Скачать fb2
Пилот особого назначения

Пилот особого назначения

Аннотация

    Галактика между войной и миром — так можно охарактеризовать декабрьские дни 2621 года, какими они запомнились герою эпопеи «Пилот мечты» Андрею Румянцеву.
    Чудом спасенный конкордианским авианосцем во время взрыва звезды Моргенштерн, Румянцев попадает в плен. Хотя война еще не объявлена, конкордианцы относятся к пилоту крайне враждебно, обвиняя его в шпионаже. И только отменное качество шпионского суперкомбайна ГАБ помогает Румянцеву спастись, чтобы… попасть под крыло ГАБ, на опаснейшую боевую работу, в Эскадрилью Особого Назначения!
    Часы отсчитывают последние недели и дни мирной жизни, а Румянцев и другие герои книги уже отправились на необъявленную войну…


Александр Зорич Клим Жуков Пилот особого назначения

Пролог

    Начало декабря, 2621 г.
    Средние широты.
    Планета Махаон, система Асклепий, Синапский пояс.

    Настало утро, в темном океане вечера канул день, прошла ночь, и вновь настало утро.
    Серое небо в одеяле туч. А под ним густая, беспросветная тайга укрыта ранним снегом, выбелившим стволы махаонских кедров, так что пейзаж от горизонта до горизонта был бело-зеленым при полном преобладании белого.
    Среди колючего мороза, под снежным пологом шли два человека. Шли самым надежным, палеолитическим способом — на лыжах, будто и не XXVII век на дворе. Впрочем, древняя тайга умело срывала легкий флер цивилизации — дай только волю.
    Волю дали. Вынужденно. Оба шли через тайгу уже третий день.
    — Ну и зачем ты меня сюда приволок? — Спросил первый, видимо далеко не первый раз, так как его спутник счел вопрос риторическим и не стал отвечать.
    Прошло время, минут пять.
    — Ну и зачем, твою мать, ты меня сюда приволок?! Холодно, снег, сколько тащиться вообще не ясно!
    — Точно, — пробасил второй. — И зачем, мою мать, я тебя приволок? Надо было бросить на Шварцвальде. Добить и бросить.
    — Добить?! Вот скотина!
    — Чисто из жалости. Не чужой, все-таки, человек.
    — Неблагодарная скотина, — констатировал первый.
    — Зануда, — не остался в долгу второй и добавил:
    — Кстати, насчет «добить» — это мне запросто, имей в виду. Ты достал уже своим нытьем, серьезно!
    Первый был худ, худ болезненно, чего не могла скрыть даже теплая парка, которая болталась на нем, словно на вешалке. Лицо аккуратно выбритое, породистое. О росте судить трудно, так как рядом с товарищем он казался сущим пацаненком.
    Тот более всего напоминал медведя, натурального таежного хозяина, которому Бог по недосмотру выделил человеческое обличье, а силищу и повадки оставил зверские. Высокий, но не чрезмерно, зато ширина плеч и корпулентность такие, что «легче перепрыгнуть, чем обойти». Движения при этом легкие, стремительные, будто и в самом деле — медведь, обходящий свою делянку.
    Первый двигался позади второго, неумело, неловко, постоянно спотыкаясь и проваливаясь в снег чуть не по пояс.
    Темнело.
    Товарищи изрядно углубились в тайгу против того места, где их впервые застало наше внимание.
    — Черт знает что! Какой-то кровавый ад, а не местность! Такая облачность… днем без солнца, скоро ночь, так и луны, я чую, не будет… как здешний спутник называется? Эфиальт?
    Здоровяк поглядел на небо, едва видневшееся меж переплетенных высоких крон.
    — Эфиальт, — подтвердил он (будто там, на небе, была написана шпаргалка).
    — Как ты вообще здесь ориентируешься? Мы не могли заплутать?
    — Не могли, — отрезал здоровяк и почесал короткую бороду лопатой — черную в редкой россыпи серебра.
    — У тебя же ни карты, ничего…
    — Заткнись. Я здесь на учениях каждый миллиметр брюхом проутюжил!
    — Так это когда было!
    Второй остановился и снова почесал бороду.
    — Когда… Шестнадцать лет назад… Ну и что? — Он обернулся.
    Его спутник, едва не налетев на нежданную преграду, неловко выругался и тоже встал.
    — А то, что если ты так хорошо все помнишь, можно было посадить яхту поближе к месту — сейчас бы не перлись через лес этот гребаный уже третьи сутки!
    — Куда? Куда ты предлагаешь сажать яхту?! На деревья? — Второй сгреб рукавицей половину от тридцати двух окрестных румбов. Потом он усмехнулся, и глаза под капюшоном заискрили озорным огнем. — А Махаонский истребительный так по-прежнему мышей и не ловит! Это ж надо! Проворонили яхту! Яхту! Не удивлюсь, если у них там за главного все еще старый раздолбай Мамбулатов. И все так же кап-три, ха-ха! Отдышался? Ну пошли тогда, если отдышался.
    Еще через полчаса первый потребовал привала.
    — Рана болит? — Поинтересовался здоровяк с участием и даже, пожалуй, нежностью, столь неожиданной при таком-то обличье.
    — Болит. — Пожаловался первый. — Спасибо тебе, конечно, но заштопал ты меня очень на троечку.
    — Ну извини! — Медведь едва заметно пожал плечами, не прекращая переставлять короткие лыжи. — Это ты у нас медицина, а я — мясник. Меня анатомии учили, но для совсем иных целей, нежели тебя.
    — И тем не менее…
    Что именно «тем не менее» первый не знал, поэтому молча скрипел лыжами о снег секунд сто двадцать.
    — И тем не менее, я сейчас сдохну. Рана болит… как из пулемета!
    Он собирался указать на то, что управиться с хирургическим аппаратом и медкапсулой на борту яхты мог бы даже фельдшер-олигофрен, но вовремя вспомнил, что его товарищ вовсе не олигофрен и совсем не фельдшер. Поэтому принялся давить на жалость.
    — Эк заговорил! — Восхитился здоровяк. — А было время, выражался будто на балу: ах извольте, да пожалуйста, мерси.
    — Обстановочка располагает.
    — Именно что «обстановочка»! Черта с два ты устал — это тайга так действует. Пейзаж не меняется и давит на психику. Тебе ли не знать, медицина!
    — Привальчик бы, — заныла «медицина».
    — Хрен тебе! — Здоровяк был непреклонен. — По моим расчетам через полчаса-час будем на месте — вот там и отдохнешь.

    Прошло полчаса. А потом еще полчаса. И еще.
    Махаон повернул упитанный, на зависть соседям, землеподобный бок, по которому шли два товарища, так, что Асклепий, местное солнце, оказался по другую сторону. Мощный слой обложной облачности украл зрелище заката, и для субъективного наблюдателя просто сработал Главный Реостат Планеты — наступила ночь.
    В маленьком отряде назревал бунт. «Медицина» сипела, поглядывала на часы, изобретая формулировки поубийственнее, когда здоровяк внезапно остановился, поворочал башкой и сказал:
    — Здесь!
    «Здесь» для человека свежего ничем не отличалось от «там». От тысячекратного «там» среди величественного однообразия деревьев, сугробов, буреломов и прочей русской зимней сказки.
    — Ых-х-х… — выдохнул доктор. — Где… здесь?
    — Здесь, здесь. — Чернобородый ловко подкатил к седому от древности кедру и дружески погладил двухобхватный ствол. — Этот парень стоит здесь уже лет пятьсот, и еще три раза по столько простоит.
    Он поднял лицо к черному небу и произнес длинную фразу по-испански. После чего скинул лыжи, рюкзак, карабин и вооружился саперной лопаткой.
    Во все стороны полетел снег. Доктор тяжело присел на землю, порылся в недрах парки и извлек фонарик — морозная взвесь заиграла и заискрила в луче мощного люминогена, буквально разрубившего тьму.
    — Толково придумал, — недовольно буркнул здоровяк, не прекращая работы. — Такая демаскировка… а, по фигу! Всё ж веселее!
    Клинок лопаты вместо задорного, снежного «вжих-вжих», издал унылый «чвеньк» — началась промороженная земля.
    — Может, помочь? — Спросил доктор.
    — Чем? Лопатка-то одна! Сиди уж… Да-а, вот она, закладочка! Вывел чисто! Вот, гляди: это переплетение корней маскирует сенсорный элемент! Ух, упарился… черт… так, где коммуникатор?.. Только бы автоматика меня признала! А то хрен вскроешь — натуральный сейф, мы тут партизанили качественно, без дураков…
    Он вытащил коммуникатор и принялся пробуждать от сна старую аппаратуру.
    — Любопытно, против кого вы тут собирались партизанить шестнадцать лет назад?
    — Флотская разведка, друг мой — серьезная контора. М-м-м… семь-семь-девять или девять-девять-семь? м-м-м… Так вот, серьезная контора отличается от всех прочих тем, что готовится к любым вероятностям. Даже совершенно невероятным. Если хочешь знать, мы тут отрабатывали автономные действия подразделения в условиях глобальной гражданской войны — сепаратисты, самоопределение территорий и так далее. Отсюда закладки с оружием, документами, деньгами, цивильной одеждой! А также схроны, базы и даже мобильные ремзаводы! Вот так-то. Или, думаешь, с чего я выбрал именно Махаон, а? Я здесь отлеживаться буду до Второго Пришествия, и ни одна падла не найдет!
    Он на секунду прекратил вбивать код в коммуникатор, подумал и добавил:
    — Кроме, конечно, родной конторы. Хотя ей-то с чего? Официально мы оба пропали без вести. А за давностью лет нас и в двухсотые могли определить, запросто!
    Под землей и снегом нечто щелкнуло и коротко заурчало.
    — Работает! — Радостно воскликнул чернобородый. — Ну, теперь живем!
    Доктор покачал фонариком и хмыкнул.
    — Да-а-а, Соломончик… Какие же среди вашего начальства встречаются постмодернисты! Подумать только! Гражданская война!
    — Не называй меня «Соломончик», я этого терпеть не могу… А что значит «постмодернисты»?
    — Это, друг мой, когда людей посылают на задание, имея в виду зачистить их с орбиты главным калибром линкора. Или вот так: готовятся к гражданской войне на совершенно мирной планете.
    — Пф-ф-ф! Скажешь тоже! Во-первых, служба такая. Во-вторых, Док, уж чья бы корова мычала. В-третьих, будь проще, — зачем называть мудаков таким красивым словом, когда можно сказать безо всяких: мудак?
    — Потому что, как ты верно подметил, я сам, брат, из этих. И я не настолько самокритичен, чтобы прямо признать себя мудаком. Пусть будет постмодернист. — Сказал доктор и замолк, зябко ежась.
    Здоровяк залез в раскоп и завозился тревожной землеройкой. В свете фонаря зеленела брошенная лопатка, унты сорок последнего размера и обширный зад чернобородого. Наконец он выбрался и помахал небольшим контейнером.
    — Всё, готово дело! Бланки документов, карты активации в базе данных, аппарат татуажа радужки глаз, кредитки — всё подлинное, натуральное — не какая-то туфта! Так что, мистер Фарагут, эпоха постмодерна для нас окончена. Начинаем жизнь честных граждан Объединенных Наций! Нету больше доктора Скальпеля и Салмана дель Пино — известных по всему Тремезианскому поясу… постмодернистов!

Часть 1

Глава 1
Освобождение

    Декабрь, 2621 г.
    Изолятор тяжелого авианосца «Римуш».
    Местоположение неизвестно.
    Рапира — Кресту.
    Получен сигнал SOS от аппаратуры агента Куницы.
    Крест — Рапире.
    Приказываю приступить к эвакуации агента Куницы. Он, как и носимая аппаратура, не должны оставаться в руках Конкордии ни одной лишней секунды. Под вашу личную ответственность.
    Карцер. Опять он.
    Как я уже, кажется, говорил: кому суждено быть повешенным — не утонет. Эта старая истина вела меня по тропинке судьбы с детерминизмом механического хронометра. Щелк! Поворот шестерни и стрелка перемещается… как обычно — в карцер, отмечая начало нового этапа моей жизни.
    Оставалось надеяться, что это именно начало нового этапа, а не конец старого. Так ведь можно допрогнозироваться и до виселицы.
    Впрочем, шутки шутками, а мы с Комачо Сантушем влипли крепко! Ой, крепко! И виселица вдруг оказалась до ужаса реальной — ведь мы во власти чокнутых из Великой Конкордии, где, как мне объяснили, за шпионаж полагалось именно это архаическое устройство — перекладина, скользкая веревка с петлей на конце, люк и недолгий полет к предкам длиной в метр.
    Нам шили именно шпионаж.
    Что значит шили?!
    Пришили, друзья мои и внимательные читатели! При-ши-ли! Вот так! В одно касание!
    Конечно, клоны нас спасли от быстрой кремации. Наши с Сантушем «Хагены» были обречены, когда мы улепетывали от плазменной волны сверхновой, в которую превратили злобные пришельцы наш Моргенштерн. И никуда бы мы не улепетнули, если бы не очень вовремя подвернувшийся легкий авианосец «Гард» военно-космического флота Великой Конкордии.
    Вот тоже, кстати, удивление миру…
    Вдумайтесь: чужаки взорвали звезду! Это ведь не петарда, не контейнер силумита и даже не сверхзащищенная петербургиевая[1] БЧ. Звезда взрывается согласно собственному жизненному циклу, который повинуется законам настолько величественным, что все телодвижения сапиенсов рядом с ними — суета муравьев.
    И тут на тебе: прилетели и взорвали. Разрыв шаблона и отвал башки. Но это к слову — в те дни моя башка болела о другом.
    Полчаса прошло после выхода из Х-матрицы, когда «Гард» умчался из гибнущей системы звезды Моргенштерн. Вот вам мизансцена: мы с Комачо Сантушем на полетной палубе авианосца. Сидим на стопорных башмаках подле моего «Хагена» и мерзко потеем. Нас только что вынули из скафандров, поэтому пот особенно заметен — летными комбезами можно селедку засаливать.
    — Ну что, брат…
    — Это трындец, брат!
    — Ах-ах-ахренеть!
    — Ну ваще, что-то у меня сердце раззвонилось…
    — До инфаркта — один шаг!
    Так между нами проистекал содержательный диалог. Вокруг шустрили клонские палубные техники, как обычно величаво и с чувством важности момента, а на бимсах сияли золотом фравахары — тоже как обычно.
    И тут…
    Пространство палубы рассекает маршевый топот, десантники в полной экипировке — целое отделение: ствол под дых, лежать, морды в пол!
    В чем дело?
    Извольте:
    — Вы задержаны по подозрению в шпионаже и проносе особых следящих устройств на борт боевого корабля Великой Конкордии!
    — Каких, в червонную задницу, особых устройств?! — Заорал я и попытался обернуться, чтобы посмотреть в бесстыжие глаза клонского офицера, оттарабанившего сию ахинею.
    Рядом блажил по-испански Сантуш, а меня, больно стукнув, вернули в исходное положение «мордой в пол». Это здорово прочищает мозги, товарищи. Точно говорю.
    Потому что, когда в плечо впечатался приклад автомата, голову навестила ценная мысль: «Мать моя! Ниппонский бог! Да у меня же на руке целый натуральный шпионский комбайн! Замаскированный под переводчик „Сигурд“!»
    Вот так всё просто. Среди пиратов это был просто киберпереводчик, а стоило попасть в руки государства — готовое дело.
    Я тогда не знал, как именно, но его работу запеленговали, быстро раздедуктировали кто, где и что (ваш покорный слуга, весь такой нежный, у них в гостях) и разобрались. Быстро, четко и безжалостно. Это не талантливые любители. Это настоящая контрразведка, за которой мощь огромной империи.
    Нас с Сантушем предусмотрительно заточили в разных карцерах, чтобы мы не могли скоординировать вранье. И всего через сутки перевели на тяжелый авианосец «Римуш», который теперь пёр через пространство в неизвестном мне направлении.
    Я вывихнул мозг, придумывая, как объяснить клонскому дознавателю, что ГАБ подложило мне свинью в обличье «Сигурда» вовсе не для того, чтобы шпионить за Великой Конкордией, и при этом не расколоться, за чем именно я должен был шпионить. И как вообще спасти свою драгоценную жизнь?!
    С последним пунктом выходило неладно. Собственно, с нами все еще цацкались только потому, что надеялись выведать, как работает, или хотя бы как активируется моя машинка.
    Что я мог сказать? Какие тайны выдать? Чем купить жизнь? Решительно нечем. Меня можно было растерзать калеными щипцами — я ничего не выдал бы, потому что ничего не знал.
    Голые железные стены, руки скованы за спиной, холодная стальная табуретка привинчена к полу, хрестоматийная лампа в лицо и голос дознавателя из темноты.
    Лампа такая яркая, что я не вижу его лица, и кажется, что со мной разговаривают руки, перебирающие карандаш под конусом света.
    — Напоминаю, что вы обвиняетесь в шпионаже. Вас ждет виселица. Если вы думаете, что это легкая смерть, вы заблуждаетесь. Я могу шепнуть пару слов и вашу петлю затянут недостаточно плотно. Или укоротят шнур — есть варианты. Умирать в петле можно до четверти часа, смотря как подойти к делу. Итак…
    Эта, или схожая по смыслу изуверская тирада была лейтмотивом всех моих бесед с дознавателем.
    — Видите ли, Андрей… Официально, вы мертвы. Вас никто не будет искать. Взрыв звезды Моргенштерн — очень удобная катастрофа, на которую можно списать тысячу таких как вы. Никто не знает где вы. Так что, право, вам лучше перестать упрямиться и начать сотрудничать. Надежды для вас нет. Отвертеться не выйдет — улика железная, как… как этот стол. И она была надета на ваше запястье.
    Это длится долго.
    Чертовски долго.
    Свет режет глаза, но я не замечаю, уже не замечаю его — мне хочется спать! Спать!
    Начинаю клевать носом, когда в ахиллово сухожилие бьет ботинок клона, стоящего сзади. Несильно. Но когда в тысячный раз… Боль возвращает меня в вертикальное положение, и мы продолжаем бессмысленный диалог.
    В промежутках — карцер.
    Я не знаю, как держится Сантуш, уж он-то вообще ни при чём, по крайней мере, в части шпионажа. Правда, на его долю за глаза хватит доказанного участия в незаконном вооруженном формировании (НВФ) «Алые Тигры».
    О-о-о! И на мою долю тоже хватит! Я состоял в двух, сразу двух НВФ! Не забудем «Синдикат TRIX»! Ну и что с того, что я лично сдал координаты главной базы «Синдиката» властям Конкордии? Когда они выяснят (а это не так мудрёно), что я активный, очень активный участник разгрома клонского конвоя на рейде планеты Набу…
    Так что в коротких промежутках между «собеседованиями» я вспоминаю строки поэта-ваганта далекого XV столетия, незабвенного хулигана Франсуа Вийона.
Я — Франсуа, чему не рад,
Меня ждет смерть злодея,
И сколько весит этот зад,
Узнает завтра шея.

    Вот будет смешно, если меня укокошат!

    Через три дня его святейшество «Римуш» прибыл в некую расчетную точку пространства и меня опять перевели. Новый карцер — как под копирку с двух предыдущих.
    Не знаю точно, где я оказался, но по зрелом размышлении — в крепости. С вероятностью одна вторая: или наземной, или орбитальной. Никаких серьезных посадочных маневров мой чуткий военно-космический вестибулярный аппарат не распознал, то есть на крупную планету мы не приземлялись. Но это ни о чем не говорит: мало ли у Конкордии планетоидов?
    А силовые эмуляторы последних поколений творят чудеса! Создают любую удобную для нас, людей, силу тяжести хоть на корабле, хоть на орбитальной крепости, хоть на планетоиде с пониженной гравитацией.
    Никто моих измышлений не опроверг и не подтвердил.
    — Где мы находимся?
    — Вопросы здесь задаю я.
    Какого ответа можно ожидать от особиста?
    Впрочем, для понимающего человека — море информации. Сперва легкий авианосец «Гард», который, как вы помните, шел в компании с фрегатом «Шираз». Потом, почти сразу — тяжелый авианосец «Римуш». Три дня, целых три дня «Римуш»… И вот теперь — какая-то крепость.
    Товарищи! Я не настолько важная персона, чтобы ради меня гонять авианосец! Но! Это что же за ротация сил происходит в Тремезианском поясе, если в короткий срок здесь очутились сразу два звездолета первого ранга?!
    Легкий авианосец — почти всегда чей-то эскорт. Кого эскортировал «Гард»?
    Тяжелый, ударный авианосец — вообще основа целой эскадры кораблей.
    Или вот: у меня на глазах клоны раздраконили базу «Синдиката TRIX» — «Последний Ковчег». Раздраконили посредством линкора «Шапур». Линкора! Когда хватило бы фрегатов и пары легких авианосцев.
    Извините, но я никогда не поверю, что такие крохоборы, как клоны, не сосчитали каждую копеечку, в которую встала прогулка целого линейного корабля в наше захолустье.
    А теперь извольте видеть: главные пираты превратились в облака атомов, а «Римуш» все еще здесь. Надо думать, что и «Шапур» где-то неподалеку.
    Дальний рейд линкора, плюс полновесный тяжелый авианосец, плюс полновесный наряд сил эскорта — это месячный бюджет небольшой субдиректории! А долговременное пребывание в удалении от метрополии — это вообще черт знает какие деньги. Вывод: где-то здесь имеется крупная база флота.
    И что за база, каких размеров, если она в состоянии поддерживать функционирование серьезной эскадры? Зачем? Пиратов гонять? Не смешно!
    Сплошные вопросы, которые мне ой как не нравились.
    Не нравились они мне относительно недолго, как и мое убогое, безнадежное положение.
    Недолго? Да.
    Потому что потом было явление Прекрасной Дамы.
    По закону рыцарского жанра Дама, то есть Рошни Тервани, должна была спасти героя из заточения еще на своем родном «Римуше» — ведь это ее авианосец. Но так бывает только в плохих романах. Мой роман, смею надеяться, не настолько плох: Рошни так и не объявилась, за что ей большое спасибо. Очередное унижение мне было совсем некстати. Переговариваться с любимой через решетку — слуга покорный!

    Итак, Прекрасная Дама.
    На четвертый день заточения (первые сутки в неведомой крепости) заработала трансляция. Динамик пролаял:
    — Заключенный Румянцев! Встать! Подойти к двери! Кругом! Руки за спину!
    Такие команды надо выполнять быстро и без намеков на гражданские права — могут серьезно побить. Встал, подошел, открылось окошко и большие пальцы оказались в плену стальной стяжки.
    — Три шага вперед! Не оборачиваться!
    Дверь карцера скрипуче отъехала в сторону, и я внутренне сжался, готовясь к очередному сеансу «собеседований».
    На стену легла строенная тень. Раздались приглушенные голоса — переговаривались на фарси, не понял ни слова. После чего две тени удалились, дверь звонко встала на место.
    — Здравствуйте, Андрей, — сказал голос. Приятный женский голос. — Вы предложите мне присесть?
    Я обалдел. Обернулся и обалдел еще раз. И голос, и облик были мне очень хорошо знакомы и совершенно неожиданны.
    — Александра, мы же были на «ты»?
    Да-да! Это была она — Саша Браун-Железнова. Героиня многих моих кадетских фантазий, ангел моей судьбы, не пойму только: черный или белый.
    Всё такая же прекрасная, идеальная, наутюженная и аккуратная.
    Первым позывом было наговорить ей гадостей. Что, мол, по вашей воле я попал в очередную передрягу, какого черта и так далее. Но первый позыв — он как блин — всегда комом. Не стал я ругаться, ведь и тугодум догадается, что появилась она здесь не просто так.
    — На «ты»? — Переспросила она. — Ах, да. Но это в неслужебной обстановке, а сейчас, извините, служба. Или вы думаете, что я на свидание к зэка Румянцеву прилетела?
    — Нет, не думаю. Присаживайтесь.
    Она очень изящно опустилась на табурет — единственный предмет мебели, кроме койки.
    — Сразу к делу? — Поинтересовался я. — Или о погоде поговорим для разминки?
    — Как вы язвительны, Андрей! — Восхитилась она. — К делу, к делу. Если коротко, я примчалась вас спасать.
    — Меня или ваш чудесный шпионский обер-комбайн?
    — Для начальства вы равноценны: уникальное оборудование и уникальный агент.
    — Пф-ф-ф! Спасибо за откровенность!
    Александра сцепила руки в замок на колене, откинулась к стене и посмотрела на меня долгим взглядом.
    «Вот же идиот! Убила бы гада!» — Читалось во взгляде.
    Вздохнула.
    — Ну что, еще поиграем в пинг-понг словами? Может, позволите изложить суть вопроса?
    — Валяйте.
    — Суть такова: как только у вас начались неприятности, мы быстро вычислили ваше местоположение. Конкордия — наш союзник, поэтому их службы предпочли не обострять отношения и выдать вас. То есть отсюда я вас вывезу в любом случае. Далее у вас два пути. Первый — продолжить служить по специальности в ГАБ; второй — отказаться, на что вы имеете полное право. Не скрою: первый вариант для нас и для вас предпочтительный. Есть интересное предложение. Вам доверят боевой флуггер. Хоть и будет ваша служба совсекретной, ни в каких личных делах не отмечаемой, но это — полноценная военная служба.
    — А если я выберу второй вариант? Если честно, ваши подходцы к моей персоне попортили мне столько кровушки, что я даже не знаю, как я смогу дальше на вас работать.
    — Что ж, ваше право. Но тогда мы не сумеем, понимаете, официально не сумеем вас прикрыть от закона. Вы же у нас не просто так — пират! Боюсь, у государства возникнут к вам вопросы. И мы не сможем вас выручить. Незаконно это будет, понимаете?
    — Понимаю, не маленький. — Я помолчал. — Ладно, чего уж там… чай не девочка, и так замазан с вами по самые уши. Будем действовать по первому варианту. Давайте ваш контракт. Подписывать кровью?
    — Кровью, Андрей, вы уже подписались, — серьезно сказала Саша, не приняв шутливого тона.
    — Хорошо. Тогда один вопрос: как, черт возьми, вы так быстро умудрились меня найти?
    Со слов Саши выходило, что «быстро найти» и «попасть в лапы конкордианской контрразведки» получилось благодаря той самой хитрой шпионской штучке, которую я таскал на руке все эти месяцы.
    Во-первых, умная машина была, в самом деле умная. Когда нас с Сантушем занесло на авианосец «Гард», электронные мозги оценили риск раскрытия как неприемлемый и принялись действовать. Начинка «Сигурда» дистанционно внедрилась в контуры управления боевой сетью звездолета, взяла под контроль станцию Х-связи и послала сигнал тревоги через прокси-адреса в ГАБ.
    — Это что, шутка? — Не поверил я (если честно, до сих пор не верю).
    — Нет. Это уникальная технология перехвата управления. Признаюсь — не наша. Чоругская. Разработка основана целиком на их образце. Полностью скопировать его не удалось, но принцип работы мы воспроизвели, хотя и на порядок проиграли в эффективности.
    — А-а-а-а, я-то думаю: чего клоны со мной возятся?! Как работает ваш агрегат? Как активируется? Ну еще бы! Чужая НВТ[2]!
    Так вот, дежурная смена, естественно, засекла перехват управления и подняла тревогу. «Сигурд» проделывал такие штуки регулярно, сливая накопленную информацию. Но штатские шляпы от «Тьерра Фуэга» до Кастель Рохас засечь его не могли. Другое дело военные. Еще бы! Даже секундное внедрение в управляющие контуры звездолета — это ЧП таких размеров, что и описать невозможно!
    Итак, во-первых, комбайн послал запрос о помощи. Поэтому клоны меня немедленно арестовали. Во-вторых следует из «во-первых»: ГАБ сигнал приняло, и Саша полетела меня спасать.
    Вот такая история про змею, которая жрет собственных хвост: без самовольной инициативы «Сигурда» клоны меня не повязали бы, но без оной в ГАБ ничего не узнали бы о моей судьбе в данной точке времени.
    Словом, я это всё переварил и говорю:
    — Буду на вас работать, но при одном условии.
    — Условии? — Удивилась товарищ Саша. Очень уж в ГАБ не привыкли, когда им ставят условия.
    — Условии. Вместе со мной упекли хорошего человека — Комачо Сантуша. Это пилот из клана «Алые Тигры». Пилот он отличный, Тремезианский пояс знает, как свои пять пальцев. К тому же он мой друг. Или вытаскивайте нас обоих, или я вас знать не желаю — пусть меня клоны вешают.
    — Сантуш? — Александра поджала губы и нахмурилась, словно что-то припоминая. — Ах, ну да. Знакомый персонаж! Только ведь ему тоже придется работать на нас.
    — Именно. Вам одни плюсы: два хороших пилота вместо одного!
    — А он согласится?
    — Вот у него и спросите.
    Конечно, Сантуш согласился.
    Я думаю, что клонам легче было бочку гноя выпить, чем расстаться с «Сигурдом». Я и Комачо — так, бесплатное приложение. Нас таких красивых по десять штук в каждую дверь входит, а вот эта вкуснятина — другое дело.
    Но наши державы — союзники. А Сашенька имела при себе мандат полномочного представителя Объединенных Наций. Полномочного представителя! Девочка в чине капитана с такой бронированной бумажкой!
    Так что деваться им было некуда.
    Нам тоже.
    И полетели мы в родные пределы, за грани дружеских штыков, как говорил поэт.
    Я тогда еще подумал: какая ты непростая персона, товарищ Браун-Железнова! И какое у тебя непростое начальство!
    Впрочем, мне тогда только предстояло узнать, насколько непростая организация накрыла нас сенью крыл двуглавого орла!

Глава 2
«Левиафан»

    Декабрь, 2621 г.
    Космодром Новогеоргиевск.
    Планета Грозный, система Секунда, Синапский пояс.
    Срочно, секретно.
    Приказываю приступить к формированию штаба Главного Ударного Флота, несмотря на неполную готовность матчасти. Командующим назначить адмирала Н.Т. Иноземцева, начальником штаба — контр-адмирала К.Л. Доллежаля. Остальные должности остаются на усмотрение указанных товарищей.
    Главком Пантелеев.
    — А это, товарищи, будет наш офис, — Александра Браун-Железнова обвела рукой немаленькое помещение.
    Пожалуй, его размеры были единственным зримым достоинством. В смысле офисном, конечно. Здоровенный ангар очень мало походил на административное строение. Зато склад из него получился бы отменный.
    Впрочем, почему «получился бы»? Получился! Фактически! На двери имелась табличка: «СКЛАД № 5» — то есть не я один такой умный.
    Мы гуляли. Знакомились с рабочей обстановкой. Врастали. А Саша вызвалась нашим добровольным Вергилием.
    Где гуляли?
    Извольте видеть: родные пределы, куда меня с Сантушем занесла судьба изящной, но твердой рукой Александры, были планетой Грозный, что в системе Секунда, Синапский пояс. Город Новогеоргиевск, одноименный космодром и его родной брат Новогеоргиевск-Военный.
    На военном космодроме проходило формирование Эскадрильи Особого Назначения. Без всякой помпы, тихо, незаметно. За колючим забором, периметром телекамер и детекторов движения, за лазерной сигнализацией и внимательными прицелами осназа ГАБ. В Секторе 13, куда не было хода никому. Даже коменданту космодрома.
    Есть, есть у каждой звездной гавани свой секретный уголок. «Зона Омега», «Участок Б», «Ангар 18» — не в названии дело. Дело в том, что это вотчина ГАБ или Главного Разведуправления Военно-Космических Сил. Куда, извините, ходят только люди с допусками, и плевать, будь ты хоть адмирал — на входе тебя встретят хмурые парни с автоматами и малиновой выпушкой на погонах. И очень вдумчиво обыщут.
    Малиновая выпушка — традиционный опознавательный знак парадной формы ГАБ. Если участок застолбила флотская разведка — тогда есть варианты. Скорее всего, парни будут наряжены в обычную повседневную форму флота, но с маленькой нашивкой «Санконтроль», потому что нет у ГРУ ВКС своей формы. Ни парадной, ни какой иной.
    Таким же «бесформенным» соединением и планировалась наша ЭОН — Эскадрилья Особого Назначения.
    Только еще хуже, еще секретнее. Ибо слова «Санконтроль», «Управление по борьбе с эпидемиями» (УБЭ), «Кинологическая служба» (КИС) и просто «Террариум» — слышали все. Пусть краем уха. Что логично — есть флот, значит должна быть и разведка.
    А о нас никто не слышал. Потому что нас не было. Но об этом ниже.
    Кстати, на гражданке свято верят, что «Санконтроль» — это псевдоним контрразведки ГАБ. Не вполне верное убеждение. Ибо контрразведывательные функции в большинстве экипажей и гарнизонов ВКС выполняет пятый отдел ГРУ.
    Сложно для цивильного мозга понять глубинную разницу между Особым Отделом в ведении ГАБ и флотской «Пятеркой», и на хрена они вообще сдались, если функции стопроцентно дублируются!
    Ну да ладно, сие замечание чисто информативное и к делу не относится.
    — Холодно, — пожаловался Сантуш, когда мы покинули склад и проследовали в столовую для немедленного принятия пищи внутрь.
    Он зябко ежился, занимаясь инстинктивным, но совершенно бесполезным делом — всячески напрягал мышцы организма в надежде согреться. Южанин, что поделать! Да и отвык за долгие годы в стерильном искусственном климате орбитальных станций и купольных городов от нормальной зимы.
    — Это ничего! — Сказала Саша без всякого сочувствия. — Вот сейчас покушаем — станет теплее.
    — Покушаем… — проворчал я. — Водочки бы грамм двести!
    Комачо определенно желал схожего:
    — Вот-вот. Глоток текилы не повредил бы!
    «Ну сейчас Александра тебе выдаст, насчет армейской дисциплины!» — Подумал я и ошибся.
    — Текилы не обещаю, а водочку найдем. — Ответила она. — Только про детоксин не забудьте, пожалуйста — нам через два часа надо быть на Складе № 5 — товарищ Иванов прилетает. Будем знакомиться.
    — Ну вот… детокси-и-ин. — Протянул Сантуш разочарованно. Его, да и меня, не покидало желание крепко выпить с целью перезагрузки мозга.
    — Гос-с-споди! Мужчины! Вечером напьетесь! Да и я с вами. — Неожиданно резюмировала Саша и пошла в сторону приземистого двухэтажного здания, где помещалась фабрика по переработке органики в калории — столовая, короче говоря.
    Комачо пристроился чуть позади, беззастенчиво лаская взглядом ладную попку провожатой.
    Широкие улицы не отличались многолюдством и на нас откровенно пялились. На лицах прохожих читалось любопытство, а на лицах патрулей — подозрительность. Еще бы!
    Сногсшибательная кралечка-капитан вела двух хмырей в зимних парках без знаков различия. Причем один, в верхней полусфере бритый налысо и шикарно небритый в районе щек, отличался наружностью выраженно неславянской и выраженно невоенной: антрацитовые волосы, горбатый нос, кинжальная борода и смуглая кожа — двенадцать баллов из двенадцати по шкале смуглости.
    Приземистое здание, обсаженное елочками араукарий, из дверей выходят, в двери входят, а на улицу вырываются вкусные запахи. Офицерская столовая. Да еще в закрытом секторе. Никто не питается под барабан, все тихо, я бы даже сказал интеллигентно. И очень вкусная еда. Почти домашняя, бальзамом на наши желудки, измученные концентратами и полуфабрикатами.
    Саша не обманула. На отдельном подносике к столу приплыл потный от холода графин на двести грамм с парой стопок. И таблетками детоксина, служившими явственным напоминанием: вы, парни, теперь на службе, пора привыкать!
    Отобедав, выбрались на улицу.
    Не успели шагнуть за шеренгу араукарий, как товарищ Саша встала столбом, упершись в спину незнакомого майора.
    Майор тоже остановился не по своей воле.
    На нас глядели внимательные глаза двух бойцов осназ и не менее внимательные зрачки автоматов «Нарвал».
    Взор направо, налево… Да вся улица оцеплена!
    — Товарищи, — сказал «спец» с погоном сержанта, — подождите, пока на тротуар выходить нельзя.
    — А в чем дело? — Поинтересовалась Саша.
    — Спецгруз. — Коротко пояснил сержант.
    Ну, тогда понятно. Спецгруз. Зачем только всю улицу огораживать? Кого стеречься за стенами закрытого сектора?
    Воздух взрезала сирена. Короткий, тревожный рев. И голос из скрытых репродукторов:
    — Весь персонал, внимание! Идет спецгруз! Воздержитесь покидать здания! Выход на тротуары запрещен! В случае нарушения бойцы осназ имеют приказ стрелять без предупреждения! Весь персонал, внимание! Идет спецгруз!..
    Из-за поворота в конце дороги зарычало.
    Показался БТР, кажется это был новый осназовский «Тарпан», раньше мною не виденный. За ним еще один. Башни развернуты «елочкой», перекрывая пространство.
    Дальше в пешем строю две шеренги солдат в тяжелых скафандрах.
    А между ними шестнадцатиосный тягач.
    И еще один.
    И еще.
    Проблесковые маячки, красота.
    И знак на бортах фургонов: желтый круг с тремя радиальными секторами черного цвета.
    — Ядерный поезд, — сказал незнакомый майор.
    — Куда это они? — Спросил Сантуш.
    — Бес знает, — майор извлек сигареты, вышиб одну из пачки и защелкал зажигалкой. — Второй за неделю.
    — Сюда привозят? — Подключился к беседе ваш верный повествователь.
    — Отсюда вывозят! — Майор глянул на меня через плечо. — Что в мире происходит, черт…

    В мире было куда как неспокойно.
    Для меня неспокойствие с недавних пор отлилось в фигуру товарища Иванова: черный костюм, белая рубашка, старенькие, но ладные ботинки, голос надтреснутый, как и его заслуженное пенсне.
    В стенах Склада № 5 нас встретил именно он. Сидел на ящике из-под пушки «Стилет» и что-то писал в планшете. Вокруг бродили, стояли, тихо общались несколько пилотов. Четверо. А еще чуть поодаль один лейтенант. Судя по телосложению — или десантник, или осназовец. Среднего роста, плотный и, даже по первому впечатлению, страшно сильный.
    Увидев новоприбывших, Иванов отложил планшет, встал.
    — Товарищи, прошу ко мне. Нет, не надо в одну шеренгу, мы не в армии.
    Мы собрались.
    — Позвольте представиться. Меня зовут товарищ Иванов. Я специальный уполномоченный ГАБ. Уполномочен я, в данном случае, организовать Эскадрилью Особого Назначения. Личный состав, то есть вы, отобран по весьма строгим критериям. Коротко скажу: считайте себя элитной штрафной эскадрильей. Именно так: штрафной и элитной.
    — Прошу прощения! — Поднял руку один из пилотов. — Как ваше имя-отчество? И звание? Как обращаться к вам?
    Спецуполномоченный слегка скривился.
    — Обращайтесь ко мне, как я и сказал: товарищ Иванов. Имя мое вам без надобности. С днем ангела мы друг друга поздравлять не будем. Еще вопросы? Хорошо. Задачи эскадрильи будут сугубо секретные. В основном это разведка. А также разные мероприятия, не имеющие прямого законного обоснования, но необходимые для страны. Официально мы не существуем. Вы подчиняетесь только мне, или моему заместителю: товарищу Браун-Железновой. — Кивок в сторону Саши. — Я подчиняюсь непосредственно Центру. Вы должны понимать, что это значит.
    О да, мы понимали. Центр, особенно когда не называют конкретных имен и названий — это очень круто. И подчинение без посредников тоже круто.
    — У нас огромные, почти неограниченные права. Точнее, права наши ограничены лишь требованиями целесообразности. Всё, что целесообразно и на пользу дела — хорошо. Сообразно, ответственность на нас огромная. Страшная ответственность. Как я уже сказал, официально нас не существует. Более того, почти весь личный состав числится погибшим, пропавшим без вести или отбывающим различные сроки заключения. В случае успеха нашей деятельности вы будете восстановлены в званиях, личные дела будут абсолютно чисты. Стаж засчитают по военным нормам: год за три. При этом нужен контроль за вашей деятельностью. Присяга в нашем случае — не гарантия. Поэтому каждому из вас будет имплантирована миниатюрная бомба с дистанционным взрывателем. В район первого шейного позвонка…
    — Кнопка, амиго! — Перебил его Сантуш и зловеще ухмыльнулся. — У кого будет кнопка?
    — Товарищ. Товарищ, а не амиго, с вашего позволения. — Иванов подарил Комачо колючий взгляд.
    — Товарищ, а флуггеры тоже заминируют? Хорошая гарантия, не будь я Павел Кутайсов! — Пилот, подавший голос, аж подпрыгнул от эмоций.
    — Кнопка будет у меня, это раз. Флуггеры будут заминированы, это два.
    — Отказ от вашего благородного предложения не предусмотрен? — Спросил Кутайсов.
    — Из ворот этого склада у вас две дороги. Первый — в состав ЭОН. Второй… вы уже являетесь носителями гостайны высшего разряда. Понимаете мою мысль?
    И это мы понимали. Даже саркастический Павел Кутайсов — гладко выбритый шатен кирасирского сложения. То есть: высокий, длиннорукий и кривоногий.
    Иванов, между тем, продолжал.
    — Слово предоставляется… если никто не возражает… лейтенанту Степашину.
    Из своего угла поднялся тот, замеченный ранее, осназовец, выбивавшейся из нашей летучей компании.
    — Здравия желаю. Я — Лев Степашин, комвзвода 92-й отдельной роты особого назначения.
    — Зачем в эскадрилье осназ? Флуггеры с толкача заводить? — Спросил пилот Кутайсов, не растративший язвительного задора.
    — Ну заче-е-ем ты так? — Протянул с укоризной обладатель русой бородки и очаровательной стрижки под горшок.
    Степашин, впрочем, в защите не нуждался. Он улыбнулся и ответил.
    — Затем, что разведка! Оно ж как? Бывает разведка тихая, а бывает — с музыкой. Так вот, музыкант — это я. И парни мои все из консерватории. Штурмовать, минировать, зачищать — полная партитура.
    Осназовец был настолько типичный, что в своей обыденности являл несомненный колорит. Невысокий, крепкий, очень подвижный, будто отлитый из живого металла. Физиономия — самая простецкая: блеклые волосы, какие-то бесцветные глаза, многократно ломанный нос и оттоптанные борцовским ковром уши. Общая потертость, заметная лысина и неуставная бородка однозначно указывали на изрядный для лейтенанта возраст.
    «Засиделся ты, брат, — подумал я. — За тридцатник, а все лейтенант!»
    Лейтенант он был, похоже, из категории вечных. Таким «псам войны» в древних лейб-гвардиях присваивали разные невозможные звания, вроде «обер-штабс-вахмистров» — и выслугу не обидеть, и до верхов не допустить.
    Познакомились и с остальными.
    Язвительный пилот Павел Кутайсов, высокий здоровяк Артем Ревенко. Обладатель «горшка и бороды» — Клим Настасьин — естественно, с Большого Мурома. Четвертый пилот носил примечательную фамилию: Разуваев.
    Муромское происхождение Клима выяснилось почти моментально, хоть он и не говорил, дескать, «я оттуда-то». Когда Иванов закончил нас пугать и вводить в курс дела, мы всем скопом пошли принимать матчасть, и бородач предложил развлечься анекдотом.
    — Исповедуют друг друга два архимандрита в монастырском алтаре. Один другому и говорит: «Грешен, брате! Зол я и нетерпим. Вот и вчера на отце келаре сорвался.» «Псалтирь читаешь?» «Читаю.» «И как?» — спрашивает второй, разумея, внимательно ли читает. Первый же ему: «Оч-ч-чень остроумно!»
    Сантуш потом долго не мог понять, что же тут смешного. Я тоже.
    Такой историей мог угостить или муромчанин, или семинарист. Семинаристов на флот не призывают, так что выбор невелик. Ретроэволюция искривила муромчанам мозги в сторону древнеславянскую в весьма странном, лубочном варианте — отсюда и речь, и манеры, и другие колоритные странности.
    Знакомиться с матчастью нам выпало на собственном взлетном поле сектора.
    Лично для меня знакомство оказалось неожиданным и легким. Неожиданным, потому что для обеспечения работы ЭОН на Грозный пригнали авианосец «Дзуйхо» — старое учебное корыто, на котором я начинал еще в Академии. Легким — по той же причине. Сколько кадетского пота во время оно было пролито на его заслуженную палубу!
    В общем, здравствуй, «Дзуйхо»! Не виделись меньше года, а ощущения как от призрака из прошлой жизни!
    Жизнь, потому что, очень насыщенная.
    Мы уходили на первое задание. ЭОН по плану начинала экстренную боевую учебу. Я знаю, что означает этот корректный эвфемизм. Он обещает жуткую пахоту по двадцать пять часов ежедневно. Эскадрилья наша, конечно, в кавычках — всего шесть пилотов. Зная товарищей начальников, уверен, что народ они подобрали сплошь бывалый и опытный. Но все же, кроме нас с Комачо — никто друг друга в глаза не видел, что уж говорить о совместной боевой работе! Эскадрилью нужно было срочно слётывать, так как нам гарантировали массированное веселье в самом скором времени.
    Каким конкретно способом и где именно будем развлекаться, нам не объяснили. В конце инструктажа, когда товарищ Иванов разрешил задавать вопросы в «любом количестве, но не больше трех», данный интерес он мастерски игнорировал.
    — Локализация и специфика летных заданий в настоящий момент находится на этапе доуточнения. Еще будут вопросы? Если нет, прошу незамедлительно проследовать на летное поле сектора и заняться получением матчасти. Вас ждет легкий авианосец «Дзуйхо», временно переданный в мое… наше распоряжение.
    Наш старенький самурай стоял на бетонке — не нашлось ему места в подземных капонирах. Начавшийся снегопад (в районе Новогеоргиевска зимой бывает мокрый снег, хотя вот и джунгли, вроде бы, совсем под боком: чего хотеть от планеты с названием Грозный!) выбелил его чело, так что на вид корабль стал седым и совсем дряхлым.
    Когда мы — семеро смелых — шестерка пилотов во главе с капитаном Александрой, шли сквозь размеренную космодромную суету, пелена снегопада в стороне от «Дзуйхо» пришла в движение. К небу устремились могучие шлюзовые створки, и предвечерний сумрак загустел черной тенью.
    Она вздымалась все выше, рождая тектоническую вибрацию. Наконец, наружу выплеснулось пламя и могучий рев, которые подняли тень выше, еще выше и еще. И вот над головами поплыло, потянулось бесконечное бронированное брюхо, выкрасившее вечерний снег светом дюз и габаритных огней.
    «Дзуйхо» совершенно потерялся на фоне собрата по небесной тверди, а мы дружно ухватились за головные уборы, которые рвал ураганный стартовый ветер.
    — Во дают! — Восторженно закричал Ревенко. — Авианосец «Слава»! Силища!
    — Красота неземная, — широко улыбнулся Кутайсов. — Но, говорят, его еще с полгода доводить будут.
    — То есть он еще не в боевом составе флота? — полюбопытствовал я.
    — Нет.
    — Они тут совсем с ума посходили! — Злилась Саша. — Взлетает авианосец, а где тревожный ревун, световая сигнализация, где предупреждение?! Угробят же кого-нибудь!
    — Ой! Будьте проще, товарищ капитан, это же Грозный, я вас умоляю! — Отозвался Разуваев и лихо сплюнул сквозь зубы, взяв сигарету на отмах.
    Сеня Разуваев родом с Екатерины, но является потомственным одесситом, поэтому Привоз рвется из него через букву и через каждый жест. «Хрозный», «Буте прошэ» и так далее.
    Что интересно, Сеня никогда не был в Одессе, в отличие от меня, который провел там немало упоительных дней, но выражается и жестикулирует — чисто Беня Крик, залюбуешься. Ой, наверное, непросто ему было на флоте с таким шарнирным устройством психики! Не любят у нас расхристышей, будь ты сто раз профессионал! Ничего удивительного, что дорожка Сени вырулила в ЭОН — са-а-амое ему место.
    Матчасть приняли без замечаний.
    Попутно выяснилось ближайшее учебно-боевое задание — штурмовка звездолета. Нам вменялось прикрывать высадку осназа.
    Старшина палубных техников Семен Фёдорович Симкин усадил всех нас на прекрасные новенькие «Горынычи» самой свежей модификации. Фёдорыч меня узнал, но сделал вид, что это не его ума дело! Все в порядке! А чего? Парня выперли из СВКА, все его послушные однокашники еще в кадетах, а этот «штрафник» занимает лейтенантскую должность, интенсивно летает… Великое дело, подумаешь! Это Россия, брат, страна великих чудес и неограниченных возможностей!
    Разуваев выдал настоящий бенефис вокруг своего флуггера, так что Фёдорыч не выдержал и спросил:
    — Ты так интересно разговариваешь! Случайно не из Одессы родом?
    — Ой! — Не убавляя клоунского накала, ответил Сеня, — я специально не из Одессы родом!
    Вообще, скажу вам по секрету, верные мои и внимательные читатели: возвращение на «Дзуйхо» далось мне ценой полкило нервных клеток. Ступить на ангарную палубу, чтобы меня увидели все мои инструктора, которые были в курсе искрометного анабасиса вашего скромного повествователя… Будто смотришь нелепую комедию положений, когда за героев неудобно настолько, что пальцы ног сжимаются в кулаки. Вот ровно те же ощущения, только сильнее — ведь главного идиота играл я…
    Однако всё прошло ровно.
    Булгарин, мой инструктор по пилотажу, узнал сразу и, не чинясь, потряс за руку. Гурам Зугдиди, пилот-инструктор из соседней учебной эскадрильи, даже остановился поболтать.
    — Андрей, это не жизнь, это дурдом! — сказал он вместо «здрасьте», будто расстались полчаса назад.
    — Привет, Гурам. Что такое?
    — Где, в каком законе написано, чтобы учебный авианосец гонять на границу, мы им что? Транспорт? Ты видел, что на ВПП сгружали?
    — Торпедоносцы, Гурам. Разобранные торпедоносцы в контейнерах.
    — Андрей, ты подумай: тридцать шесть «Фульминаторов»! Тридцать шесть! На Грозном! За каким шайтаном столько, да еще так срочно, что нормального транспорта не нашли!
    — Так оно дело такое — Тремезианский пояс рядом, а там пираты. Мало ли что?
    — Тридцать шесть «Фульминаторов»?! Андрей, этого хватит три линкора завалить! У пиратов есть три линкора?
    — Да у них и одного нету… Откуда?
    — Вот я и говорю: ду-у-урдом!

    А совсем вечером, когда мы нацелились выпить «за знакомство», пить пришлось стременную. Потому что ровно через полчаса, считая от того момента, когда за нами закрылась дверь гостеприимной настасьинской каюты, у Александры запищал коммуникатор.
    — Иванов. — Сказала трубка. — Немедленно в инструктажную. Румянцев с вами? Он проводит.
    — Авианосец готовится к экстренному вылету. — Поприветствовал нас начальник, не вставая из-за стола. — Получен сигнал SOS. Танкер «Кутзее» атакован на орбите планеты Цилинь.
    — Цилинь?! — вскинулся я. — Так это же Тремезианский пояс, система Шао! Мы там что забыли? Крепость «Амазония» на Цандере всяко ближе — пусть поработают!
    — Румянцев, я бы на вашем месте начал собирать подписи на установку памятника изобретателю детоксина, это раз. Два: в системе Шао нашими разведзондами «Метеор» при помощи детекторов Бруно-Левашова была зафиксирована дельта-сигнатура магистрального контейнеровоза типа «Фрэнсис Бэкон». В тех краях это может быть только один корабль.
    — Господи! — выдохнул Сантуш. — Неужто «Левиафан»!?
    — Есть такая вероятность. Большинство из вас не знают, что такое «Левиафан», и отчего мы так им интересуемся… Вот, ознакомьтесь с официальными коммюнике, — Иванов выложил на стол несколько папок. — В район планеты Цилинь уже выдвинулся фрегат «Камарад Лепанто», который постарается блокировать «Левиафан» в системе до нашего прибытия — если это, конечно, он. Таким образом, учебно-боевая задача естественным путем трансформировалась в боевую. Конкретные вводные — по прибытии. Прошу разойтись по каютам и отдохнуть. Через три-четыре часа вам, возможно, предстоит бой.
    Бой.
    А ведь было время, когда я мечтал об этом! Настоящий бой в космосе, с пикированием в атмосферу, пуском ракет под прикрытием магнитной бури планеты-гиганта, жестким маневром и лазерной дуэлью на дистанциях… Какая романтика! Кадет Вениамин Оршев, мой вечный сокаютник, говорил о нашем будущем ремесле:
    — Любимый спорт за счет государства!
    Черт возьми, но за последние полгода в меня палили так азартно, и так азартно палил я, что настрелялся на всю оставшуюся жизнь. Внутрь черепной коробки заползла ужасная мысль:
    «Не люблю воевать. Ни хрена прикольного!»
    Я понял, что слово «бой» не вызывает никаких положительных эмоций, да и звуком напоминает гвоздь по стеклу: бо-й-й-й-й, ар-р-р, аж мурашки по коже.
    Поделился этими соображениями с Комачо, который растянулся на соседней койке. Тот ответил, что именно так становятся профессионалами, что он от рефлексии такого рода давно избавлен, и буду ли я пить.
    — Смеешься? — Я полуобернулся к моему другу. — Какое «пить» — сейчас маневр закончат, Х-переход, а там уже и в космос…
    — Ты что как школьница? Детоксином своим зажуешь. На вот… — и он протянул фляжку.
    Пить не хотелось. Хотелось курить, очень.
    А потом на нас свалилась Х-матрица, и заменила все желания бесконечным калейдоскопом ничего, в котором скрыто не меньше, чем всё.

    Да, это был он: «Левиафан», чудовище Тремезианского пояса. Бывший магистральный контейнеровоз, обшитый броней, а поверх усаженный лазерпушками ПКО и торпедными аппаратами в качестве артиллерии. Нелепое, если вдуматься, сооружение, но против гражданских судов — настоящий монстр. Да и против военных, если речь идет о любимых пиратами засадах и ударах в спину.
    Но слава «Левиафана» прошла, как зима. Долгая зима Тремезианских трасс. Скорее всего, Бладу потребовался люксоген. Банальный люксоген. Он не мог быстро купить его под «крышей» своих легальных компаний — по официальным каналам эта жидкость текла медленно и со строгим учетом каждого грамма. На черном рынке случилось затишье — какая незадача! — и пришлось выходить на большую дорогу, как на заре пиратской карьеры.
    Танкер «Кутзее» неожиданно развернул башенку самообороны со спаренной лазерно-пушечной установкой, принялся удирать, уклоняться и стрелять почем зря. Капитан оказался необученный — не стал задирать лапки кверху.
    Часа три рейдер гонялся за танкером и был лишен возможности «исцелить его огнем», как говорили пираты Иеремии Блада — иначе фига, а не люксоген!
    После был абордаж, перекачка люксогена, глумление над командой. Страшно подумать, что им пришлось пережить перед смертью — Блад уважал тех, кто сопротивляется до конца, но уважение оказывал очень уж специфическое.
    В это время из Х-матрицы, наконец, вывалился «Камарад Лепанто». Правильный бой пираты приняли вынужденно и проиграли его за десять минут, получив ракету в правый маршевый двигатель.
    «Левиафан» потерял ход и не мог уйти в Х-матрицу, так как фрегат постоянно успевал встать на разгонном треке.
    В зените могущества группировки «Синдикат TRIX» — которой, напомню, принадлежал «Левиафан» — пираты могли бы выставить примерно тридцать флуггеров-штурмовиков на базе истребителей «Черный Гром» и даже десять торпедоносцев. У такой своры имелись шансы исцелить фрегат огнем, ну или по крайней мере повредить, вытеснить с разгонного трека корабля.
    Однако почти все ударные флуггеры «Синдикат» потерял в двух ноябрьских мясорубках: сперва в бесплодной попытке отразить удар конкордианской эскадры по базе «Последний Ковчег», затем — на Шварцвальде, в бою с «Алыми Тиграми».
    Так что драться с новейшим кораблем южноамериканского флота «Левиафану» было по сути нечем.
    В свою очередь, капитан фрегата сеньор Мачетанс не отдавал приказ об уничтожении пиратского рейдера, поскольку его убедительно просили «поспособствовать в захвате». Пираты сдаваться не собирались, вели огонь, а десантно-штурмовых флуггеров для абордажа на фрегате, естественно, не было.
    И тут на сцене появился «Дзуйхо». Престарелый самурай выхватил саблю и ринулся в бой.
    «Сабля» — это мы, москитные силы, чтобы вы понимали метафору.
    Бладу пришлось дать команду на подъем флуггеров, сбежать шансов не было. Но и теперь пиратов ждал быстрый и бесславный конец: красота жеста хороша на сцене, а никак не в космосе.
    Их было двадцать два. Двадцать два «Черных Грома», устаревших, без нормального техобслуживания — все что осталось от мощи «Синдиката TRIX». Против полусотни «Горынычей» под управлением кадровых пилотов. А с фланга выходил на позицию «Камарад Лепанто» — специализированный фрегат ПКО, за пультами которого, я думаю, подвывали от нетерпения наши аргентинские друзья, у которых давно свербило перестрелять влёт всю эту мразь.
    — Говорит капитан второго ранга Кайманов! — раздалось в рации, когда весь наш атакующий ордер выстроился в космосе. — Приказываю…
    Пока кап-два рисовал стратегию, толково и кратко, я вглядывался в окрестности.
    Что-то мне не нравилось…
    Голос «Папы Лёвы», как ласково за глаза называли своего командира члены экипажа — порядок. Проклятая звездная семейка Шао светит ровно (а с этим, как недавно выяснилось, бывают накладки). Анахорет — мелкий на расстоянии шарик цвета тухлого апельсина — вот он, двигается по орбите планеты Цилинь, бардового футбольного мяча.
    Задница в ложементе и рука на стике ощущают мощь любимого змея РОК-14-тер, тушка в надежных оковах скафандра «Гранит» — порядок.
    Тактическая панорама показывает, как на четыре стороны расходятся эскадрильи истребителей — сорок шесть машин! Да не кадеты-желторотики! Кадровые офицеры во главе с матерыми пилотами-инструкторами, которые имеют налет такой, что любой ас от зависти удавится! На правом фланге обманчиво медленно ползет отметка «Камарада Лепанто» — его самого не видно даже в оптику, но он здесь со всеми своими ракетами, лазерными зенитками и самое главное — чудовищно зоркой универсальной станцией обнаружения (радаром в просторечии).
    А вот враг.
    Двадцать две отметки — истребители. Блад не успел увести с базы «Последний Ковчег», гибнущей под ударами клонов, ни одного ударного флуггера, на что рассчитывает — не ясно. Чуть поодаль, ближе к Анахорету — сам флагман-без-флота — «Левиафан».
    — …Далее, — вещает «папа Лёва», — штурмовикам в драку не лезть, пока «Горынычи» не расчистят кубатуру боя. Основная масса машин у врага — устаревшие «Черные Громы». Один флуггер опознать не можем, но сюрпризов не ожидается. И тем не менее…
    Вот оно!
    И тем не менее, сюрпризы будут!
    Гарантированно!
    Ох, ё-маё!
    Как же повезло, что ваш покорный слуга подвернулся! А то стольких ребят могли недосчитаться! А чего Аргентина молчит?! Они ведь тоже в курсе!
    — Вызывает «Комета»! Вызывает «Комета»! — Надрываюсь я на общем канале. — Сообщение первостепенной важности, воздух! Требую включения в закрытую командную сеть! Вызывает «Комета»! У меня воздух!
    — Здесь Кайманов! — мигает зеленым индикатор командного канала. — Не блажи, Комета, что у тебя?
    — Товарищ кап-два! Неопознанный флуггер — это «Дюрандаль»!
    — Какой еще«…даль»!? Что вы несете, «Комета»?!
    — Это секретный истребитель, который угнали с базы «Тьерра Фуэга». Он прикрыт силовым щитом! Против него все энергетическое оружие бесполезно! Предупредите наших, чтобы работали по нему только ракетами или твердотельными пушками… ох ты черт…
    И только тут до меня доходит, что вся наша армада пошла в вылет без боеприпасов к пушкам «Ирис» — зачем они нужны? Ракет «борт-борт» совсем не густо — каждому истребителю подвешены по две противокорабельные «Мурены». А у «Дюрандаля», как я помнил, феноменально мощный блок информационной борьбы — почти такой же, как на тяжелом «Хагене», который отлично сводит с ума легкие противофлуггерные средства…
    — Так! Отставить «черта»! — Кайманов не стал выспрашивать ненужные подробности — он командовал, ярко и рельефно являя всё то, чем отличается боевой офицер от цивильного хлюпика. — Приказываю штурмовикам выдвинуться в атакующий ордер вместе с истребителями! Внимание, истребители! Неопознанный флуггер атаковать только ракетами! Внимание, штурмовики! Разрешаю применять по неопознанному истребителю твердотельные пушки. И запомните: никаких лазеров!
    Конечно, это был «Дюрандаль» и, конечно, внутри сидел Тойво Тосанен — мой старый заклятый друг, чтоб его…
    Как бы я ни «любил» Тойво, но надо признать: он был хорош! Мы разорвали «Черные Громы» за десять минут, причем потеть пришлось только первые три — пока до пиратов не долетела волна ракет MENADA с «Камарада Лепанто».
    Потом мы только ловили и добивали в составе одной эскадрильи — остальные пошли к «Левиафану» избавляться от «Мурен». Цель: средства ПКО и маршевые двигатели.
    Итог атаки: один сбитый «Горыныч» (пилот катапультировался), один поврежденный штурмовик «Белый Ворон» (в строю). От «Синдиката» остались четыре машины.
    Вся наша шестерка во главе с Ревенко — единственным каплеем в славной компании — имела приказ работать по «Левиафану», чем мы и занимались в относительной безопасности.
    Поймал корабль в визир, обозначил спонсон зенитных орудий, вывалил ракету; обозначил радар ПКО — и еще ракету.
    Поэтому я не видел как погиб «Дюрандаль» прототип 5-бис. Говорили, что он напоролся на очередь 57-мм снарядов с борта «Белого Ворона» и машину разнесло на запчасти.
    Охотно верю.
    Можно, конечно, было затребовать записи парсеров, которые в обязательном порядке сводились в большой корабельный «прокрутчик»… Да и до сих пор не поздно — уничтожение всяких секретных прототипов случается не каждый день и оседает в архивах навечно.
    Но я не стал тогда, не стану и сейчас.
    Есть в этом какой-то… некро-вуайеризм. Погиб человек (хоть и говном был непередаваемым), не вижу в этом ничегошеньки любопытного. Если бы выпало мне — убил бы гада, не колеблясь. Но вот так, из чистого любопытства подглядывать… Увольте.
    Пока добивали четверку пиратов, мы со штурмовиками успели выпотрошить «Левиафан». Это же не линкор, как справедливо заметил Гурам Зугдиди. Корабль потерял ход окончательно, прижухли и зенитки.
    Вперед ушли «Кирасиры» с осназом. Теперь можно было курить! Не было на борту пиратского рейдера Салмана дель Пино, который умел доставить хлопот любому, будь ты хоть сто раз осназ. Здоровяк по моей милости был теперь Бог знает где. Буквально: где угодно.
    Всё прошло четко. Не успели с «Кирасиров» доложиться о начале штурма, как в мировом эфире разлился спокойный голос лейтенанта Степашина.
    — Корабль, если кому интересно, взят под полный контроль абордажной команды. Потери: два легких трехсотых, один тяжелый трехсотый. Неприятель… не знаю точно, постреляли на твердую пятерку… Думаю, трупов за полсотни. Имеются тридцать девять пленных — этих половина раненые. Короче, приезжайте сами и присылайте медицину. Назрело. С вами было Радио Особого Назначения, до новых встреч, лейтенант Степашин.
    — Здесь Иванов, — в голосе уполномоченного ГАБ можно было расслышать нотки удовлетворения; при хорошей фантазии, конечно. — Благодарю за службу, лейтенант. Сейчас будем. Кто из пиратов уцелел?
    — Так поди разбери. Все в кровищи и молчат… партизаны Черного Неба… м-м-мать…
    — Разберемся. — Иванов на глазах — а точнее, так сказать, «на ушах» — скисал до своего обычного печального состояния. — Да, и не вздумайте предоставить отчет в выражениях… вашего выступления в эфире. Жду подробный рапорт. Я знаю, вы их любите.
    — Тьфу, пропасть… прошу прощения! Так точно, слушаюсь, есть рапорт!
    — Ждите. Истребителям приказываю осуществлять барраж зоны пиратского рейдера, пока техники не подготовят «Левиафан» к буксировке. «Комета» и «Че Гевара», следуйте к «Левиафану» немедленно, вы мне будете нужны.
    «Че Гевара» — это позывной Комачо Сантуша. На его вертикальном стабилизаторе красуется трафаретная голова в берете, древняя, как сама революция в Латинской Америке.
    Зачем мы понадобились Иванову догадаться нетрудно: трупы опознавать. А также общаться с выжившими.

    Да, «Левиафан» здорово изменился с тех недавних пор, когда я сообразил, что сии регенерированные ветры вредны для меня. Нынче посадочная палуба здорово смахивала на морг и кладбище погибших флуггеров одновременно. Или даже не морг. Реквизиторский цех из антикварного забористого хоррора про расчленителей.
    Осназовцы стаскивали в центр палубы разнообразные фрагменты тел, тела относительно комплектные и нечто, в чем очертания бывших костюмов человеческой души не читались вовсе.
    Дэ-э-э…
    Бой в замкнутом пространстве — апофеоз войны. Современное оружие умеет делать такое!
    Простроченные автоматными очередями на кадрах старой кинохроники кажутся усопшими во сне — в собственной постели, среди любящих домочадцев.
    По слабозащищенным целям здесь применялись тропфен-кугели. Это такие пульки, начиненные кинетическим гелем.
    При попадании в препятствие оболочку разрывает, и в разные стороны несутся капли плотной жидкости на сверхзвуковой скорости. Профессиональная короткая очередь — шесть выстрелов, в то время как одного попадания хватит, чтобы оторвать руку начисто. Шесть же пуль… Шесть пуль, цивильные мои друзья, разваливают тело пополам, с гарантией.
    Осназ занимался первичной сортировкой трофеев, подсчетом тел и так далее. Всюду велись нормальные такие разговорчики, какие бывают в конце нормального рабочего дня (я интонации имею в виду — никак не содержание).
    — А почему я должен опять убирать кишки?!
    — Р-р-р-азговорчики, Свиньин! Это ты «баклажан» в коридоре шарахнул? Тебя просили? Вот теперь убирай!
    — Так Хамадеев…
    — Р-р-разговорчики!
    — Ты смотри, это вот этот нас на входе в ангар из пулемета прижал, — (протягивая голову с шеей и куском плеча).
    — Да? Не-е-ет! Вроде не этот! Тот был темнокожий, а этот прям белоснежка.
    — Иди ты!
    — Точно запомнил — темнокожий!
    — Тела в кучу не валить! Отдельно иденте… идентифици… блин, в общем тех, кого опознать можно!
    — А как мы это поймем, старшой?
    — А вот я сейчас из тебя неопознанный летающий объект сделаю, для примера — вылетишь в технологический колодец, тебя потом никто не опознает!
    — Нежности в вас нету, старшой…
    И так далее. Ни-и-икаких эмоций — на работе люди.
    У меня эмоции были. Пару раз я чуть не сблевал. Сантуш держался надменным молодцом. А потом… потом, товарищи, я глянул на шеренгу ходячих пленных и увидел ее — Фэйри Вильсон.
    С перевязанной головой, спекшейся коркой вместо волос, но очень злую. Порадовался, что в скафандре человека, то есть меня, не вдруг узнаешь.
    «Надо бы предупредить наших циклопов. Она ж сейчас кинется — вон как глазами стреляет!»
    Не предупредил — уж очень убедительно выглядела победившая сторона.
    Прибыл товарищ Иванов, запакованный в какую-то редкую модификацию «Саламандры» серебристого цвета. Обычные легкие скафандры такого рода — оранжевые или голубые, а тут видать по всему — статусная вещь! С ним: Александра, техники и смена пилотов-навигаторов.
    Он сразу подошел ко мне, откинул забрало (на удивление ангар не был разгерметизирован, да и силовой эмулятор уверенно выдавал 0,8 «же»).
    — Приступайте, Андрей. Мы без вас Блада не опознаем, да и в иерархии не разбираемся.
    — Так нечего приступать. Жив и здоров — вон он, пятый справа. А возле него — Чарли Небраска, их лучший истребитель… не знаю, может быть на настоящий момент — старшина истребителей.
    — Небраска, пф-ф! — Фыркнула Саша. — Всегда было интересно — это фамилия или позывной?
    — Не могу знать, — это я.
    — Фамилия, — это Комачо.
    — Лишнее! — Это Иванов. — Салмана дель Пино и Доктора Скальпеля не видно?
    — Никак нет. «Алые Тигры» полагают, что оба погибли на Шварцвальде в ноябре.
    — Товарищ Сантуш, подтверждаете? — Поворот к Комачо.
    — Да бес их знает! Там такая мясорубка была, тушите свет! А мы тела не очень-то опознавали — не успели просто. Ну, вы понимаете — чужаки, а потом Моргенштерн взорвался…
    — Понимаю. Значит, запишем пока в пропавшие без вести. — Поворот ко мне. — Надо с Бладом и этим Небраской предварительно побеседовать. Пока от боя не отошли. Идите, Андрей.
    — Насчет чего побеседовать?
    — Насчет всего. Напугайте их, ваше появление будет психологически выгодно. Вдруг сболтнут нечто полезное? И вы, Лев, — обратился он к лейтенанту Степашину, который заблаговременно подступил к начальству, — ступайте для достоверности. Подыграйте по ситуации.
    Сказано — сделано, я пошел. Вдогонку раздались печальные слова Иванова:
    — Жаль, Румянцев не разбирается в методах оперативного дознания — такой момент пропадает…
    Приободрил, блин! Я ж, в самом деле, ни уха, ни рыла! Ну что же, будем пугать!
    Вот он, Блад! Всё так же аккуратно выбрит, наутюжен, будто и не был в бою! А глаза — абсолютно безумные…
    Двое осназовцев выдернули его вместе с Небраской из шеренги и подвели к нам.
    — Здорово, предатель! — Бросил мне Небраска.
    Блад промолчал, глядя в подволок.
    — Взаимно. — Ответил я. — Ничего не хочешь сказать? А, Кормчий?
    Долгий взгляд, дьявольщина, а в глазках-то совершенно нешуточное сумасшествие!
    — Мне с тобой разговаривать не о чем, мой нечестивый брат! — Сообщил Иеремия торжественно.
    — А если подумать?
    — Смешно слышать такой совет от того, кто сам ни разу в жизни не думал самостоятельно…
    — Церемонии разводить будем?! — Взревел Лев, очень натурально, я аж подпрыгнул, а он рванулся к Бладу, засадив тому в горло ствол автомата. — Я тебя, суку, прямо здесь кончу! И уродов твоих заодно! И никто мне ничего предъявит! «При попытке побега»! Ты меня понял, гондон?! Говори, падаль! Будешь сотрудничать?!
    — Н-ну, я так и думал, кхе-кхе, — прохрипел Кормчий. — Вам всем от меня что-то надо. И вы мне ничего не можете предложить взамен. Даже сделать ничего не сможете, так как смерти и пыток я не боюсь — боль очищает.
    — Может, ну его к лешему, а? — Сказал Лев, показательно успокаиваясь и убирая автомат. — Предлагаю устроить всей компании прогулку в открытый космос без скафандров. Скажем, что ритуальное самоубийство. А то у нас царит нездоровый гуманизм — затаскают еще по кабинетам за жестокость. Ну а так — нет человека и спросить не у кого. Как тебе идея?
    Блад улыбнулся окровавленными губами. Весь его вид выражал живейшее желание и полнейшую готовность прогуляться без скафандра.
    — Смерть очища-а-ает, братья.
    — Смерть очищает! — Как робот повторил Небраска.
    — Смерть очищает! Смерть очищает! — Пошло гулять по рядам пиратов, до которых долетали некоторые слова.
    Все-таки Кормчий был артист. Даже сейчас он играл, хоть и мала аудитория — не его уровень. И как играл! Жил ролью!
    Ну что же? Я тоже кое-чему научен.
    — Нет, Лева, нет! — Я покачал корпусом, так как головой в летном скафандре не больно покачаешь. — Плохая идея! У меня есть идея лучше!
    Ваш верный повествователь возвысил голос, чтобы меня гарантированно услышал весь выводок.
    — Смерть, конечно, очищает, кто бы спорил? Но смерть бывает разная! Я предлагаю передать их всем скопом в руки конкордианских властей! Никакой головной боли для нас, и награда хорошая! За живого Блада обещают сто тысяч терро. Да за остальных набежит по мелочи. А уж этим кадрам военные дознаватели устроят настоящее и очень небыстрое исцеление огнем! Это будьте любезны! Вот эту идею ты как оцениваешь, Лёва?
    — Сто тысяч! Едрёна матрёна! Ого! Ну все, уломал, чертяка языкастый, пошли отсюда. — И бойцам. — Этих двух — к остальным!
    Мы развернулись и пошагали прочь. Блад только тихо рассмеялся, а вот Небраска, Небраска сломался.
    — Эй, эй! Румянцев! Давай поговорим!
    — О чем? Что ты мне можешь предложить? Завтра ты будешь отдыхать на «Римуше» в обществе милейших клонов, мы с лейтенантом получим за вас оптом тысяч двести, и все будут счастливы! — Бросил я через плечо.
    — Э нет, несправедливо! Вы нас взяли, при чем тут Клон?
    — Бра-а-ат Чарльз, стыдно… — затянул из шеренги Блад, но его голос захлебнулся в звуке смачного удара.
    Я взял Степашина под локоть, и мы подошли к Небраске.
    — «Несправедливо»?! Это я от тебя слышу? Развеселил! Я лично сдал координаты «Последнего Ковчега» клонам. Что мне мешает сдать вас? Капитан Кавос мне доверяет. Один сеанс Х-связи — и готово!
    — Ладно. Ладно. Поторгуемся. Я тебе сливаю информацию о звездолетах чужаков, а ты гарантируешь мне жизнь.
    — Я тебе могу гарантировать только суд в Российской Директории. И потом, сведения о звездолетах я у тебя купил перед нашими искрометными гонками. Или не помнишь?
    — Ну я же не дурак, брат! Зачем рассказывать все что знаешь за один раз, а?
    — М-м-м… ну если тебя устраивает суд у нас…
    — Устраивает, — быстро согласился Небраска.
    Еще бы его не устраивал! Против Российской Директории брат Чарли нагрешил ой как умеренно! В отличие от Конкордии.
    — Излагай.
    — Какие гарантии, кроме твоего слова?
    — Только одна гарантия: ты продолжаешь молчать и завтра оказываешься у клонов. Это я твердо гарантирую, брат.
    — Нехорошо брать за горло коллегу, пусть и бывшего… Ну слушай…
    В июне некий брат Этьен с группой единомышленников из «Синдиката» захватили легкий конкордианский транспорт в районе внешнего пояса астероидов системы Альцион. Погоня и абордаж затянулись, в системе появился фрегат, и им пришлось срочно делать ноги.
    Разогнались, ушли в Х-матрицу без проблем, а вот вышли — вышли с проблемами.
    Совсем не там, где планировалось: всё в той же системе, но на орбите планеты Береника. С наглухо запоротым люксогеновым дьюаром у первого двигателя и разболтанной системой прецизионной ориентации — у второго. Кроме того, двенадцать часов после этого экипаж переживал не самые приятные последствия по симптоматике «Осложненный выход из Х-матрицы». Тошнота, полная потеря мотивации, апатия, жуткие головные боли, сердечная аритмия, тремор конечностей — вкусный набор, превративший отчаянных парней в стадо безвольных неврастеников.
    Пришли в себя. Сообразили, что клоны их не преследуют. Собрали из двух двигателей один действующий. Ну понятно: тот, что с треснувшим дьюаром, пошел на запчасти.
    И вот доделывают они двигатель, как вдруг… Их искалеченную посудину берут в коробочку неизвестные флуггеры! После чего — обмениваются пренеприятными сигналами, которые звучат в эфире как царапающее нервы шипение.
    Однако — пронесло.
    Покружив вокруг немного, неизвестные, видимо, решили, что угрозы калеки не представляют, а потом за ними прилетел материнский корабль.
    — Всё как ты описывал, Румянцев. Синий цвет, просто невероятные размеры, форма счетверенного крючка.
    — А флуггеры?
    — Этьен говорил, что геометрия однотипна кораблю, но конкретная форма и размеры уникальны — ни одного одинакового. Он их тогда хорошо разглядел — было время.
    — Что дальше?
    — Да ничего. Чужаки убрались. Наши прилетели домой на куске клонской колымаги — той, что попала в лямбда-сферу уцелевшего двигателя. Слили нам эту историю, постирали панталоны и — дальше работать.
    — Как бы мне с этим вашим Этьеном поговорить? А, Чарли?
    — Если только запасешься столом для спиритического сеанса. Этьена грохнула «Эрмандада». Кажется в сентябре.
    — Это точно все?
    — Точно. Кроме того, что я рассказывал перед гонками. Насчет того, что чужаков видели в системе Моргенштерн. Слушай, а что это за корабли такие, а?
    — Вопросы здесь задаю я! — С наслаждением отрезал ваш верный рассказчик. — Эх, Чарли, зачем только я тогда тебе заплатил?
    — А ты как хотел? Я свою жизнь оцениваю сильно дороже вонючих десяти хрустов! Вот видишь: пригодились сведения!
    — Не поспорить… Ладно. Бывай. Замолвлю за тебя словечко. Заработал.
    Небраску увели, а мы со Степашиным доложились Иванову. В том духе, что Блад, похоже, свихнулся на религиозной почве, а Небраска раскололся.
    — Альцион… Береника… — пожевал губами уполномоченный. — Негусто. Жаль. Но вы молодцом! Оба. Ступайте отдыхать. Лев, рапорт, так и быть, подождет завтрашнего вечера. Альцион… Надо проверять! Всё, ступайте. Здесь без вас есть кому распорядиться.
    И мы удалились.
    Когда я проснулся на «Дзуйхо» (первое полноценное общение с подушкой с начала всей этой безумной свистопляски, между прочим!) меня нашла Александра и сообщила, что некая Фэйри Вильсон выхватила из бедренной кобуры одного осназовца пистолет и разрядила его себе в рот.
    Слава тебе, Господи, что я не видел, как красивая голова Фэйри разлетается на куски, покорная безжалостной воле девятимиллиметрового тропфен-кугеля.
    Я не стал даже выяснять, что будет с остальными, потому что какая теперь разница!

Глава 3
Эскадрилья Особого Назначения

    Декабрь, 2621 г.
    Космодром Новогеоргиевск.
    Планета Грозный, система Секунда, Синапский пояс.
    C большим размахом прошли юбилейные мероприятия в связи с годовщиной учреждения Совета Директоров. В деловых кругах с удивлением отметили отсутствие на празднике директора тяжелой и специальной промышленности, товарища Растова. Если вспомнить, что Растов отказался и от публичного торжества по поводу собственного пятидесятилетия в прошлом марте, а также и от участия в официальных мероприятиях на Дне Столицы, закономерно встает вопрос: собирается ли товарищ директор продолжать политическую карьеру, или вознамерился уйти на заслуженный покой?
    Газета «Деловая Москва»
    До сих пор не представляю, кем был товарищ Иванов. То есть теперь я узнал и как его зовут, и воинское звание, только ерунда это все. Масштаба фигуры, которая находилась рядом, не постичь. Да и сегодня в этом отношении мало что изменилось.
    Он был очень тяжелый, неприятный человек. Простое пребывание в одном помещении с ним здорово выматывало, будто кирпичи таскаешь. Но он был человек. Много встречал сильных людей, да только рядом с товарищем уполномоченным все они — как электромобиль рядом с истребителем.
    Нас он не щадил. Подчиненные были для него инструментом. Да только и себя он не щадил.
    Когда мы вернулись на Грозный, не успел изрубленный «Левиафан» встать в орбитальный док на ремонт, товарищ Иванов сделал нам ручкой, пересел на «Кирасир» и куда-то усвистал. Даже не позавтракал, я уж не говорю о койке. А о ней во всю ширь своих душ мечтали парни куда моложе и крепче физически.
    «Дзуйхо» маневрировал по высокой орбите, наматывая прицельные витки, а его высокопревосходительство зашел к нам в трапезную, о чем-то посекретничать с Александрой. Он был опять в костюме и надраенных старомодных ботинках, выбритый, прямой и годный к употреблению.
    — Товарищ Иванов! — Позвал его Степашин, откладывая вилку с изрядным куском омлета. — А что же покушать? Давайте к нам!
    — Некогда, Лев! — Отмахнулся тот. — Время не ждет — на фрегате позавтракаю.
    И убежал, если его манеру перемещаться можно назвать столь громким термином.
    — Он вообще когда-нибудь спит? Ест? — Спросил боец осназа Щедролосев, который, не чинясь, сидел за командирским столом в офицерской столовой.
    — Было дело… пару раз, — рассеянно отозвалась подошедшая Александра.
    — Куда его понесло? — спросил Сантуш.
    — Да, в самом деле, куда? «Левиафан» захватили, пиратов угомонили, все круто! — Поддержал Ревенко.
    Александра ответила в том духе, чтобы мы кушали, отдыхали и набирались сил. За нас уже подумали — как-то так.
    Два дня мы потратили на душеполезное дело. Пилили орбиту и атмосферу обтекателями наших «Горынычей», слётывая звенья и группу в целом.
    Много наработаешь за два дня? Да, блин, «девочкины слезки», как говорила Алиса в Стране Чудес (безумную книжку эту, которую в России не переиздавали лет триста, я мусолил как-то пару дней на борту «Левиафана»). С другой стороны: «Маршировать лучше, чем разлагаться» — так говорил классик армейского летописания.
    Кадры подобрались опытные, так что результаты не очень печалили. Налет часов, в том числе боевой, у всех был на уровне, да и «Горыныч» осваивать с нуля пришлось одному Сантушу.
    Таким образом, я стал ведущим своего старшего товарища. Ревенко, наш летный командир, получил в ведомые Настасьина, а Кутайсов — Сеню Разуваева.
    Между учебой мы болтали. Все — устало, а я — радостно. Потому что родной РОК-14, родная флотская казарма и родная флотская форма наполнили жизнь смыслом, а вашего неумелого повествователя — энергией.
    После всего!
    Друзья мои!
    После суда военного трибунала! После унизительного для кадрового истребителя (пусть и недоделанного) прозябания в концерне «Дитерхази и Родригес»! После пыточного подвала «Эрмандады»! После постыдной работы на пиратов! С волчьим билетом!
    Я!
    Безобразная скотина!
    Носил лейтенантские звезды (хоть и фуфлыжные), а меня носил наш русский военный флуггер! В то время как страницы моего личного дела носили запись: «От боевой службы отстранен пожизненно».
    Вот это вираж биографии, правда?!
    Когда я поделился своими мыслями с Комачо, тот, как обычно, полез за словом в карман и вынул оттуда мудрую фразу:
    — Знаешь, Андрей… Создатель вообще такой шутник!
    — Ого! Сам придумал?
    — Только что.
    — Не могу не согласиться.
    Эта шутка Создателя сделала мне так хорошо, что я готов был целовать Иванова в отсутствующие ГАБовские погоны и безропотно снес бы имплантацию в череп не одной, а десятка миниатюрных бомб!
    Бомбы, кстати, вшили. Маленькие такие штучки, размером с крупинку сахара. Не соврал Иванов.
    Ну и Сашу я готов был целовать. И в погоны, и куда угодно. Да только она редко показывалась, а когда снисходила, всегда отгораживалась субординацией и казенным «вы».
    Да, зацепила меня товарищ капитан, ох зацепила. До сих пор вспоминаю наше с ней свидание на орбитальной крепости «Амазония», что стережет покой системы звезды Лукреции изо всех своих антикварных сил.
    О чем я думал? Любовь к Рошни Тервани никуда не делась и не думала даже. Но, по меткому германскому определению, душа и тело разрывались между «Ich liebe» и «Ich will» — «я люблю» и «я хочу».
    Скотина вы, товарищ бывший кадет, а теперь товарищ непонятно кто. Форменная скотина.
    Слава Богу, ни времени, ни каких других резервов на душевные страдания не оставалось.
    К вечеру второго дня наши машины в красивом строю зашли на посадку и замерли на ВПП Сектора 13. Согласно распорядку товарищи пилоты выстроились в шеренгу и предоставили себя товарищам техникам, так как разбирать летные скафандры самостоятельно мы не имели права.
    — И что мы такой кислый? — Поинтересовался Разуваев, которого распатронивали по правую руку от меня.
    — Оставь, Арсений, человека в покое. — Прогудел Настасьин. — Человек в телесном удручении пребывает.
    — Не, ну а шо я такого сказал? Я ж с целью пообщаться, поддержать, посочувствовать и все такое!
    — Ты когда шевелюру пострижешь, сочувствующий? — Спросил Ревенко на правах командира.
    Принятый техником шлем явил миру роскошный сенин чуб, упавший чуть не до носа. Завязалась перепалка, за что Артему большое спасибо — прилипчивый одессит отлепился.
    Удручение меня накрыло внезапно, так сказать, второй ударной волной. Я просто посчитал сколько времени пришлось провести в космосе — на адреналине, на нервах, когда жизнь на кончиках пальцев…
    Штурм Шварцвальда, разведка в районе Тирона, взрыв звезды Моргенштерн, клонский карцер и клонская допросная, а потом сразу захват «Левиафана», гибель Тойво Тосанена и Фэйри Вильсон. О первом слова хорошего не найдется, а о второй не грех бы и всплакнуть.
    Это ж я, выходит, почти три недели в боях и походах. Или, точнее, в боях и допросах. Не вынимая! Устанешь тут! И хорошо еще, что есть Сантуш, с которым всем этим можно поделиться! Так как нас очень настоятельно попросили насчет своих биографий друг с другом не откровенничать!
    Кстати, как Комачо переносит эти нагрузки? Ему ж крепко за тридцать — возраст для истребителя совсем не юношеский.
    Пока я страдал в руках техников, пока они паковали скафандры в рундуки, на взлетку вырулил легкий двухместный мобиль с Александрой на борту. Она выскочила на бетон, невыразимо свежая и прекрасная среди всеобщей армейской серости. Серая взлетка, черные истребители высятся заснеженными скалами, серый вечерний воздух и она — такой контраст!
    — Мужчины! Товарищ Иванов прибыл, ждет вас немедленно на пятом складе. Будем новую матчасть принимать! — Воскликнула она и улыбнулась.
    Так улыбнулась, что никто даже не сказал ничего матерного, приличествующего моменту. А я сперва хотел! Да сразу перехотел — умеет подкатить!
    — Все слышали? Тогда в одну шеренгу и за мной — шагом марш! — скомандовал Ревенко, дыша морозным паром.
    Ну что же, потрусили на Склад — в нашу секретную замызганную штаб-квартиру. Оно и хорошо, ибо снимать скафандр на поле зимой, даже такой мягкой, как новогеоргиевская — удовольствие ниже среднего. Только ничего не попишешь — наша шестерка квартировала на космодроме сверх штата, все помещения оккупированы пилотскими сменами, а «Дзуйхо» зачем-то висел на орбите.

    Космодром, забор, КПП, хмурые осназовцы, елочки-араукарии, робот-уборщик борется с хламом, два поворота направо, полкилометра по прямой, и вот он — Склад № 5. На отшибе, уродливый, огромный, возвышается над пейзажем полукруглым гофрированным сводом.
    На входе нас проверили еще раз, для порядка. Мы вошли. И увидели нечто такое, что просто нет слов.
    Техники муравьями облепили… нет, на техников мы не обратили никакого внимания!
    На обширной палубе стояли они.
    Крупные, побольше «Хагенов». Оливково-зеленые. Без намека на фонарь пилотской кабины. Короткокрылые настолько, что непонятно вообще, где корпус, а где крылья. Вместо посадочных опор вывалены на штангах элементы бронирования днища. А сама броня такой фактуры, что и описать невозможно — не хватит слов — констелляция каких-то жгутов, утолщений, канелюров и наплывов непонятного технического и аэродинамического назначения.
    Мы подошли.
    Мы издали удивленные звуки.
    Нехорошие слова говорил даже Клим, не жаловавший мат, как и все муромчане. За процессом любования нас застал Иванов.
    — Ну что, кто опознает данные летательные аппараты? — Спросил он и улыбнулся.
    — Это…
    — Это…
    — Это развлекательно-боевые планетолеты чоругов! — Выпалил я, так как совсем недавно потел над «Техникой ксенорас».
    — Только этого не может быть, — резюмировал Кутайсов. — Как вы их достали?!
    Иванов довольно хмыкнул.
    — Слова «бета-каталитический крекинг люксогена» вам о чем-нибудь говорят, Павел Сергеевич?
    — Нет… То есть я знаю, что люксоген в промышленных объемах синтезируется при использовании катализаторов, которые заставляют ядра урана трансмутировать в странглеты. И что одним из популярных катализаторов выступает эмпориум. Но без подробностей.
    — Конечно. Новейшая установка бета-катализа — это гостайна. И я отвез подробную техдокументацию… в некое место, где обменял ее у восхищенного чоруга первого ранга Автандила вот на эти машины. Если вы не в курсе, обмен техническими достижениями с нашими братьями по разуму поставлен на широкую ногу. Хотя и не на такую широкую, как в Конкордии. К сожалению.
    Иванов словно проснулся, заговорил живо и даже начал прохаживаться, заложив левую руку за спину.
    — Чоруги, друзья мои, совершали межзвездные перелеты тогда, когда у нас на Земле король Харальд Хардрада погиб в битве при Стэмфордбридже, когда христианскую церковь постиг раскол, а толпы немытых франков с крестом и мечом жгли Иерусалим. Нам сильно повезло, что чоругские сообщества склонны к гомеостазу и далеки от мыслей об экспансии — как научной, так и военной. В основном, ими движет любопытство. На котором мы и играем.
    — Зачем им наша технология? — Спросил я. — У них фора по времени — две тысячи лет! Целая бездна!
    — Любопытство! Чоруги, особенно из касты восхищенных, обязаны каждодневно перерабатывать новую информацию — это залог физического выживания мозга. Не знаю, зачем именно им наша установка. Может быть, они ее в производство запустят. А может, им просто интересен ход человеческих мыслей.
    — Так спросили бы у него… у Автандила этого! Он, кстати, шо, чоругский армянин? — Поинтересовался Разуваев.
    — Автандил — гостевое имя, — автоматически откликнулась Саша, хотя у нее ничего и не спрашивали.
    — Именно! — Подхватил Иванов. — Чоруги всегда берут имя из той культуры, с представителями которой собираются общаться. Да не просто берут! Как бы перерождают сознание! Так что Автандил — не просто кличка. Это вполне нормальное, полноценное имя, полученное в ходе особой церемонии. Насчет второго вопроса: Арсений Ростиславович, вы когда-нибудь общались с чоругом? Особенно, восхищенным? Докладываю: занятие специфическое. Представьте себя наедине с двухметровым прямоходящим скорпионом, который живет на свете уже лет сто пятьдесят, а знает и помнит больше всего Совета Директоров вместе взятого. Острейший ум, логика безупречная и настолько же нечеловеческая, плюс не вполне ясная мотивация… Могу сказать, что человек неподготовленный за пару-тройку дней такого общения может загреметь в психиатрическую лечебницу на пару-тройку месяцев. Бывали прецеденты. Вызнать у восхищенного нечто, если он сам не захочет рассказать — дело абсолютно гиблое. Вы лучше спросите, зачем нам уникальная матчасть!
    Ну, это скучно. Это даже мне, с моими недоделанными тремя курсами, понятно.
    Разведка же! А машины чоругские!
    То есть, мы вне подозрений — пускай чоругов подозревают. А это бесполезно, так как их любознательность, экстерриториальность и наплевательское отношение к космической собственности известны от Цихлиды до Кай Аракса и от Вайтштраля до Армаити. К тому же до сих пор никто не знает, располагают ли космораки унитарным государством… И, соответственно, неясно, кому могли бы адресовать свои возмущенные дипломатические ноты наши сверхдержавы.
    Идеальное прикрытие!
    Перспектива полетать на легендарных чоругских планетолетах очень стимулировала. Я даже забыл, что недавно собирался помирать от усталости. Во всей Сфере Великорасы не наберется и дюжины пилотов, сидевших за штурвалом этих машин. И в их числе вот-вот появится Андрей Румянцев! Почетно и дьявольски заманчиво!
    Но только есть одно «но».
    — Амиго… товарищ Иванов! — Озвучил мои сомнения проницательный Сантуш. — Не знаю как остальные, но я едва осваиваюсь с «Горынычем». А его, все-таки, люди строили… Чтобы нормально облетать флуггер, нужны недели две. Так то наш, людской флуггер! А это что? Я даже не знаю, как его назвать, потому что «планетолет» — условное обозначение. У нас будет месяц-другой до начала работы? Иначе я на боевое задание вот на этом лететь отказываюсь!
    Иванов опять сдулся. Перестал расхаживать и вновь включил свой гнусный, царапающий тембр.
    — Нет. Месяца у вас не будет. Даже недели не обещаю. Отставить беспокойство. У чоругских машин феноменальная управляемость — благодаря тому, что они оснащены полноценным искусственным интеллектом. По сути, пилот превращается в киборга, симбионта собственного флуггера. Уверяю, что через два дня… нет, асом вы не станете, но полный спектр эволюций вам будет доступен. До утра на машинах смонтируют агрегаты управления для человеческих конечностей, и начнем осваиваться. Впрочем, если через два дня вы скажете, что машина вам не по душе — можете от вылетов отказаться, никаких санкций не последует. Слово офицера. Пока возьмите, это всех шестерых касается, техдокументацию. Мы подготовили кое-что на скорую руку…

    Жили мы там же — на Складе.
    В противоположном от входа конце, извольте видеть: надувные модули обитаемости из стандартного НЗ боевых звездолетов. Осназ ворчал, что десантные эллинги куда лучше, но выбирать не приходилось.
    В общем, я сидел, а Комачо валялся на раскладной койке в нашей каюте. Мы оба дрючили тома руководства по эксплуатации, если можно так выразиться.
    «На скорую руку» получилось приблизительно девятьсот страниц А-четвертого формата. Понять как устроена машина было решительно невозможно. Из текста следовало, что спецы ГАБ тоже не сильно блистали.
    Самая прозрачная часть — «Энергетическая установка». Как известно, чоруги используют вполне вменяемые, сходные с нашими, технологии реактивного движения (а не загадочные ПАГД, пропульсивные антигравитационные двигатели — как джипсы, например). Но когда я дошел до слов «мезонный магназерный реактор» и «принцип действия в точности не установлен» — сломался.
    Полез в раздел «Управление и применение вооружений».
    Полегчало.
    Начать с того, что умные космораки пожлобились поделиться своими замечательными плазменными пушками, так что планетолеты срочно оснащались нашими родными лазерами и подвесными ракетными установками.
    — «Слово офице-е-ера», — передразнил Иванова Комачо с часовым запозданием. — Черт лысый! Ну не бывает такого, чтобы принципиально новую машину освоить за два дня! Не бы-ва-ет! Искусственный интеллект у них! И что теперь? Если они такие умные, так пусть вместо меня летают! Я им не мальчик из церковного хора! Киборг, понимаешь, симбионт… Я пилот, а не симбионт! Не желаю быть симбионтом! Или это что получается? Придет тот самый мальчик из церковного хора и за два дня научится тому, что я постигаю полжизни?!
    — Да, бред какой-то, — согласился я. — И документация эта — ни слова не понять и почти тысяча страниц. Освоить до утра. Я ж не восхищенный чоруг первого ранга!
    В дверь постучали. «Да-да, войдите» — и в каюту ввалился Клим Настасьин, сразу заполнивший своим славянским басом всё помещение.
    — Здравы будьте, братие!
    Вслед за ним появился Ревенко, такой же большой и надежный — отец-командир, словом. Мы выгнали Сантуша из койки и расселись.
    — Где остальные? — Осведомился я.
    — Кутайсов с Разуваевым завалились дрыхнуть. — Доложил Ревенко и помахал в воздухе пухлой папкой. — Вот это, говорят, за месяц не освоишь, не то что до завтра!
    — Верно! Утро вечера мудренее! — Это, ясное дело, сказал Настасьин.
    — Оно конечно, командир. Только уж очень стремно идти в космос на абсолютно незнакомой таратайке! Что думаешь? — Это Комачо.
    — Не знаю. Я Иванову верю, не станет такой человек своих подводить под монастырь. Да и любопытно. Ты, поди, чоругскую технику не видел никогда, а тут тебя пускают за штурвал!
    — Видел! — Обиделся Сантуш. — Я их ульи пару раз наблюдал в дикой природе, так что не надо тут!
    — Так то издалека! — Сказал Настасьин. — Хотя летают на непотребной заразе! Это где видано, чтобы машина за тебя думала!
    — Видано. Но давно. Ты, Клим, будто истории не учил! У нас до самой Берлинской конвенции вся техника сложнее кофеварки оснащалась собственным интеллектом. — Ревенко почесал затылок. — Это, в конце концов, всего лишь вопрос быстродействия и оперативной памяти электроники.
    — Все равно, не дело. Железяка — она бездушная, ей думать не положено! Это же не кофеварка, это оружие.
    Сантуш пожал плечами:
    — Будто есть разница, кто давит на гашетку: ты или автоматика. В меня стреляли тысячу раз, и могу сказать, что мне абсолютно по барабану, кто там, с той стороны прицела.
    — Не о том мыслишь, друг Комачо! Вопрос ответственности. Вот помрешь ты, и сам за все свои мерзости будешь отвечать: кого убил, почему. А железка бездушная? Кто за нее отвечать будет? Я слышал, у чоругов почти все заводы управляются думающими машинами. Машина сделала машину, которая сделала оружие, которое по произволению своему машинному отправило на тот свет живую душу. Кто за нее отвечает? Неужто конструктор, который тысячу лет назад придумал и построил думающий завод?
    — Не знаю. Это все философия, я в ней не силен.
    — И правда, Клим. — Сказал я. — Мы получили… ну скажем так: флуггеры. Не БПКА. Нам на них летать. Надо думать, как с ними работать будем. Кроме того, что ты так на чоругов взъелся? Они боевые БПКА, как и мы, не используют.
    — Используют, — сухо возразил мне Комачо Сантуш. — Называются дископтерами за свою характерную форму, входят в арсенал некоторых боевых чоругских планетолетов. Но это так, для справки, амиго. Я всегда и во всем на твоей стороне! И действительно, — это Сантуш адресовал уже Климу, — к чему нам здесь вся эта твоя философия?
    — Ну я так. В отвлеченном смысле. — Прогудел Настасьин.
    — Ага! — Поддал жару Ревенко. — И как ты себе представляешь чоруга после смерти? Не думаю, что он попадет в наш православный рай или ад! У них, поди, и Бога-то нету! «По образу и подобию своему» — это про нас, про людей. А по чьему образу сделаны эти хреновы раки?
    — Не богохульствуй, Артем! Не хорошо это! Бог един! А «образ и подобие» — к телу не относится, ибо Бог бестелесен!..
    — Вообще-то чоруг это, по мнению конкордианцев, типичная храфстра, — ехидно заметил я. — И сделана она Ангра-Манью, то есть ихним дьяволом…
    — Свят-свят, — открестился от меня Клим.
    После этого Ревенко с Комачо еще некоторое время подкалывали Клима, а тот велся и объяснял прописные истины. Потом до него дошло, и он обиделся.
    Оно, конечно, в самом деле, свинство со стороны Артема. Но командир был атеист, не верил ни в Бога, ни в черта (огромная редкость среди пилотов), хоть и поминал обоих всуе и с удовольствием по сто раз на дню. Так что ему простительно.
    После, Сантушу надоело издеваться над Настасьиным, и он спросил, с чего Ревенко так верит Иванову.
    — А с того, — ответил Артем, серьезный, как сто медитирующих буддистов, — что он меня спас. Я не могу рассказать, как именно, но он спас мне жизнь. И я подозреваю, что я не один такой.
    — И что с того? Иванову вашему просто нужны абсолютно преданные и зависимые люди для грязной работы, вот и все. Ты же не думаешь, что это он из природного благородства расстарался?
    — Да какая разница, — встрял я, пока Артем не принялся скандалить, а он хотел — видно было по лицу, — из благородства, или нет? Артем прав, он нас вытащил. Всех. И ты прав — мы ему нужны. Так неужели Иванов вместе со всей Конторой потратил столько сил и денег, чтобы поглядеть, как мы угробимся на чоругских машинах? Чисто поржать над дебилами? Иванов совсем не похож на идиота.
    Комачо откинулся к надувной стене. Видимо, мое объяснение его удовлетворило.
    — А, ну если так посмотреть, тогда — да. Исходя из моего личного опыта, самые лучшие отношения строятся либо на взаимном вранье, либо на взаимной выгоде.
    Он помолчал и безо всякой связи спросил:
    — Товарищи русские, не пойму: Разуваев — это что за фамилия такая? От слова… как это… снимать обувь?
    Ревенко и Настасьин удивились этакому зигзагу в беседе, а я их успокоил, напомнив, что разговоры на флоте редко бывают связными. Тогда Артем Сантуша просветил.
    — Именно, снимать обувь. Разувать. Только не подумай, что с себя. Пра-пра-прадедушка нашего Арсения, скорее всего, был видный разбойник и любил отбирать обувь у прохожих.
    — Ничего себе! Интересно!
    — Это что! Я учился в Казанской Военно-Космической Академии, так у нас на потоке был парень. Нормальный паренек, еврей. Так его звали Шура, а фамилия была: Гопник! Шура Гопник! Это трындец, как тяжко ему было жить с таким паспортом!
    — Ага, — подхватил я, — а на Новой Земле в СВКА зав штурмового факультета — по фамилии Саваоф!
    Словом, поговорили.
    Потом завалились спать.
    А потом было утро.

    Чоругские машины…
    Нет, асами мы не стали. Более того, опасения Сантуша насчет мальчика из церковного хора оказались беспочвенными. Я уверен, что человек без нашего образования и опыта даже взлететь не сумел бы.
    Но рачий вариант искусственного интеллекта меня потряс. Да и вообще — машина.
    Конечно, насчет киборга-симбионта товарищ Иванов слегка присвистел. Но только слегка.
    И все-таки, когда я расположился в кресле и, согласно инструкции, активировал местный аналог парсера… Планетолет, который я по привычке и ради краткости буду называть флуггером, слушался настолько хорошо, будто ваш покорный слуга летал на нем не первый час, а десятый год. Умная электроника вовсю общалась с моими нервными окончаниями, с моим мозгом, без всяких вопросов угадывая пожелания товарища пилота. Реакция на управляющие импульсы в результате была такой, что возникла проблема «переуправления», когда летун не успевает сдерживать маневры слишком чуткой машины.
    Два дня мы осваивали флуггеры. А флуггеры осваивали нас, калибруя собственную иннервацию под скорость реакции пилотов.
    Очень непривычным оказался кокпит без панорамного остекления вообще. Сплошная глухая броня. О-о-очень это для человека нехорошо — полная сенсорная изоляция. Хотя десятки камер и сотни световодов исправно транслировали картинку, но от мысли, что все это не настоящее, не глазами рассмотренное, отрешиться до конца не получалось. Более того, с каждым часом становилось все хуже — привычка не возникала, наоборот, накапливалось лютое раздражение.
    Но что поделаешь?!
    Ах, да! Наши личные гербы на вертикальном оперении нарисовать не получилось. Во-первых, у чоругских планетолетов килей не было. Во-вторых, демаскировка. Хороши мы будем, если разведка засечет рачьи планетолеты с картинками!
    Так что я остался без своей кометы. Сантуш — без головы команданте Че. Настасьин — без жар-птицы. Кутайсов — без гренадерского кивера. Ревенко — без грудастой девицы с мечом в руке (его позывной был «Ника» — сиречь Победа). А Разуваев — без разбойничьего кистеня.
    Позывные, правда, сохранились. Братья по разуму использовали вместо раций гравимодуляторы, ничем себя не проявляющие в радиодиапазоне и, соответственно, не засекаемые средствами технической разведки Великорасы. Хитрая машинерия формировала гравитационные колебания, которые улавливались чуткими приемниками, наподобие наших детекторов масс, только сложнее на порядки порядков. Как всё это устроено понять было невозможно в принципе — натуральная НВТ, невоспроизводимая технология!
    Куда подевались вертикальные кили, в просторечье «хвосты», и как летучие раки без них обходились? Замечательно обходились. Повороты креном, а плоскостные маневры по горизонту — на доле маневровых дюз, даже в атмосфере.
    Устройство дюз ураганное! Как и мы, чоруги применяли поворотные сопла. Только у нас (от Хосрова до Москвы) они набирались из хризолиновых лепестков, а у них были монолитными. Из некоего «конвульсирующего полиметалла» на основе всё того же хризолина, который умел изгибаться в нужную сторону под воздействием направленного электроразряда.
    В результате тяжеленная машина, раза в полтора против «Хагена», умела вертеться так, что казалось, будто можно облететь столб по кругу на второй космической.
    Но это, конечно, иллюзия, вызванная несоразмерностью объемов и массы с маневренными показателями, которые все-таки были похуже, чем у «Горыныча» — законов физики-то никто не отменял! Инерция, друзья — такая упрямая штука! Если есть реактивный движитель и кусок металла в несколько сотен тонн, то после определенного порога увеличение тяговооруженности не коррелирует напрямую с улучшением маневра, какие ты технические хитрости не выдумывай. Только пресловутый «вычитатель массы» что-то мог с этим поделать, но реализовать его в габаритах планетолета чоруги не умели — как и мы.
    А еще специалисты пророчили нашим планетолетам какую-то нереальную живучесть.
    Мол, есть у чоругов в комплекте целый выводок ремонтных роботов: от наноботов до вполне заметных глазу полимерных паучков, которые буквально на глазах чинят полученные повреждения. Не знаю (точнее, не знал), насколько они эффективны (верилось с трудом), но пару паучков, бежавших куда-то по моему флуггеру с непонятными целями, я видел.
    В общем, через два дня даже Сантуш, расстроенный, как рояль, был готов влюбиться в чоругский планетолет. От публичного проявления чувств его удерживало только ослиное упрямство.
    Летали сурово. Очень помногу.
    И секретность вокруг сразу сделалась такая!.. Аж земля тряслась!
    Сыскались и помещения, и мощности, ранее задействованные на обслуживание местных штатных эскадрилий. Когда тягачи выкатывали наши машины на ВПП, там не было никого. То есть вообще — кроме сотрудников Склада 5. Вы ведь понимаете, что эскадрилья, даже вот такая половинчатая — это огромный организм, который обслуживают самые разные люди в изрядном количестве?
    Не знаю, где Иванов набрал столько надежных товарищей и насколько они были надежны, но ведь набрал! Представляю, какие неприятные бумажки им приходилось подписывать едва не каждый день!
    Режим! Секретности! Альфа! Красный! Код!
    Это в переводе на человеческий язык означает, что даже члены Совета Директоров не имели права знать о нас и вмешиваться в наши дела. Точнее так: только они и имели. Но не все и не всегда.
    Как намекнул Иванов в ответ на прямой вопрос из уст Ревенко:
    — Директора меняются, а интересы России неизменны.
    Как хочешь, так и понимай.
    Конечно, Директору Культуры товарищу Киму вряд ли рассказали о такой интересной структуре в составе ГАБ, как ЭОН — зачем ему? А кому рассказали?
    Мы шестеро никаких бумажек не подписывали. В самом деле, мы же покойники! Чья подпись, скажите на милость, должна красоваться под обязательством о неразглашении? Нас контролировала иная гарантия — бомба, имплантированная между первым и вторым шейными позвонками.
    Моментально возник еще один вопрос: кто стоит над высшим органом власти в России? Кто имеет такие полномочия? «Оживить» шестерых мертвецов (а может, и не шестерых), поставить их в строй вне и над законом? Да еще и суровый бюджет в виде полновесных терро и амортизации огромной матчасти под это дело совершенно секретно заполучить… Поневоле всплывали в памяти строки из незабвенных «Скрижалей Праведных» пера Иеремии Блада.
    Впрочем, над подобными проблемами я тогда не задумывался. Точнее задумывался, но на самом дне мозга, при помощи самого краешка мыслительного аппарата. И не только потому что ответы на подобные вопросы попадают в категорию «меньше знаешь, крепче спишь».
    Времени не оставалось, времени и сил.
    Но реяла над мелкими непонятностями большая и главная: за кем, за кем мы будем шпионить? Против кого создали ЭОН — жуткую, если вдуматься, штуку?
    От всех этих вопросов, на которые не было ответов, рождался страх. Что будет, люди?! Что всех нас ждет?!
    Через два дня тренировок поступил приказ о перебазировании на «Дзуйхо». Начиналась фактическая работа.
    Шесть чоругских машин замерли в ангаре авианосца.
    Рядом замер штабной «Кирасир», который товарищ Иванов любил использовать в качестве космического лимузина.
    А вот, кстати, и он.
    В вечернем освещении ангара — одна работающая панель через три — наш начальник выглядел каким-то домашним, почти дряхлым. Он подошел, поговорил с каждым о необязательных пустяках.
    Последним командир общался с Сантушем, а я все слышал, потому что стоял неподалеку и заполнял летный формуляр, подсунутый мне техником.
    — Ну как, амиго, отказываетесь от вылетов? Не понравилась машина?
    — Смеетесь, товарищ начальник?! Машина — зверь!
    — Значит, я вас не обманул?
    — Не обманули.
    — Скажите честно, почему у вас тогда такой похоронный вид? Неужто такое впечатление от чоругской техники?
    Комачо вздохнул, присел на посадочные салазки, едва не стукнувшись затылком о непривычно низкое брюхо флуггера.
    — Как вам сказать… Машина-то отличная… Лучше ничего не видел.
    — Да бросьте темнить, Сантуш! Я же не слепой, вижу — у вас на душе кошки скребут. В чем дело?
    — Вы, товарищ Иванов — разведчик, а я — пилот, существо суеверное, вам меня не понять.
    — А вы попробуйте. Простите, конечно, что я навязываюсь, но мне, может статься, вас в бой отправлять. Моя ответственность.
    — Ладно, чего уж там… Просто я чувствую… как вам сказать, черт… Машина прекрасная, но я знаю: это моя последняя машина.
    Я накрыл рукой рамочный планшет с формуляром и обернулся на голос. И только тогда заметил, что в густой, смоляной щетине моего друга щедро рассыпана первая седина.

Глава 4
Чары власти

    Декабрь, 2621 г.
    Станция «Тьерра Фуэга».
    Орбита планеты Цандер, система Лукреции, Тремезианский пояс.
    Приказ по управлениям Глобального Агентства Безопасности.
    Секретно, срочно.
    3-му Главному Управлению: немедленно начать мероприятия по расследованию взрыва на орбитальной крепости «Амазония», система Лукреции, Тремезианский пояс. Привлечь к работе оперативников 7-го Управления.
    Центру Общественных Связей: подготовить официальное коммюнике, где взрыв на «Амазонии» должен быть представлен как результат халатности местного персонала. Любые слухи о теракте немедленно пресекать.
    Председатель ГАБ, генерал армии Ф.Т. Бромлей.
    Подполковник Ахилл Мария де Вильямайора де ла Крус пребывал в дурном расположении духа. Внешне это никак не выражалось. Он не имел привычки срываться на подчиненных. Не ходил по расположению своей орбитальной вотчины «аки лев рыкающий» и, тем более, не появлялся на людях с хмуро-кислым видом из-за недоделанной работы.
    Тем не менее, всегда есть коллеги, для которых мимика, интонации, пусть даже неверная тень чувств — говорят не меньше, чем сокрушаемая в ярости мебель.
    У Ахилла Марии были такие чуткие, или просто хорошо его знающие коллеги. Когда интегрированная в интроочки гарнитура капитана де Толедо заговорила ровным начальственным голосом, он сразу сообразил, что дело пахнет люксогеном.
    — Просперо, Ахилл Мария.
    — Слушаю, шеф.
    — Прямо сейчас зайдите в мою каюту.
    — В кабинет?
    — Я сказал: «в мою каюту». Еще вопросы?
    — Будет сделано, шеф.
    Просперо Альба де Толедо занимал должность начальника Отдела Внутренних Расследований (контрразведки «Эрмандады») — то самое кресло, что до повышения попирал аристократический зад Ахилла Марии.
    Капитан хотел напомнить, что не прошло и получаса, как он получил пухлую папку аналитических документов, по которой шеф требовал заключения. Но голос начальника показался тяжелым, как осмий-иридиевый двутавр, и он почел за лучшее не перечить.
    «Почему подполковник позвонил лично? Ведь для этого есть секретарша и текстовые сообщения! — подумал де Толедо, впрочем, ответ напросился самый очевидный. — А потому, что в каюту Сам никого просто так не вызывает».
    Ради подобных случаев мудрые проектировщики разместили апартаменты начальства прямо в дисковой надстройке базы на офисном уровне. Не пришлось капитану преодолевать многокилометровые подъемы и элеваторы, которыми было пронизано колоссальное тело станции.
    Ахилл Мария курил сигару. Скромный интерьер личных покоев затянул сладкий никотиновый яд. Парящее кресло, как полагается, парит возле стола, на нем выключенный планшет, взгляд расфокусирован.
    Де Толедо почтительно поклонился, поняв, что дело дрянное — шеф курил очень редко — нехороший знак и весьма говорящий.
    — Присаживайся. — Подполковник толкнул ногой второе кресло, которое проскользило над полом и уткнулось в колени Просперо.
    Тот опустился в объятия анатомических подушек и стал ждать.
    Ахилл Мария молча тянул дым, будто никто и не нарушал его приватности. Наконец он извлек из кармана пирамидку, из которой выщелкнулся блестящий костылек, сильно смахивавший на безопасную бритву.
    — Блокировка дверей. — Подал он голосовую команду и, обращаясь к капитану:
    — Не мог принять тебя в кабинете — там нельзя включать «глушилку».
    — Не вопрос, шеф.
    — Не вопрос… Вопрос другой и вопрос, Просперо, поганый.
    — И?
    — Я приказываю активировать вариант «Аутодафе», Просперо.
    Капитан не удержался и присвистнул.
    — Даже так? «Аутодафе»?.. Ну и что такого? Сделаем! Не о чем беспокоиться. По кому работать?
    — «Что такого», — сумрачно передразнил шеф. — Ты знаешь, что на станции чины флотской разведки ЮАД? Тот самый рейс, что прибыл вчера?
    — Конечно, знаю, я их сам встречал… Неужели?!
    — Не делай таких больших глаз, капитан. Именно. «Аутодафе» предназначено именно для них. Сегодня вечером они отбывают на крепость «Амазония». Завтра в 9-00 по стандартному времени от крепости отваливают паром «Умбрия» и фрегат «Камарад Фидель». «Умбрия» потащит все три «Кассиопеи-E» — всё, что есть в крепости. Дармоеды из аналитического не могут сказать точно, куда они собрались, но полетят они в систему Ташмету — это я вам говорю…
    Ахилл Мария ткнул сигарой в сторону переборки, где должны были находиться «дармоеды».
    — Не перебивай меня, Просперо! — Хотя тот и не думал. — Так вот… Я не знаю, как ты это сделаешь, но разведка не должна никуда полететь. Более того, о разведке все должны забыть на некоторое время. У тебя все полномочия по варианту «Аутодафе». В этот раз я не хочу и не должен знать деталей. Ты меня понял?
    Капитан переваривал услышанное. Выходило не очень. Несварение выходило, грозящее изжогой в сознании.
    — Я все понял, Ахилл. — Он обратился к начальнику по имени, подчеркивая, что будет говорить неофициально. — Я все сделаю. И я даже не спрошу зачем. Но «Аутодафе» — не крутовато ли? Скажи мне, Ахилл, не по службе, по душе скажи: ты уверен? Даже не так: ты уверен?! Это же наши, да еще из разведки…
    Подполковник выпустил в подволок клуб дыма, закрутивший недолгий балет в лучах световой панели.
    — Уверен. Более того: у нас нет выбора. У меня его нет. Приступай. Иди.
    Он больше не смотрел на своего протеже. Он смотрел на дымовороты, умножая энтропию в каюте и собственном организме.
    Де Толедо встал и раскланялся. Возле дверей Ахилл Мария его окликнул.
    — Просперо! Прости, что впутываю. Этим должен заниматься я лично. Но в этот раз не могу. Нельзя. И вот еще что: задействуй Хесуса.

    Насчет «чинов флотской разведки» Ахилл Мария и его подчиненный заблуждались дуэтом. Чин был один, остальные двое — флотские офицеры в штатском платье. Да не просто офицеры. Охрана плюс оперативный резерв «на всякий случай». Оба происходили из знаменитой разведывательно-диверсионной группы «Скорцени», в которой в свое время тянул лямку некий Салман дель Пино.
    «Знаменитой» группа была лишь в узких кругах, так как обыватель наслышан, в основном, насчет штурмовых бригад десанта и осназа мобильной пехоты. Официально по документам группа проходила как 2-я дон — дивизия особого назначения ГРУ ВКС (ЦП). ЦП означает центральное подчинение в ведомстве Главного Штаба Объединенной Группы Флотов.
    1-ая дивизия из серии знаменитых — группа «Судоплатов», которая формировалась преимущественно в Российской Директории. 3-я «Хаттори» — из Директорий Ниппон, Океания и Азия. Ну а «Скорцени» собирала личный состав в Европе и обеих Америках.
    Дивизия — это, конечно, громко сказано, так как численность ее не превосходила батальона усиленного состава — шесть-семь рот, согласно специализации.
    Два человека в резерве — это смешно, скажете вы? Конечно, если они не из группы «Скорцени». Да и разумно ли портить конспирацию полнокровным взводом осназа? В разведке работает правило «лучше меньше да лучше», против рядовых флотских задач, где «меньше», зачастую, означает проблемы катастрофического масштаба.
    Разведчики прибыли на «Тьерра Фуэга» ранним утром, намереваясь осмотреться и навести контакт с самыми информированными коллегами в секторе — с «Эрмандадой».
    Межведомственное общение заняло чуть меньше суток. Глава группы, полковник Пуэбло, взял на заметку явное невнимание «Эрмандады» к интересующему их региону — системам Иштар и Ташмету. И вот настала пора лететь к «Амазонии» за необходимой матчастью.
    Разведчики (точнее, разведчик и два убийцы) вошли в ангар, где их дожидался «Кирасир» и очищенная от местных аборигенов палуба Б.
    — Господин полковник, личный состав согласно вашему распоряжению… — начал было доклад лейтенант СТР — службы технической разведки.
    — Оставьте, — поморщился Пуэбло. — Сколько можно просить, чтобы без этих церемоний с вытаращенными глазами…
    — Виноват, господин полковник! — Лихо извинился лейтенант и прекратил козырять, приняв стойку «вольно».
    — Пилоты готовы? Флуггер готов? Тогда давайте тихо на борт и полетели… Время, время, лейтенант! И не надо говорить «Слушаюсь, господин полковник», я уже в курсе.
    Все трое переглянулись. Во взглядах читалось: «Вот откуда набирают таких дуболомов?! И куда?! В разведку!»
    Палуба окончательно опустела — «Кирасир» принял людей и пополз к шлюзу, покорный ленте транспортера. Вскоре за ним сомкнулась диафрагма, а потом и перепускные ворота. Загорелось табло «Катапульта готова», что означало — с той стороны поднимается броня, за которой притаился злой и голодный космос.
    Еще через минуту надпись сменилась на другую: «Есть старт», а потом и: «Шлюз герметизирован».
    «Кирасир» оказался в родной для флуггера стихии. Некоторое время он скользил, движимый лишь импульсом, полученным от катапульты, после чего корма расцвела маршевыми огнями. Огромный сдвоенный крест станции стал уменьшаться, отставать, пока не выродился в точку.
    «Кирасир» уверенно оседлал орбиту и понесся к недалекой крепости.
    А на палубе Б растворились двери выгородок, загрохотали удаляющиеся ботинки караулов «Эрмандады», среди флуггеров воцарилась привычная суета.
    Старший техник Пьер Валье подошел к транспортной «Кассиопее», аккуратно промокнул пот на черных щеках и скрутил две папироски, как обычно: ловко и не глядя. Одну он освоил сам, а вторую протянул бригадиру летной смены Хуаресу.
    — Ну что, вы сегодня летите в скопление АД-186?
    Хуарес промолчал, усердно дымя табаком.
    — Ты чего смурной, мучачо? Что, трудно сказать? В АД-186?
    — Увольняться надо, к чертовой матери, — невпопад ответил Хуарес.
    — Чего так, брат?
    — Того так! — Хуарес сплюнул на посадочную опору. — Последние полгода тут постоянно трутся всякие ненужные перцы. После той телеги с секретным истребителем так вообще не продохнуть!
    — Ну да, работать мешают…
    — Какое там «мешают»! Страшно! Я не за тем летел в Тремезианский пояс, чтобы вокруг меня толпами бегали вояки и законники! Это ж верный сигнал! Как только появились вояки, жди беды! Нет, четверть века назад тут было веселее. Мелкие фирмы, вольные пилоты… — он мечтательно сощурился сквозь дым. — Я тебе рассказывал, что я был директором концерна?
    — Да ну! — Удивился Валье.
    — Хрен гну! — Передразнил Хуарес и потер седую щетину. — Продал дом на Кларе, купил древнюю «Малагу», четыре автоматические буровые, старше моей бабушки, нанял второго пилота и штурмана в кабаке между пивом и текилой… И первым паромом сюда! Называлась вся эта мама: концерн «Хуарес, Анжело и компаньоны».
    — И чего?
    — Мечта, мой черный брат! Жили в эллинге на долбаном астероиде, да вот прямо здесь, в АД-186! Хризолин искали, дейнекс… Через год у меня уже были две вполне приличные «Кассиопеи», а через год — еще две. Закрутилось дело! Мой свояк — тот самый, который Анжело — продавал руду, вел бухгалтерию, а я пахал, как проклятый.
    — А как же бандиты?
    — Куда ж без них… Отстегивал десятину Биллу Пистолету. Душевный был чувак! С понятиями! Переселились на Кастель Рохас, его тогда только-только начали отстраивать…
    — А потом?
    — Потом пришли настоящие концерны. «Уайткросс», а затем и «Дитерхази», да передушили всю мелочь, вроде меня. Пришлось наниматься к кровопийцам! Вот уже восемнадцатый год на них вкалываю. А теперь появились вояки, черт!
    — Чем тебе так вояки не угодили, брат?
    Хуарес стряхнул ностальгическое наваждение и окрысился.
    — Говорю: страшно! Валить, валить надо в спешном темпе! Еще пару смен корячусь, а потом получаю премию и подаю заявление! И ты не тормози!

    Дурное расположение духа витало над станцией. И внутри, и снаружи — разносимое пилотами на миллионы километров. Только если страхи Хуареса и ему подобных были в известной степени экзистенциальны, то фрустрация коменданта сектора имела четкие причины.
    А точнее, одну причину: недолгий, но судьбоносный разговор с вышестоящим начальством. Не штабом «Эрмандады», нет. Личная Х-связь донесла до подполковника волю Братства. От самой Земли.
    Брат Лебедь предупредил о прибытии разведки. Рассказал, зачем именно разведку принесло. И недвусмысленно потребовал, чтобы рейд к звезде Ташмету не состоялся.
    Ахилл Мария изобразил удивление: зачем брат Лебедь утруждает себя персональным выходом на связь? О, нет, Х-передачу было невозможно перехватить! Но, право слово, достаточно и простого кодированного сообщения.
    И только когда прозвучал приказ о варианте «Аутодафе»…
    — Брат Лебедь! — Воскликнул подполковник. — При всем уважении — это неразумно! Разведка ВКС — не те люди, с которыми стоит связываться! Тем более, по варианту «Аутодафе»!
    — Вы не владеете полной информацией. — Отрезала голографическая голова брата Лебедя после пятидесятисекундной паузы. — Сейчас это не важно. Сейчас важно только время. Поэтому действовать должно быстро и действовать должно жестко!
    — Вы представляете возможные последствия?
    — А вы представляете возможные последствия в случае успешного разведрейда в систему Ташмету? Поймите, это не сонные мухи из крепостного гарнизона «Амазонии». Это профессионалы, с высочайшей подготовкой и лучшей техникой! Надо сделать нечто, чтобы о разведке вообще забыли — это даст нам фору. А потом — потом — не важно.
    — Тут вы правы, брат Лебедь. Я до сих пор не владею информацией, хотя официально принят в ряды. Я не знаю сроков, и не знаю результата, на который я работаю, Мне не известно в точности почти ничего… Но ведь это война! Вы понимаете, фактически: это война!
    — Именно, именно так. Что есть вся наша жизнь? Война! И это станет ее продолжением. Что касается точных данных… Пока я требую полного подчинения. Пусть это будет актом веры с вашей стороны. Поверьте, оно того стоит!
    Ахилл Мария задержал воздух в легких и медленно выдохнул, прежде чем начать наговаривать ответ. Чтобы не ляпнуть лишнего.
    — Хорошо. На этот раз, я все сделаю. Но дальше вслепую я работать не буду. В конце концов, на моем месте это просто вредит делу! Я требую, вы слышите, я требую, чтобы меня держали в курсе! Хотя бы на «необходимо достаточном уровне». Поскольку сейчас я квалифицирую уровень как явно недостаточный!
    Кнопка «Отправить» — и пакет электромагнитных волн унесся в Х-матрицу.
    Бюст брата Лебедя, сплетенный лазерной голограммой, сверкал над экраном стационарного планшета. И даже когда пришел сигнал «Принято ответное сообщение», он продолжал молчать долгие секунды, тем более долгие, что ради этой тишины покорились тысячи парсеков.
    Наконец он ожил.
    — Согласен, поддерживаю. Обещаю и гарантирую. Мы, в самом деле, иногда увлекаемся и перебираем с конспирацией — специфика, ничего не поделать. Приношу официальные извинения. А пока действуйте! И готовьтесь к тому, что действовать придется все быстрее! Точка невозврата пройдена, события приняли лавинообразный характер! Теперь наша задача эту лавину оседлать, потому что с этой минуты все произойдет и без нашего участия… Кстати, еще раз напоминаю, что полковника Пуэбло сопровождают два человека из формирования «Скорцени». Надеюсь, вам не надо объяснять, что это значит? Поэтому я санкционирую использование агента Пси. Прощайте. И да пребудет с вами Свет!
    Да пребудет Свет и с вами, брат.
    И вот тогда подполковник распаковал коробку сигар, вышел из кабинета, напугав секретаршу мертвым, мраморным профилем, заперся в каюте и закурил. На второй сигаре Ахилл Мария вызвал Просперо Альба де Толедо.
    «Агент Пси, вариант „Аутодафе“… — повторял он. — Дьявольщина! Не думал, что до этого дойдет. Во что ты вляпался, подполковник? Но отступать поздно.»
    Ахилл Мария поиграл коммуникатором, щурясь сквозь дым. Потом сказал коротко:
    — Связь с секретариатом.
    — Я вас слушаю, — пропела трубка голосом секретарши Талиты, таким знойным, что казалось будто даже стены покрываются загаром, а в воздухе разносится сумасшедший пасадобль.
    — Через полчаса дайте Х-связь с Землей. Абонент генерал Эскобар. Вызов на личный номер.
    — Слушаю, господин комендант.
    — Отбой.
    Ахилл Мария стал думать, в какие слова облечь исполнение своего недавнего обещания. Как предупредить старого учителя? В том, что предупреждать пора, он больше не сомневался.

    Готфрид Штольц иногда ловил себя на мысли, что забывает собственное имя. Гораздо чаще он откликался на позывной Нибелунг. А также разнообразные «творческие псевдонимы», которыми была так богата его служба.
    Десять лет в группе «Скорцени». Десять лет, где, черт возьми, исчисление стажа год за три — не пустой звук.
    Он служил в седьмой, так сказать, «роте», чья численность иногда не дотягивала и до взвода. Специальность: нелегальные операции. Силовая разведка в глубоком тылу, стратегические диверсии, ликвидации, захваты, сопровождение грузов и лиц на враждебной территории. Если группа «Скорцени» — элита сил особого назначения, элита элит, как ее справедливо называли, он, Нибелунг, принадлежал к элите группы.
    Элита элиты элит — такая элита в кубе.
    Этих людей в лицо знало лишь высшее руководство дивизии, да непосредственный командир. Показываться перед сослуживцами без мимикрирующего грима они не имели права. Режим действия, в основном, одиночный. Реже — парами. Совсем редко — в составе подразделения.
    Когда Готфрид слышал слова «мирный космос», его колотил смех, так как его космос не был мирным ни одного дня из десяти лет. Самый смешной анекдот — текст закона «О запрещении биологической и межвидовой имплантации».
    Его организм был буквально начинен опровержениями: от дублирующей нервной системы, позаимствованной у акселерированного богомола, до капсул с наноботами. Последние могли залатать почти любую дыру за секунды, поддержать работу поврежденного органа… а могли и убить по кодированной команде. Буквально выжрать тело изнутри. О таких мелочах, как усиление мышц и армированные карбоновыми трубками кости умолчим. Это рутина всех сотрудников элитных групп еще на этапе учебки.
    — Нибелунг, как слышишь? — Раздался голос в шлеме.
    — Вест, слышу тебя чисто.
    Стандартная проверка связи.
    Оба агента еще в брюхе «Кирасира» приняли новое обличие, чтобы не бросаться в глаза — это так важно, быть незаметным. Если на борту «Тьерра Фуэга» оба выглядели корректными штатскими «пиджаками», сопровождающими полковника Пуэбло, то на «Амазонии» они должны были явить себя в виде техников. Усиленные герметичные комбинезоны, монтажные шлемы — если что, можно ненадолго выйти в открытый космос. А можно заниматься отладкой излучающей аппаратуры без риска для здоровья. Стандартная, словом, комплектация.
    «Кирасир» достиг «Амазонии». Теперь Нибелунг и Вест споро помогали перетаскивать и устанавливать на флуггеры инфоборьбы «Кассиопея-Е» спецсредства, доставленные из метрополии.
    Естественно, они занимались своими прямыми обязанностями: присматривали за группой и лично полковником Пуэбло. Мало ли что? Ведь их присутствие означало неприглядный факт: вводная определяет данную территорию как территорию врага. А значит, любой человек здесь — враждебен. И не только человек. Все: от воздуха и пыли, до роботов уборщиков — потенциальная агрессивная среда.
    Нибелунг не удивился заданию.
    За десять лет случалось и похлеще. Так бывает, когда родная земля становится враждебной. Даже тротуары Москвы и Берлина, не говоря уж о каких-то занюханых базах в Тремезии.
    Его не удручил даже потрепанный внешний вид «Амазонии», хотя, объективно, по крепости давно плакали металлорезка и доменная печь.
    Нибелунг позволил себе удивиться только тогда, когда выяснил, что на задание, вполне обычное, без «подводных камней» задание, он полетит в компании Веста.
    Готфрид знал этот позывной, хотя, естественно, не знал лица. Им доводилось работать вместе, Вест был отличным профессионалом.
    Но двое, господа! Зачем? За-чем? Вдвоем они могли бы вырезать половину станции «Тьерра Фуэга» до того, как аборигены сообразили бы, что их кто-то режет.
    Впрочем, удивлялся Нибелунг недолго — секунд пять. Потому что знал: начальству с его высокого командного мостика виднее.
    И вот теперь на «Амазонии», пока руки помогали техникам грузить и монтировать, а отточенные до остроты молекулярного лезвия чувства сканировали кубатуру, кусочек мозга размышлял.
    Через восемь дней день рожденья. Сорок лет. Хороший повод подвести итоги!
    Без одного месяца десять лет в группе «Скорцени». Всего лишь корветтен-капитан — в осназе на звания всегда скупились. С другой стороны, по армейским меркам он подполковник, а при демобилизации, можно не сомневаться, кинут вдогонку очередную звезду.
    Демобилизация.
    Грустно?
    Пожалуй, нет. Все возможные сроки Нибелунг выслужил, пора, наверное, возвращаться герру Штольцу.
    Полковник Штольц…
    Полковник Штольц — неплохо, черт возьми!
    Если бы довелось служить в рядовом осназе… Увольнение, шумные проводы, пиво с сосисками и шнапс рекой; коллеги хлопают по плечам; а помнишь, как оно было, не пропадай, камарад Готфрид, заезжай в часть; пьяные слезы, пьяные песни, похмелье и домой.
    А в реальности?
    Нету «камарада Готфрида». Есть агент Нибелунг и почти десять лет фактически на нелегальном.
    Как оно было? Не с кем вспомнить, не с кем залить огненную память литром шнапса. И дома нет — возвращаться некуда.
    Но — все будет. Надбавки к окладу накопились такие, что представить страшно. Тратить-то все эти годы не приходилось. Он бы и рад, да некуда и незачем — контора платит за все.
    Да и сорок лет — не возраст. Самый расцвет для мужчины. Свой дом, где-нибудь под Мюнхеном, фрау Штольц глупая миловидная блондинка (обязательно глупая) и пяток детей, чтобы не скучать. И ничего не подозревающие соседи, которые никогда не поверят, что отставной полковник, этот невысокий, сухопарый тихоня — живые ворота в Вальхаллу, машина смерти, способная упокоить весь квартал сотней способов.
    Хороший план.
    «Вот ты дожил… — подумал он. — Уже строишь планы на будущее! А ведь еще недавно не было никакого будущего!»

    Крепость жила обычной жизнью крепости, помноженной на специфику глубокого, ну очень глубокого внеземелья. Боевая готовность без всяких дураков плюс крайнее, какое-то нарочито трапперское разгильдяйство будет равно орбитальной крепости «Амазония».
    Все-таки Нибелунг имел военное воспитание, хоть и со скидкой на последние десять лет за границами устава. Резали глаз военфлотцы, одетые как попало, офицеры, которым никто не козырял при встрече, беспорядок на палубе. Когда он наткнулся на разобранную флуггерную пушку неизвестной модели прямо в ангаре, притулившуюся в переборочной тени и давно забытую, он только вздохнул.
    «Ничего не попишешь — Латинская Америка как она есть. У них тут, небось, и сиеста бывает…»
    Не успел подумать, как за недалеким шпангоутом заиграла музыка, а молодой парень и высокая, фигуристая девица сплелись в яростном аргентинском танго. Прямо под обтекателем боевого флуггера. Возле транспортно-заряжающей машины. На парне был серый комбинезон палубного техника, а девица красовалась в голубой повседневке с нашивками пилота-истребителя.
    «Капитан-лейтенант, — автоматически подметил Готфрид. — Командир эскадрильи, не иначе. Танцует с палубным матросом. Не жизнь — сказка!»
    Да, похоже, сиеста тут не прекращалась! Или прекращалась только на время боевых вылетов. Хотя победные реляции пели в эфир, что с пиратством в Тремезии покончено… То есть отныне — да здравствует вечная сиеста?
    Кстати, о сиесте. Который час? Чего это они расплясались?
    В нижнем углу на забрале шлема высветились цифры: 14–00, время местное. Однако, обеденное время. И где носит камарада Веста и господина полковника? То есть понятно, что шеф ушел на встречу с комендантом станции, договариваться насчет деталей по использованию «Кассиопей-Е». Как-никак, они реквизировали все три «летающих глаза».
    Когда вернут? Что можно? Чего лучше не делать? Сплошь важные вопросы.
    С господином Пуэбло ушел старший пилот, тот самый дуболом — лейтенант технической разведки, и Вест, под видом его зама. Оперативное охранение ценного кадра — полковника Пуэбло, который был, по всей видимости, ну очень ценный, раз к нему приставили сразу двух агентов спецгруппы.
    Тем не менее, два часа прошло. Пора бы назад…
    Нибелунг собрался было вызвать Веста, но в дальнем торце поднялась дверь и послышались голоса — знакомые голоса коллег по миссии.
    — Значит так, — вещал полковник кому-то за рядом истребителей невидимому, — сеньор комендант настаивает, чтобы нас сопровождали шесть истребителей — по два на «Кассиопею». Ладно, не помешает. Далее, в подфюзеляжный оружейный отсек «Кассиопеи» принимают по четыре ракеты «Мартель». Тоже, в общем и целом, разумно.
    — Машины не перегрузим?
    Нибелунг понял, что полковник общается со старшим пилотом.
    — Это вам виднее. Но вряд ли, учитывая, сколько штатных блоков мы демонтировали — наше оборудование гораздо легче.
    Процессия появилась из-за флуггеров, миновала шпангоут, возле которого тангерос уже подходили к стадии оргазма, поддерживаемые аплодисментами однополчан.
    Возле «Кассиопей» сеньор Пуэбло оглядел техническую суету и обратил начальственный глаз на лейтенанта.
    — Теперь вы. Доложите готовность нашего оборудования. Только умоляю, не надо орать в ухо «Разрешите доложить!»
    — М-м-м… — промычал обескураженный офицер, вспоминая неуставную манеру речи и не вспомнил, — почти все готово. Прогноз по окончанию работ — шестьдесят-шестьдесят пять минут.
    — Отлично. Значит, в 16–00 по местному времени можем стартовать. Пока еще заправщики отвалят… Напоминаю, лейтенант, как только оборудование встанет на борт, вы лично активируете блоки самоуничтожения. Аппаратура секретная, протокол вы знаете не хуже меня. Да, вот еще что: сейчас местный персонал должен подкатить «Мартели», так что не удивляйтесь.
    Последняя фраза обращена в адрес Веста, который стоял чуть позади, лениво помахивая снятым шлемом — портрет опупевшего от службы воина. Потом полковник поймал зрачками Нибелунга. Мол, все понимаю, и ты не беспокойся.

    — «Амазония», вызывает борт семь два ноль, как слышите?
    — «Хинете» семь два ноль слышу вас чисто. Прошу посадочный коридор.
    — Принадлежность, имя, цель визита?
    — «Эрмандада», приписка на «Тьерра Фуэга», везу капитана де Толедо.
    — Ого! Даю коридор. Следуйте пятым коридором по телекоду. Очоа, ты что ли? Зачем вас принесло?
    — Здорово, Рауль! Капитан привез ящик коньяку и поздравления с Днем Ангела вашему коменданту от нашего коменданта.
    — Ящик коньяку! Хорошо живут! Так это… опоздал слегка ваш комендант! На месяц!
    — Ага! Говорит, лучше поздно, чем никогда!
    — Точно! Лады, заруливай! Пока начальство расшаркивается, может, заглянешь в диспетчерскую?
    Вот такой диалог сопровождал юркий флуггер «Хинете» примерно за час до прибытия в крепость группы разведчиков.
    «Хинете», малотиражное дитя конструкторов «Дитерхази и Родригес», задумывался, как сверхлегкий десантный транспорт, этакий облегченный во всех отношениях аналог русского «Гусара». Кому он такой нужен — этот вопрос на стадии проекта не прозвучал, и флуггер, в результате, завернули. Неинтересно, когда машина может принять всего половину взвода.
    Военным он оказался без надобности. В гражданском обороте «Хинете» тоже сначала не прижился, — как и большинство конверсионной техники, он был нелепо мощен, избыточно быстр и весьма прожорлив. Да и стоил каких-то совершенно неразумных денег.
    И быть бы машине, хорошей во всех отношениях, списанной за ненадобностью. Но вышеперечисленные нелепости вдруг показались весьма привлекательными людям и организациям с мешком лишних терро и заниженной самооценкой.
    Короче говоря, «Хинете» стал популярным в узких кругах космическим лимузином. Огромный, могучий, быстрый и о-о-очень дорогой — то что надо, короче говоря. Для метания понтов по орбите и запуска звездной пыли в глаза лучше не придумаешь.
    Вот и теперь, когда капитану де Толедо потребовалось прибыть на «Амазонию», он решил не таиться, а применить обратную маскировку с максимальным уровнем шума и помпы. Для этих целей радикально черный в серебряных молниях «Хинете» подходил идеально.
    Сработало на все сто.
    Ни диспетчер, ни дежурный офицер, ни караульные не задались простым вопросом: какого дьявола принесли черти лично начальника контрразведки «Эрмандады», фактического замкоменданта сектора? Все глазели как посадочный транспортер втягивает в крепость пятьсот тысяч терро, отлитые в роскошь нарочито аэродинамических обводов, и грезили о красивой жизни.
    Насчет «ящика коньяка» на именины с опозданием в месяц, де Толедо тоже не побоялся переборщить, потому что врать надо чудовищно, нагло и нелепо — тогда поверят. Он знал, что сеньор комендант любит ром, но — Санта Мария де Гваделупа! — в кладовой приличного рома не сыскалось, пришлось ограбить шефские запасы коньяку.
    Получив приказ на проведение «Аутодафе», капитан принялся действовать. Рабочие моменты его совершенно не смущали, все было продумано и толково распланировано заранее, про запас. Более того, не было сомнений в месте акции — крепость «Амазония».
    Во-первых, учинять такое на вверенной территории неразумно, особенно после угона секретного флуггера. Во-вторых, «Амазония» — это военфлот, то есть к «Эрмандаде» вопросов не возникнет. В-третьих, шеф ясно сказал: «Задействуй Хесуса».
    Но что-то грызло капитана. Смущало. Нервировало.
    Не возникли бы вопросы к службе и персонально к нему безотносительно места акции. А когда он внимательно посмотрел против кого придется работать, ему стало не просто беспокойно, стало ему страшно.
    Полковник ГРУ ВКС не впечатлил, а вот двое других…
    Один невысокий, худой, соломенноволосый. Второй чуть покрупнее и пополнее, чернявый. Обличье, конечно, липовое, но на дне глаз блестели одинаковые льдинки, заметные только очень подготовленному человеку, каким был капитан де Толедо.
    «Скорцени»… Все понятно. Но ничего не поделаешь, придется работать. В конце концов, у него преимущество — он на своей территории, есть несколько заготовок…

    Наверное, ни один боец героического гарнизона «Амазонии» не смог бы объяснить ради какой причины курилку технического уровня на авианесущем модуле назвали «Колумбией».
    Любой искушенный и повидавший сразу возразит: все курилки техников на тяжелых вымпелах ВКС ЮАД назывались так. А почему?
    У меня есть одна идея, но она не безупречна. Дело в том, что такого рода помещения (условно мирного назначения) на боевых кораблях ЮАД отделываются фирмой Colturn. Так что во время сдачи судна в эксплуатацию, или в ремонте, переборки обычно затянуты пленкой с логотипом Col.Col.Col. Ну а дальше понятно: быстрое мыслью южноамериканское туземство достроило навязчивое сокращение до полной, наиболее привычной формы.
    Как всякая традиция, эта давно переместилась в область соматических реакций. То есть никто вдруг и случайно не станет обсуждать с какой такой радости наша курилка столь нелепо прозвана.
    Все сии обстоятельства выглядят невинно, по-домашнему, как положено бытоописательной стороне жизни. Но их умудрились использовать для крайне мрачных нужд.
    «На Колумбии» сидело человек пять (а может и шесть, нынче этого не выяснить).
    Все увлеченно дымили, один предавался пассивному вдыханию отравы.
    Накурено было крепко. Старый кондиционер сражение за свежесть явно проигрывал. И аромат весенней Долины Маринеров (Марс, Солнечная система, степное разнотравье, близкое море, много кислорода), который должен был царить в помещении по воле аппаратуры, здесь вовсе не царил.
    Разговоры не отличались от точно таких же в разнообразных курилках за пятьсот лет до этого.
    «А как сыграли наши? А что он? А она? Шеф-то ваш, какой, прости Господи, мудозвон! Ну ничего себе! Пять-ноль, трагедия, поверить не могу. А ведь еще в позапрошлом году… Ну и дурень, надо было ее послать. Я бы точно послал. А шеф все равно мудозвон».
    Общение типичное, неинформативное, но необходимое для снятия трудового стресса и перезагрузки мозгов. Конкретно эти мозги нуждались в перезагрузке с витальной необходимостью — в курилке собрались инженеры-оружейники, секция боепитания, очень важные, словом, мозги.
    Когда отворилась дверь, никто поначалу не обратил на это внимания. Народ сидел на банках, оперевшись спинами на Долину Маринеров (трехмерная панорама по переборке), новоприбывшего одарили парой взглядов, да убавили громкость — вошел чужой человек в черном комбинезоне «Эрмандады», гость с «Тьерра Фуэга».
    Смежники и коллеги по силовому воздействию бывали в крепости часто — обычное дело. Поэтому гостю без вопросов поднесли огоньку и забыли. Пусть покурит человек, да и не велика птица — какой-то пилот, судя по нашивкам.
    — Прошу прощения, амиго, — прошептал пришелец, дотронувшись до рукава одного из курильщиков, — не подскажешь, кто здесь инженер Хесус Квартерон? Мне сказали, что он ушел на Колумбию, а Колумбия — это, вроде, здесь…
    — Ну я Квартерон, — курильщик повернулся к новенькому. — Чем могу?
    — Очень хорошо! Удачно я вас нашел! — Пилот, отчего-то, стал говорить медленно, с расстановкой и почти без интонаций. — Вы не могли бы проконсультировать меня насчет программирования ракетных детонаторов «Шарль»? Французская техника, я слабо разбираюсь, а вы, как говорят, специалист.
    Инженер Квартерон полностью развернулся в сторону собеседника, стряхнул пепел в бумажный кулек (до урны было далековато).
    Он хотел просто и доходчиво разъяснить странному парню, что есть биос[3], прошитый в электронику, который только и можно там программировать. Но в котором лучше вообще не рыться, так как есть операционная система, она управляется бортовым парсером, а для пилотских нужд больше и не надо. Стандартный набор команд…
    Но он с удивлением понял, что губы произносят нечто совсем иное.
    — Да, хорошо, конечно.
    Вслед за удивлением пришел испуг. То есть, пока еще не испуг, а нечто сырое и холодное в диафрагме. Тело и, что хуже всего, язык, не слушались. Последнее, что он слышал, были слова, все такие же медленные, падающие крупным тяжелым градом.
    Их хотелось слушать.
    Их надо было слушать.
    Это было важно.
    Важнее всего. На. Свете.
    — Прекрасно. А тогда, быть может, вы знаете, откуда такое забавное обыкновение, называть курилку «Колумбия»? И отчего так называются только курилки техслужб?
    Больше он не слышал и не видел ничего.
    Ни совершенно школьного, но очень смешного анекдота про то, как Данко Липич, Паскаль и Ньютон играли в прятки, ни фразы «Я пойду, проконсультирую коллег» — которую сказал он сам, ничего.
    Вслед за черным пилотом встало и ушло существо, которое лишь выглядело в точности как инженер Хесус Квартерон.

    Сеньор Квартерон попал на флот в 2621 году.
    Уроженец планеты Лючия, тридцати лет, закончил Ракетно-Артиллерийскую Академию имени Вернера фон Брауна (Манхейм, субдиректория Германия), факультет боеприпасов, специальность — монтаж и программирование боевых частей.
    Отличный специалист, обеспеченное будущее, интересная работа.
    Поразмыслив, на военную службу не пошел, оставаясь вольнонаемным сотрудником. Социальных преимуществ не так много, зато свобода, сам себе голова и так далее. Да и с презренным металлом вышло куда как чудно!
    К двадцати восьми он изрядно помотался по нашему ломтю Галактики и накопил такой опыт, что разрядность зашкаливала, а его самого без звука принимали на любую работу с любым окладом. Предложений было столько, что Хесус мог позволить себе разные капризы, которые так любят кадровики.
    Сеньор Квартерон отличался умом, завидной прагматичностью и ясными целями. Результирующий вектор этих качеств позволял ему переть по жизни, словно линкор через атмосферу — болтает и мотает, но с курса хрен собьешь!
    Собственно, генеральная цель была одна: выйти на пенсию годам к тридцати пяти, тридцати шести. То есть, выписать пенсию себе самому. Молодость, здоровье, куча денег и абсолютная свобода!
    Иллюзий насчет Очень Больших Денег Хесус не питал. Но вот на Настоящие Деньги рассчитывал вполне обоснованно. В конце концов, человеку нужно не так много. Миллиард терро не потратить и за десять жизней, а в четырех особняках ты будешь жить точно так же, как и в одном. Его запросы были скромнее и разумнее.
    Яхта прогулочного класса (не крейсерская, упаси Бог!), дом, пара мобилей, хорошая выпивка и много женщин.
    С кучей денег, правда, выходило не совсем ладно.
    По его расчетам, вожделенная свобода с такими заработками светила лет на десять позже плана, а такой темп его категорически не устраивал. И Хесус обратил взгляд на частные концерны, которые поддавались доению куда легче, чем государственные конторы, связанные трудовым законодательством и Единой Тарифной Сеткой.
    Где Настоящим Ценным Кадрам платят больше всего (на деле, а не в рекламных проспектах)? Правильно, там, где есть Настоящие Экстремальные Условия, куда нормальный человек по доброй воле не полезет. Короче говоря, где у нас «далеко и плохо» разом?
    Тремезианский пояс!
    И сеньор Квартерон подал заявление на работу в отделе вооружений «Эрмандады».
    Итак, 2620 год, последняя работа, последний большой заработок. Как говорил сам Хесус: Большой Рывок. Этот рывок привел его на «Тьерра Фуэга».
    Собеседование проводил офицер безопасности Ахилл Мария де Вильямайора, неожиданно заинтересовавшись анкетой молодого спеца.
    — Сеньор Квартерон, я вижу, вы написали, что у вас совсем нет родственников?
    — Близких точно нет. Таких, о которых бы я знал.
    — Тогда, простите за любопытство, ради кого вы стараетесь? Вы же здесь только из-за денег, я прав?
    — Именно. И я этого не стыжусь.
    — Нечего стыдиться! Мы платим, вы работаете — идеальные отношения! И все же? Ради кого это все?
    — Честно? Исключительно ради себя. Я из породы прагматичных эгоистов. Надоело, знаете ли, побираться по крохам в центральных мирах. Мне нужна оплата, достойная моей квалификации и моего опыта.
    — Спасибо за откровенность! Ну что же… Не обижайтесь, но мы проверим вас по нашим каналам — это обычная процедура, и я дам ответ. Пока беру паузу. Жду вас в этом кабинете через три дня!
    Через три дня сеньор Квартерон был зачислен на службу.
    Вскоре начались странности. Хесус стал замечать провалы в памяти. Иногда он не мог вспомнить какой сегодня день, чем именно он занимался вчера и где был. Доктора в голос сказали, что все в полном порядке, просто нужно больше отдыхать.
    «Ну сейчас! А кто будет зарабатывать деньги?!»
    Примерно через полгода все прекратилось.
    «Втянулся в режим», — подумал он и был не вполне прав.
    Да, его состояние на языке профессионалов называлось именно так: режим. Но только использование возвратной формы глагола «втянулся» было неправомочно. Втянули — так вернее. Втянули в режим. Уточним: режим ожидания.
    Таких как он называли агентами Пси, или «сонными торпедами». И смеялись:
    — Почему так? Потому что медленный, но агрессивный! — У всех есть профессиональный юмор, даже у патологоанатомов.
    Хотя, надо сказать, «врачи» с уровня 11 орбитальной базы «Тьерра Фуэга» были циничнее любого прозектора раз в сто. Сеньор Квартерон, который был специалистом по взрывчатым веществам и приспособлениям, и очень удачно не имел близких, могущих озаботиться его судьбой, в первый же месяц сел на весьма специфическую дыхательную диету.
    В его каюте распыляли пентадотоксин из группы запрещенных нейроморферов. Потом были некоторые интересные процедуры под гипноизлучателем с инъекциями других, но не менее запрещенных токсинов. Процедур он не помнил, откуда и провалы в памяти.
    Когда Хесус втянулся в режим, его сознание было заряжено смертоносной начинкой, которая активировалась двумя фразами. Первая — «готовность», вторая — «исполнение».
    Внешне все было лучше не придумаешь.
    Счет в банке округлялся с запланированной скоростью.
    А в 2621 году ему предложили пройти стажировку на флоте в крепости «Амазония». Совсем рядом, на той же орбите, да и полный оклад сохранялся, плюс премии, плюс повышение разрядности, плюс все, что заработает у военных.
    И Хесус согласился, ничуть не удивившись, чему он вообще может научиться в этой глухой галактической заднице! К тому времени, наш герой вообще ничему не удивлялся. И вопросов не задавал.
    Надо ли говорить, что гарнизонное начальство согласилось принять такого классного спеца, подвывая от радости!

    Три «Кассиопеи-Е» стояли на палубе в полной готовности к вылету.
    Полной? Что-то вроде этого.
    Оставались мелочи: принять жидкое топливо и дождаться парома. Гелий-3 для ТЯРД[4] заправлен, аппаратура смонтирована…
    Еще, правда, нужно было подвесить в оружейные отсеки нестандартные модули с ПУ на четыре «Мартеля», но это заботы местных техников.
    А вот, кстати, и они — шагающая ТЗМ с тремя контейнерами — под одному на флуггер. Позади заряжающей машины вспыхивали оранжевые проблесковые маяки, а в воздухе повис тревожный рев — это ехала вереница заправщиков.
    Значит, конец работе! Скоро начнется служба (техническая разведка в космосе — ответственная да и опасная штука), а вот утомительной работе — конец.
    Вся разведгруппа расслабленно слонялась по палубе. Шесть пилотов и дюжина операторов (радарные комплексы, СР-сканеры, БПКА, связь — на одной «Кассиопее» смонтировали миниатюрный Х-передатчик всего двадцати тонн весом).
    Легко догадаться, что всеобщее внимание приковал к себе роскошный черный «Хинете» с эмблемой «Эрмандады» на киле.
    — Какое у него ускорение, вот интересно?
    — Откуда я знаю?
    — Ну ты же пилот!
    — Чудак человек! Где?
    — Что «где»?
    — Ускоряться ты где собрался? В космосе? В атмосфере? Какой атмосфере? Какая гравитация планеты? Погодные условия? Взлетаешь ты или пикируешь? Что ты узнать-то хотел?
    — Во зануда!
    — И не говори!
    — Академик хренов, это называется «удельный импульс двигателя»! Ты вообще чему учился в своей академии?!
    — СР-сканированию, вообще-то.
    — Сколько такая штука стоит, вот что интересно?
    — Пятьсот тысяч в стандартной комплектации, я узнавал. Только у этого комплектация явно нестандартная. Видишь, фрагмент днища выдвигается на палубу вместе с салоном? Ну, чтобы пассажиры ноженьки не натрудили? Это вообще только на заказ делают, «Хинете» Х-5! В серии таких нет.
    — Ах-х-хренеть!
    — Там не серия — смех. Полсотни машин в год.
    — Красиво жить не запретишь, да!
    Нибелунг и Вест в обсуждении принимали участие на «необходимо-достаточном» уровне, чтобы не вызывать подозрений у местных. Их внимание было поглощено окружающим пейзажем, особенно сейчас, когда до отлета оставалось меньше часа.
    Например, Нибелунг ухватил взглядом двух эрмандадовцев, которые неспешно шествовали по палубе, направляясь к «Хинете».
    — Вест, «безопасность» на три часа, — сказал он в рацию на всякий случай.
    — Вижу.
    В самом деле, какого лешего «Эрмандаду» принесло в крепость? Это не их территория. На заметку.
    — Вон, хозяева идут, — бросил кто-то из скучающих разведчиков.
    — Ага, они, — согласились с ним. — Шевроны видал?
    — Красивая у них парадка…
    — Это повседневка! Ты бы парадку видел! Все в эполетах, аксельбантах, мрак, короче, попугаи!
    — А повседневка красивая.
    — Факт.
    Нибелунг оставил эрмандадовцев с их красивой формой на попечение Веста, тем более что гуляли они с его стороны, а сам сфокусировался на ТЗМках и заправщиках.

    Между тем, секуридады прогуливались не спеша с умыслом. Они разглядывали разведгруппу не менее внимательно, чем она их.
    — Смотри, — шепнул де Толедо, — видишь двое в монтажных шлемах и комбезах? Это ребята из «Скорцени».
    — Ну мастера! — Восхитился второй, пилот Рауль Очоа. — Как загримировались, вообще не узнать!
    — Ты уверен, что все сделал верно?
    — Просперо…
    — Докладывай, ты, убоище!
    — Все четко, по инструкции. — Рауль на секунду замер. — Слушай, как-то оно нервно: а если не сработает? Может надо проконтролировать?
    — Кого ты проконтролируешь? Если не сработает? Ты собрался схватиться с этими? Проживешь секунд пять, и то много. Так, время! Марш на борт, пора отваливать!

    Под брюхами «Кассиопей» копошилась ТЗМ, возле кормы разворачивали топливные штанги заправщиков, а с борта «Хинете» уже запросили взлет. Транспортер, рыча натруженным механизмом, вывел флуггер в шлюз, катапульта пнула его в пространство.
    Нибелунг верил полученной подготовке, опыту, но, более всего, интуиции, потому прожил целых десять лет.
    В его карьере было чем гордиться. Например, он в одиночку ликвидировал пару умников (какие-то очень ценные ученые — муж с женой), которые инсценировали свою смерть, а сами бежали в Конкордию. Нибелунг перевел их статус-кво к фактическому состоянию прямо на улице Хосрова — клонской столицы. Ножом.
    Банально? Банально. Но попробовали бы вы оттуда эвакуироваться после акции!
    Были моменты страшные. Нибелунг предпочитал не вспоминать схватку с эзошами на одном безымянном планетоиде, когда их группа недосчиталась четырнадцати человек! Вест там, кстати, тоже был и выжил.
    Один эпизод казался совершенно отвратительным, его Готфрид не любил и постарался запечатать в самой дальней кладовке памяти. Тогда им приказали зачистить базу на Бартель Два. Целая рота из его родной дивизии «Скорцени» не смогла выполнить задание, нарушила режим секретности и ее накрыли с орбиты главным калибром линкора. А они дочищали. Своих коллег. Братьев.
    Так что с интуицией у Нибелунга был полный порядок. И сейчас она буквально вопила.
    Ему очень, очень не нравился поезд ТЗМки. Конкретнее — персонал. Совсем точно — один инженер, который уже минут пять выстукивал что-то на планшете, подключив его к внешнему разъему пусковых контейнеров.
    Вот и камарад Вест семафорит: проверь! Опасность!
    Он не спеша, вразвалочку, прошел сквозь суету техперсонала, похлопал инженера по плечу и дружелюбно спросил:
    — Амиго! Чего ты так долго? Может помочь?
    «Амиго» обернулся.
    Медленно. Совсем не так, как полагается человеку, которого внезапно хлопают по плечу.
    Глаза уже смотрят на Нибелунга, а пальцы продолжают плясать над клавиатурой.
    Глаза.
    Зрачки неподвижные. Расширенные…
    — …А то ты так страшно вкалываешь, прямо жалко тебя! Давай пособлю, я же монтажник второй категории! А ракеты эти — так мне же с ними лететь!
    — Не. Надо. Я. Справлюсь. Осталось. Не. Долго. — Ответил инженер.
    Весь этот разговор только выигрывал время. Нибелунг оценил самого парня — одурманен суровой дозой наркотиков, не иначе. А теперь он вглядывался в монитор, анализируя, что именно вбивает в их ракеты специалист.
    Он достаточно разбирался в программировании, чтобы понять: никакого отношения к штатной работе боеголовки или двигателей данная последовательность символов не имеет!
    А к чему?
    Это не имело никакого значения.
    Парень прошелся по двум ПУ из трех. Что он в них ввел? Сколько секунд до завершения последней программы?
    Режим полномочий Нибелунга включал в себя лицензию на убийство.
    Он вытянул из набедренного шва шестидюймовую нить. Прозрачная, как стекло, толщиной в миллиметр. Его пальцы сдавили ампулу в основании нити. Электроразряд инициировал связи в кристаллической решетке конвикорда, и шнур на пять секунд превратился в невидимое шило алмазной твердости.
    Острие вошло в сердце инженера, даже не заметив преграды одежды, кожи и мышц. Пронзив аорту, шнур разлетелся мельчайшими и острейшими осколками, которые растворятся в крови без следа.
    Спец даже не охнул. Просто тело сделалось тяжелым и стало оседать на палубу. Нибелунг аккуратно подхватил его подмышки и усадил на бортик ТЗМ — умаялся человек, пусть отдохнет.
    Одобрительный взгляд Веста. А больше никто ничего не заметил, потому что во вторую «Кассиопею» в это время заводили топливную штангу, а она никак не заводилась.
    — Ну мать же вашу! — разорялся пилот. — Почему я в атмосфере на лету умудряюсь заправиться, а вы на ровной палубе нет?!
    — Попробуй! — отвечали ему.
    До уставшего инженера ли?!
    — Ребята, — сказал Нибелунг, подходя к кучке людей с нашивками инженерной службы. — Ребята, там вашему нехорошо. Сел и сидит. Вы бы глянули, а то нам улетать пора, да и парня надо проверить.
    Техники недовольно зашевелились, прервав созерцание чужой работы.
    — Ну и?
    — Что «ну и»? Я говорю, ваш камрад, вроде как поплохело ему, сел на ТЗМ и молчит. Так вы бы разобрались. Это ж ваш камрад. — Обстоятельно разъяснил герр Штольц, автоматически кривляясь и бутафоря «под деревенщину».
    — Ты не перегрелся? А то уже который час в шлеме! — Ответил некто участливый, после чего «ребята» хором отвернулись.
    — Ау! Я не понял!
    Дальше все заговорили разом.
    — Что ты не понял?
    — Вон Хесус, стоит, работает.
    — Шатает его, правда.
    — Так его с обеда шатает, как потрещал после курилки с тем эрмандадовцем, так с тех пор сам не свой. Устал, наверное.
    Голос Веста в рации:
    — Тревога!
    Он резко обернулся, рука легла на кобуру.
    Этого не могло быть. Инженер с разорванной сердечной мышцей стоял у ТЗМки и упрямо вбивал код.
    Нибелунг не думал. Обездвижить и пусть наука разбирается. Не думал и Вест.
    Две тропфен-пули угодили в колени Хесуса. В стороны брызнули осколки костей, мяса и много крови. Очень много крови.
    — А-а-а-а! — По палубе шарахнул многоголосый крик, но там не было одного голоса — инженер Хесус молчал.
    Молчал, стоя на обрубках ног, и продолжал печатать.
    — Валим его! — Выдохнул Нибелунг.
    Ствол остановился на уровне чернявой головы в пилотке, палец выбрал слабину спускового крючка…
    Пальцы того, что раньше было Хесусом Квартероном, ввели последние цифры и переместились к кнопке «ввод»…
    Бинарная смесь смешалась в каморе «Тульского Шандыбина», проскочила искра…
    Пистолет взорвался выстрелом!
    Шесть тяжелых ракет «Мартель» детонировали разом! Им вторили полные баки и люксогеновый танк Х-передатчика.
    Все произошло слишком быстро, слишком быстро даже для феноменальной реакции агента Нибелунга. Он не успел подумать «Это конец», не успел зажмурить глаза, ничего не успел.
    Просто какая-то часть души, функционирование которой не связано с мозгом, злорадно констатировала: «Шиш тебе вместо демобилизации!»
    Мечты герра Штольца о мюнхенском домике, мечты сеньора Квартерона о красивой жизни, равно как и мечты десятков людей мгновенно испарились в нестерпимом жару. По палубе прокатилась многократно отраженная ударная волна, расшвыривая тяжеленные флуггеры, как картонки, не говоря о хрупких и беззащитных человеческих фигурах.
    Аутодафе состоялось.

Глава 5
Чужие могилы

    Декабрь, 2621 г.
    Авианесущий рейдер «Левиафан».
    Планета Береника, система Альцион.
    …До каких пор это может продолжаться?! Именно этот вопрос должны задать себе все неравнодушные товарищи, все, кому небезразлично моральное состояние, а значит и боеготовность нашего флотского осназа! До каких пор бойцы особого назначения будут использовать собственные спецнавыки, а также романтический ореол, овевающий их черные береты, в подобных неблаговидных целях?! Позавчера товарищеским судом слушалось дело сержанта 92-ой отдельной роты осназ. Сержант Свиньин в точном соответствии с фамилией учинил пьяный дебош на дискотеке города N с целью завладеть вниманием одной из молодых посетительниц оной дискотеки. В результате трое граждан поступили в травмопункт, а указанная посетительница теперь ждет ребенка!
    Газета «Небесная гвардия», раздел «Доска позора».
    Набег на Беренику вспоминать одновременно страшно и неинтересно, хоть и имел он последствия труднооценимые.
    Именно так: страшно и неинтересно. Обычно эти кони в упряжке не ходят — или страшно, или неинтересно.
    Да только не в тот раз.
    Мы освоили пилотаж чоругских флуггеров в первом приближении, а на орбите в доках крепости «Керчь» отремонтировали «Левиафан» в приближении втором. Товарищ Иванов, конечно, секретничал по спецслужбистской традиции, но только идиот не догадывался, куда мы направим бушприт нашей каравеллы.
    Собственно, после общения с братом Небраской вариант оставался ровно один: Береника, система Альцион. То самое место, где потерпел крушение корабль француза и где тот видел множество аппаратов аэрокосмической агрессии весьма выразительного облика.
    Раз там может быть гнездовье чужих, там точно будем мы, вооруженные всем нашим любопытством. А как иначе? Ведь чужие не просто агрессивны — они в состоянии инициировать взрыв сверхновой, а значит, обречены на пристальное внимание со стороны органов.
    Нет, ну подумать только, я, Андрей Румянцев, теперь сам — органы! Поверить не могу!
    Итак, чтобы не лить воду: неинтересно, поскольку я почти ничего не видел (да и слышал мало — одни недолгие панические вопли в эфире). Страшно, в общем, по той же причине — когда ничего не знаешь, страшно бывает до поноса. Тем более, кое-что я о чужаках знал. И этого «кое-чего» было достаточно для приведения организма в состояние трепетной бдительности.
    Еще раз: итак.
    В середине декабря, когда матчасть была в строю, товарищи пилоты были в строю, и товарищи осназ были там же, нас всех собрал шеф и открыл страшную тайну: мы выступаем. И тут же раскололся в каком направлении.
    Дело было на нашем секретном складе. За время брифинга ВПП космодрома очистили от лишних глаз, мы выкатили туда машины, да и стартовали без лишних слов. За нами потянулись «Кирасиры» с осназом.
    Очень непривычная была орбита. Оч-чень!
    Орбита населенной планеты — оживленное место. Особенно если это центральная планета колониального сектора — как Грозный. Здесь всегда густо засижено спутниками, суетятся планетолеты с катерами, из атмосферы взлетают могучие корабли первого ранга и обильно роится всякая мелочь.
    Вся эта летучая братия сверкает дюзами: мелкие светофоры маневровых и настоящие вулканические жерла, когда маршевые выходят на разгонный режим.
    В результате, орбиты Земли или, скажем, Марса, где пашет дюжина межзвездных космодромов и чертова куча взлеток планетарного калибра, похожи на реки огня с целой системой притоков — чем дальше, тем реже и тоньше.
    Наша орбита была совсем иной.
    Режим секретности освобождал не просто стартовый коридор — целое, блин, стартовое полушарие!
    Представляю, как матерились гражданские, для которых были захлопнуты окна пролета почти на час!
    Ну да ничего. Планета с мощнейшей военной инфраструктурой — должны были привыкнуть. В дальнейшем взлетать с планеты планировалось на борту рейдера, чтобы не светить наши невоспроизводимые чудо-машины, да и гражданских жаль, если честно. Свои же люди, родные, в конечном итоге ради них стараемся!

    Я помню, как вылез из флуггера на палубу. Знакомая, до дрожи знакомая палуба «Левиафана»! Над воротами капитальной переборки, ограничивавшей полетный отсек, виднелась до брони стертая краска. Участок метров в десять.
    — Это что за беспорядок?! — Ревенко ткнул палец по пеленгу прорехи.
    — Это ты вон у Андрюши попытай, — заметил Клим. — Он на сем корыте летал, сказывали.
    — «Летал»… — передразнил Разуваев. — Летает, Клим, фанера, мы — ходим!
    — Тут была надпись «Огонь исцеляет» на латыни. — Сказал я. — Игнис, кажется, санат.
    — Не надо, не надо, амиго! Можно подумать, ты этот «санат» в эфире не слышал сто и один раз! — Это, понятно, Сантуш. Кто еще в нашем насквозь славянском коллективе будет величать товарища «амиго»? — Или забыл?
    — Тысячу и один раз. — Машинально поправил я. — Такое забудешь! Скажи лучше, Комачо…
    Пауза, чтобы он смог по-идиотски схохмить.
    — Комачо, — схохмил он.
    — …Думал ли ты, что придется ходить вот по этой палубе, вот под этим подволоком, как дома? А?
    — Нет, амиго Андрей! Максимум о чем мечталось, так о том, чтобы увидеть, как его торпедами расковыряют! А теперь вроде как свое…
    — Это оттого, что на саблю взято! — Рассудил Настасьин. — А что за обычай такой? Что за «Огонь исцеляет»?
    — Это пираты любили для бодрости в эфир орать. Вроде как боевой клич. Ну и чтобы жертва знала, кто прилетел. — Сантуш пустился в воспоминания. — Про огонь — общий девиз, а еще были индивидуальные. Много разных. Чарли Небраска кричал: «На ножи!» Фред Пикок, Андрей его не застал: «Ад переполнен!» А Фэйри Вильсон: «Зацелую до смерти!» Ну и всякое еще было, всего не помню.
    — Вот же богомерзость! — Сказал Клим. — Всех, всех упокоили, слава Создателю!
    — Не, не всех. Небраска теперь сидит, как и Блад — под следствием. Надеюсь, обоих шлепнут.
    — А Фэйри что за баба? — Спросил Разуваев и облизнулся.
    — А Фэйри мертва! — Отрезал я, пока народ не начал вспоминать, а я не дал кому-нибудь в рожу.
    После чего разговор сам собой свернулся в сингулярность, так как техперсонал извлек наши тушки из скафандров.
    По трансляции прозвучал голос пилота-навигатора:
    — Экипаж, внимание! Выход на разгонный трек через пять минут! Приказываю: всем занять места согласно расписанию! — Потом голос откашлялся и по-человечески предупредил. — Я серьезно, тут дейнекс-камера на ладан… если во время разгона накроется силовой эмулятор, всех храбрых намажет на переборки! Потом закрасим, чтобы не отшкрябывать!.. По местам, короче!
    «Веселый!» — одобрительно подумал я.
    После чего мы все расселись в креслах-компенсаторах, а «Левиафан» как следует поднатужился и нырнул в Х-матрицу.

    Альцион.
    Чтобы донырнуть дотуда, изношенным и не самым совершенным движкам LM-225 пришлось пять раз погружать корабль в подпространственный кисель. Потому что Альцион далеко.
    Далеко — не то слово!
    Если представить владения Великорасы в сильно упрощенном виде, получится колоссальная буква Y, где нижняя планка — Объединенные Нации, правая — Конкордия, точка в середине между ними — Большой Муром, а левая — это Тремезианский пояс и небольшой, известный нам, кусок Чоругского Домината. От середины нашей планки, где расположена Земля,