые искусные и красноречивые из них создавали вокруг себя когорту более или менее корыстных учеников и почитателей. В зависимости от происходящих событий и заключающихся союзов, они предлагали свою службу тому, кто мог оценить или вознаградить их лучше. И все же какими бы странными не казались иногда эти люди, именно они были отцами китайской философии.
    Парадоксальным образом эти мнимые и подлинные мудрецы привнесли очень мало нового в китайскую философскую мысль, однако они пытались создать новую иерархию ценностей в обществе, которое было слишком разобщенным и раздробленным, на основе существовавшей национальной традиции. Они тщетно пытались найти смысл существования и законность сложившихся социальных связей. Эти мыслители старались спасти нацию, которая потеряла свои святыни, стремясь упростить повседневное существование людей. В мире, где материальная, военная сила, казалось, занимала первое место, они напоминали о существовании духовной власти, которую невозможно было завоевать никаким оружием.
Конфуций, его наследие, его последователи
    Первый из великих китайских мыслителей был учитель Кун, Кун-цзы или Кун-фу-цзы. Однако нам более знаком латинизированный вариант его имени, который использовали европейские миссионеры, излагавшие его труды на латыни, — Конфуций.
    Он родился в 551 г. до н. э. в княжестве Лу. Это маленькое государство, зажатое между двумя могущественными соседями — Ци на севере и У на юге, — располагалось у подножия горного массива Шаньдуна. Находящееся около моря, в стороне от основных цивилизационных потоков того времени, это государство гордилось тем, что оно было когда-то основано (X в. до н. э.) Бо-цинем, родным сыном князя Чжоу.
    Отец философа, похищенный, когда Кун был еще ребенком, принадлежал к мелкой знати. Он прославился своим мужеством в битвах, в которых принимал участие в качестве младшего офицера. Он кичился своей принадлежностью к роду правителя, однако от этого не чувствовал себя менее разоренным тем временем, в которое он жил.
    Оставшись сиротой, будущий философ познал, что такое бедное детство, а жизненные обстоятельства очень рано вовлекли его в сражения той эпохи, в которую он жил. Конфуций познакомился с невероятным хаосом различных философских мыслей, в котором существовали его современники. Достигнув совершеннолетия, он понял свою задачу: из всей массы интеллектуальных богатств, накопленных с древности, он должен был воссоздать единый порядок мира, основанный на мудрости, которую когда-то воплощали правители, впоследствии разрушившие основы цивилизации. Дальнейшая жизнь Конфуция, а он умер в 479 г. до н. э., прошла в напрасных поисках того князя, который согласился бы выслушать и применить на практике его учение. Сыма Цянь так описывает трагикомические поиски Конфуцием того, кто был бы готов его принять, постоянные разочарования от тех политических задач, которые его в итоге заставляли исполнять: «При жизни Конфуция власть чжоуского дома ослабла, а обряды и музыка оказались в небрежении. Князья, как им казалось, вели себя правильно, и управление империей перешло в руки могущественных княжеств. Конфуций был опечален тем, что путь древних правителей был заброшен, тогда как пути зла процветали. Вот почему он собрал и обработал „Канон песен” и „Канон истории”, он трудился над тем, чтобы возродить обряды и музыку. Но это были смутные и бурные годы, и никто не пожелал воспользоваться идеями Конфуция. Вот почему, несмотря на то, что он обратился более чем к семидесяти князьям, он нигде не был принят. „Если кто-нибудь использует мои идеи, — отмечал он, — я смогу сделать нечто полезное всего за один год”».
    После этого некоторое время он помогал управлять своей родной страной, однако его успехи были недолгими. Он должен был сопровождать в государство Ци своего князя, который из-за интриг между кланами вынужден был отправиться в изгнание. В возрасте 55 лет Конфуций покинул своего князя навсегда, отчаявшись когда-нибудь справиться с его слабостями. Он скитался из княжества в княжество, превратившись в бродягу, как и многие философы того времени. Благодаря непостоянству капризной судьбы, его политическая карьера завершилась полным крахом. Слишком строгий для того, чтобы понравиться власть имущим, Конфуций все же собрал вокруг себя несколько учеников, которые были ему глубоко преданы. В личности этого, без сомнения, блестящего учителя сегодня очень трудно отделить истинное от ложного, поскольку века слепого почитания, интерпретаций, комментариев и особенно политический триумф его идей создали вокруг этого человека удушающую завесу чрезмерной добродетели.
    Пытаясь освободиться от ошибочных отклонений, вызванных увлечением магией, Конфуций тем не менее с почтением подчинился идеям иерархичности и обрядам, унаследованным с древних времен. Он верил в существование золотого века, тем более что происхождение и вкусы Конфуция связывали его с архаичной средой писцов и хронистов — тех, кто хранил могущество слова и секреты прошлого.
    Его целью была не революция в философии, он разделил обряды на хорошие и деградировавшие или полностью выродившиеся. Одновременно это была попытка создания определенного единого словаря понятий, для того чтобы люди могли общаться между собой, в самом важном смысле этого слова.
    Для того чтобы такая критика стала возможной, был необходим какой-то высший эталон: вместо оракула, т. е. того средства, которое использовали предки и которое было дискредитировано шарлатанами, Конфуций выбрал в качестве основного критерия мораль. Эта мораль воплотилась в образе благородного правителя (цзюнь-цзы), который был выше законов материальной жизни, что позволяло ему ясно различить правильное положение вещей, хорошее и плохое, установить высшее равновесие. Конфуций был вынужден признать, что должность не всегда делала человека мудрецом и что характер более важен, чем происхождение. По мнению Конфуция, решение этой проблемы было в том, чтобы молодые люди низкого происхождения, но обладающие способностями, могли получать знания, которые бы позволили им формировать правильное мнение и быть способными надлежащим образом управлять общественными и политическими делами. Этот принцип содержал в себе важнейшее новшество, которое имело фундаментальное значение для всей китайской истории: Конфуций верил в прогресс, в возможное улучшение человека благодаря знанию. Личность ученого мужа (вэнь-жэнь) становилась все более значимой в иерархии, занимая высшие ступени рядом с князем. Впрочем, не стоит забывать, что для Конфуция любой культурный человек мог быть только представителем знати. Социальная иерархия оставалась строго вертикальной, и Конфуций никогда даже не рассматривал возможность какой бы то ни было борьбы классов. По мнению философа, отношения между различными социальными группами должны быть похожи на отношения в семье между родителями и детьми. Трудящийся народ должен быть подчиненным и работящим. В свою очередь, государство должно заботиться о народе и защищать его. Таким образом, в обществе сохраняется порядок, который сообразуется с волей потустороннего мира. Однако о нем Конфуций предпочитал не говорить, так как стремился не замечать его существования.
    Свободные мыслители нашего XVIII в. хотели бы увидеть в этом молчании обоснованное выражение религиозного скептицизма. Однако более глубокие причины молчания Конфуция могли быть, напротив, вызваны благоговейным уважением к Высшей Тайне, к Непостижимому. Такое объяснение больше соответствует уровню сознания того времени, его подтверждает отрывок из «Исторических записок» Сыма Цяня, посвященный очень важным жертвоприношениям Небу и Земле: «Когда Конфуций стал толковать о шести искусствах, передавать в кратких словах истории о том, как приходили к власти разные фамилии, и о том, что более семидесяти ванов подносили жертвы фэн на горе Тайшань, а жертвы шань на горе Лянфу. Но какие использовались в этих церемониях жертвенные сосуды, было неясно, и поэтому о них трудно было говорить. Кто-то спросил учителя о значении жертвы ди. Конфуций ответил: „Не знаю. Тот, кто знает суть жертвы ди, тот может управлять Поднебесной так же, как он видит собственную ладонь”».
    Конфуций не отрицал существования потустороннего мира, он признавал, что ничего не знает о нем. Для человека, осознающего свое глубокое невежество в вопросах тайн жизни, божества и души предков, странствующих к источникам другого мира, приносили мало пользы. По мере того как улучшалась материальная жизнь, Конфуций терял доверие к шаманам, присутствие которых в повседневной жизни становилось все менее и менее заметным. А когда больше никто не мог говорить с духами, источником высшей морали стала жэнь — гуманность, правильное равновесие, «золотая середина» (чжун-юн) лучших человеческих качеств. Впрочем, эти качества не имели абсолютного значения, они состояли из добрых чувств, из взаимности (бао), они были предпосылками гармоничной жизни общества и проистекали из постоянных личных усилий, направленных на господство над собой.
    «Беседы и высказывания» («Лунь-юй»), собранные учениками Конфуция, содержат следующие строки: «Фань Чи спросил о человеколюбии. Учитель ответил: „Любить людей”. Цзычжан задал Конфуцию вопрос о гуманности. Конфуций ответил: „Тот, кто может действовать в Поднебесной, руководствуясь пятью правилами, является гуманным”. Цзычжан сказал: „Разрешите спросить о них”. Конфуций ответил: „Это — достоинство, великодушие, доверие, умение и доброта. [Если вы преисполнены] достоинства, то вас не станут третировать. [Если вы] великодушны, то к вам потянутся многие. [Если вы внушаете] доверие, то на вас полагаются. [Если вы наделены] умением, то достигнете успехов. [Если вы отличаетесь] добротой, то сможете использовать других людей”.
    Конфуций сказал: „Не обладая гуманностью, [человек] не может долго жить в стесненных обстоятельствах, [равно как] не может и долго пребывать в радости. Наделенный гуманностью покоится в гуманности, наделенный же мудростью использует гуманность”».[26]
    Такое образование, несмотря на все свои успехи и неудачи, на протяжении двух тысяч лет определяло основные направления философской мысли, мораль и систему управления Китаем. Его целью было формирование нового типа «общественного человека», появление которого позволило бы для улучшения жизни объединить и организовать те многочисленные силы, которые процветали тогда на обширном пространстве Китая.
* * *
    Однако строгое следование ритуалу, чрезмерная прозаичность Конфуция уже принадлежала прошлому. Мо-цзы (470–391 до н. э.), первый из великих последователей, как его называли последующие поколения, привнес в философию самого великого китайского наставника чуждые ему понятия, свойственные великим цивилизациям бронзового века: понятие любви, расположения императора к своим подданным, учителя к ученикам, отца к сыновьям. Обращая мало внимания на тот прием, который ему оказывали власть имущие, он проповедовал повсюду свою глубокую любовь к человечеству и свое стремление удовлетворить ее с помощью самых простых радостей. Убежденный в братстве всех людей внутри строгих социальных рамок, Мо-цзы строго осуждал войну: «Люди стремятся обрести блага и избежать невзгод. Но из всех бедствий какие являются наихудшими? Небо не хочет, чтобы большое царство нападало на малое, сильная семья притесняла слабую маленькую семью, чтобы сильный грабил слабого, хитрый обманывал наивного, знатный кичился перед незнатным. Это все то, что противно воле Неба».
    Следуя той иерархии, необходимость которой он так непримиримо утверждал и которую он строго применял к своим собственным ученикам, как это ни парадоксально, объединенным в группы военного типа, Мо-цзы утверждал обязательное превосходство «милосердия» над силой: «Если простонародье не может выбрать закон, который его устраивает, то есть образованные люди, чтобы им его дать. Если образованные люди не могут выбрать закон, который их устраивает, то есть чиновники, чтобы им его дать. Если чиновники не могут выбрать закон, который их устраивает, то есть знать, чтобы им его дать. Если знать не может выбрать закон, который ее устраивает, то есть три министра, чтобы им его дать. Если три министра не могут выбрать закон, который их устраивает, то есть Сын Неба, чтобы им его дать. Если Сын Неба не может выбрать закон, который ему нравится, то есть само Небо, чтобы ему его дать… <…>
    Какому закону Неба повинуемся мы? Закону любить всех людей. Откуда мы знаем, что любить всех людей это закон Неба? Потому что Небо принимает жертвы от любого человека. Откуда мы знаем, что жертвы любого человека приняты Небом? Потому что с древности и до наших дней нет никого, кому бы оно не выращивало буйволов и коз, не откармливало свиней и диких кабанов, не поило вином, не давало в изобилии зерно, чтобы люди служили Небу, духам рек и гор. Таким образом, мы видим, что Небо принимает жертвы от всех. А принимая жертвы от всех, Небо должно всех любить. <…>
    Просвещенные люди, которые верны справедливости, могут только следовать воле Неба. Тот, кто следует воле Неба, питает всеобщую любовь. Тот, кто противостоит воле Неба, питает отдельную любовь. Для первых закон — справедливость, для вторых закон — сила. Что происходит, когда справедливость становится законом управления государством? Тогда большие царства не нападают на малые, сильные не грабят слабых, большинство не притесняет меньшинство, хитрецы не обманывают простаков, знать не презирает простонародье, богатые не смеются над бедняками, молодые не посягают на стариков. И царства не будут творить зло, используя для этого воду, огонь, яд и оружие. Такое положение вещей благосклонно воспринимается Небом, духами срединного мира и народом. Благоприятное для всех трех, оно идет на пользу всем. Это называют расположением Неба. Тот, кто следует такому порядку, — ученый и мудрый, человечный и справедливый, добродетельный учитель и преданный чиновник, любящий отец и ребенок, полный сыновней почтительности. Почему? Потому что такое положение вещее сообразно с волей Неба».
    Впрочем, элементы, которые мы видим в концепции этого философа, благодаря используемому им глоссарию и его мыслительным конструкциям, свойственным периоду раннего феодализма: презрение к условности, безразличие к грубости, глубокая любовь учителя Мо к человеку, — без сомнения, совсем не изменили умы власть имущих того времени.
    Несколько десятилетий спустя в царстве Ци родился философ Мэн-цзы (372–289 до н. э.), который самостоятельно и весьма подробно проанализировал идеальные модели управления государством, идеи и результаты долгих конфуцианских паломничеств, целью которых был поиск князя, способного прислушаться к их советам.
    Он постоянно опровергал теории школы Мо-цзы, которые изобличал в догматической косности. Для него «справедливость» была тесно связана с личными качествами, которые менялись в зависимости от конкретного человека, от его морального долга. Воодушевленный тайнами духовности, Мэн-цзы провозглашал, что каждый, отказываясь от жизненной суеты, должен вновь обрести сердце ребенка, которое по природе является добрым: «Стремление природы человека к добру подобно стремлению воды течь вниз. Среди людей нет таких, которые бы не стремились к добру, так же как нет такой воды, которая не могла бы течь вниз. Если ударить по воде и привести ее в движение, можно заставить ее подняться выше лба. Если же устроить преграду и приводить ее в движение, то можно заставить ее подняться на гору. Но разве это зависит от природы воды? Сила привела к этому. Человека можно побудить сделать недоброе…»[27]
    Действуя как продолжатель великого Конфуция, Мэн-цзы привлек к себе множество учеников. Его воззрения, собранные ими в произведении, обладающем очень высокой литературной ценностью — «Мэн-цзы», — позже стали намного более широко известными, чем труды древних философов, изучавшиеся в обязательном порядке для сдачи экзаменов на звание чиновника.
    Впрочем, та эпоха была еще менее благоприятной для расцвета счастливых мечтаний философов. При жизни внимание к идеям Мэн-цзы было еще меньшим, если это вообще возможно, чем к идеям Конфуция.
Школа законов
    Год за годом, царство Цинь все больше укреплялось, постепенно это привело к установлению нового взгляда на философские проблемы. Процветание этого государства основывалось не только на мимолетных успехах воинственных правителей, любимцев божеств. Оно было результатом сознательной и целенаправленной политики, появившейся, как только идея закона (фа) выделилась из древнего понятия ритуала (ли). Основателем этой школы был Шан Ян (умер в 330 до н. э.). Основным теоретиком этой идеологии стал Хань Фэйцзи (280–233 до н. э.), ученик великого Сюнь-цзы.
    Сюнь-цзы (315–236 до н. э.), как и многие другие великие политики того времени, вел бродячую жизнь. Он служил на высоких должностях сначала в царстве Ци, в Шаньдуне, затем в царстве Чу, на юге Китая. Сюнь-цзы восхищался философией Конфуция, однако не разделял ни идеи любви Мо-цзы, ни энтузиазма Мэн-цзы, ни даже веры Учителя в человеческую гуманность жэнь и в возможность сохранения равновесия в человеческой природе. За три века положение дел очень сильно изменилось. Исчезло существовавшее раньше хрупкое равновесие между небольшими княжествами, главы которых испытывали потребность в изучении настоящих принципов и обрядов древней религии. Сюнь-цзы с грустью взирал на нескольких жадных и жестоких государств, которые примерно за один век сумели разрушить древний порядок.
    Призрачное государство Чжоу было уничтожено. Время мифических сказок и мечтаний о золотом веке прошло. Развитие мира перестало зависеть от человека, а стало результатом совокупности чисто механических действий и реакций: «Движение Неба обладает постоянством. [Это постоянство] существует не благодаря [мудрости] Яо и не умирает из-за [тирана] Цзе. Когда люди, стремясь соответствовать этому постоянству, соблюдают порядок, они счастливы; когда же в этом стремлении они допускают беспорядок, их постигает несчастье. Если [человек] старательно занимается сельским хозяйством и бережет добро, то Небо не в силах ввергнуть его в нищету. Когда человек обеспечивает себя всем необходимым для своего существования и действует своевременно, Небо не может сделать его больным. Если человек соблюдает [естественное] дао и не совершает ошибок, небо не в состоянии навлечь на него беду. В этих случаях ни наводнение, ни засуха не могут заставить человека страдать от голода; холод и зной не могут принести ему болезни; злые духи не могут принести ему несчастье».
    Но еще больше, чем власти сверхъестественного, Сюньцзы не доверял человеку: «Только под влиянием учителей и законов, только со строгими правилами поведения в качестве проводников может существовать учтивость, уважаться этикет, быть восстановлен порядок. Из всего этого следует, что человеческая природа дурна, а ее доброта является приобретенной».
    Все было сказано. Впрочем, нельзя делать вывод, что философ совсем потерял надежду: он все же верил в возможность прогресса, который тем не менее был трудно достижим, поскольку ему препятствовала человеческая природа.
    Когда Хань Фэйцзи применил на практике учение Сюньцзы, он представил государство как геометрическую точку в космическом порядке. Поддержание морали, потребность в которой была вызвана необходимостью абсолютной победы государства, в повседневной жизни достигалось системой жестоких наказаний: «В действительности разуму народа можно доверять настолько же, насколько и разуму ребенка… Ребенок не понимает, что страдание от малого наказания — это средство получить большую пользу. <…>
    Сегодня, когда правитель заставляет обрабатывать больше земли и пасти больше скота, для того чтобы умножить пропитание своего народа, его называют жестоким. Когда правитель карает преступления, умножая наказания, чтобы пресечь действия преступников, народ называет его суровым. Когда правитель повышает денежный и продуктовый налоги, чтобы наполнить хранилища зерна и казну на случай голода и для содержания армии, народ называет его алчным. Наконец, когда правитель делает упор на единую военную подготовку, не делая скидок ни для кого, и заставляет свои войска долго воевать, чтобы захватить врага, народ называет его свирепым. Эти четыре средства позволяют достичь порядка и сохранить мир, однако народ слишком невежествен, чтобы их оценить».
    Так сложилась «школа законов» (фа-цзя), которую еще называют «школой легистов», к которой власть имущие Китая обращались в самых сложных ситуациях. Несмотря на быстро распространившееся мнение, приписывающее этой школе самые вероломные цели, она основывалась на крайне строгой этике. Учение философов этой школы базировалось на понятиях энергии, сущности, именно оно делало представителей этой школы главными противниками существующей системы. Клану и семье они противопоставляли Поднебесную; естественному равновесию — высший порядок, порожденный строгостью и принуждением; радостям всеобщего изобилия, они предпочитали, на их взгляд, более полезную добродетель умеренности; они стремились не к получению жизненных благ, а к достижению результата. Разумеется, в долгосрочной перспективе жизнь народов кажется постоянным колебанием между двумя этими полюсами. Легисты больше стремились развивать идеи конфуцианства, чем противостоять им, целью этого было избавление от кланового эгоизма. Таким образом, необходимо было уничтожить само понятие рода или, если говорить точнее, позволить членам рода выйти за его границы. Эту проблему невозможно было решить без создания новой личности. Между тем в условиях той эпохи решение этой проблемы могло быть только бескомпромиссным, так как люди не обладали требуемыми чертами.
    Даже в самом княжестве Цинь современник Хань Фэйцзи могущественный Люй Бу-вэй, бывший ранее одним из самых крупных торговцев, когда стал политиком, стремился самыми разными способами изменить природу человека. Окруженный целой группой интеллектуалов и странствующих философов, он старался рационально организовать нравственную, политическую и космическую составляющие окружающего мира, поскольку практика точного соблюдения соответствующих обрядов способствовала сохранению мирового равновесия. Записи его окружения, впоследствии объединенные в одно произведение, названное «Весна и осени господина Люя» («Люй-ши Чунь-цю») в честь их энергичного лидера, эмоционально восхваляли возвращение к ранней форме религии: «Во всех вещах не должно ни преступать путь Неба, ни уничтожать принципы Земли, ни вносить смятение в законы людей. <…>
    Если в первый месяц весны правитель совершает обряды, приемлемые для лета, ветер и дождь не придут в свой сезон, деревья и цветы не расцветут и засохнут, ужас снизойдет на все народы. Если он совершает обряды, предназначенные для осени, чума поразит народ, придут суровые ветры и проливные дожди и в изобилии будут расти зловредные растения. Если же он совершает обряды зимы, дожди и наводнения принесут огромные разрушения, мороз и снег вызовут опустошения и первые посеянные зерна никогда не прорастут».
    Казалось, что Небо снова стало очень обидчивым, как и в те времена, когда господствовало только магическое мышление.
Даосизм
    Продолжающееся засилие конфуцианства, которое достаточно серьезно влияло на жизнь человека, стремясь полностью ее регулировать, а также идеи этой философии, согласно которым никто не мог избежать обязанностей своего сословия, не должны затмить нам другое направление китайского мышления, для которого характерно исступление мистического или оргиастического безумия, с древности проявлявшегося во время жертвоприношений или крупных сельскохозяйственных праздников. Стремление к неизведанному, любовь к парадоксам и всему иррациональному, восхищение бесконечным течением жизни, секрет которой в какой-то степени оставался в сознании человека, — все это было началом пути, который вел к осознанию всеобъемлющей относительности вещей. Понятие предмета переходит из категории измеримого в категорию неизмеримого. Эти понятия нашли свое место в мышлении людей того времени. Существовавшие с древности понятия инь и ян, элементы, из которых состоит все существующее, одновременно и дополняющие друг друга, и являющиеся антагонистами, в равной степени обеспечивали и течение жизни, и биение гигантского космического сердца. В отличие от зороастрийцев, в китайском мышлении не существовало понятия битвы Добра и Зла, напротив, можно говорить о простом процессе творения путем взаимодополнения. Для того чтобы достичь счастья, человек должен следовать пути, дао. Именно из термина дао в XIX в. было создано название этого учения — даосизм.
    Согласно традиции считается, что первым правителем, который следовал даосизму, был Желтый император. По нашему мнению, эта традиция обращается к временам столь же древним, как и времена потопа. Фигура Желтого императора одновременно реальна с точки зрения психологии и исторически безосновательна, как и все древние мифы. На самом деле, существует два текста, которые содержат самые ранние отрывки, созданные мыслителями этого философского течения, которое в то время было просто способом существования.
    Самый знаменитый из них «Дао дэ цзин» («Путь и добродетель») приписывается Лао-цзы (буквально «старый учитель»), или учитель Лао, который был современником Конфуция. Кажется, что эта личность также относится к категории вымышленных фигур, которые на протяжении поколений стали казаться реальными. Во многом это произошло благодаря остроумным рассказам, которые создали портрет Лао-цзы, описывая его жизнь и тот способ, которым он покинул этот мир. Считается, что он сел верхом на буйвола и направился за перевалы, на далекий Запад, стремясь достичь рая бессмертных.
    Текст «Дао дэ цзин», который он оставил, покидая Китай, составлен из множества кусочков, написанных прозой и стихами, содержащих комментарии, в которые были включены старые пословицы и даже магические формулы.
    Благодаря тому что в 1973–1974 гг. в знаменитом городе Мавандуй (Хубэй) был найден вариант текста, созданный до периода Хань, а единственный существовавший до этого экземпляр «Дао дэ цзин» датировался именно этим периодом, снова поднялись многочисленные споры о личности этого историка и о послании этого таинственного сборника.
    Мы процитируем несколько чжан из этого произведения.
    «XI. Тридцать спиц соединяются в одной ступице, [образуя колесо], но употребление колеса зависит от пустоты между [спицами]. Из глины делают сосуды, но употребление сосудов зависит от пустоты в них. Пробивают двери и окна, чтобы сделать дом, но пользование домом зависит от пустоты в нем. Вот почему полезность [чего-либо] имеющегося зависит от пустоты. <…>
    XXXIV. Великое дао растекается повсюду. Оно может находиться и вправо и влево. Благодаря ему все сущее рождается и не прекращает [своего роста]. Оно совершает подвиги, но славы себе не желает, с любовью воспитывая все существа, оно не считает себя их властелином. Оно никогда не имеет собственных желаний, поэтому его можно назвать ничтожным. Все сущее возвращается к нему, но оно не рассматривает себя их властелином. Его можно назвать великим. Оно становится великим, потому что никогда не считает себя таковым. <…>
    XLI. Человек высшей учености, узнав о дао, стремится к его осуществлению. Человек средней учености, узнав о дао, то соблюдает его, то его нарушает. Человек низшей учености, узнав о дао, подвергает его насмешке. Если оно не подвергалось бы насмешке, не являлось бы дао. Поэтому существуют поговорки: „Кто узнает дао, похож на темного”, „Кто проникает в дао, похож на отступающего”, „Кто на высоте дао, похож на заблуждающегося”, „Человек высшей добродетели похож на простого”, „Великий просвещенный похож на презираемого”, „Безграничная добродетельность похожа на ее недостаток”, „Распространение добродетельности похоже на ее расхищение”, „Истинная правда похожа на ее отсутствие”.
    Великий квадрат не имеет углов; большой сосуд долго изготовляется; сильный звук нельзя услышать; великий образ не имеет формы.
    Дао скрыто [от нас] и не имеет имени. Но только оно способно помочь [всем существам] и привести их к совершенству».[28]
    На самом деле, существуют все основания полагать, что эта редакция является еще более ранней, чем о том говорит легенда. Между тем, даже если это произведение действительно содержит отрывки, датирующиеся не ранее чем серединой III в. до н. э., в которых понятия инь и ян уже имели рациональные определения, «Дао дэ цзин» все равно является собранием религиозных концепций, таких же древних, как сама китайская цивилизация.
    Совсем иначе дело обстояло с прекрасными текстами Чжуан-цзы (369–286 до н. э.), составление которых свидетельствует о значительном развитии философской мысли. Уже через два века после смерти двух личностей-эталонов, Конфуция и Лао-цзы, китайское мышление создало свои структуры классификации. Количество философских школ резко увеличилось.
    Чжуан-цзы родился в царстве Сунн, к юго-востоку от Великой Китайской равнины. Некоторое время он занимал незначительную чиновничью должность, однако предпочел провести большую часть своей жизни вдали от волнений того времени. Он презирал принуждение, которое казалось ему греховным по отношению к гуманности и мирозданию в целом: «Ян Цзыцзюй пришел к Лао Даню и сказал: „Предположим, в мире появится человек чуткий, деятельный, знающий, наделенный ясным умом и не ведающий усталости в деле постижения Пути. Можно ли сравнить такого с просвещенными царями белых времен?”
    — Для истинно мудрого все это — оковы и путы царской службы, они изнуряют наше тело и понапрасну волнуют наше сердце, — ответил Лао Дань. — К тому же красивый узор на шкуре тигра и леопарда привлекает охотника, а самую ловкую обезьяну и самого усердного пса первыми сажают на поводок. Разве можно сравнить такого человека с просвещенными царями?
    — Могу ли я узнать, как управляет просвещенный царь? — спросил Ян Цзыцзюй.
    Лао Дань ответил: „Когда правит просвещенный царь, его деяния распространяются на весь мир, но как бы не от него исходят, его власть передается всем вещам, но люди не ищут в ней опоры. Он правит во славе, но никто не воздает ему хвалу, и каждому он дает жить в свое удовольствие. Он укореняется в Безмерном и пребывает в Отсутствующем».[29]
    Понятие «Отсутствующего» или «ничто» у даоистов и его следствие, знаменитый призыв к недеянию (у-вэй), не должны расцениваться как простой способ оправдать свою леность. Напротив, этот принцип являлся источником непрерывного труда по адаптации к глубинным течениям мира. Он был гарантией свободы и расцвета индивидуальности. Даже смерть с этой точки зрения становилась дополнением жизни, необходимым изменением бытия, одним из космических превращений: «У Чжуан-цзы умерла жена, и Хуэй-цзы пришел ее оплакивать. Чжуан-цзы сидел на корточках и распевал песню, ударяя в таз. Хуэй-цзы сказал: „Не оплакивать покойную, которая прожила с тобой до старости и вырастила твоих детей, — это чересчур. Но распевать песни, ударяя в таз, — просто никуда не годится!”
    — Ты не прав, — ответил Чжуан-цзы. — Когда она умерла, мог ли я поначалу не опечалиться? Скорбя, я стал думать о том, чем она была вначале, когда еще не родилась. И не только не родилась, но еще не была телом. И не только не была телом, но не была даже дыханием. Я понял, что она была рассеяна в пустоте безбрежного Хаоса. Хаос превратился — и она стала Дыханием. Дыхание превратилось — и стало Телом. Тело превратилось — и она родилась. Теперь настало новое превращение — и она умерла. Все это сменяло друг друга, как чередуются четыре времени года. Человек же схоронен в бездне превращений, словно в покоях огромного дома. Плакать и причитать над ним — значит не понимать судьбы. Вот почему я перестал плакать».[30]
    Охватывая всю жизнь в целом, отбрасывая аргументы обычного ума, источника пристрастий, а значит, и всех бед, мудрец успокаивается благодаря своей мечте осознать все творение целиком. Из этого же исходят шаманы в своих «путешествиях», во время которых человек переносится к границам мироздания: «Совершенный человек живет духовным! Даже если загорятся великие болота, он не почувствует жары. Даже если замерзнут великие реки, ему не будет холодно. Даже если молнии расколют великие горы, а ураганы поднимут на море волны до самого неба, он не поддастся страху. Такой человек странствует с облаками и туманами, ездит верхом на солнце и луне и уносится в своих скитаниях за пределы четырех морей. Ни жизнь, ни смерть ничего в нем не меняют».[31]
    Так выглядит философское учение Чжуан-цзы. Оно написано прекрасным языком и состоит из непрерывного ряда сравнений, аналогий и аллегорий, тем более смелых, поскольку образованные люди никогда не пренебрегали использованием парадоксов, так как при удобном случае их использование казалось эффективным.
    Существует традиция, которая слабо подтверждается фактами, но зато кажется очень правдоподобной, она связывает Чжуан-цзы с целой группой философов-диалектиков, таких как Хуэй Ши (380–300 до н. э.) и Гунсунь Лун (320–250 до н. э.). Чжуан-цзы сожалел о том, что они чересчур озабочены мирской славой: «Из числа любителей рассуждать Хуань Туань и Гунсунь Лун внушали людям изощренные мысли и изменяли их представления. Они умели победить людей на словах, но не могли покорить их сердца — в этом заключалась их ограниченность. Хуэй Ши день за днем упражнялся в спорах, но прослыл выдающимся человеком только среди любителей спорить — вот и все, чего он добился. Однако же сам он считал свои рассуждения непревзойденными в целом мире…Он принимал за истину все, что противоречило людским мнениям, и хотел приобрести славу непобедимого спорщика…Хуэй Ши рассуждал обо всем подряд, а в итоге лишь приобрел известность умелого спорщика. Как жаль, что Хуэй Ши впустую растратил свой талант и гнался за соблазнами света, не умея сдержать себя. Он презрел свой голос ради пустого эха и свою тень ценил больше собственного тела. Как это прискорбно!»[32]
«Школа имен» («мин цзя»)
    Основной проблемой, с которой сталкивались все мыслители плодотворной для них эпохи Борющихся Царств, независимо от того, были ли они конфуцианцами или даоистами, была проблема языка. Вопрос о языке всегда оставался одним из самых сложных в китайской истории. Язык действительно был очень неудобным, иногда представителям разных поколений, профессий и социальных групп было трудно понимать друг друга, а слова могли менять свой смысл. Китайские философы посвящали много времени попытке выразить самые разные понятия посредством сходных слов. Если европейцы могли прибегнуть к использованию греческих или латинских корней, а японцы обращались к бесчисленным китайским терминам, точно определяя их значение, благодаря произношению и тому, в какую эпоху было заимствовано это слово, то Китай, прародитель цивилизаций Дальнего Востока, был лишен подобных средств. Именно этим объясняется существование бесчисленного количества комментариев и постоянная путаница, которая затрудняет понимание многих философских школ. Отсутствие различий между единственным и множественным числом, невозможность точно понять, в каком времени употреблен глагол, отсутствие пунктуации в текстах приводит к тому, что невозможно определить индивидуальные формы слова. Все это способствует двусмысленности языка, в котором понимание значения произнесенной фразы базируется на том, в какой тональности она произнесена, несмотря на то что в большинстве случаев она еще и упрощалась, для того чтобы ее легче было прочесть.
    Проблема выражения своих мыслей и общения была поставлена с особой остротой философами IV–III вв. до н. э., когда они заметили, что используют термины, такие же древние, как и сама китайская цивилизация, причем за прошедшие столетия эти понятия обрели множество смыслов, часто противоречащих друг другу.
    Диалектическое использование парадоксов было средством, которое позволило постоянно сомневаться во всем, анализировать идеи, которые содержало слово именно как слово: вот почему традиция называет эту группу философов «школой имен» («мин цзя»). Впрочем, более точным переводом этого названия будет «семантическая школа».
    Стремясь установить точное значение каждого понятия, философы «мин цзя» были единственными, кто затронул основы этой проблемы. Все остальные стремились присвоить словам разные значения.
    Если бы диалектики были бы немного более мудрыми, если бы они чуть меньше увлекались играми красноречия, к которым, впрочем, китайский язык приспособлен меньше, чем к составлению письменных текстов, все интеллектуальное будущее могло поменяться. Если бы развитие теоретических основ логики было подкреплено значительным материальным развитием Китая той эпохи, то, без сомнения, эта страна намного раньше Европы направила бы развитие мира по пути технологической эволюции.

Глава третья
ПЕРВЫЙ ИМПЕРАТОР И ДИНАСТИЯ ХАНЬ

    На протяжении III в. до н. э. экономическое положение разных районов Китая, несмотря на то что их ресурсная база была весьма различной, начало выравниваться. Возможно, это было вызвано распространением железа. В целом каждый из регионов наконец преодолел то случайное отставание, которое отделяло его от более развитых соседей. Население увеличивалось, порождая трудную проблему четкого определения приграничных зон. Властям приходилось предвидеть существование населения и вне границ небольших сельских общин, и вне границ городов. Развитие цивилизации все больше и больше зависело от территории всей страны. В повседневной жизни экономический подъем объяснялся двумя факторами: тем, что новые вещи и идеи распространялись повсеместно, и тем, что люди видели, как меняется мир вокруг них.
    Если говорить о верхушке социальной лестницы, то культы древних великих семей, от которых произошли правящие кланы, давно устарели, и культы гегемонов также находились в упадке. Начались изменения, которые казались необратимыми.
    В народе эти перемены, напротив, казались более заметными и нарушающими естественный ход вещей. Торговцы становились все более влиятельными, причем их значение постоянно росло; даже внутри крестьянских общин началось социальное расслоение: мелкие земледельцы постоянно беднели, рядом с ними появлялись богатые землевладельцы. Мелкие земельные собственники не обладали железными орудиями труда и были вынуждены, влезая в долги, брать их взаймы у своих богатых соседей. В качестве оплаты они вынуждены были отдавать часть своего урожая, а постепенно и свою землю. Существовавшая до этого идея о том, что вся земля принадлежит государству, рухнула.
    Впрочем, благодаря постоянной угрозе варварской опасности всегда сохранялось ощущение, что более чем очевидное процветание Великой равнины остается лишь игрой случая. Северные государства Цинь, Чжао и Янь с трудом сдерживали давление прототюркских племен сюнну, численность которых все время увеличивалась. Эти племена проживали на территории современной Монголии. Защищенные относительно низким, но хаотичным рельефом, сюнну совершали набеги на богатые китайские деревни, а затем исчезали, прячась в запутанной системе холмов. Именно тогда оседлое население осознало потребность в защите общей цивилизации, которой угрожал хищный безжалостный враг.
    Природные бедствия неотступно преследовали Китай. Философы и ученые искали любые возможности, позволяющие предотвратить вред, который в этих условиях наносила стране раздробленность. В то время как война и торговля благоприятствовали развитию государств Древнего Китая, эти катаклизмы наносили ущерб всему континенту. Так родилась идея о том, что изолированное, полагающееся только на свои силы государство никогда не сможет изменить течение таких мощных рек, как Хуанхэ и Янцзы.
    Именно в таком психологическом климате, когда постоянно ощущалась угроза цивилизации как таковой, царство Цинь, богатое металлом и зерном, могло стать вестником судьбы. Благодаря тонкой игре на союзах «по долготе» или «по широте», т. е. объединяя страны, располагающиеся на оси север — юг или запад — восток, а также используя свою военную мощь, это царство стало наследником «Мандата Неба», который не сохранили павшие династии древних правителей.
    Его молодому правителю Ин Чжэну (259?—210 до н. э.) удалось воплотить в жизнь свою мечту — распространить власть принадлежащего ему царства на весь китайский континент. Недаром даже на далеком Западе именно название Цинь (европейский термин Chine или China) стало обозначать мир китайской цивилизации.

Цинь Шихуанди и приход к власти династии Хань

    Создатель Китайской империи со временем превратился в легендарного персонажа, в существо, которое несет в себе одновременно и ростки будущего, и то, что могло погубить их. На протяжении веков правители не прекращали соотносить себя с образом Первого императора, находя в нем одновременно то лучшее и то худшее, что было в них самих.
    Когда в 221 г. до н. э. молодой правитель царства Цинь принял имя Шихуанди, «первый император»; создав этот неологизм, он поднял важную проблему о философской сущности власти.
    Стоит помнить о том, что Ин Чжэн по своему происхождению был всего лишь ваном царства Цинь. Следовательно, он носил титул, который другие считали наделенным большей законностью, чем титул главы государства, которым когда-то обладал правитель Чжоу. После того как династия Чжоу потеряла свое политическое и религиозное значение, число носителей этого титула умножилось, поскольку его начали принимать гегемоны. Теперь же объединение княжеств, которые были устроены по единой модели, и появление единого верховного правителя вновь вывело на первый план проблему поддержания главой государства космического порядка, представление о котором было утрачено. Основываясь на древний мифологии, согласно которой когда-то миром правили пять «высших правителей» (хуан) и три «государя» (ди), мудрецы составили из этих понятий новый титул — хуанди. Мы обычно переводим его как «император», однако его более точным эквивалентом, по нашему мнению, является титул «Цезарь Август» у римлян. В какой-то мере использование в обращении именно титула хуанди выражало вездесущность и могущество правителя, хозяина всего цивилизованного мира.
    Именно с того времени ради заботы о сохранении мирового равновесия, а границы цивилизованного мира совпадали с границами pax sinica,[33] были точно определены имперские ритуалы и названия, которыми они обозначались. И те и другие были объявлены запретными, и тайна стала основным принципом управления, чтобы правитель, свободный от любого человеческого влияния, мог полностью отдать себя следованию Пути. Исполняя, как и правители древности, двойственные функции религиозного и светского лидера, правитель находился в одиночестве на верхушке социальной пирамиды, с которой его больше ничто не связывало. Так оригинально Китай воплотил свою идею о божественном праве на власть.
    Лишенные своего изначального магического ореола и облаченные в одежды хранителей закона, образы правителей прошлого вновь вышли на первый план. Но если раньше, в период Чжоу, их авторитет использовался для обеспечения существования общин, которые они объединяли и ассимилировали, то теперь их использовали с другими целями: избавиться от конкурентов, запретить возможность существования нескольких государств.
    Император, как и его современники, верил в то, что пять простых элементов — вода, дерево, земля, огонь и металл — в своем сочетании порождают все сущее. Вокруг этих концепций, таких же древних, как и сама китайская цивилизация, развилась целая философская система, создание которой приписывают философу из царства Ци — Цзоу Яню (320–270 до н. э.). Император воспользовался этой системой, он отождествил свою династию со знаком воды, поскольку контроль над системами ирригации был задачей всех правителей начиная с самых ранних периодов. В соответствии с традиционным представлением о космических связях между понятиями, со знаком воды также были связаны зима, черный цвет и число шесть. В связи с этим знамена и одежды императора стали черными, для обозначения огромной массы крестьян использовалось слово «черноголовые». Шесть стало сакральным числом, например важным символом было наличие шестого пальца на ноге. Число спиц в колесе и количество лошадей, запряженных в колесницу, тоже всегда было равно шести. Также нужно отметить, что символ воды соответствовал понятию инь, т. е. женского начала, которое, в свою очередь, ассоциировалось с темнотой и севером. Холодная строгость закона стала основным принципом управления страной.
    Из значительных личностей этой переходной эпохи, без сомнения, следует отметить Ли Сы, который стал первым министром империи в 214 г., а умер в 208 г. до н. э. Ли Сы происходил из царства Чу, но так как он был преданным слугой Лю Бувэя, то внес огромный вклад в развитие победы своей новой родины Цинь. Именно он добился полной и обязательной отмены не только местных феодальных иерархий, но и упразднения всех привилегий, которые у них существовали. Он провел разоружение всех подданных империи, которые с этих пор находились под полным контролем центрального правительства. Впрочем, подобные меры, примененные к столь обширной территории, рисковали остаться лишь мертвыми буквами. Однако создается впечатление, что ему удалось добиться требуемого эффекта. Так Сыма Цянь сообщает, что, когда народ восстал, чтобы положить конец тирании династии Цинь, ему приходилось срубать и затачивать ветки деревьев для того, чтобы сделать себе оружие. Все древнее вооружение необходимо было отнести императору, который приказал переплавить его и отлить двенадцать антропоморфных статуй.
    Отказавшись от кодексов былых времен, основывавшихся на местном обычном праве, судьи использовали единую систему законов, которая действовала в любом уголке империи. Поднебесная была разделена на 36 (шесть раз по шесть) провинций (цзюнь). Они, в свою очередь, делились на префектуры (сянь), округа (сян), кантоны (дин) и деревни (ли). Таким образом, на всю Поднебесную была распространена уже опробованная административная система, которую в царстве Цинь использовали с 350 г. до н. э. В действительности, правители Цинь заимствовали ее в царстве Чу, так как менее жесткая, по сравнению с Севером, структура семьи благоприятствовала относительно раннему формированию развитой административной системы.
    Первый министр (сян-сян) и командующий войсками (тай-вэй) подчинялись лично императору, возглавляя соответственно гражданское управление и военное командование. Они командовали огромной массой чиновников, которые входили в иерархию, распространявшуюся на всю территорию империи. Наделенные двойным знаком — символом власти императора, которую они представляли, государственные служащие заботились о высокой производительности труда крестьян и ремесленников. Усердие чиновников, а особенно продуктивность труда, строго контролировалось: писцы императорской канцелярии получали право на отдых только после того, как исписывали около тридцати килограммов, в наших единицах измерения, деревянных или бамбуковых табличек, которые позднее изготовлялись из более удобных и легких материалов, например из шелка.
    Такое стремление к производительности принесло свои плоды. Император служил в этом примером, привлекая на свою службу мудрецов и инженеров, которые приходили из самых разных регионов Китая. Например, знаменитый инженер-гидравлик Чжэн Гуо, родившийся в царстве Хань, участвовал в проведении важных работ в Шэньси.
    Первое административное деление империи
    Символом перемен, как материальных — в торговле, так и духовных — в философии, в свою очередь, стало введение единых стандартов. Правительство ввело единую систему мер и весов, создало общую денежную систему. В эпоху Борющихся Царств хождение имели живописные бронзовые деньги, причем формы их в разных царствах очень сильно разнились. Это могли быть ножи, лопаты и кругляшки, получившие название «нос муравья». Император запретил хождение этих денег, введя вместо них общие для всей Поднебесной монеты. Они были круглой, как Небо, формы, с квадратным, как Земля, отверстием посередине. Назывались эти монеты сапек, их форма осталась неизменной до сих пор. Самые простые монеты делались из железа, двойную стоимость имели монеты из бронзы. Для переноски деньги нанизывались на нить — знаменитые «связки».
    Письменность, которой император отводил лишь утилитарное значение, также была приведена законами в единую систему и стандартизирована. Действительно, вплоть до этого времени каждое государство, используя общие идеограммы, очень сильно меняло их начертание в соответствии с частными эстетическими предпочтениями или с местными обычаями. Так, мы можем любоваться красотой «знаков-птиц» (няочжуань), которые часто находят на юге, на территории царств Чу и Юэ, и на севере, в царствах Цзинь и Янь. Речь идет о знаках, тонкие и стилизованные линии которых напоминали следы лапок и клювов, оставленных бегущей птицей. Однако с правления хуанди стало обязательным, чтобы все императорские указы и административные документы были написаны однообразно и понятно. Именно поэтому император в 219 г. до н. э. создал в Ланъе, в провинции Шаньдун, специальные стелы, надписи на которых были эталоном национальной письменности. В эту эпоху китайский язык, соответствующий нормам Первого императора, приобрел новую ценность как образец и посредник в общении между подданными всей империи, он впервые возвысился над местными диалектами.
    Эти колоссальные усилия могли бы остаться напрасными, если бы не были улучшены коммуникации Поднебесной. Император начал строительство гигантской системы дорог, которые должны были пройти от столицы во все районы страны. Сегодня археологи открывают ее следы там, где она проходила. Большая имперская дорога востока пересекала морские регионы, дорога юга следовала вдоль течения Голубой реки, дорога севера доходила до пограничных областей империи, туда, где кочевали варвары. Дороги прочно покоились на земляных насыпях, по ним проезжали повозки высоких чиновников и торговцев, военные конвои, которые могли принадлежать и внутренним войскам, и направляться в очередной завоевательный поход. Дорожная сеть Первого императора неизбежно вызывает в памяти римские дороги, которые в эту же эпоху прокладывались по контролируемым территориям.
    Нужно отметить, что установившийся мир, унификация системы мер и весов, все эти перемены, столь благоприятные для торговли, отнюдь не привели к созданию буржуазного класса торговцев. Легисты относились к торговцам с большой подозрительностью, обвиняя их в присвоении тех благ, которые должны принадлежать государству. С другой стороны, конфуцианцы тоже относились с презрением к людям, стремящимся к прибыли, но не обладающим мышлением труженика. Таким образом, торговцы подвергались резкой критике всеми философскими школами, возможно, именно потому, что они держали в своих руках все нити экономической жизни страны. Вплоть до XX в., несмотря на все свое богатство, этот слой оставался в самом низу социальной лестницы. Насмешки первого из императоров над торговцами так никогда и не были забыты.
    Конфликты не меньшей степени важности существовали между интеллектуалами и правительством. Каждый из философов сохранил с предыдущих эпох привычку высказывать вслух свое мнение. Ли Сы плохо переносил критику, которую его реформы не замедлили вызвать. Его раздражение вылилось в драконовские меры, продиктованные яростью: «В прошлом Поднебесная пребывала в раздробленности и смутах, никто не мог ее объединить, и поэтому имелись разные чжухоу. Все на словах восхваляли старое, чтобы нанести ущерб современному, приукрашивали [прошлое] пустыми словесами, чтобы привести в беспорядок реальность. Люди нахваливали свои собственные идеи, чтобы тем самым отрицать установленное сверху. Ныне вы, Ваше величество, объединили Поднебесную, отделили белое от черного и установили одно почитаемое людьми учение. Однако частные школы, поддерживая друг друга, отрицают законы и установления; каждый раз, услышав об издании указа, тут же начинают обсуждать его, исходя из своих собственных идей. В душе они его отрицают и занимаются пересудами в переулках. Они делают себе имя, понося начальство, считают заслугой использование других учений. Собирая вокруг себя толпы людей, они сеют клевету. Если подобное не запретить, то наверху ослабнет положение правителя, а внизу будут образованы группировки.
    Самое лучшее запретить это. Я предлагаю сжечь все книги, хранящиеся в императорских архивах, кроме „Записок о Цинь”. Я предлагаю изъять тексты „Ши цзина”, „Шу цзина”, книги ста школ и сжечь их без разбора. Надо казнить любого, кто осмелиться говорить о „Ши цзине” и „Шу цзине”, а их тела помещать на торговых площадях. Надо казнить любого вместе со всей семьей, кто будет критиковать настоящее, ссылаясь на прошлое. Надо наказывать таким же образом любого чиновника, который пренебрежет подобным случаем в своем ведомстве. Надо приказать подвергнуть клеймению и отправить на принудительные работы по постройке крепостных стен тех, кто в течение тридцати дней не сдаст всего этого. Не подлежат изъятию только книги по медицине, лекарства, по гаданию на черепашьем панцире и тысячелистнике, по земледелию и разведению деревьев. Тот же, кто пожелает учиться, пусть берет в наставники чиновников».[34]
    Таким образом, образованные люди больше не могли возвыситься над другими сословиями, извлекая пользу из своих знаний. Так же, как были снесены стены древних княжеств, уничтожены феодальные привилегии и иерархия, переселены целые общины недовольных крестьян, должны были исчезнуть и образованные люди со всеми своими знаниями. В глазах императора, который в этом следовал легистам, не должно было быть никаких исключений из общего правила единообразия и покорности.
    Очень трудно оценить a posteriori ту реальную цену, считая и людей, и уничтоженные богатства, которая была заплачена за подобное решение. Без сомнения, общая численность реальных потерь была намного меньшей, чем те данные, на которых позже настаивали в своих работах историки, сторонники конфуцианства. Однако этот выразительный вызов, который император бросил своим противникам, прежде всего стремясь к достижению психологического, а не материального эффекта, вызвал к нему ненависть и стойкое презрение последующих поколений, которые видели в нем скандальную и смешную карикатуру на образ идеального правителя. Впрочем, идея единства на всем протяжении истории Китая торжествовала над многочисленными центробежными тенденциями.
* * *
    Идея единства основывалась на величественном восстановлении древних сельскохозяйственных культов: реставрация их значения влекла за собой оправдание всех авторитарных мер, которые, как мы считаем, были всего лишь плодом административной мудрости правительства. Первый император хорошо позаботился о том, чтобы жертвы приносились не только Небу и Земле, но и величественным горам, и могущественным рекам, а если обобщить, то всем божествам, которые почитались в прошлом. Горы и реки, у которых совершались ритуалы, выбирались очень внимательно. Правитель приказал построить сотню храмов, посвященных солнцу, луне, звездам, каждой из известных планет, божествам дорог и полей, владыке ветра, хозяину дождей, четырем морям, которые окружали мир. В каждом из этих храмов со строгой периодичностью проводились службы.
    Значение космических культов в эту эпоху позволяет точно определить глубинные основы легизма. На первый взгляд, если обратить внимание на термин «закон» (фа) в названии и на строгость уголовных постановлений, легизм кажется юридической школой, однако, на самом деле, под видом исповедования принципа «недеяния» он базировался на уважении к древним пантеонам.
* * *
    Герой и основатель новой эпохи Цинь Шихуанди стремился великолепием свиты и двора показать блеск своей славы. В Сяньяне, на северном берегу Вэйхэ, он построил пышную резиденцию, которая, отражаясь в реке, как будто удваивалась магией воды. Знать, придворные дамы, шуты и певички толпились в этих огромных дворцах. Правитель входил в свою резиденцию, используя собственную дорогу, построенную по его замыслу и окаймленную высокими земляными насыпями, чтобы никто не мог видеть, как идет Сын Неба.
    Когда в 212 г. до н. э. строений, расположенных на северном берегу реки, стало мало для императорского двора, их начали строить и на южном берегу. Там, посреди парка Шаньлин-юань, раскинулись роскошные дворцы, точно повторяющие резиденции каждого из древних гегемонов. Самым красивым из них был императорский дворец А-фан, длина которого с востока на запад составляла 700 м, а ширина с севера на юг — около 120 м. В нем могли спокойно жить, не стесняя друг друга, 10 тыс. человек. Его крыши поднимались на головокружительную высоту. В гигантском зале первого этажа в торжественных случаях возвышалось знамя высотой около 18 м. Парк, который окружал галерею дворца, южной частью выходил к окрестным горам.
    Последнее пристанище императора также было создано в соответствии с его амбициями и делами. Его громадная гробница и сегодня существует в Линтуне, в провинции Шэньси, к востоку от Сиани. Квадратный курган, сторона которого равна примерно 500 м, окружен двумя прямоугольными поясами укреплений. Длина одного из них достигает двух километров. Кроме тайных разграблений могил, которые когда-то имели место, здесь не проводились никакие раскопки, поэтому до последнего времени невозможно было определить точные параметры захоронения. Находка нескольких обожженных кусочков земли (терракота), которые совершенно точно были частью погребальной ограды, позволяет определить уровень развития мышления и ремесла этого общества, находящегося в процессе коренных перемен. Еще большую роль сыграли найденные в 1974 г. знаменитые терракотовые воины, в натуральную величину и с настоящим оружием. К ним нужно добавить найденные в 1981 г. две бронзовые колесницы, инкрустированные золотом и серебром (уменьшенные модели тех, которые использовал император). Все это позволило по-новому оценить роскошь могилы Первого императора. В свете этих чудесных находок записи Сыма Цяня, казавшиеся столь неправдоподобными, вдруг оказались истиной. Он сообщает, что внутри могилы, под землей, было скрыто целое государство, созданное по образу царства живых. Все это соответствовало погребальной традиции, существовавшей в Китае на протяжении тысячелетий. Здесь были даже солнце, луна и звезды, которые были просто нарисованы на вращающемся подобии небесного свода. На земле, покрытой бронзовыми плитками, реки и ручейки из ртути рисовали плетеные узоры, впадая во внутреннее море. Здесь постоянно горели лампы, заправленные специальным маслом. Растения, вырезанные из нефрита, золотые и серебряные животные, дворцы, чиновники, глиняные слуги дополняют эту удивительную копию, созданную в подземном мире. Ее, как и египетские пирамиды, удалось сохранить благодаря непрерывному ряду ловушек, автоматически бросавших камни и стрелы в тех, кто отваживался прийти сюда. На самом деле, опыт показывает, что расхитители гробниц использовали специальные уловки, рыли подкопы и колодцы, для того чтобы избежать этих опасностей.
    Император не замедлил присоединиться к этому подземному фантастическому миру. В 210 г. до н. э. во время путешествия он тяжело заболел и умер. Любопытные события, последовавшие за его смертью, показали, что на протяжении десяти лет тайная власть была сосредоточена в руках нескольких людей. Ли Сы, с помощью могущественного евнуха Чжао Гао, попытался скрыть смерть императора. Этот альянс мог некоторое время осуществлять правление от его имени. Однако авантюра закончилась одной из грязных дворцовых драм, которые так часто пятнали историю императорского Китая.
    Когда уловка была раскрыта, Чжао Гао удалось казнить Ли Сы вместе со всей его семьей. Молодой сын Цинь Шихуанди оказался всего лишь игрушкой в руках одной из дворцовых группировок, которая довела его до самоубийства. Чжао Гао также заплатил жизнью за свои интриги и преступления.
    В стране снова начались войны и волнения. Народ все меньше терпел строгие законы режима, который ставил норму выше человека, а безопасность и обустройство огромной территории считал более важным, чем непосредственное существование ее обитателей: «Когда мир был, наконец, объединен под властью Цинь, Первый император начал вести внутри страны гигантские общественные работы, а на границах попытался отгородиться от варваров. Он собирал налоги, которые составляли больше половины дохода, и отправил охранять границы половину населения каждой из деревень. Несмотря на свое трудолюбие, крестьяне не могли вырастить достаточно зерна, чтобы прокормиться. Хотя крестьяне пряли и ткали, они не могли обеспечить себя одеждой. Император исчерпал ресурсы Поднебесной, чтобы обеспечить свое правительство, и часто им еще не хватало этого для исполнения своих желаний. Вся земля между морями пришла в опустошение, крестьяне были в таком гневе, что либо бежали, либо восставали».
    Именно в это время появился Сян Юй (232–202 до н. э.), житель благородного царства Чу, образец военного героя, трагическая фигура которого на протяжении последующих веков приобрела символическое значение.
* * *
    Образу Первого императора, которого так хулили и боялись, противостоят личности двух великих мятежников, Сян Юя и Лю Бана. История, при поддержке литературы, превратила их в два архетипа: мужественный, но непоследовательный солдат и бунтовщик с добрым сердцем, находящийся вне закона защитник бедных, настоящий хранитель «Мандата Неба», в то время когда носящий титул правителя предавался заблуждениям тирании или распутству.
    Как сообщает легенда, Сян Юй, прекрасно разбирающийся во всех тонкостях стратегии, был очень крупного размера и таким сильным, что мог в одиночку поднять тяжелый бронзовый котел. Когда страны юга, находящиеся далеко от центральной власти, хранители самобытной культуры, которую они не теряли никогда, восстали против тирании императора, Сян Юй служил у их предводителя, своего дяди Сян Ляна. Он талантливо руководил восставшими, вплоть до самого уничтожения войск Цинь. В 207 г. до н. э. он разграбил столицу и осквернил могилу Первого императора. Эти надругательства принесли ему робкое обожание толпы, которая считала, что это указывает на него как на основателя новой династии. Друзья уговаривали его взять власть над огромными владениями Первого императора. Однако он отказался, считая, что «стать богатым и знаменитым, но не переделать себя, то же самое, что надеть вышитую одежду, чтобы идти ночью». Советчик дерзнул ответить: «Теперь я понимаю, почему люди говорят, что жители Чу — это всего лишь обезьяны, которые носят головные уборы». Это кончилось для советчика плохо, Сян Юй приказал сварить его живьем для того, чтобы отучить его и ему подобных от непозволительной дерзости.
    Сян Юя начали все опасаться, и хотя он богато наградил своих товарищей по оружию, раздав земли и знатные титулы, все же, как и все великие завоеватели, он стал жертвой предательства. Его совершил Лю Бан, которого Сян Юй сделал князем Ханя. Лю Бану удалось настроить против своего лидера его вчерашних друзей. После нескольких героических сражений военная удача покинула Сян Юя. Будучи весьма незаурядной личностью, он перерезал себе горло на глазах у вражеского полководца, которому сказал перед смертью следующие слова: «Я знаю, что Хань назначил цену за мою голову в тысячу золотых монет и селения с десятью тысячами дворов. Я окажу вам эту милость».
    Этой могущественной, но жестокой и тиранической личности героя Сыма Цянь противопоставляет его добродетельного победителя Лю Бана, — весьма сомнительная добродетель, основывающаяся на предательстве собственного благодетеля. Однако во все последующие века в Лю Бане (202–195 до н. э.) видели или желали видеть только человека, который восстановил империю и вернул Китаю его величие. После победы, которую больше никто не осмеливался оспаривать, Лю Бан стал основателем новой династии — Хань, названной так в честь того маленького государства, которое обеспечило его триумф. Церемония восшествия на престол была проведена в феврале 202 г. до н. э. в западной части провинции Шаньдун, к северу от реки Хань. Так, императором стал мятежник, когдато бывший хозяином трактира, о котором говорили, что в молодости он не чурался ни выпивки, ни женщин, и который, когда стал старостой деревни, принял сторону угнетенных, восстав против тирании династии Цинь.
    Получив «Мандат Неба», он основал столицу на западе Китая, в Чанъяни, около современного города Сианьфу. Как и первый император, Лю Бан, без сомнения, опасался грозных замыслов сверхъестественных сил. Ему казалось, что жрецы, находящиеся на службе у государства, не обладают достаточным могуществом, для того чтобы укрепить положение династии. Сыма Цянь сообщает, что новый император созвал всех колдунов, всех женщин-шаманов, магические знания которых позволяли общаться с богами: «Шаманы из провинции Лян почитали Небо и Землю, Небесный Алтарь и Небесную Воду, Дом и Залы. Шаманы из провинции Цинь почитали Пять Императоров, Повелителя Востока, Хозяина Туч, Судью Судьбы, Алтарь Шаманов, Предков Шаманов и того, кто приносит огонь. Кроме того, они почитали Повелителя Алтаря, Защитника Шаманов, Заточенную Семью. Шаманы Цин почитали божеств Нижнего Мира, Предка Шаманов, Судью Судьбы и Дарующего Крупу. Другие шаманы, которые были специально приглашены для проведения обрядов, почитали Девять Небес…Все жертвоприношения совершались в предназначенные для них сезоны и месяцы».
    Таким образом, каждый регион империи способствовал достижению равновесия мира. Это равновесие было тем более необходимо, когда на границах Поднебесной кочевники становились все более опасными.

Варвары: отторжение или ассимиляция

    Безусловно, политика Первого императора, породившая множество потрясений, окончательно направила развитие Китая по новому пути. Однако Цинь Шихуанди не хватило времени для того, чтобы решить действительно важные проблемы, самой насущной из которых являлась проблема варваров.
    Впрочем, он предпринял весьма зрелищные меры, приказав достроить и объединить отдельные участки крепостных стен, которые начали создавать в царствах Янь, Чжао и в самом царстве Цинь, чтобы отгородиться от степи и обеспечить собственную защиту. Именно так появилась знаменитая Великая Китайская стена (ваньли чанчэн), ломаная линия которой почти точно повторяла близлежащие горные цепи. Стена, которая длинной лентой тянулась по огромным пространствам с очень сложным рельефом, выступала, причем довольно эффективно, в роли своеобразной плотины. Но подобное решение не затрагивало корня проблемы варваров, защищая только от ее последствий. Польза, которую приносила эта стена, была оплачена страданиями. Представители низших сословий, насильно пригнанные работники и различные преступники были в массовом порядке отправлены к границам страны. Большинство их умерли во время строительства, некоторые были замурованы в стену. Их принесли в жертву, чтобы, согласно древним верованиям, передать стене их жизненную силу. На протяжении веков хранилась память о страданиях первых строителей и копилась усталость, вызванная тем, что стене требовался постоянный ремонт:
Как велика стена!
Она протянулась на три тысячи ли.
На многочисленные границы пришли молодые и выносливые люди.
Как много вдов осталось по домам.
Не нужно больше растить сыновей, а только дочерей кормить.
Ты видишь там, у подножья Стены, все копятся трупы и кости мертвецов.

    Работы по строительству стены, которые проводила власть, продвигались достаточно быстро. Уже в 214 г. н. э. Великая стена простиралась от Ляодуна, на востоке, до Линьтао в провинции Ганьсу, на западе, при этом она находилась несколько севернее, чем сегодня. Ее обслуживала сеть военных дорог, а регионы рядом со стеной населяли гарнизоны солдатземледельцев, поскольку население этих районов в ужасе бежало.
    Примерно в эту эпоху сюнну, победив другие, менее сильные варварские племена, создали и возглавили конфедерацию, которая стала страшной угрозой для Китая. После нескольких лет существования и целой серии более или менее быстрых захватов соседних земледельческих сообществ, которые в итоге встали на их сторону, сюнну неожиданно показали себя весьма организованной и опасной силой. Глава этой конфедерации, шаньюй, вознесенный на вершины власти по единственному критерию — обладание качествами делового человека, возглавлял пирамиду из 24 военных или гражданских правителей, разделенных на две иерархии. Только представители трех кланов, из которых состояла аристократия сюнну, могли занимать эти высокие должности, со временем ставшие наследственными. Влияние соседнего Китая проявлялось в системе общественного устройства, которое соответствовало космогоническим принципам, характерным для Поднебесной. Резиденция шаньюя располагалась в северных регионах, а сам он сидел, повернувшись лицом к югу. Иерархию левой руки, относительно правителя, занимал восточный округ, состоящий из покоренных стран, иерархию правой руки — западный округ.
    На рассвете щаньюй почитал солнце, а на закате — поклонялся луне. Сюнну очень внимательно следили за движением планет, от положения которых зависело принятие самых важных решений. В первый месяц года все высшие чиновники приезжали ко двору, чтобы там совершить жертвоприношения. В пятом месяце они собирались в Лунчэне, для того чтобы почтить предков, божеств, Небо и Землю. Осенью, когда лошади были откормлены, все население собиралось в лесу Дай, где проводился учет всех людей и животных. Когда правитель умирал, его министры и наложницы должны были последовать за ним. Их тела клали посреди могилы вместе с предметами из золота и серебра, мехами, одеждами, просто погребая их в отдельных ямах, поскольку у сюнну еще не было обычая ставить надгробные знаки.
    Правосудие сюнну было быстрым и эффективным: ни один обвиняемый не ждал приговора больше десяти дней. Наказание, согласно правонарушению, выражалось либо в порке разной степени тяжести, либо в казни.
    В этом обществе, основанном на материальном успехе, намного более важными были возрастные, а не социальные слои. Молодые и сильные люди брали себе лучшее из питания и одежды. Старым и слабым приходилось довольствоваться тем, что осталось. Однако сила, которая давала определенные преимущества, налагала и определенные обязательства: так сын должен был жить в том же жилище, что и отец, а после его смерти обязан был взять на свое содержание тещу и своячениц, после того как они вдовели.
    Таким образом, очевидно, что сюнну были цивилизованными, однако, если они оказались очень восприимчивыми к блеску и роскоши китайских соседей, это не означает, что их культура не поддается восстановлению. Со своей стороны Китай не понимал этих странных людей, никогда не стремившихся к переходу на оседлый образ жизни, не знавших письменности: все понятия, на которых базировалось аграрное общество, например собственность, оказывались для сюнну пустым звуком. Одних приемов ведения военных действий, которыми пользовались сюнну, было достаточно, чтобы повергнуть китайцев в растерянность. Например, у сюнну бегство с поля боя считалось стратегическим уклонением, а не чем-то постыдным. Привыкшие к тяжелым сражениям на колесницах, к тому, что основная нагрузка в бою ложилась на плечи пехоты, к штурму укрепленных городов, китайцы слабо понимали тактику кочевников. У сюнну был обычай начинать атаку в период полной луны и отступать, когда она уменьшалась. Они уводили с собой пленных, которые становились рабами тех, кто их захватил. Страх перед этим неуловимым врагом был у китайцев постоянным: «Они прекрасно владеют искусством обманывать противника, заманивая его в западню. Как только они замечают врага, они набрасываются на него, как стая птиц, жадных до добычи. Однако, когда они сами разбиты и их преследуют, они рассеиваются и исчезают как туман».
    Императору-воину У из династии Хань (141—87 до н. э.) принадлежит создание новой системы отношений между Китаем и варварами. Ему удалось раздвинуть границы известного китайцам мира. В начале его долгого правления китайские войска привели во дворец императора нескольких пленных сюнну, которые безудержно восхваляли могущество своего народа. Они рассказывали, как был побежден правитель юэчжи, индоскифского народа, жившего в Центральной Азии. Издеваясь над побежденным правителем, победители сделали из его черепа чашу. Они открыто высмеивали растерянное бегство несчастных проигравших, которые затем начали искать себе союзника, способного отомстить за них. Поиски их оказались тщетными, так как сюнну господствовали над всей степью, и среди кочевников никто не осмеливался восстать против них. Получив подобную информацию, император попытался установить контакт с юэ-чжи, чтобы этот народ, усилившись благодаря китайской поддержке, мог напасть на сюнну с тыла. Для этого нужно было отправить к ним посла, который был бы достаточно ловок, чтобы пересечь без помех территорию, контролируемую врагом. На эту роль был выбран молодой дворцовый чиновник Чжан Цянь, который отправился в путь в сопровождении охраны и раба-варвара. Однако этому посольству не удалось уехать далеко, кочевники захватили его и привезли его к шаньюю, который не позволил им продолжать свой путь.
    Китайская экспансия в правление императора У из династии Хань (141—87 до н. э.)
    Чжан Цянь остался пленником на десять лет. Впрочем, кочевники обращались с ним хорошо, сюнну даже подобрали ему жену, от которой у него родился сын. К концу десятого года своего плена Чжан Цянь воспользовался тем, что надзор за ним и его спутниками ослаб, и они с бежали, чтобы продолжить свой путь к далекой стране юэ-чжи. После двадцати — тридцати дней пути они прибыли к правителю Даюаня (Фергана), который принял их с почестями и предоставил Чжан Цяню проводников и переводчиков, которые провели его в Трансоксиан (Канцзюй), а затем в Бактрию (Дася). Наконец ему удалось найти юэ-чжи. Однако этот народ жил счастливо, в относительной безопасности. Так Чжан Цянь, достигнув своей цели, вынужден был отказаться от выполнения своей миссии. Юэ-чжи совершенно не прельстили ни мечты о реванше, ни предложения, которыми соблазнял их китайский посол.
    По истечении года Чжан Цянь начал свое возвращение в Китай по южной дороге Наньшаня. Однако на обратном пути он снова попал в руки сюнну. Прошел еще год, и только внезапная смерть шаньюя и последовавшие за ней беспорядки позволили ему бежать вторично. Чжан Цяню удалось увезти с собой супругу-сюнну и раба, и после примерно двадцати лет отсутствия он вернулся в Китай, где его торжественно встретил сам император.
    По возвращении Чжан Цянь составил описание своего удивительного путешествия через горы и высокие плато. Там, за землями варваров-кочевников, он нашел новые страны и процветающие культуры. Дипломат сообщил императору, что Фергана — это сельскохозяйственная страна, в которой выращивают рис и пшеницу, что она богата породистыми лошадьми, которые «потеют кровью». Там он пил вино, которое было выжато из плода, неизвестного в Китае, — из винограда. Население этой страны, численность которой составляла несколько сотен тысяч человек, жило в укрепленных городах. Трансоксиан, маленькая область, населенная кочевниками, по праву гордилась прекрасными лучниками. Бактрия, которая, напротив, была страной полей и поселков, располагалась к югу от Ферганы. Чжан Цянь также рассказывал об усунях, варварах с голубыми глазами и рыжей бородой, которые кочевали в районе реки Или. Они называли себя «спустившиеся с птицами» и разводили великолепных лошадей. Чжан Цяню удалось пригнать нескольких лошадей этой породы, причем император У был настолько ими восхищен, что назвал их «небесными лошадьми» (тяньма). Помимо всего прочего китайский дипломат открыл горные цепи Куньлуня, где берут свое начало две основные транспортные артерии Китая — Хуанхэ и Янцзыцзян.
    Эти открытия очень сильно изменили представления китайцев о мире. Они узнали, что цивилизация может возрождаться, как это произошло с малыми народами Центральной Азии, которым были известны чудеса ближневосточного мира и которые одновременно восприняли и некоторые элементы греческой культуры, когда-то привнесенные сюда походами Александра Македонского. Кроме того, Китай мало-помалу открывал для себя новые богатства.
    Это были ковры, драгоценные камни, позднее животные, например лошади благородных пород, ослы, распространенные на Западе, которых сюнну ввезли в Китай, и даже верблюды из Бактрии. Была заимствована техника верховой езды и система упряжи, а также использование подгрудного ремня для лошади. Также в Китае появились новые виды растений, такие как люцерна и клевер, которые использовали, чтобы кормить стада, новые виды фруктов — виноград и гранат, орехи. Чжан Цянь — дипломат, солдат, путешественник, именно он впервые вывел Китай к знаменитому Шелковому пути. Более точным было бы называть его «Путь лошадей», так как именно благодаря этой транспортной артерии, добывая драгоценных боевых скакунов, китайское правительство заполнило страну сюнну шелковыми и железными изделиями. В итоге это позволило сюнну лучше вооружиться, а значит, усилило их могущество.

Реформы в китайской армии

    Увеличивающееся давление со стороны народов, которые населяли степь, граничащую с Китаем, вызвало глубокие изменения, касавшиеся и материального развития, и психологии. И хотя чувство превосходства Китая над всем остальным миром не могло измениться, все же родилась идея, согласно которой в некоторых случаях было возможным учиться у варваров. Китайские правители оказались поставлены перед неразрешимой проблемой: либо сохранить свою культуру и погибнуть, либо варваризироваться и победить. Дальнейшее сохранение внутреннего мира было невозможно без завершенной реформы по защите границ государства. В свою очередь, эта реформа предполагала создание армии принципиально нового типа, образцом которой выступала бы организация подразделений у варваров, вызывавшая у китайцев страх. На длинных горных дорогах Азии равнинные боевые колесницы теряли всю свою полезность. С другой стороны, пехота, набранная из крестьян, добиралась до них слишком изнуренной. Напротив, кавалерия, первое робкое использование которой приходится на начало эпохи Борющихся Царств, должна была составить мобильную основу армии.
    Одновременно предполагалась и революция в вооружении: алебарды и пики, тяжелое вооружение, приспособленное для пешего боя, следовало заменить мечами и арбалетами. Изобретение этого вида стрелкового оружия начиная с V в. до н. э. оставалось гордостью китайцев, секрет его производства они стремились сохранить в тайне. В конце концов, речь шла об одном из самых смертоносных видов оружия того времени. Известно, например, что на Латеранском соборе в 1179 г. именно по этой причине арбалет был объявлен вне закона в христианском мире.
    Строение новой китайской армии также требовало усовершенствования важнейшей экономической инфраструктуры. Нужно было не только разработать систему снабжения огромного количества людей — это не было новым для китайской армии, — было необходимо обеспечить фураж для множества лошадей. Эта задача была тем более сложной, что битвы чаще всего проходили в пустыне. Только император обладал достаточной властью, позволявшей создать обширные пастбища, необходимые для содержания верховых животных. В этом смысле можно сказать, что борьба против кочевников могла способствовать окончательному оформлению национального единства. Весьма разумно в качестве «земель лошадей» был избран северо-запад Китая, самые слабозаселенные и наиболее близкие к районам боевых действий земли страны.
    В конце концов модернизация китайской армии повлекла за собой трансформацию социального порядка. Старые военные иерархии, — корни которых лежали еще в эпохе Борющихся Царств, и теоретики древней стратегии, применимой к классическим сражением между городами или небольшими государствами, больше не были нужны. Только личность, обладающая особым талантом, способная быстро адаптироваться к обстоятельствам — малознакомому врагу и неизвестной территории, — могла спасти государство.
    История борьбы династии Хань против сюнну полностью подтвердила эти доводы. Каждый раз решение императора о продолжении или остановке военных кампаний зависело от таланта конкретных людей. Поэтому подлинные успехи долгой борьбы с варварами приходятся только на эпоху блестящих генералов Вэй Цина и Хо Цюйбина.

Военные кампании

    Вэй Цин, брат императрицы, всю свою долгую жизнь ездил верхом по дорогам приграничных регионов. В 127 г. до н. э. в своем передвижении он углубился на север, по ту сторону от Ордоса, где находится большая излучина реки Хуанхэ. Этот отдаленный и малоизвестный регион весьма пренебрежительно называли «страной Запада», Сиюй. Ему удалось выбить оттуда сюнну, причем Вэй Цин сделал это настолько хорошо, что в 114 г. до н. э. даже стало возможным сформировать в этом регионе систему административного управления. Полководец использовал советы Чжан Цяня, которые тот составил во время своего долгого пленения, и они не раз спасали императорскую армию от голода и жажды.
    Слава и талант Вэй Цина нашли свое продолжение в его племяннике Хо Цюйбине, который в 121 и 119 гг. до н. э. нанес сюнну два тяжелейших поражения. Императору казалось, что эти победы могут надолго обеспечить мир: «Слава о многочисленных военных подвигах [Хо Цюйбина] на наших границах, вдоль реки Хуанхэ, позволяет нам [императору] надеяться, что отныне [эти территории] будут избавлены от опасности и смогут наслаждаться долгим миром».
    Можно восхищаться храбростью и упорством Хо Цюйбина, но прежде всего нужно подчеркнуть его прозорливость, благодаря которой он стал главным двигателем экспансионистской политики династии Хань. Он доказал пользу от использования того же оружия, что и враг — легкой мобильной кавалерии. Он подсказал императору, что необходима экспансия далеко в сердце западных земель для того, чтобы добраться до стран, способных поставлять хороших лошадей, обладание которыми могло, в свою очередь, обеспечить защиту империи.
    В память о тех бесчисленных обязанностях, которые исполнял Хо Цюйбин, после его смерти в 117 г. до н. э. император приказал привести в столицу несколько отрядов сюнну. Каждый варвар, обладавший железным оружием, встал на краю дороги, по которой шла погребальная процессия, а степные всадники, вытянутые в гигантскую неподвижную цепь, сопровождали великого полководца к его могиле.
    В 1914 г. Виктор Сегален нашел одну из скульптур, которая отмечала вход в курган этого национального героя. Благодаря этой находке, он напомнил современному миру о забытой мощи античной каменной скульптуры.
    Доходы от военных экспедиций, тщательные записи которых можно найти в «Ши цзин» или в «Хань шу», не перестают удивлять. Трофеи военных кампаний, когда они заканчивались победой, состояли из огромных верениц бредущих рабов, лошадей, скота, энергия и труд которых использовался на благо Китая. В 124 г. до н. э. люди полководца Вэй Цина захватили более миллиона голов домашнего скота и около 15 тыс. сюнну. Еще примерно столько же обитателей степи было убито. В случае же неудачи китайские потери также могли быть катастрофическими. Например, в 99 г. до н. э. генерал Ли Гуанли потерял две трети своей армии, состоявшей из 30 тыс. всадников. Два других военачальника, Ли Лин и Су У, были при различных обстоятельствах захвачены сюнну вместе со всем своим окружением. От этих новостей император У пришел в ярость и приказал казнить всю семью Ли Лина, которого он обвинил в трусости, а значит, в предательстве. Су У, который, как говорят, пытался покончить с собой, когда его брали в плен, избежал императорского гнева. Он провел 19 лет в плену у варваров. Сюнну предложили свободу обоим пленникам: Су У немедленно уехал, тогда как его товарищ по несчастью, без сомнения, опасаясь репрессий, предпочел остаться у врага. Благодаря археологическим раскопкам были найдены остатки дворца, в котором жил плененный Ли Лин. Эта ссылка, из которой не было возврата, стала легендой и вдохновила на создание множества поучительных меланхолических поэм, посвященных безжалостной разлуке.
    Даже если предположить, что эти цифры являются лишь преувеличением, все же нужно отметить, что этот период был периодом демографического подъема, выдержавший подобные кровопускания.
    Изучение документов, относящихся к военным кампаниям императора У-ди, представителя династии Хань, позволяет определить, что вопреки устоявшимся представлениям, в эту эпоху в императорской армии служило очень мало варваров. Впрочем, несколько сюнну, находившихся на китайской службе, выполняли обязанности проводников: вот почему Хо Цюйбин никогда не терялся в землях сюнну, даже когда он отходил очень далеко от китайских границ. Можно отметить еще одного сюнну, ставшего военачальником в китайской армии: когдато побежденный своими соотечественниками, он стремился таким образом вернуть свое положение. Можно отметить еще двух китайских полководцев варварского происхождения, однако оба они выросли в Китае, в котором их семьи проживали уже на протяжении нескольких поколений. Коренное изменение ситуации произошло намного позднее, в IV в. н. э.
    В целом можно поставить под сомнение способность Китая легко ассимилировать варваров, как это иногда подчеркивается — без уточнения обстоятельств, эпохи, местности. Китай привлекал варваров как очаг философской мысли и технического умения. Этот процесс характерен для всех крупных центров земледельческих цивилизаций, соседи которых находятся на более ранней стадии развития и для которых понятия постоянства и наследования традиций значат еще весьма мало. Например, в истории Римской империи можно найти весьма убедительные примеры подобного слияния культур.
    Мы затрагиваем здесь очень важную проблему поглощения периферийных культур. В случае с Китаем существует обыкновение противопоставлять варварство, непроницаемость дикой культуры народов Севера и Северо-Запада — открытости и взаимному влиянию стран Юга. Это мнение заслуживает уточнения. Прежде всего, следует понять, что же все-таки называют «странами Юга». Взаимовлияние культур совершенно очевидно в южных регионах, вплоть до современного Кантона. Речь идет о древних царствах, которые очень сильно эволюционировали, — У, Юэ, Чу. С самого своего появления они относились к категории, которую по аналогии с западным миром можно было бы назвать sinicia.[35] Впрочем, эти царства сами привнесли важные элементы в развитие искусства и философской мысли этого региона.
    Сам образ оседлой жизни, ведение сельского хозяйства, которое развивалось в южных регионах с древних времен благодаря благоприятному рельефу и климату, способствовали тому, что достижения одной культуры могли заимствоваться культурами соседними. Однако эти «страны Юга», вплоть до периода Хань, обладали меньшей самобытностью в искусстве, которое они создавали, так как его истоки лежали не только в самом Китае, но и во многих регионах Евразии.
    Уже первый император стремился поставить эти территории под свой контроль. Южнее Голубой реки он бросил свои армии, состоявшие из 500 тыс. человек, против жителей царства Юэ, предков современных вьетнамцев. Война шла в узких ущельях Линаня, заросших густой чащей, и продолжалась около восьми лет, до тех пор пока Сын Неба не смог утвердить свою власть над этим регионом. Впоследствии император разделил его на три округа.
    Более хитрый император У окончательно присоединил к империи эти земли, что в итоге привело к появлению в составе его государства культуры, которая очень сильно отличалась от той, что господствовала в остальной части страны. Ее корни напрямую уходили в эпоху Борющихся Царств. В 334 г. до н. э. правитель царства Чу отправил экспедиционный корпус в район озера Дяньчи. Это было вызвано недооценкой могущества царства Цинь, правителю которого удалось отрезать этот корпус от основных сил армии Чу, вынудив их остаться на завоеванных территориях. Окруженный командир корпуса основал там новое государство — царство Дянь и провозгласил себя его правителем. Это событие могло бы остаться незначительным эпизодом в истории эпохи Борющихся Царств, если бы не искусство этого оригинального и эфемерного государства, обнаруженного благодаря археологическим раскопкам в 1955–1960 гг. в провинции Юньнань и открытию могил Шичжайшаня. В искусстве этой труднодоступной горной страны нашло свое отражение удивительное слияние культур. Этот синтез благоприятно сказался на развитии творческого начала царства Дянь.
    Некоторые детали, современные периоду Хань, позволяют лучше узнать жизнь коренных обитателей китайского ЮгоЗапада, а в более общем плане и всей Юго-Восточной Азии. Например, бронзовые сундуки, предназначенные для хранения раковин, которые исполняли в этом регионе роль денег, выполнены в форме барабанов, характерной для культур ЮгоВосточной Азии. Однако на этих сундуках, кроме простых линейных рисунков, свойственных предметам, созданным ремесленниками царства Дянь, на верхней крышке находились вылепленные круглые скульптуры, изображающие целый маленький мир, обитатели которого ткут, прядут, занимаются повседневными делами или кого-то чествуют, — часто это женщина, сидящая на троне, по всей видимости правительница.
    Еще более удивительными были скульптуры животных, украшающие плиты ограды или верхушки знамен. Они обладают чертами, очень сходными с произведениями так далеко находящихся культур степи. Эти красивые бронзовые предметы, изготовленные грубо, но с фантазией, возрождают взгляд на мир, давно отвергнутый китайскими правилами правительственных и погребальных ритуалов: присущее охотникам внимательное, с симпатией отношение к животному миру, очарованность полетом птиц, возвышенный страх при виде борьбы между лесными хищниками, особое отношение к крупному скоту, занятого на полевых работах.
    Население стран Юга настолько заинтересовало императора У, что он отправил к ним своего посла Тан Мэна. В 134 г. или в 133 г. до н. э. он отправился в страну Ба и Шу — современная провинция Сычуань. Богатство этих территорий и пышность церемоний правящих там дворов не была для него неожиданностью: правитель, как и Сын Неба, передвигался в колеснице под желтым балдахином, левый борт которой был украшен плюмажем из перьев.
    Местные жители не проявили большого энтузиазма, у них еще сохранялась мучительная память о прошлом. В конце концов, Первый император уже отправлял сюда своих представителей, для которых нужно было открыть «дорогу шириной в пять ступней», т. е. около 1,5 м, тяжелым трудом прорубленную в скалах. Тан Мэна сопровождал огромный, из 10 тыс. человек, кортеж, нагруженный подарками для варварских вождей и провиантом, способным прокормить эту толпу, и этот большой обоз полностью не мог проехать по древней дороге. Жители этих земель, как и их предки, вынуждены были пробивать для него пути. Так изначально мирная по своим целям миссия превратилась для жителей территорий, которые она пересекала, в тяжелый труд. Результатом этого было быстрое ухудшение ситуации: «Тан Мэн… завербовал в административных резиденциях Ба и Шу около тысячи мелких чиновников и солдат. Там же в связи с этим было поднято еще около десяти тысяч человек, чтобы обеспечить их проезд по суше и воде. Тян Мэн использовал закон о военных реквизициях, чтобы наказать вождей племен. Население Ба и Шу было в большом страхе».
    Китай периода Поздняя Хань
    Положение дел намного ухудшилось благодаря пылкому вмешательству поэта Сыма Сянжу (179?—117 до н. э.), сына этого далекого края. Его знания и литературный талант возвысили его при дворе императора до уровня одной из важнейших личностей. Его защитная речь в пользу соотечественников только усугубила ситуацию. Чтобы доказать благородство своих намерений, в 109 г. до н. э. император У передал печать «правителя Дянь» лидеру маленького государства, существование которого он признал. Сохранив собственное звание единственного политического и религиозного лидера империи, в рамках огромного китайского союза он создал для себя другой титул, при этом подтвердив существование и законность местных культов правителя. Этот новый титул — хуанди был призван выделить императора из множества носителей титула ван.
    Продвижение государства на юг привело к очень тяжелым культурным и экономическим последствиям. Между двумя частями империи, объединяя ее, циркулировало все большее количество вещей и технических приспособлений. В этих регионах, богатых речными системами, на первое место вышел водный путь сообщения, который предвосхитил в своем появлении будущий Великий канал. От верхнего течения Сянцзяна (Хунань) на севере до верхнего течения Гуйцзян (Гуанси) на юге постепенно сложился маршрут, который и сегодня соединяет бассейн Голубой реки и бассейн Жемчужной реки, Китай равнин и Китай ущелий, пересеченных оврагами холмов и запутанных, но судоходных речных потоков.
    Вторжение императора У на северо-восток, за пределы установившихся границ, было более жестоким. В том же году, когда он даровал свою инвеституру[36] государству Дянь, император морем бросил свои войска на завоевание Кореи, которая была разделена тогда на четыре части. Это было завершением неторопливого продвижения Китая в этот регион, которое было начато еще в эпоху Борющихся Царств. Вторжение принесло свои плоды, поскольку западный берег Кореи оставался китайским вплоть до IV в. н. э., что весьма способствовало тому, что молодая и далекая Япония заимствовала немалое количество культурных достижений континента.
    Все эти постоянно повторяющиеся войны,^ долгие путешествия, более или менее эффективные подтверждения собственного могущества обнаруживают одну постоянную величину: отношение китайской власти к другим, к варварам и менее цивилизованным народам, к иностранцам никогда не подчинялись какой-то строгой догме. Император использовал то крайне жестокие меры, то простые угрозы, то, наоборот, лесть и искушение. Впрочем, несмотря на это, всегда сохранялось неискоренимое чувство превосходства династии Хань и ее цивилизации.

Социальная иерархия и экономика

    На территории собственно Китая благодаря устройству и стабилизации империи произошла глубокая трансформация связей, которые соединяли различные социальные группы.
    Согласно общему мнению, после поздней Античности можно говорить о том, что в Китае сложилась определенная бинарность. Народу, который управлял, противопоставлялся народ, которым управляли. На самом деле, в подобных условиях это довольно неточное понятие, поскольку члены первой группы происходили из второй группы, в которую они могли и вернуться при неблагоприятных обстоятельствах, например уход на покой или разжалование. Вообще, положение любого человека на иерархической лестнице было относительным. Тем не менее среди правящей элиты бесспорно можно выделить несколько категорий: феодальных князей (цзюнь), хотя в I в. до н. э. они и потеряли власть над своими территориями, министров государства (цзюцин), высших правительственных сановников (дафу), ученых людей (ши), знания и гражданские добродетели которых затмевали достоинства военачальников, которых понятие ши обозначало в начале I тысячелетия до н. э.
    Вся эта масса людей, управляющих государством, делилась на огромное количество ступеней. Она представляла собой настолько разнородное и неустойчивое сообщество, что философские школы прилагали большие усилия, для того чтобы хоть как-то объединить и классифицировать все эти чины и звания. В отличие от Конфуция, который выделял три управляемых сословия: крестьян, ремесленников и торговцев, — в этот период появились термины, обобщающие все подвластное чиновникам население: «многочисленный народ» (ли-мин) или «черноголовые», выражение, которое было придумано в эпоху правления Первого императора. Именно эти два самых распространенных понятия объединяли все социальные группы. В продолжение развития этой идеи появилось понятие жэнь-жень со значением «все люди» — народ становился группой индивидуальностей. Другие, реже используемые обозначения низших слоев населения выводили на первый план кланы — «сто имен» (бо син) или «бесчисленные дети одного предка» (юань юань).
    Однако не стоит самообольщаться: главным фактором деления общества служила производительность различных категорий, так как именно равновесие между ними обусловливало выживание нации.
Ремесленники
    В древности все виды работ, которые выполняло население, были разделены на множество разных категорий. «Ритуалы Чжоу» («Чжоу-ли») — литературное произведение, содержащее факты и цитаты из более ранних сочинений, называет девять видов работников. Это земледельцы, садовники, лесничие и хранители гор, рек и болот, скотоводы, ремесленники, оптовые и розничные торговцы, ткачихи, ткущие из шелка или пеньки, сборщики листьев, корней и фруктов и, наконец, бродяги, не имеющие постоянных занятий и блуждающие в поисках работы, которой они лишились из-за смены сезона или из-за собственного нрава. Эта последняя категория могла состоять как из богатых, так и из бедняков. Сытые оригиналы или действительно обеспеченные люди, порвавшие с обществом, оказывались на одной дороге с изголодавшимися бродягами. К этим девяти группам добавляются две категории рабов: те, кто был наказан за какое-то преступление, и те, кто вынужден был продать себя из-за голода.
    Одним из самых выдающихся событий в истории династии Хань было создание особого устава для ремесленников, работавших в государственных мастерских. В столице существовали три государственные фабрики, производство в которых было поставлено на службу исключительно императорской фамилии. Као гун-ши производила мебель; задачей Дун-юань-цзян было создание и обработка мин-ци — знаменитых погребальных статуэток, которые сравнивают с танагра; и наконец, Шан-фан выпускала предметы быта совершенно исключительного качества. К концу правления династии Шан-фан была разделена на три секции: первая производила зеркала, две другие — ткань. Впрочем, некоторые социальные группы, особенно имеющие отношение к религии, обладали, как и государство, своими собственными группами ремесленников.
    Похожая ситуация имела место и в каждой из провинций. Шесть центров производства, один в провинции Хубэй, два в провинции Хэнань, два в провинции Шаньдун и один в провинции Аньхой, были ориентированы на снабжение армии. Две ткацкие фабрики существовали в Шаньдуне и Хэнань. В Сычуани были две мастерские, специализировавшиеся на работах с золотыми и серебряными предметами, и государство особо поддерживало это производство, высокое качество продукции которого составляло славу южных регионов страны.
Монополии
    Несмотря на некоторое процветание, о котором свидетельствует одновременно количество и качество товаров, производившихся в период Хань, перед власть имущими стояли очень большие проблемы, которые они пытались решить путем использования различных политических методов, как поочередно, так и одновременно.
    На протяжении 30 лет, которые последовали за восшествием династии на престол, император самостоятельно восстановил те суровые принципы легистов, которые существовали в период Цинь: перемещение населения — чтобы избежать сговора или соперничества между кланами; жесткие сословные рамки — для крестьян; контроль — за доходами крупных торговцев, которые стремились монополизировать денежную систему и власть. Лозунгами этого периода были простота и умеренность. Но когда пришел мир, а варварская угроза была отражена (175–154 до н. э.), настало время всеобщей либерализации. Этот процесс начал развиваться с такой скоростью и силой, что одним из самых ярких его проявлений стал мятеж «семи стран» Юга, которым династия Хань предоставила определенную феодальную автономию, так как именно оттуда и происходили новые правители Китая.
    Впрочем, эти мятежи были довольно быстро подавлены, и правление императора У стало апогеем развития этого общества, стремившегося к централизации, развитию торговли и производства, которое шло полным ходом.
    Самой большой проблемой императора У в экономической сфере оказалось именно процветание, которое было столь большим, что благоприятствовало расцвету могущества частных промышленных компаний, выросших из добычи соли и железа. Добыча и обработка этого сырья требовали множества рабочих рук и хорошей координации выполнения различных операций. Торговая деятельность, которая сопровождала это производство, способствовала развитию денежной экономики.
    Однако правительство заметило, что денежная экономика ведет к обогащению частных лиц, а не государства, вредит его престижу и может привести к банкротству. Император У сумел на время исправить эту ситуацию, проведя массовую национализацию крупных предприятий: по всей стране вместо 66 предприятий, которые поодиночке бесконтрольно добывали и продавали соль и железо, не принося никакой прибыли в казну, была введена государственная монополия на эти виды продукции. Проводила реформу администрация Кун Цзиня и Дунго Сяняня, они же добавили в список монополий производство и продажу алкоголя. С точки зрения легизма, которому сочувствовали власть имущие, эти принудительные меры были абсолютно оправданными. Но именно они, представленные различными налоговыми репрессиями, в долговременной перспективе и привели к медленной экономической деградации, которая, несмотря на временное процветание, три века спустя привела к падению династии Хань.
    Первой причиной экономического спада послужило то, что замыслы императора не способствовали общему подъему морали. Как продажа должностей и титулов повлекла за собой уничтожение системы административных кадров, так и противопоставление столицы всему остальному государству, вместо того чтобы обеспечивать его могущество, привело к тому, что доходы, которые изымались у крупных торговцев и производителей, просто скапливались в сундуках. В конце концов, и экспансия в варварские страны стоила очень и очень дорого.
    Тем не менее создание государственных монополий базировалось на прекрасных доводах о необходимости всеобщего экономического оздоровления. В первую очередь особую важность имела металлургия, игравшая огромную роль в материальной жизни нации, потому что именно эта сфера производства отвечала за выплавку монеты. С 120 по 81 г. до н. э. государство стремилось обложить налогами, сократить долю или даже конфисковать частные предприятия, работающие в этой отрасли. Результаты этих мер не замедлили себя ждать, и уже с 115 г. начинается прогрессирующее с каждым годом ослабление деятельности частных собственников. Три года спустя, в 112 г. до н. э., государство уже могло гордиться тем, что вся чеканка монеты была эффективно поставлена под его контроль.
    Любопытно отметить, что в связи с этими обстоятельствами император У, выступавший как приверженец и восстановитель конфуцианства, глубоко оптимистичный и либеральный, на самом деле следовал политической линии династии Цин, а на государственной службе оказалось множество людей очевидно придерживающихся идей легизма. Это хороший пример того дуализма, который в различных пропорциях, часто не подлежащих точному измерению, всегда присутствовал в решениях китайских властителей.
    Для борьбы со спекулянтами император по совету сановника Сан Хуняна поддержал создание отдельного управления, которое можно было бы назвать «отделом уравнения и стандартизации». На самом деле это был «Трактат о равновесии» («Пин чжунь»), а его главной идеей было увеличение натуральных налогов, скупка по низким ценам товаров, которые император мог перепродавать в другие регионы или возвращать на рынок, когда цена на товар была самой благоприятной для продавца. Официальной задачей, которая стояла перед этим государственным органом, была защита мелких производителей от лихоимства спекулянтов. На самом деле, и в этом случае государственная политика не была продиктована соображениями о чистом человеколюбии, и конфуцианцы не упустили случая сказать об этом.
    Через несколько лет после смерти императора У, в 81 г. до н. э., при дворе состоялся важнейший «спор о соли и железе», который дошел до нас в письменном виде («Янь те лунь»). Эта была полемика легистов, которые руководили Большой государственной канцелярией, и группы конфуцианских ученых. Воспевая хвалу миру и добродетелям древнего китайского общества, эти ученые провозглашали: «Никогда материальная выгода не должна служить основным мотивом управления. [Это значит] управлять должна мораль, цель этого — изменение нравов народа. Но сегодня в провинциях монополии на соль, железо и алкоголь и система справедливой торговли установлены, чтобы соперничать с доходами народа, обесценивая значение сельского великодушия и воспитывая в народе скупость. Вот почему людей, которые занимаются [сельским хозяйством], имеющим первостепенное значение, становится все меньше, а людей, которые занимаются [торговлей], имеющей второстепенное значение, все больше…Шан Ян сделал жестокие кары и строгие законы основанием государства Цин, и оно рухнуло вместе со Вторым императором (Эршихуанди). Но удовольствовавшись строгостью законов, он создал систему взаимной ответственности и круговой поруки, объявил преступлением любую критику правительства и умножил количество телесных наказаний до таких масштабов, что народ был устрашен настолько, что не знал, куда деть свои руки и ноги. Недовольный обильными налогами и выплатами, он запретил народу использовать ресурсы рек и лесов и добыл огромные средства на заготовке запасов, не давая народу возможности привести даже самые малые возражения. Подобное почитание богатства и отсутствие внимания к тому, что правильно, такое неистовство власти и стремление к успеху действительно привели к расширению государства и приобретению новых территорий. Но это было подобно тому, как наливают еще воды людям, которые страдают от наводнения, и это только умножило несчастья».
Проблемы сельского хозяйства и рабство
    Когда возражения и насмешки легистов были направлены против конфуцианцев, то эти последние часто добивались полной победы в спорах между ними.
    Действительно, император У чаще внимательно прислушивался именно к конфуцианцам и старался изо всех сил исправить ситуацию в сельском хозяйстве, которая характеризовалась уменьшением количества рабочих рук в этой сфере деятельности. Крестьяне меняли свою профессию на более доходные, и, чтобы остановить этот процесс и вернуть в сельское хозяйство требуемые рабочие руки, император У ратифицировал целую серию реформ. Однако новое вмешательство конфуцианцев в процесс переустройства, который последовал за этими реформами, привело к обратной катастрофе. В 62 г. до н. э. крестьяне произвели слишком много продуктов и не смогли их продать. Именно после этого кризиса государство взяло под свой контроль все риски, связанные с урожаем, а также частично решало и проблему транспорта. Около Чанъяни, столицы, построенной во II в. до н. э., начали поощрять разведение зерновых, предназначенных для снабжения правительства. Кроме того, у границ были созданы зерновые хранилища (55–44 до н. э.). Их задачей было снабжение гарнизонов, которые охраняли империю. Это было возвращение к политике протекционизма легистов.
    В конце концов эти значительные изменения коснулись даже самой концепции сельского хозяйства. Намного большее внимание стало уделяться сфере дополнительных занятий, таких как шелководство и ткачество. Итогом этих изменений стало объединение среди крестьян (нун) всех, для кого работа на земле была самым важным видом деятельности. И не случайно, что министр сельского хозяйства одновременно наблюдал за торговлей и финансовой системой государства.
* * *
    Значение, которое придавалось земле, стало общим знаменателем для обширной категории населения, и, поскольку богатые присваивали себе больше, чем остальные, оно привело к тяжелым последствиям: рабство стало намного более распространенным явлением, чем в любой из периодов, предшествующих правлению династии Хань. Великий философ Дун Чжун-шу (179? — 104? до и. э.) так проанализировал механизм порабощения: «Древние установили, что дома и колодцы восьми семей должны находиться в одной общине [один колодец и девятьсот му земли]. Муж и жена обрабатывали сто му земли, передавая в качестве налога одну десятую часть, выращенного ими урожая [государству или его представителям]. Однако правители Цин не имели никакого закона и увеличили подати и налоги для своих собственных нужд, изматывая народ ради своих необузданных прихотей. Они упразднили систему цзин-тянь [колодезные поля], и людям было разрешено покупать и продавать землю. Богатые покупали столько земли, что их поля тянулись вдоль всех дорог с севера на юг и с запада на восток, а в это время бедные не имели земли даже для того, чтобы посадить туда палку. Более того, были организованы рынки рабов, на которые людей загоняли, как скот или лошадей. Правители Цин узурпировали право карать людей из общины и слуг, вплоть до применения смертной казни. Подлые люди, тираны, движимые одной жаждой наживы, они снимали с насиженного места людей, их жен и детей и продавали их, нарушая волю Неба, разрушая отношения между людьми, искажая принцип, гласящий, что человек есть самое благородное создание Земли и Неба».
    Так как не существовало никакой системы государственного вмешательства, позволявшей уменьшить число крепостных у частных домов, как это было в древности, когда их численность, без сомнения, была меньшей, то борьба императора У против частных монополий как раз и выразилась в конфискации рабов, которых правительство, впрочем, заставляло работать на своих собственных предприятиях. Тот факт, что рабы в основном использовались на домашних работах, тогда как на сельских работах, как полагают, не хватало рабочих рук, провоцировал возмущенные выступления экономистов и благородных людей.
    Таким образом, торговля землей создала огромное количество бедняков, с потерей своего надела выпавших из сословия крестьян, которые окончательно потеряли всякую надежду на улучшение условий существования и даже на сохранение чувства собственного достоинства. Проблема обезземеливания крестьян, приводившая к отчуждению работников от результатов собственного труда, очень напоминает ситуацию, которая сложилась в Китае в начале XX в.
    Усугубляли ситуацию и военные кампании, которые подрывали государственную систему финансов. В 127 г. до н. э. нехватка денег в казне оказалась настолько большой, что у государства не хватало средств на то, чтобы платить своим работникам. Тогда правительство решило заменить их мужчинами и женщинами, которым оно обещало значительные льготы и привилегии при условии, что они согласятся стать рабами, что, естественно, исключало всякую оплату. Как и в случае с финансами, эти меры государства только усугубили ту проблему, с которой правительство боролось.
* * *
    Сельскохозяйственная продукция в основном состояла из «пяти зерен» (у гу), которые можно объединить в три основные группы зерновых: пшеница, просо и бобовые. К ним необходимо добавить рис, по крайней мере для Южного Китая, кроме того, он был известен в районе современной провинции Ганьсу с древнейших времен. Эти «пять зерен» были основным стержнем всей экономики государства.
    Известные или, по крайней мере, используемые документы слишком отрывочны, они не позволяют полностью понять тот механизм обращения зерна, который существовал в этот период. Нам известно о существовании системы зернохранилищ, которая действовала всегда, какими бы ни были цели и убеждения находящихся у власти людей.
    В 200 г. до н. э. в Чанъяни было построен гигантский хлебный амбар (тай-цан), предназначенный для хранения запасов зерна на случай голода. Кроме того, его задачей было сохранение стабильности цен на зерно, в урожайные годы излишки скупались, а в неурожайные годы — напротив, выбрасывались на рынок. Это позволяло сохранить равновесие рынка. Зерновые склады строились и в провинциях. По примеру Янь Ши-гу (581–645) существовали и своего рода общественные хранилища (цан или линь), где помещалось уже упакованное зерно, предназначенное для оплаты чиновников префектур и правительства. Кроме того, эти запасы использовались для помощи в случае бедствий или'несчастных случаев, когда не было другого зерна. Были еще открытые хранилища (юй), где складывалось зерно, предназначенное к транспортировке к месту назначения водным путем.
* * *
    Ситуация с землей, как, впрочем, и с людьми, на протяжении всего периода Хань оставалась неопределенной, оба этих вопроса неизбежно оказывались связаны между собой. Конфуцианцы время от времени сетовали на то, что произошел отход от системы колодезных полей (цзин тянь), повторяя, что во времена существования этой системы семьи жили на земле, которая, как и часть их доходов, принадлежала государству. Однако до 48 г. до н. э. ничего не менялось, но в этом году разрушительные наводнения опустошили страну. Начался голод, и конфуцианцы решили, что именно в этот момент нужно провести глубокие реформы, а не пытаться просто поддержать равновесие в обществе. Возможно, именно эти реформы спровоцировали, хотя определить точные причины и невозможно, смену нескольких периодов, то благоприятных, то очень тяжелых. Они чередовались вплоть до самого мятежа Ван Мана (родился в 33 до н. э., умер в 27 н. э.), который в 9 г. до н. э. попытался основать новую династию. Он едва не добился успеха без боя.
    Политическая и социальная программа Ван Мана предполагала возврат к уже известной системе равных полей и упразднение частной собственности на земельные хозяйства. В то же время он восстановил все имперские монополии, которые когда-то установил император У и которые были подорваны после столетия экономического непостоянства. Казалось, что это восстание проходило согласно воле Неба и тому, что следование морали должно было, наконец, принести материальные выгоды.
    Однако цены поднялись, а качество товара ухудшилось. Тяжелые налоги, которые должны были платить ремесленники, снижение государством жалованья Чиновников в трудные годы, выпуск новой монеты, несмотря на благие намерения, которыми были вызваны эти меры, — все это стало причиной глобального хаоса. Просвещенные люди, служившие чиновниками, которые когда-то поддерживали Ван Мана, потеряли к нему всякое доверие и покинули его. Дело дошло до путаницы в такой степени, что «любое движение рукой сразу нарушало несколько запретов… У богатых не было никакой возможности защититься, а бедные вообще не могли найти средств к существованию. Они восставали и становились ворами и бандитами, наводняя холмы и болота. И власти, неспособные схватить их, напротив, стремились скрыть их существование, делая это настолько хорошо, что их количество увеличивалось день ото дня. По всей стране свирепствовали голод и эпидемии, они уничтожили такое количество людей, что, когда Ван Ман был окончательно побежден, половина населения империи погибла».
    В 17 г. н. э. банда «краснобровых» (цзи мэй), названная так из-за краски, которую они использовали, пересекла долину Шаньдуна. Банду возглавляла женщина, которую считали колдуньей и называли «матушка Лю». Разливы Желтой реки только усилили всеобщую нищету. Итогом стало всеобщее восстание жителей Центральной равнины. Страной овладел страх:
Великий город весь во тьме —
его разграбили бандиты, как звери дикие.
Прощай, Чанъянь, теперь одна дорога —
Иду я к сюнну под ярмо.
В слезах родители, в отчаянье друзья.
Мой дом — среди равнины, усеянной костьми.
Прощай, мой дом! Осталась в нем душа моя…

    Ван Маи исчез сам, неспособный решить насущные проблемы. Начало правления Гуан У-ди (25–57) означало восстановление династии Хань — именно этого громко требовал народ. Все было восстановлено, как раньше, однако столицу перенесли в Лоян, подальше от варваров, у которых воинственные намерения Ван Мана вызывали глубокое недовольство, что делало их очень опасными. Для счастливчиков судьбы жизнь снова стала яркой и радостной:
Я повозку погнал, —
свою клячу кнутом подстегнул.
И поехал гулять там, где Вань, на просторах, где Ло.

Стольный город Лоян, —
до чего он роскошен и горд.
«Шапки и пояса»
в нем не смешиваются с толпой.
<…>
Два огромных дворца издалека друг в друга глядят
Парой башен, взнесенных
на сто или более чи
[37]

    Однако династия Хань, пользуясь своей властью, вновь исчерпала запасы Китая, и на протяжении 150 лет страна испытала множество превратностей судьбы. Общественный хаос внутри страны, скопление варваров на границах, концентрация всех богатств в руках небольшой группы населения, искусно эксплуатирующей всех остальных, — все это в конце концов вызвало крестьянские восстания и мятежи.
    Очень драматичным был 184 г. н. э., именно тогда сложились сразу два центра вооруженных восстаний, чьи участники, вдохновленные и объединенные идеями даосизма, выступали против официальной власти Китая. На востоке Великой Китайской равнины повстанцы объединения «Великое равенство» («Тайпин») носили повязки желтого цвета: это цвет элемента «земля», который согласно циклическим представлениям должен был сменить элемент «огонь» — символ династии Хань. Таким образом, естественный цикл сохранялся и в историческом развитии страны: Вода — Цинь Шихуанди, Огонь — династия Хань, Земля — «Великое равенство».
    Несмотря на раннюю смерть своего лидера Чжан Цзяо в 184 г., «желтые повязки», как они себя называли, оставались очень опасными. Одновременно с ними в Сычуани процветала революционная секта, называвшаяся «Пять мер риса». Обширные пространства Центрального Китая были опустошены:
— Я вышел на дорогу:
ни всадника, ни колесницы не видать на этой пустынной дороге.
Я взобрался на холм:
перед взором моим раскинулись девять провинций одиночества и отчаяния.

    Власти больше не существовало. Полководцы быстро поняли ту выгоду, которую они могли извлечь из этой ситуации. В 189 г. генерал Дун Чжо разграбил столицу. По сути, мир Хань исчез. Экономическая неразбериха, колебания правительства между поддержанием собственного авторитета и либеральностью, глубокий кризис в сельском хозяйстве, восстания крестьян на периферии, быстро создавших хорошую организацию и снабженных политической программой и системой управления, передача «Мандата Неба» посредством народного вмешательства, переустройство империи, воспринятое как восстановление несправедливо нарушенного древнего порядка, — вот краткая характеристика этого периода. На протяжении двух тысяч лет, от династии Хань до наших дней, история Китая больше, чем история любой другой страны, казалось, повторяла один и тот же цикл, в котором периоды величия сменялись драматическими периодами ослабления страны.

Жизнь Китая в первые века империи

    Трансформация хрупкой экономической системы показывает, что на протяжении четырех веков правления династии Хань императоры могли сохранять равновесие между различными методами управления государством так, что ни один из них никогда не получал абсолютного превосходства. На протяжении многих лет даже казалось, что все тенденции развития философии — речь идет о легизме или конфуцианстве — отходят на второй план, когда воскресают существовавшие в самом раннем Китае космогонические верования. Их особый характер воспринимался с большим или меньшим оптимизмом, с большей или меньшей строгостью или даже вполне терпимо.
    Единственным оригинальным новшеством, действительно появившимся в период Хань, была забота о создании строгой иерархии и делении на группы любого сообщества, поиск такой системы, которая не оставляла за своими границами ни одной точки зрения, ни одного элемента существования.
    Именно с этой точки зрения можно объяснить политический успех конфуцианцев. Противостоя крайнему догматизму, они обладали определенного рода гибкостью, которая позволяла им заполнять эту пустоту. Либо потому, что отчуждение собственности, предпринятое легистами, не вызывало доверия, либо потому, что феодалы потеряли все свое влияние и лишились тех обязанностей, которые они когда-то исполняли согласно традиции, конфуцианцы по праву сохраняли за собой посты, по разным причинам не занятые другими. Далекие от того, чтобы быть строителями, они проникали в систему, позаимствованную легистами из древнего учения сюнь-цзы, корни которого, в свою очередь, лежали в доктрине учителя Куна: если посмотреть на это со стороны, кажется, что круг замкнулся, произошло объединение положительного и отрицательного.

Распространение влияния конфуцианства

    Возвращение расположения к просвещенным людям, опозоренным Цинь Шихуанди, и благоволение, которым император У вознаградил конфуцианцев, помимо влияния на систему управления, привело к глубоким интеллектуальным и социальным последствиям.
    По наущению Дун Чжун-шу, того, кто поднял скандал, связанный с рабством, император в 124 г. до н. э. учредил университет, целью которого была подготовка хороших администраторов за один год обучения. Это новшество имело блестящие результаты: к концу I в. до н. э. в нем учились около трех тысяч студентов, а в эпоху правления династии Поздняя Хань — в десять раз больше. На две тысячи лет система управления империей оказалась в руках людей, которые одновременно были воспитаны и для чистой науки, и для управления, причем последнее, теоретически, было тесно связано с первым. Личность конфуцианского философа, человека знания, «просвещенного мужа», обрела четкие очертания и определение, в то же время бесспорно поднялась над массой тех, кем управляла, над огромной массой людей, занятых сельским хозяйством или ремеслом. Сложилась иерархия, которая не вызывала никаких споров, потому что она была основана не на силе или родовитости человека, а на его талантах. Дун Чжуншу советовал, чтобы «знать, правители провинций и чиновники с жалованием в две тысячи мер [риса] выбирали достойных людей среди служащих и простого народа. Каждый отправлял в столицу двух человек в год, которым там предоставляли жилище и принимали на службу… В связи с этим все должны делать все возможное, чтобы найти достойных людей и чтобы образованные люди со всей империи могли бы получить официальные должности и оказаться в правительстве».
    Невозможно было лучше выразить ни принцип равенства всех перед знанием, также нельзя было лучше определить основание для продвижения по социальной лестнице. Однако была одна немаловажная проблема: речь идет о выборе критериев, по которым должно было вестись продвижение по службе. Понадобилось еще несколько веков, для того чтобы разработать логичную систему испытаний и экзаменов, которые теоретически должны были отдавать первенство только по достоинствам. Более того, относительно внезапное появление постоянно возрастающей массы выпускников императорского университета поставило перед власть имущими очень тяжелую проблему использования этих специалистов. Подобный вопрос впервые в столь крайних формах возник именно в период правления династии Хань.
    Тем не менее нельзя объяснить подобное возвышение конфуцианцев ни простым механизмом занятия властных должностей, ни даже тем, что в эти годы существовал определенный философский вакуум, который и был ими заполнен.
    Из всех существовавших тогда теоретических школ самое большое влияние на императора У оказало учение одного человека. Речь идет о Дун Чжун-шу, авторе трактата «Обильная роса летописи «Чуньцю» («Чуньцю фанлу»), в котором он высказывал свою точку зрения, объединявшую сразу несколько уже существующих теорий, на связь политических механизмов с движением мира. Разработанная им модель опиралась на таинства и всемогущество главы государства, который воплощает Деяние, не компрометируя себя тем, что становится его исполнителем, так как особенностью лидера является умение делегировать свою власть: «Небо находится высоко, оно раздает свои благословения. Оно скрывает свое устройство, но далеко распространяет свой свет. Тот, кто становитвя главой над людьми, подражает пути Неба, скрываясь от мира, чтобы быть святым, и рассматривает все издалека, чтобы быть просвещенным. Он использует толпы людей, чтобы достичь успеха, но не вмешивается сам в ведение дел, чтобы его продолжали восхвалять…Он сидит на троне Недеяния, используя достоинства своих чиновников. Его ноги не двигаются, их ведут его министры. Его рот не произносит никаких слов, но его прислужники выражают его мнение. Его разум не постижим, но его министры делают то, что должно. Именно такой правитель идет путем Неба».
    Правитель ведет народ к цели, так же как Небо даровало Путь, который питает Землю. Но только человек может привести мир к процветанию, так как он объединяет эти три элементы. Именно так пишется иероглиф ван (правитель) — вертикальная черта, символизирующая человека, пересекает три горизонтальные черты, символизирующие Небо, Путь и Землю.
    Подобное обобщение вновь вывело на первый план и систематизировало принципы, принятые Цинь Шихуанди, а также очарование космосом, пронизывающее всю китайскую философию начиная с древних идеологов, сторонников государственного единства, вплоть до работ Цзоу Яня (около 350–270 до н. э.), труды которого с основания империи пользовались значительным уважением. Это обобщение основывалось на предположении, что существуют странные соответствия между числами и пятью элементами, слияние которых, соответствуя чередующимся и взаимодополняющим циклам инь и ян, находилось у истока всех тайн жизни.
    Поиск этих тайн напоминал стремление раскрыть все секреты при помощи магии и астрологии. Значение, которое придавалось природным явлениям, стало настолько важным, что, например, внезапное появление на небе кометы могло привести к глубокой реформе всей системы управления. Дун Чжуншу в своем трактате так убедительно раскрыл механизм этого поведения, что подобный ход событий кажется разумным: «Создания Неба и Земли иногда сталкиваются с необычными изменениями, которые они называют чудесами. Наименее значительными из них являются зловещие предзнаменования. Эти предзнаменования всегда появляются раньше чудес, которые следуют за ними. Предзнаменования — это предостережение Неба, тогда как чудо — это угроза Неба. Сначала Небо посылает предостережения, а если люди их не понимают, тогда появляются чудеса, предназначенные Небом, чтобы напугать людей. Именно об этом написано в „Ши цзин”: „Мы трепещем перед страхом и ужасом Неба”. Происхождение этих предзнаменований и чудес — прямое следствие ошибок государства. Когда в государстве начинают проявляться первые следы этих ошибок, Небо посылает дурные предзнаменования и бедствия, чтобы предупредить людей и возвестить об этом. Если, несмотря на эти предзнаменования и предупреждения, люди еще не понимают, насколько они ошибаются, Небо посылает им чудеса, чтобы их напугать. Если и после того как начали случаться чудеса, люди еще не испугались, приходят стихийные бедствия и невзгоды. В связи с этим мы можем видеть, что воля Неба благосклонна к людям, поскольку оно никогда не устраивает для людей неожиданных ловушек и не предает их».

Исследования даосизма

    Подобный тонкий подход к понятиям трансформировался в народном сознании в достаточно простые схемы. Даже если, ссылаясь на эзотерический словарь даоистов, говорить о том, что Путь (дао) порождает Жизнь, а Добродетель (дэ) ее поддерживает, то для большей части смертных все равно существовало только пугающее осознание того факта, что их судьба неизвестна. И люди находили утешение только в отчаянных поисках миража бессмертия. Именно эти поиски стали общим местом для всех философских школ, тем перекрестком, где сходились самые разные точки зрения на бытие человека, полагавшие, что человек может бесконечно продолжать свое материальное существование.
    Правители сами подавали пример, требуя от алхимиков добывать для них лекарственные вещества, способные сохранить целостность их тела. Практически это превратилось в навязчивую идею, и западные завоевания императора У частично можно объяснить его желанием достичь чудесных регионов, описанных в древних мифах. Действительно, например, в некоторых из них есть описание Владычицы Запада (Си Ванму), которая жила посреди райского двора. Появилось даже обыкновение называть «небесным» все то, что пришло со стороны заката, например знаменитые лошади из Ферганы — сокровище, которое полностью изменило всю китайскую военную стратегию.
    Между тем параллельно развивалось очень мощное спиритуалистическое течение. Оно постоянно нашептывало людям о несовместимости человеческих возможностей и бессмертия. Поэтому это направление рассматривало возможность обретения вечной жизни в другой форме. Например, даже такой могущественный человек, как император У, на протяжении жизни пытался стать сянъ, волшебным существом, способным подняться на Небо, в края легендарного Желтого императора.
* * *
    Через некоторое время после смерти императора У в китайской литературе появился посвященный ему исторический роман, несколько веков остававшийся знаменитым, — «Неофициальное жизнеописание ханьского У-ди» («Хань У-ди нэй чжуань»). В этом романе императору, как и в жизни, не удается достигнуть своей цели. Мечта о бессмертии всегда отступает к воображаемым границам, лежащим в реальности вне времени и повседневности:
    «Причина, по которой мир не верит в то, что бессмертия невозможно достигнуть исследованиями, и не допускает, что жизнь можно продлить, именно в том, что Цинь Шихуанди и Хань У-ди искали его, но не смогли достигнуть, а Ли Шаоцзюнь и Луань Да безрезультатно применяли свои методы… То, что поиски этих двух правителей и двух подданных были тщетными, было вызвано либо тем, что, начав с усердием, они со временем охладели к своей цели, либо тем, что они не встретили просвещенного учителя. Но как могло быть достаточно этого факта для того, чтобы утверждать, что в мире вообще нет бессмертных людей? Для того чтобы найти секрет Долголетия и использовать высшее Дао, самым важным является решимость, а отнюдь не богатство или знатность. Если человек не является таким, каким нужно, высокое положение или удачливость становятся всего лишь дополнительными помехами. Почему? Потому что аскеза бессмертия заключается в том, чтобы стремиться к душевному покою и безразличию рассудка и добиваться этого… Но как правитель может закрыть глаза и заткнуть уши, контролировать свои внутренние органы и вести счет своим вздохам, воздерживаться от пищи и оставаться чистым на протяжении долгого времени, поддерживать самостоятельно огонь под алхимическим котлом, рано вставать и поздно ложиться?…Правила достижения бессмертия — это потребность в спокойствии и недеянии, отказ от самого понятия о материальном теле, тогда как правитель звонит в огромные колокола и бьет в барабан Грома. Бум-бум! Бомбом! Это ужасает его душу и приводит к заблуждениям его сердце…»
    В то же время глубокое чувство единства человеческих интересов добавляло сентиментальности этой неустанной погоне за бессмертием. Каждый надеялся, что ему удастся перейти в царство бессмертных со своей семьей, друзьями и материальными ценностями, чтобы и там пользоваться радостями того мира, где время уже не имеет никакого значения.
    В распространении подобного милосердия социологи видят доказательство нового усиления семейных связей, ослаблению которых на время способствовало уничтожение порядков древнего феодального общества. Возможно, именно это позволило различить в этом явлении глубокую взаимную человеческую симпатию, уравновешивающую доверие к эпохе, когда науки и техника, как и в современные нам годы развития индустрии, казалось, вели человечество к бесконечному прогрессу.

Повседневная жизнь

    Если подъем материальной культуры Китая периода первых правителей мог быть вызван заимствованиями достижений средиземноморского мира, то новая империя, в свою очередь, поднялась на такой высокий и качественно новый уровень техники, что практически в течение тысячи лет поток заимствований тек в противоположную сторону. Всем известно, какие восточные чудеса нашли крестоносцы у арабских посредников.
    Изобретение водяной мельницы с горизонтальным колесом и широкое распространение подгрудного ремня для лошади облегчали выполнение тяжелых задач по обработке и транспортировке товаров. Новые предметы в первую очередь изменяли окружающую действительность. Началась обработка стекла, которое стало прекрасным заменителем нефрита. Совершенствование процесса ткачества привело к созданию более удобной одежды и убранства помещений. Начиная с эпохи Борющихся Царств хозяином новой техники стала провинция Сычуань. Императорские мастерские создавали самые разные и сложные рисунки, такие как облака, вытканные или даже нарисованные на полотне. Разнообразие возможностей было столь велико, что «Трактат о церемониальных одеждах» («Юй фу чжи») точно описывал костюмы, которые с тщательностью изготовлялись непохожими, чтобы чиновники могли носить их в соответствии с различными обязанностями. Производство парчи получило такое распространение, что римляне называли Китай не иначе как «страна шелка».
    Изобретение бумаги, которое произошло в Китае именно в это время, привело к появлению дешевого и удобного средства передачи информации, необходимого для существования и развития централизованной администрации, существующей на столь огромной территории. Действительно, китайская цивилизация — это цивилизация письма, которая, несомненно, нашла идеальное средство для хранения накопленного знания, своих размышлений и живописи.
    В период Хань любопытство мыслителей не знало границ, оно с успехом распространялось на изучение тех феноменов природы, причины которых обдумывали еще китайские философы. Так, например, астрономы с ранних времен отмечали наличие пятен на солнце. Начиная с 28 г. до н. э. они начали систематически отмечать их появление, тогда как различные инструменты, такие как армиллярная сфера, изобретенная в 124 г. н. э. Чжан Хэном,[38] позволяли лучше изучить движение небесных тел. Тот же Чжан Хэн стал знаменитым, создав в 132 г. н. э. первый в мире сейсмограф. Он состоял из большого глиняного кувшина, на стенках которого держалась система баланса. В равновесии ее поддерживали два шара одинакового веса. Колебания земли, качавшие это коромысло, приводили к падению одного из двух грузов в маленькие емкости в форме жабы с разинутой пастью, расположенных у ножек этого приспособления. Таким образом, Чжан Хэн мог обнаружить землетрясение, которое произошло в Ганьсу.[39]
    Сцены повседневной жизни (начало III в.).
    По рисункам, найденным в могиле Цзя-юй-гуана в Ганьсу
    Чтобы лучше охарактеризовать представителей китайской науки, нужно, помимо изобретательского ума, не забывать о присущем им умении вести наблюдения. Еще в IV в. до н. э. китайские натуралисты заметили, что кристаллы снега имеют форму шестиконечной звезды. Изучение этих бесконечных правильных фигур в некоторой степени способствовало развитию геометрии.
    Все это накопленное знание постепенно меняло устройство повседневной жизни: ремесленники, например, ставили ноги в градуированный желоб. Это позволяло им работать с намного большей точностью.
* * *
    Благодаря появившимся в этот период произведениям искусства, эпоха Хань со временем стала восприниматься как эра роскоши и процветающей торговли. Настенная живопись, гравированные камни и литые кирпичи, которые использовались в украшении почти всех могил, напоминают о повседневной жизни тех лет. Взгляд на этот кишащий людьми мир вызывает очарование. Мощные линии, отсутствие глубины изображения, дерзкое использование многочисленных воздушных перспектив, тесное наслоение форм, напоминающее ассирийские барельефы, — все это, вне всякого сомнения, несет в себе какое-то символическое послание, а нам просто рассказывает о том, как протекали дни этой эпохи. Тысячи этих работ вдохновили первые простые, но полные таланта попытки создания китайской живописи.
    Устройство домов богатых людей своими корнями уходит в период Чжоу: последовательно расположенные строения, колонны из лакированного красного дерева и перегородки из кирпичей, выбеленные известью, которые отделяют собственно двор дома от разведенных садов. Качественные постройки часто состоят, помимо нижнего этажа, еще из двух или трех этажей, которые между собой соединяются крутыми лестницами, иногда идущими по внешней стороне дома.
    Построенный согласно принципам геомантии — китайского гадания по сухой пыли, дом обладал определенной ориентацией в пространстве: он был всегда обращен «благородной» стороной на запад, точнее на юго-запад, тогда как его северовосточная, «вульгарная» часть использовалась для хранения провизии. Последний этаж чаще всего представлял собой небольшой павильон или террасу, находившуюся под самой крышей, откуда открывался прекрасный вид на весь комплекс зданий и окружающих их садов.
    Украшение домов состояло из картин или скульптур, которые могли служить опорой для крыши или искусно выполненными внутренними балками. На стенах между колоннами располагались драпировки из парчи, украшенные сложными геометрическими или растительными узорами, которые были терпеливо вытканы тамбурным швом. Их роль сравнима с той, какую в европейских зданиях выполняли гобелены.
    Маленькие озерца обязательно украшали сады богатых владельцев. Между деревьями или даже на воде располагались беседки, что позволяло любоваться красотами природы независимо от капризов погоды. По воде плавали барки, которые управлялись при помощи весел, или даже крупные суда-драконы с рядами кормовых весел.
    Пиршества представителей высшего общества давали им повод выставить напоказ всю доступную роскошь. Взор пирующих, восседавших на подушках или низких сиденьях, услаждался жонглерами, музыкантами, шутами и эквилибристами. Участники подобных застолий должны были сохранять осанку, которая, как и их одежда, всегда точно соответствовала тому рангу, который они занимали. Кухня располагалась на нижнем этаже, и на барельефах весьма остроумно изображен занятный вид поваров и поварят.
    В обычае также было, чтобы мужчины пировали на втором этаже, который считался благородным, тогда как женщины угощались и развлекались на третьем этаже. Предварительно разрезанные кушанья выносили в многочисленных маленьких блюдах и лакированных чашках, которые стояли на подносах или низеньких столиках, подобных тем, которые до сих пор используют в Японии. Самые крупные пиры были строго регламентированы законом. Угощение непременно включало бульон, говядину, баранину, свинину, рыбу и дичь, в качестве гарнира подавались блюда из зерна, а запивали их алкогольными напитками, приготовленными из проса. Например, «Кодекс Хань» («Хань люй») выделял для таких празднеств специальные даты, запрещая в обычные дни встречаться больше чем трем людям одновременно.
    У входа в дом, фасад которого был украшен вычурными фигурами, похожими на атлантов, которые держали крышу или балки верхнего этажа, сидела огромная собака, привязанная около двустворчатой двери. Сбоку от двери был подвешен барабан, цилиндр, на который с двух сторон была натянута кожа. Молодой человек, используя палочки, ударял по нему, чтобы объявить о прибытии экипажа. Обитатели дома спешили навстречу гостю, высоко сложив руки и согнувшись в поклоне. Встреча обычного посетителя была совсем другой. Такой гость вынужден был сам объявлять о своем приходе несколькими ударами дверного молотка, перед тем как войти во двор перед главным строением.
    Таким образом, эти прекрасные резиденции были действительно феерическими строениями. Заведенные для развлечения птицы, павлины или журавли, свободно летали между зданиями, добавляя к общей картине цветастую красоту своего оперения. Но самым красивым в этих сооружениях были сложные скаты многочисленных крыш. Здание состояло из наложенных друг на друга элементов, одни из которых возвышались над другими, их поддерживали колонны, опорами которых служили выступы. Постепенно их начали заменять элегантными консолями.
    Цивилизация классического Китая
* * *
    Во дворце императора чаще, чем в любом другом здании, проводились величественные церемонии, призванные быть праздником для глаз. С подарками со всех концов света тянулись длинные процессии: легкие двуколки, запряженные одной или несколькими резвыми лошадьми, благородные всадники на лошадях из Бактрии,[40] повозки чиновников высокого ранга, которые тянули люди, пешие алебардщики, между которыми шли танцоры, жонглеры, канатоходцы. В этой же колонне вели необычных животных, например слонов или верблюдов. Шли колесницы с множеством музыкантов, играющих на духовых инструментах, раздавались звуки гонгов и колокольчиков. Музыка была важной частью ритуала и привилегией власти. Она никогда не теряла того значения, которое приобрела еще в древности.
    Иногда после военных походов посреди общего веселья можно было видеть жестокие сцены: тела врагов, которые тащили на цепях, толпы бредущих пленников, которых подгоняли собаки и надсмотрщики.
    В городе, как и в полях, жизнь была очень тяжела: земледелец пропахивал свою борозду, помощник доставал воду из колодцев с помощью системы противовесов, повара занимались своими печами или развешивали на свои крюки мясо и рыбу, пойманную в близлежащих прудах и речках, берега которых были густо заселены рябчиками.
    Если судить по частоте подобных представлений, то охота, как и в прошлом, служила одним из способов развлечения зажиточных слоев Китая. Дичи было очень много, особенно в южной стране Чу или в болотах, которые окружали подножья холмов. Сыма Сянжу (179?—117 до н. э.) не перестает воспевать радость и пышность этих занятий.

Смерть

    Когда приходила смерть, в подземном мире покойника должна была окружать та же роскошь, что и при жизни. На протяжении эпохи Борющихся Царств, гегемоны следовали обычаю самим строить собственные могилы еще при жизни. Эти могилы возводились из кирпича, покоившегося на деревянном фундаменте, почти по такому же плану, который в эпоху Хань был уже окончательно определен соответствующим ритуалом. «История поздней Хань» («Хоу Хань шу») описывает последовательность фаз строительства этих сооружений.
    Погребальная комната — подземный дом из кирпичей, откуда в четырех направлениях отходили галереи, ведущие к выходу. По всей длине этих коридоров располагались запасы продовольствия. Сегодня эти находки дают очень точную информацию об образе жизни тех времен. Завершающий этап подготовки захоронения состоял в том, чтобы покрыть могилу круглым или квадратным курганом, насыпанным из смеси земли, песка, камней и растений. Толстая ограда, в которой были двери на все четыре стороны света, завершала эту сложную конструкцию. На верхушке этого кургана, как и перед каждым входом, находился алтарь или молельня, что позволяло проводить там необходимые церемонии.
    «Дорогу душ» (шэнь дао), которая, согласно очень древней традиции, вела от одного из алтарей к главному входу в могилу, в правление династии Хань начали облицовывать плитами. Начиналась эта дорога с каменной двери, которая вела в трехэтажную башню. Вдоль всего пути стояли каменные скульптуры, изображающие людей и животных, неподвижно сопровождающих покойника в вечность. Здесь же располагалась стела, на которой были высечены положительные высказывания о личности и качествах усопшего. На другой стороне этой башни находилась вторая дверь, которая обозначала собственно границы погребения: когда речь шла об императорской гробнице, чиновники могли, согласно их рангу, быть похоронены как вне этой священной комнаты, так и внутри нее.
    Великолепие этих могил и тщательность, с которой историки описывают их, позволяют нам понять одно из важных философских понятий Древнего Китая, которая и вдохновила создание подобных строений: смерть воспринималась не иначе как продолжение жизни в другой, отрицательной, форме.
    Китайцы постоянно продолжали искать способ сохранения тела. В этом стремлении они напоминают египтян, которые, впрочем, нашли благодаря этому свой путь к монотеизму, так как понятие бессмертия со временем одухотворило их верования. Благодаря этой заботе о сохранении тела в результате недавних раскопок был обнаружен, без сомнения, самый яркий пример погребения, который можно было бы себе представить. Практически случайно в 1968 г. в уезде Маньчэн провинции Хубэй были найдены могилы одного из братьев императора У (141—87 до н. э.) и его супруги. Оба тела покоились в огромных подземных строениях, окруженные тысячами разных драгоценных предметов. Здесь были и курильницы для благовоний в форме гор, по которым бродят звери, символы блаженного Острова Бессмертных, рая даоистов. Еще в этих подземных гробницах были найдены лампы с двигающейся шторкой, которая позволяла регулировать уровень света. Лампы сосредоточенно держали в руках слуги из бронзы, покрытой золотом. Там же были найдены бронзовые вазы, инкрустированные золотом и серебром, в них лежали продукты, мерки, печати, принадлежности для каллиграфии и живописи. Одна из важнейших находок располагалась в глубине саркофага, находившегося в погребальной комнатке. Это было странное покрывало из нефрита, собранное примерно из двух тысяч кусочков, которые были соединены между собой золотыми нитями. Каждое покрывало грубо повторяло очертания тела покойного, облекая его в своеобразный панцирь, который, как полагали, должен был помешать разложению тела. На самом деле под этим саркофагом остался только прах и сломанные таблички, разбросанные по гробу из лакированного красного дерева, украшенного нефритом и бирюзой.
    Впрочем, династийные историки упоминают о подобных защитных одеяниях, однако их остатки, которые можно было бы датировать эпохой Западная Хань, были в последней четверти XX в.
    «После смерти императора его тело обычно помещают в нефритовые (юй-ся) доспехи (цай-цзя), скрепленные золотыми нитями». Дальше в тексте описываются такие же доспехи, но скрепленные серебряными или бронзовыми нитями, в зависимости от положения покойного в государственной иерархии.
    На протяжении долгого времени китайцы приписывали нефриту свойства защищать тело от разложения. В результате широко было распространено его использование для закупорки отверстий на теле после того, как последнее дыхание жизни уже отлетело: рыбки закрывали глаза, цикада — рот. В подобном погребении можно было обнаружить целый бестиарий, характерный для Древнего Китая. В более поздний период на полотно, которое покрывало лицо умершего, нашивали таблички и покрывали их орнаментом. Все вместе это напоминало своеобразную посмертную маску. Археологам удалось восстановить одну из них, благодаря открытиям, сделанным в Чжунчжоулу, в знаменитом Лояне.
    Систематические раскопки в конце XX в. наконец позволили определить существование несомненной связи между манерой изготовления кожаных доспехов для воинов и описанных нами нефритовых панцирей. Создание этих панцирей имело исключительно магическую цель, причем особое значение имели и их цвет морской волны, и очертания их грубых форм. Однако сегодня они поражают наше воображение, показывая пышность, чаяния и тщеславие минувшей эпохи, которую можно назвать первым китайским классическим периодом.

Глава четвертая
РАСПАД ИМПЕРИИ И ВОЗВЫШЕНИЕ ЮГА

    Падение династии Хань в результате всеобщего восстания, спровоцированного «желтыми повязками», было не просто поражением династии, а нарушением сложившегося равновесия, концом цивилизации подобного типа. Империя делилась на несколько крупных экономических регионов, слабо связанных между собой. Население каждой такой области любило ее как свою родину, отдавая ей предпочтение перед абстрактной империей. Впрочем, идеология единства государства продолжала существовать, и каждый из лидеров пытался использовать ее в своих целях. Это был золотой век для авантюристов и генералов, крупных земельных собственников, превратившихся в региональных владык, которые по очереди пытались вдохнуть жизнь в старую идею единой империи, естественно, мечтая править ею единолично.

От периода Троецарствия к периоду Шести Династий

Шу
    Только один из претендентов на власть мог обладать некоторыми законными правами на нее. Его звали Лю Бэй, он был потомком Лю Шэна, который, в свою очередь, был праправнуком императора Цзинди из династии Хань, а при императоре У получил в управление одну из областей. Обвиненный в таком серьезном преступлении, как похищение серебра, предназначенного для жертвоприношения духам, он был изгнан из двора и исчез на дорогах ссылки. В провинции Сычуань был обнаружен его потомок, молодой сирота. В народном сознании огромной популярностью пользовалась трогательная история последнего потомка великой династии Хань, который вынужден был плести циновки и соломенные сандалии, чтобы хоть как-то прокормить себя и свою старую мать.