Скачать fb2
Роман в утешение. Книга первая

Роман в утешение. Книга первая

Аннотация

    Что делать умной и решительной женщине, если любимый муж встретил другую, а сама она ненароком стала любовницей олигарха? Конечно, разлюбить мужа и сбежать от любовника…


Татьяна Герцик Роман в утешение. Книга первая

Глава первая

    Георгий стоял вполоборота ко мне и с заметным лишь мне неодобрением искоса за мной наблюдал. По его чуть нахмуренным бровям я ясно читала упрек в непростительном легкомыслии. Это было немного обидно, но всё же отчасти соответствовало истине – сегодня я и впрямь вела себя несколько бесшабашно. Во всяком случае, Борис, рассказавший мне полуприличный анекдот и с удовольствием слушавший переливы моего мелодичного смеха, думал именно так. Возможно, он даже решил, что, не будь рядом со мной мужа, он мог бы позволить себе куда большее, но ошибался. Наедине я с ним и разговаривать бы не стала. И не только с ним – ни с кем.
    Я со своей стороны тоже могла бы предъявить мужу кой-какие претензии – до сего момента он совершенно не обращал на меня внимания, увлекшись беседой со своим замом, чопорным и нудным Павлом Ивановичем Минским, бросив меня одну-одинешеньку посредине зала, что было по меньшей мере неприлично.
    Борис, заметивший мою неприкаянность, принес мне фужер с шампанским, и мы, присев на длинный низкий диван у стены, непринужденно болтали и смеялись. На первый взгляд нас можно было принять за давних знакомцев, но познакомились мы только сегодня на очередной институтской тусовке.
    Мне ее, как жене генерального директора, избежать было совершенно невозможно, хотя я и не любила появляться среди коллег мужа. Может быть потому, что на меня тут же устремлялись десятки изучающих женских взглядов, в которых я читала одно: и что Георгий Александрович в ней нашел?
    Вопрос для меня был довольно болезненным, и я всеми силами старалась его избегать. Вот поэтому, встретив сочувствующий взгляд, я не удержалась и откликнулась на теплоту, которую он излучал. Но Борис совершенно неверно истолковал мою к нему симпатию. Указав бровями на коридор, он интимно предложил:
    – Может быть, нам стоит выйти, чтобы не раздражать босса?
    Кокетливо дернув плечиком, я возразила:
    – А вы не боитесь, что после подобного со мной рандеву вам здесь больше уже не работать?
    Он удивился.
    – Неужели Георгий Александрович столь ревнив? Что-то не верится, если честно.
    В моей душе всё сжалось, но внешне моя боль никак не проявилась. Я не люблю демонстрировать свои чувства кому бы то ни было. Поэтому легкомысленно ответила:
    – Не знаю, мне его ревность вызывать еще не доводилось.
    Закинув свою руку на спинку дивана так, что его длинные сильные пальцы касались моих оголенных плеч, Борис приглушенно предложил:
    – Может быть, попробуете? Я его гнева не боюсь.
    Снова негромко рассмеявшись, я откинула голову назад, стараясь выглядеть этакой светской львицей, которой всё нипочем. Но ответила осмотрительно:
    – Извините, но я и пробовать не стану. Слишком дорожу своим местом, знаете ли.
    Эта глуповатая двусмысленная фраза его несколько озадачила, и он пропустил момент, когда меня сердитым кивком головы подозвал к себе Георгий. Это было не слишком любезно, но я, как вышколенная собачонка, тотчас примчалась на зов хозяина. Встав рядом с ним, вопросительно посмотрела на его бесстрастное лицо. По-хозяйски взяв меня под руку, он продолжил разговор с Минским.
    – Конечно, моя жена очень похожа на мотылька, но она прекрасно знает, что огонь жжется, и никогда не станет подвергать риску опалить свои прелестные крылышки. – И с лукавой искоркой в глазах повернулся ко мне: – Не так ли, дорогая?
    Это было уже не смешно, а унизительно, но я и бровью не повела. Раз уж меня здесь считают безмозглой бабочкой, то я вполне могу соответствовать этому мнению на все сто процентов.
    С чуть заметным вызовом хихикнув, подтвердила:
    – Всенепременно, дорогой! – при этом и невооруженным взглядом было видно, что такая пустышка, как я, не в состоянии даже понять, о чем идет речь.
    Минский с плохо скрытым брезгливым презрением поклонился и ушел, считая унизительным даже стоять рядом со мной, недостойной.
    Георгий сильно сжал мне руку и как-то чересчур спокойно поинтересовался:
    – Ты что, выпила сегодня лишнее?
    Пару бокалов шампанского вряд ли можно было назвать лишним, поэтому я откровенно ответила:
    – Нет, конечно. С чего ты взял? – возможно, в моем голосе проскочили возмущенные нотки, потому что Георгий как-то странно на меня посмотрел.
    Успокаивающе похлопав меня по ладони, он, не выпуская моей руки, пошел дальше, перебрасываясь с коллегами ничего не значащими фразами о погоде, плане и правительственном заказе, полученном на днях.
    Проходя мимо стайки хорошеньких сотрудниц, он приостановился, чтобы сделать какой-то незамысловатый комплимент. Одна из них, слишком оживившись, с неприятным для меня огнем во взоре возбужденно заявила:
    – Я нашла нечто очень интересное по нашей теме, профессор! Можно мне подойти к вам в понедельник и всё рассказать? – это прозвучало так, будто речь шла вовсе не о науке, а о чем-то сугубо личном.
    Мне показалось, что рука мужа дрогнула, и я насторожилась. Что это? Я не думала, что передо мной банальный адюльтер, но всё равно было здорово досадно. Особенно после того, как девица, полуприкрыв глаза мерцающими веками, посмотрела на меня слишком уж снисходительно, как на недалекого малыша.
    Мне это не понравилось, но на моем лице не дрогнул ни единый мускул. Георгий с некоторой опаской кинул на меня изучающий взгляд, но я продолжала всё так же мило улыбаться бессмысленной кукольной улыбкой, и он решил, что я вновь ничего не заметила.
    Молча потягивавший шампанское Борис следил за нами издали, не решаясь подойти, и я мысленно поблагодарила его за это. Мне он был вовсе неинтересен. Вот собственный муж – да. Но, боюсь, мой интерес всегда был слишком односторонним.
    Георгий раскланялся с дамами, и мы продолжили традиционный обход. Нас задержал еще один из старых сотрудников института, не помню его имя-отчество. Он пустился в такие заумные рассуждения о технических тонкостях нового заказа, что я чуть не зевнула во весь рот.
    Перед нами высилось большое, до потолка, зеркало, и я от нечего делать принялась сравнивать себя с Георгием. И зря, потому что у меня тут же бесповоротно испортилось настроение. Несмотря на хорошую фигуру и тонкую талию, рядом с ним я смотрелась мелковато, и положение не спасало даже красивое вечернее платье, сшитое мной самой по собственной выкройке.
    Оно было из ниспадавшего легкой невесомой волной темно-синего натурального шелка, призванного сделать глубже цвет моих голубых глаз. Будучи на тоненьких, почти незаметных бретельках, платье оголяло мои довольно-таки приличные плечи с легким золотистым загаром. Крепкая и высокая грудь тоже была неплоха, и чуть рыжеватые волосы пышной волной ниспадали, как это пишется в любовных романах, до плеч, но вот общее впечатление было бледновато.
    Еще бы, такому красавцу, как Георгий, трудно соответствовать, особенно когда он одет в идеально сидящий на нем черный смокинг с белой накрахмаленной манишкой и жемчужной бабочкой. Ему сорок, самый расцвет жизни, он обладает крепкой мужественной фигурой. Его коротко остриженные каштановые волосы отливают на висках благородной сединой. Серые проницательные глаза пронзают насквозь, что-либо скрывать от него бесполезно.
    На мой пристрастный взгляд, мой муж гораздо лучше, чем все зарубежные и отечественные киногерои, вместе взятые. Хотя бы потому, что он не на экране, а рядом, и до него можно дотронуться рукой.
    Я так и сделала, ласково положив ладонь на его сжатые в кулак пальцы. Он с некоторым удивлением посмотрел на меня и нехотя, для проформы, улыбнулся. Я нежно улыбнулась ему в ответ, и он отчего-то измученно прикрыл глаза. Устал?
    Я его вполне понимала – я и сама здорово устала. Сегодняшний день выдался на редкость суматошным, и мне хотелось не дефилировать по огромному залу, собирая любопытные взгляды, а тихо сидеть дома в своем любимом кресле, обдумывая очередной интерьер.
    Собеседник Георгия, заметив наши переглядки, с некоторым пренебрежением заявил:
    – Вы всё так же нигде не работаете, Маргарита Викторовна?
    Я и в самом деле не хожу на службу, как это делает большинство жителей нашей страны, но сказать, что я не работаю, было бы дезинформацией. Я довольно известный в Нижнем Новгороде дизайнер, и порой зарабатываю больше, чем Георгий. Но в моем характере есть необычная черта – я никогда не обманываю ожиданий собеседников. И на этот раз, как всегда, ответила с нарочитым легкомыслием:
    – Конечно! А зачем мне работать, если у меня такой замечательный муж?
    Скривившись от лицезрения столь явной бездельницы, пожилой мужчина стремительно откланялся, не желая продолжать со мной никчемный разговор. Посмотревший на меня сквозь ресницы Георгий ничего не сказал, но я поняла, что он не слишком доволен моим фанфаронством. Что ж, я не помню, чтоб он когда-либо был мной доволен. Какой-нибудь сделанной мной ерундой – да, но не мной, конкретно Абрамовой Маргаритой Викторовной.
    Может быть, именно поэтому я ему о своих делах практически ничего не говорю. Конечно, это так мелко – отделка каких-то ничтожных квартир и коттеджей по сравнению с его великими трудами! Хотя, чисто для равновесия, и он мне о своих ничего не говорит. Это оправдано – институт выполняет множество секретных заказов, о которых посторонним знать не положено. Георгий говорил мне это столько раз, что я давно усвоила, что из разряда посторонних в разряд доверенных лиц мне не перейти никогда. Ну и не надо, я вовсе не этого хочу.
    Наконец муж счел свою ответственную миссию выполненной, и, распрощавшись с ближайшими друзьями, вышел на улицу. Вслед нам по коридору пронесся обрадованный гул, дошедший до всех закоулков. Вот наглядный пример того, как отъезд большого начальника облегчает жизнь подчиненных. Совершенно уверенная, что именно сейчас и начнется настоящий праздник, во время которого не раз еще перемоют мои бедные косточки, я села в нашу машину и с любовью посмотрела на мужа.
    Его чеканный профиль резко выделялся на темном стекле. Я молча, всё с такой же мягкой улыбкой наблюдала за его сосредоточенными действиями. Георгию не так уж часто приходится водить машину самому, поэтому сейчас он предавался этому захватывающему занятию всем своим существом, совершенно не обращая внимания на мои изучающие взгляды.
    Это меня вполне устраивало. Я так редко могу полюбоваться собственным мужем, что ценю такие минуты на вес золота.
    Мой взгляд упал на его крепкие руки, уверенно держащие руль, и я вздрогнула, представив, как вечером они так же крепко и уверенно будут держать меня. Несмотря на солидный стаж супружеской жизни, я до сих пор млела в объятиях мужа, и, мне кажется, так будет всегда. Единственное, что меня расстроило, или нет, не расстроило, а внесло некоторый диссонанс в мое безоблачное настроение – это отсутствие на его руке обручального кольца. Ну, не любит он такие вещи, что поделаешь.
    Я невольно перевела взгляд на свою правую руку, где на безымянном пальце красовалось изящное золотое колечко. На регистрации в конце далеких восьмидесятых колец у нас не было, и на безымянные пальцы друг другу мы их не надевали. Я купила это колечко позже, чтобы на меня, ходившую с огромным животом, в моем архитектурно-строительном институте не смотрели как на девицу определенного сорта. В самом деле, не будешь же всем рассказывать, что замужем, и махать паспортом со штампом о браке. С тех пор я его не снимаю, помня напутственные слова бабушки: если жена не носит обручального кольца, у мужа не будет удачи, а если не носит муж – у жены не будет здоровья.
    Но пока, слава Богу, у меня никаких проблем со здоровьем не было, хотя Георгий никогда никаких колец не носил.
    Муж высадил меня у нашего подъезда, а сам отправился ставить машину на платную стоянку, расположенную в соседнем квартале. Поднявшись к себе, я разделась, и, переодевшись в удобный домашний костюм из плотной байки, который сконструировала и сшила сама, как и многое другое в своем доме, пошла на кухню, повязалась цветастым фартуком и встала к плите.
    Георгий всегда любил вкусно поесть. Просто удивительно, как он до сих пор умудрился сохранить юношескую стройность фигуры. Но за это надо благодарить тренажерный зал, который он посещал с завидной регулярностью. У меня на такую самодисциплину никогда бы духу не хватило, но мой муж всегда был на редкость целеустремленным человеком.
    Через пятнадцать минут на столе уже стоял легкий ужин, и в дверях раздался звук поворачиваемого ключа. Я торопливо вышла в прихожую. Губы сами растянулись в радостную улыбку. Вот Георгий аккуратно притворил дверь и обернулся ко мне с чуточку недовольным выражением лица. Что ж, похоже, мой флирт с Борисом задел его несколько сильнее, чем он хотел мне показать.
    Привычно чмокнув меня в щеку, переоделся, аккуратно повесил в шкаф на вешалку свой смокинг, прошел в ванную, ополоснулся и сел за стол. Я ждала нотации по поводу своего сомнительного поведения, но ее не последовало. Возможно, Георгий решил, что и сам вел себя не лучшим образом? Хорошо, если бы это и в самом деле было так.
    Я подала ему легкий супчик, чтобы не перегружать на ночь желудок. Годами отработанный ритуал. Зачерпнув первую ложку, он проглотил ее и обратился ко мне с привычным вопросом:
    – Как там мальчишки?
    Наши сыновья-близнецы Антон и Артем в прошлом году поступили в МГУ и весь год жили в Москве у сестры Георгия Шуры. Мне здорово повезло с золовкой. Мы с ней относились друг другу скорее как сестры, чем родственницы по мужу. Она мне очень нравилась – всегда энергичная, веселая, доброжелательная. Хорошо, что она решительно воспротивилась мальчишескому желанию племянников вырваться на свободу и жить в общежитии.
    Будь я на ее месте, даже не знаю, пошла ли бы я на такой подвиг – ведь только еды для двух здоровых парней надо готовить во много раз больше, чем на себя с дочкой. Но с той поры, как от нее ушел муж к молодой девахе, немедля родившей ему сына, Шура чувствует себя потерянной и никому не нужной. Я ее даже и утешать не пытаюсь. Как тут утешишь, если Анатолий всегда был для нее единственным светом в окошке.
    Обычно мы с Георгием звоним сыновьям по очереди – он в среду, я в субботу. Сегодня была моя очередь, и я днем с ними немного поболтала, о чем и доложила Георгию:
    – Всё нормально. Все живы-здоровы. Экзамены сдают хорошо. Шура передавала привет. Кстати, к нам они после сессии ехать не хотят. Поедут в Палангу.
    На это муж лишь пожал плечами. Конечно, в Литве удовольствий и развлечений куда больше, чем в Нижнем. И главное из них – Балтийское море. Да и в Швецию или Финляндию махнуть не проблема. К тому же дедушка с бабушкой, не в пример строгим родителям, позволяют любимым внукам практически всё.
    – Что ж, пусть едут. В родительском пансионате вполне достаточно места для двух парней. Настя тоже едет?
    Настя была единственной дочерью Шуры. Ей было уже двадцать, она училась на юрфаке и считала себя куда умнее и деловитее своей матери.
    – Не знаю. Вполне возможно, что нет. Анатолий наверняка отправит ее в очередное путешествие по Европе. Скорее уж она поедет в Афины или Венецию, там она еще не была.
    Георгий не слишком одобрял подобное поведение, но, поскольку напрямую оно его не касалось, промолчал.
    Поужинав, вежливо поблагодарил меня и встал. Когда он проходил мимо, я легко погладила его по плечу. Мне всегда неизъяснимое удовольствие доставляли даже самые мимолетные к нему прикосновения. Мне хотелось прижаться к нему, ощутить силу его крепких рук, но я сдержалась, хотя и почувствовала некоторую обездоленность, когда муж, даже не взглянув на меня, ушел в свой кабинет.
    Я негромко проговорила вслух «муж» и счастливо рассмеялась, как глуповатая влюбленная девчонка. Что ж, я себя таковой и ощущала. С легким вздохом посмотрев вслед Георгию, быстро прибрала на кухне и побежала к своему компу оформить в уже готовые картинки то, что хотела предложить очередному клиенту для его строящегося на берегу Волги коттеджа.
    В пол-одиннадцатого выключила комп и занялась собой. Вылив в воду полколпачка голубоватой пены с несколькими каплями любимого мной персикового масла, добавила пригоршню ароматической соли и легла в ванну. Поблаженствовав с полчасика, выбралась из нее, обкатилась прохладной водой и пошла в спальню, предвкушая появление мужа.
    В самом деле, минут через десять Георгий присоединился ко мне, и я с сильно забившимся сердцем подставила ему губы. Он с силой прижался к ним, и меня пронизал обжигающий трепет. Его горячие ладони прошлись по моему ставшему невозможно чувствительному телу, и я, чуть подрагивая, придвинулась к мужу вплотную, прося большего.
    Потом он уткнулся в мое плечо и замер, положив на мою талию свою надежную руку. Мне очень хотелось спросить, любит ли он меня, чтобы заглушить грызущего меня изнутри очень вредного червячка, но каким-то чудом мне удалось сдержаться.
    Георгий вдруг напрягся и с явным пренебрежением заметил:
    – Наконец-то ты перестала талдычить о любви. Выросла, что ли?
    Меня будто облили холодной водой. В груди что-то заледенело, но я безмятежно спросила:
    – Тебе это надоело?
    Он вздохнул с чуть слышимой досадой.
    – Да есть немного. Одно и то же надоедает, знаешь ли.
    Вот как, а я и не догадывалась. Обида черной желчью подступила к горлу, но я высокомерно улыбнулась. Это заслуга мамули – я умею держать удар при любых обстоятельствах и никогда не показываю вида, как же мне на самом деле больно. Но не потому, что мать у меня сама стоик, а потому, что я много лет была у нее девочкой для битья. Покажешь, что тебе больно или вздумаешь искать сочувствия и утешения – тут же получишь еще большую порцию оскорблений. Может быть, потому я и прикипела так сильно к Георгию, что он никогда меня не унижал?
    Ответила с нарочитым форсом, которого на деле не было и в помине:
    – Я это учту.
    Ничего не ответив, он крепче прижал меня к себе и заснул, чуть посапывая мне в шею.
    Обычно я тоже сразу расслабляюсь и спокойно засыпаю. Но сейчас жгучая обида не давала сомкнуть глаз. Мне даже руки Георгия, обычно такие желанные, мешали, и я, стараясь двигаться как можно осторожнее, выбралась из кровати и пошла в соседнюю комнату. Встала у окна, прислонилась лбом к холодному окну и уставилась в прозрачное стекло, наблюдая за отблесками проезжающих по дороге машин.
    Глаза тут же наполнились горькими слезами, а сердце – предчувствием беды. Крепко зажмурившись, я истово прошептала:
    – Господи, отведи беду от нашей двери! Пусть в нашей жизни всё будет хорошо!
    Не знаю, сколько бы я так простояла, если бы за спиной не послышались шлепающие шаги и сонный голос недовольно проговорил:
    – Хватит уже изобретать для своих интерьеров сногсшибательные решения! Спать давай!
    Обхватив за плечи, Георгий увел меня в спальню. Снова обнял меня, прижал к себе и мгновенно отключился. Похоже, без меня он спать не может. Я без него не могу тоже, но я-то потому, что мне без него отчаянно одиноко, а вот он во мне, похоже, видит только удобную грелку.
    Но утром, при свете яркого солнца, я решила, что все мои страхи навеяны темнотой. Я же по гороскопу рак, к тому же рождена в понедельник, так что я дважды человек луны. А прошлой ночью было новолуние. Этим и объясняется моя пустая нервозность.
    В конце июня мальчишки сдали экзамены за первый курс и благополучно перешли на второй. Мы с Георгием съездили на недельку в Москву, попытались уговорить сыновей приехать на каникулы домой. Но они не согласились. Их больше манило Балтийское море, чем родная Волга. А вот меня никуда не тянуло. Может быть, оттого, что Георгий не мог надолго уехать из Нижнего, а без него мне было ужасно одиноко? К тому же он был категорически против моих без него поездок куда бы то ни было.
    В начале июля в Нижнем стояла нестерпимая жара, и народ с трудом сдерживал то и дело прорывающееся раздражение. Меня тоже многое нервировало, но особенно доставали автомобильные пробки, из-за которых я теряла уйму времени на разъезды по заказчикам. Если бы не моя страсть к любимому делу, от многих заказов я бы попросту отказывалась, но одна только возможность снова выбрать стиль и обстановку для, как правило, целого дома, доставляла мне истинное удовольствие.
    Заботясь обо мне, Георгий периодически просил меня не работать в такую жару, но меня подстегивали пренебрежительные слова его коллег о моей никчемушности. Я и сама понимала, что это глупо, но старалась ни в чем не отставать от мужа и приносить в дом столько же денег, сколько и он. Хотя я никогда не знала, сколько зарабатывает Георгий. Мне вполне хватало и того, что он мне давал.
    Я не понимала тех женщин, которые считали, что всё заработанное мужем должно отдаваться им, и потом выдаваться скупыми порциями чуть ли не под расписку. У нас в доме такого никогда не было – Георгий выделял мне столько, сколько считал нужным, остальное оставляя себе. Этого вполне хватало на хозяйство, и заработанные мной деньги я тратила главным образом на мальчишек, ведь жизнь в столице очень дорога, к тому же там столько соблазнов. Но на моем счете в банке всегда лежала некоторая сумма про запас.
    Вернувшись в душный город из прохладной лесостепи, где стоял дом очередного заказчика, я тихо изнывала от жары и задыхалась от мерзкого запаха плавившегося под солнцем старого асфальта. Прочно застряв на одной из центральных улиц в самой середине нескончаемой пробки, я рассеянно барабанила кончиками пальцев по рулю, выбивая какой-то дикий африканский ритм.
    Похоже, я зря надеялась проработать сегодня довольно сложную цветовую гамму, запрошенную заказчиком. Можно было, конечно, возить с собой ноутбук и в такие моменты работать на нем, но это было слишком рискованно – я вполне могу увлечься и попасть в какую-нибудь неприятную историю. Во всяком случае, Георгий категорически против. А его слово для меня закон. Во всяком случае, я никогда не пыталась оспаривать его решения. Зачем? В них всегда присутствовал здравый смысл, то есть то, чего мне порой остро не хватало.
    Требовательно пропел сотовый. Я посмотрела на дисплей, и мое и без того отнюдь не радужное настроение стремительно испортилось. Звонила мамуля. В своей обычной безапелляционной манере потребовала:
    – Маргарита, приезжай сейчас же ко мне, есть срочное дело! – и отключилась, экономя деньги.
    Можно было перезвонить и отказаться, но я никогда не тратила силы на напрасное сопротивление. Поэтому спокойно положила телефон на место и продолжила свое занятие по отбиванию туземных ритмов. Через полчаса этой псевдоезды, мне, благодаря микроскопическому размеру моей мини, всё-таки удалось прошмыгнуть в узенькую боковую улочку, и я уже без проблем доехала до мамули.
    Открыв мне дверь, мать тут же прошла на кухню, совершенно уверенная, что я иду следом.
    Я не обманула ее ожиданий, безропотно проследовав за ней, как и все предыдущие годы. Усевшись за пустой стол, – мамуля никогда не предлагала мне даже чаю, – выслушала ее недовольное заявление:
    – Костя зря съездил в Пореченск.
    Я и не знала, что брат был в городке, где стоял бабушкин дом. Но для меня это не было новостью. Мать с братом, как правило, ставили меня в известность о своих делах только тогда, когда хотели от меня что-то получить.
    – Дом продать ему не удалось.
    Меня будто кто царапнул по сердцу ржавым гвоздем, и я непроизвольно нахмурилась. Мне до слез было жаль бабушкин дом. Я любила его, с ним было связано столько теплых воспоминаний.
    – Зря я деньги тратила, доверенность на него выписывала.
    Это заставило меня насторожиться. Почему? Бабушка умерла почти полгода назад, мать была уверена, что дом отошел ей, как единственной наследнице.
    – В городской администрации ему отдали завещание, которое она сделала лет пять назад. Там всё отписано тебе. – Материн голос зазвенел неприкрытой злостью.
    У меня от неожиданности даже голова закружилась. Вот это да! А ведь бабуля никому ничего не говорила. Какой же она хороший конспиратор, как выяснилось.
    Внимательно следившая за моей реакцией мать решила, что я здесь всё-таки ни при чем, и скомандовала:
    – В общем, так: поезжай в Пореченск! Дом продашь, деньги отдашь Косте, они ему сейчас очень нужны.
    А может, они и мне очень нужны? Но мамуля уверена, что у меня и без того всё есть, а вот у ее любимчика Константина – ничего. По ее мнению, судьба упорно подсовывала ему вместо козырей жалкие шестерки. То очередная жена не стоила такого милого мальчика, то его ни за что ни про что с работы выгоняли, а теперь еще и бабулин дом оказался не у него, а у меня, недостойной.
    Решив, что сказала вполне достаточно, мамуля встала и пошла к выходу, прохаживаясь насчет непорядочности бабули. Я молчала, да моего мнения никто и не спрашивал. Подразумевалось, что я безропотно сделаю всё, что мне велено.
    Уже у выхода мать язвительно поинтересовалась:
    – Как там Георгий? Любовницу еще не завел? Пора бы уже. Козлы они козлы и есть, кем бы ни прикидывались.
    Я вскипела. Что за мамаша у меня! Ей бы только позлословить, ей так жить интереснее. Но сдержалась, не желая доставлять ей удовольствия своей обидой. Совершенно спокойно, будто ее уколы меня никоим образом не задевают, ответила:
    – У нас всё хорошо. – На что мамуля скорчила пренебрежительно-неверящую гримасу.
    Выйдя из старой пятиэтажки, я села в свою машинку и, потихоньку выбираясь на шоссе, призадумалась. Разница между мной и братом всем бросалась в глаза. Мы с детства были такие разные, и по повадкам, и по внешности, да и отношение родителей к нам было настолько отличным, что я долгое время думала, что меня удочерили.
    Но как-то лет в шестнадцать, не выдержав очередных попреков матери, я пожаловалась на нее бабуле, и она мне объяснила, что я вовсе не приемный ребенок.
    Просто когда-то отец уходил из семьи, встретив более подходящую ему женщину. Матери, чтобы сохранить семью, пришлось наврать ему, что беременна. Он вернулся, и мамуле ничего не оставалось, как придумать меня. Отец, конечно, догадался о подлоге, поскольку обещанный ребенок родился почти на полгода позже положенного, и считал меня разлучницей. А мамуля, так и не простившая папашку, тоже видела во мне досадную оплошность, постоянно напоминавшую ей о предательстве мужа.
    По сути, я никому не была нужна, кроме бабушки. Ее я и любила за всех своих родственников, вместе взятых. Поэтому, когда она этой зимой умерла, мне было очень тяжело. Думаю, я не переживала бы так из-за кого из своих более близких родичей. И вот посмертный бабушкин подарок – любимый мной старый дом.
    Как мне не хотелось его продавать, просто жуть. Но моя практичная мамуля и в этом права – в таком доме кто-то должен жить постоянно, а не наездами. За ним нужно следить, как за каждым старым домом.
    Я там жить не смогу, значит, его всё равно придется продать. А насчет денег, в принципе, они мне и в самом деле не так уж и нужны. Я и сама зарабатываю неплохо, не говоря уже о Георгии.
    Добравшись наконец домой, скоренько приняла душ, смывая пот и грязь с уставшего тела, и кинулась на кухню. Скоро должен был прийти мой голодный мужчина, а у меня еще шаром покати. Наскоро приготовила зразы с ветчиной и цветную капусту на гарнир.
    Время подходило к семи, и я в охотничьей стойке застыла у дверей, почему-то необычайно сильно желая посмотреть в любимое лицо. Может быть, неосознанно искала утешения и защиты, что со мной частенько бывало после общения с мамулей? Но прошло семь часов, потом восемь, а Георгия всё не появлялся. Я начала беспокоиться. Обычно он всегда предупреждал меня, если задерживался.
    Но сейчас звонка не было. Когда часы пробили девять, я сама набрала его номер. Сначала рабочего телефона, надеясь, что он просто заработался, потом сотового. На работе трубку никто не взял, а сотовый индифферентно ответил:
    – В данный момент абонент недоступен.
    Я зябко поежилась от накатившей душным комом безумной тревоги. Не может же быть, чтобы Георгий отключил телефон? Но и вовремя зарядить свой сотовый муж никогда не забывал, он же на редкость обязательный человек. Что же случилось? На душе становилось всё тяжелее и тяжелее.
    Терзали дурные предчувствия, я их старательно прогоняла, пытаясь сохранить тающее присутствие духа. Но в десять часов мне уже отчаянно хотелось плакать. Причем жаль было не его, а себя. Я сердцем чувствовала, что ничего плохого с ним не случилось.
    Сев на диване в большой комнате, с силой обхватила виски, заставляя себя не паниковать, а обдумать всё здраво. Но не получилось, суеверный страх все более плотным кольцом сжимал сердце.
    Часы мерно тикали, подчеркивая звенящую тишину. Время от времени я поднимала опущенную голову и смотрела на них. Стрелки упорно стояли на одном и том же месте, не желая сдвинуться ни на йоту. Если бы не мерное тиканье, я бы подумала, что часы остановились, но приходилось признать, что это я выпала в какое-то безвременье.
    На улице потемнело. Звезд не было, луны тоже, и ночь казалось опустошающе черной. Иногда по стене проскакивали фары проезжавшей машины, заставляя мое сердце бешено биться. Убедившись, что машина проехала мимо, я невольно вздыхала, стараясь сдержать подступившие к горлу слезы.
    Под утро я, видимо, всё-таки забылась тяжелым, не освежающим сном, потому что очнулась уже на рассвете с горьким осознанием беды.
    Умылась холодной водой, чтобы прояснить тяжелую после бессонной ночи голову, и стала раздумывать, что же мне теперь делать. Внезапно среди полной тишины в дверях послышался скрип поворачиваемого ключа, и я застыла, стянув на шее воротник трикотажной рубашки.
    Это был Георгий. Неестественно возбужденный, с блестящими глазами и красным ртом. Мне сразу всё стало ясно. Я молча ждала, когда он меня заметит.
    Победно вскинув голову, как жеребец во время гона, он изогнул губы в странной кривой ухмылке. Увидев меня, вздрогнул и неприязненно скривился.
    Я тихо спросила:
    – Что случилось?
    Он пожевал губами, не в силах перейти от эйфорического удовольствия к неприятным бытовым проблемам. Махнул мне рукой, направляя в комнату. Повинуясь ему, я упала на диван, понимая, что ноги меня не держат. Покачавшись передо мной на длинных ногах, как журавль, он зло выпалил, будто в этом была исключительно моя вина:
    – Я полюбил другую.
    Мне стало страшно. Так страшно, что застучали зубы. Мысль о том, что подспудно всю ночь именно этого я и ожидала, и, значит, это не может быть для меня неожиданностью, не помогала. От этого чисто животного ужаса я даже не в полной мере понимала то, что он мне говорил.
    – Если честно, мы с тобой никогда и не были по-настоящему близки. Ты легковесный мотылек, которому совершенно всё равно, на каком цветке сидеть, а я серьезный зрелый мужчина. Ты и не представляешь, что такое любовь, хотя и постоянно твердишь мне о своей мифической любви.
    Это было так несправедливо, что я молча смотрела на него, некрасиво выпучив глаза. Глядя сквозь меня, как прозрачное стекло, Георгий безжалостно продолжал:
    – Ты прекрасно понимаешь, что женился я на тебе только потому, что был должен. Ты же не оставила мне никакого выбора.
    Я продолжала молчать, не в состоянии осознать его упреки. Какая же я дура! Я-то верила, что он меня любит так же, как и я его. А для него, оказывается, наш дом был тюрьмой.
    С ужасом смотрела на него, пытаясь найти в этом чужом человеке хотя бы напоминание о так любимом мной муже. Но его не было. Передо мной стоял мужчина с затвердевшими, будто высеченными из камня, жесткими чертами лица. Ничего похожего на добрый облик моего любимого. Невольно подумалось: неужели всё то, что он говорит, правда? Кого же я тогда любила всё это время? Неужели свою выдумку, никогда не существовавшего сказочного принца на белом коне?
    В груди что-то застыло, не давая дышать. Мне хотелось лечь, свернуться калачиком и умереть. Или хотя бы заснуть. Надолго. Лучше всего навсегда. Георгий в праведном раже говорил что-то еще, очень неприятное, но, по его мнению, совершенно справедливое, а я старалась не слушать, чтобы не утратить последних иллюзий.
    Но когда он сказал, что ему всегда были неприятны мои прикосновения, а я постоянно лезла к нему обниматься, к тому же по-идиотски хихикая, во мне всё так закаменело, что кровь остановилась в сердце, не в состоянии вновь бежать по сузившимся венам. Это мне даже понравилось. Было бы здорово сейчас умереть. Раз – и нету никаких дурацких страданий. Просто и быстро.
    Георгий посмотрел на часы, замолчал и быстрым шагом пошел в ванную. Конечно, ему же на работу. Я не шевелясь сидела на диване, совершенно уверенная, что на ноги встать не смогу, а он быстро переоделся, привел себя в порядок и заглянул ко мне. Наконец-то заметив мою бледность, непринужденно поинтересовался, будто и не он только что говорил мне ужасные вещи:
    – Что ты такая бледная? Плохо спала, что ли?
    Не в силах больше сдерживаться, я неудержимо расхохоталась. Почему-то самым смешным в этой истории мне показалось то, что сбылись-таки мамулины ожидания. Георгий сердито нахмурился, принимая эту истеричную веселость за мою обычную смешливость, и я с трудом пояснила сквозь приступы дикого смеха:
    – Забавно, но мама оказалась права, говоря, что ты такой же козел, как и все мужики. И что всё твое благородство и порядочность лишь мои глупые выдумки, и не более того.
    Он внезапно побледнел, будто получил оглушительную пощечину. Но это и понятно – у него с моей матерью исключительно сложные отношения и оправдывать ее язвительные прогнозы ему совершенно не хотелось.
    Заглянув в мои страдальческие глаза каким-то странно-изучающим взглядом, изумился, будто увидел не признаваемое серьезной наукой привидение. Изменившись в лице, вновь посмотрел на часы. Поняв, что опаздывает на работу, приказал мне безапелляционным тоном:
    – Вечером будь дома, нам надо серьезно поговорить!
    И ушел, а я будто очнулась от кошмарного сна. Последняя его фраза меня окончательно добила. Как можно быть таким бесчувственным чурбаном? Новая страсть ему так глаза застила, что он и в самом деле стал другим человеком? Или он всегда был таким, а я просто не замечала этого, одурманенная своей слепой любовью?
    Медленно, не доверяя подгибающимся ногам, пошла на кухню, приготовила крепкий кофе и быстро его выпила, стараясь заставить работать окостенелые мозги.
    Стоит ли мне дожидаться Георгия? О чем он со мной хочет поговорить, понятно и дураку, а я к этой категории, слава богу, никогда не относилась. Или думала, что не отношусь. Чувствуя, что еще одна такая встреча с этим незнакомым безжалостным человеком мне просто не по силам, решила уехать.
    Поручение мамули оказалось как никогда кстати. Могу же я пожить в собственном доме хотя бы пару месяцев? Конечно, могу! Приду в себя, соображу, что же мне делать дальше. Что думать о своей, как оказалось, насквозь фальшивой жизни.
    Сняла кольцо и, чуток поколебавшись, – всё-таки это не обручальное кольцо в строгом понимании этого слова – оставила его на письменном столе Георгия, отрезая тем самым все пути к отступлению.
    Позвонила Оксане, своей ассистентке, попросила взять на себя мои заказы. Их было не так уж и много, всё же лето не сезон, поэтому она охотно согласилась.
    Вытащив из антресолей большую походную сумку, я принялась запихивать в нее всё, что могло пригодиться. В одну сумку все вещи не вошли, пришлось набить еще и баул.
    По очереди стащила их вниз, засунула в багажник своей верной машинки и выехала со двора, радуясь, что никто из соседей мне не встретился и не пришлось изобретать правдоподобный ответ на неизбежный вопрос куда это я собралась.
    Вытащив из сумочки сотовый, подрагивающими пальцами выбрала телефон родителей. Трубку взял отец. Предупредив его, что еду в Пореченск, на всякий случай попросила Георгию ничего обо мне не говорить. Не думаю, что ему придет в голову расспрашивать обо мне мамулю, они друг друга на дух не выносят, к тому же, как известно, «баба с возу, кобыле легче», но всё-таки.
    Найдя в бардачке диск Нино Рота, я засунула его в проигрыватель. Обычно я не могу без слез слушать его горестно-пронзительную музыку, но сегодня она была в самый раз, и ложилась на мое истерзанное сердце легким укором, безмолвно говоря: я же предупреждала, что всё будет именно так.
    Я опустила стекло и еще прохладный утренний ветерок приятно обдувал мои пламенеющие щеки. В голове что-то монотонно звенело. Возможно, от бессонной ночи, возможно, от неприятных откровений мужа.
    Вот так живешь, живешь в полной уверенности, что у тебя всё хорошо, а в одночасье оказывается, что всё плохо. Я и помыслить не могла, что ему даже наши мальчишки жить нормально мешали, иначе он не упрекал бы меня нашей незапланированной женитьбой.

Глава вторая

    По салону торжественной заупокойной мессой по моему счастью разливалась музыка Нино Рота к фильму «Ватерлоо». Она задевала самые глубинные пласты моей души, и моя боль из личной, частной, становилась вселенской, напоминая мне, что люди страдали и до меня, и будут страдать после. И вряд ли мою личную беду можно назвать исключительной.
    Но вот через час показались окраины Пореченска. Снизив скорость, я проехала по узким старинным улочкам и затормозила возле двухэтажного тяжелого здания за еще крепким сплошным деревянным забором. Выйдя на затекших ногах из машины, облегченно вздохнула. Только тут я чувствовала себя на своем месте. Как хорошо, что у меня есть это убежище.
    Дом был старый, купеческий. Когда-то Пореченск стоял вдали от Волги, на пересечении двух впадавших в нее речек, но после постройки плотины горьковского водохранилища оказался на самом ее берегу. И дом, построенный на угоре, теперь возвышался над водой.
    С горы прямо в Волгу вели две тропинки – одна очень крутая, с опасными откосами и обрывистыми скалистыми участками, другая более пологая, но тоже не для слабых ног. Участок при доме когда-то, до революции, был несколько гектаров, но и по нынешним меркам был не мал – более двадцати соток.
    Достав из укромного местечка за кирпичами большой старинный ключ с резной головкой, открыла громоздкие ворота. Они укоризненно заскрежетали, будто пеняя мне на пренебрежение своими обязанностями. Мне стало не по себе, и я раскаянно вздохнула.
    Загнав машину в бывшую конюшню, а ныне гараж, подошла поближе к дому и оценивающе посмотрела наверх. Ни разу за все годы существования дома не ремонтированная черепичная крыша вроде в порядке. Второй этаж, более легкий, чем первый, тоже. Во всяком случае, снаружи.
    Закрытые темными ставнями окна первого этажа придавали всему дому угрюмый и болезненный вид.
    Обнесенный по периметру высоким сплошным забором двор капитально зарос чертополохом и другими, чувствующими себя чрезвычайно вольготно, сорняками. Я сумрачно качнула головой. Что ж, физическая работенка это именно то, что доктор прописал. Очень хорошо отвлекает от недомогания нравственного.
    Ключ от дома у меня сохранился еще с тех пор, как я приезжала сюда на каникулы к бабушке, и я долго возилась, пытаясь открыть дверь в дом. Но вот она с легким скрипом растворилась, открывая доступ в темный коридор. Ни на что не надеясь, я нащупала выключатель у входа, повернула его и, – о чудо! – загорелся свет.
    Приободрившись, прошла дальше. Тихо, пусто и прохладно, хотя на улице тепло, даже жарко. Но это и понятно – стены первого этажа полутораметровые. Раньше строили на века, для потомков. Я снова пригорюнилась. Получается, я тот самый неблагодарный потомок, что торгует своим наследством.
    Решив поразмыслить об этом попозже, на досуге, принялась за дела. Сняла все ставни, распахнула окна на обоих этажах, даже дверь в подвал открыла, чтобы проветрить дом от въедливого нежилого запаха. Потом перенесла внутрь всё, что захватила с собой. Подумав, решила обосноваться на втором этаже в той же комнате, в которой жила прежде.
    В комнате стоял тот же затхлый необитаемый запах, что и во всем доме. Мебель была тусклой и неухоженной. Душа заныла, на глаза вновь набежали слезы. Но я бодро сказала, слушая свой уверенный голос:
    – Ну, это всё поправимо. Вот искупаюсь и примусь за дела!
    Выглянув в окно, увидела серебрившуюся под ярким солнцем Волгу, приветливо манившую меня. Спустившись вниз, вытащила из привезенного баула сплошной черный купальник. Переоделась, взяла полотенце и через сад отправилась на угор.
    Крутая тропка была гораздо ближе, но я посмотрела на нее с опаской. Она почти отвесно уходила вниз, скрываясь за ближайшим валуном. Безнадежно поджав губы, я уныло покачала головой. Больше мне по ней не спускаться, слишком велика опасность переломать ноги. А ведь когда-то я сбегала к Волге только по ней…

    …– Ты ноги переломать не боишься? – высокий незнакомый парень в узких черных плавках смотрел на меня с нескрываемой укоризной. Его тонкий мускулистый торс был покрыт приличным загаром и покачивался он на длинных ногах, как голенастый журавль.
    Старым незнакомец не был, и я удивилась его неприятному менторскому тону.
    – Да с чего это? – мне хотелось ответить ему дерзостью, но я поостереглась. В свои пятнадцать лет с ровесниками я не церемонилась, но парень был гораздо старше, наверное, уже студент.
    Он сердито покачал головой, глядя на меня, как на маленькую недоразвитую дурочку, и мне захотелось его проучить. Во-первых, за то, что делает мне идиотские замечания, и еще за то, что вторгся в мое личное пространство.
    На эту малюсенькую полоску земли можно было попасть только из нашего сада. Ну, или на лодке, как это сделал он. Но на это он никакого права не имел, поскольку здесь отдыхали только члены нашей семьи, тем более что когда-то эта земля принадлежала моему прадеду.
    Заносчиво задрав голову, я с разбегу забежала в воду и быстро поплыла, бесшумно рассекая встречные волны, поднятые проплывшим невдалеке буксиром. При этом я еще умудрялась одним глазом наблюдать за парнем, стоявшим на самой кромке песка, всё так же покачиваясь на длинных ногах и смотревшим из-под ладони куда-то вдаль.
    Мне показалось, что он уделяет недостаточно внимания такой классной пловчихе, как я, и, чуть вскрикнув, нырнула, задержав дыхание. Проплыв под водой в сторону берега приличное расстояние и чувствуя, что мне вот-вот не хватит дыхания для задуманной проказы, я наконец-то уперлась в твердый отвесный берег.
    Вынырнув, глотнула свежего воздуха. Взглянув на то место, где еще недавно стоял выпендристый парень, поняла, что всё получилось так, как я и замышляла – на берегу его не было. Зато в реке, там, где я нырнула, на мгновенье показалась темная голова и снова ушла под воду. Посмеиваясь, я доплыла до пологого берега и выбралась на сушу.
    Встала на то место, где до этого стоял парень, читая мне мораль, и, подражая ему, принялась качаться на ногах. Конечно, так эффектно у меня не получалось – рост не тот, но было вполне узнаваемо. Дождавшись, когда он вновь покажется на поверхности, хватая воздух ртом, крикнула:
    – Эй, на воде! Что случилось? Помощь не нужна?
    Несколько секунд он, опешив, молча смотрел на меня. Потом изо всех сил направился к берегу, энергично взмахивая руками. Не дожидаясь, когда он примется за меня всерьез, я, хохоча во всё горло, рванула наверх по крутой тропке, уверенная, что вслед за мной он не бросится.
    Он и в самом деле не бросился, и я, вполне довольная своей шуточкой, с гордостью посмотрела вниз, показала язык, жалея, что незнакомец этого не видит, и пошла домой переодеваться. Парень не особо меня заинтересовал и вспоминала я о нем лишь как об объекте вполне удавшегося мне небольшого розыгрыша. Правда, купаться я спускалась только после того, как убеждалась, что мой маленький пляж свободен от разного рода захватчиков.
    Увидела я его вновь только через неделю на субботней дискотеке. В городке возле дома культуры была построена круглая площадка, на которой погожими летними вечерами танцевала молодежь. Я не любила подобные сборища, но моя летняя подружка, Наташка, будучи старше меня на целых полгода и считая, что вполне созрела для любви, не пропускала ни одну дискотеку, таская меня за собой, как дрессированную обезьянку.
    Я же себя взрослой не считала. Вернее, не хотела считать. Лето было тем блаженным временем, когда я могла почувствовать себя балованным ребенком, не отвечающим ни за чистоту в квартире, ни за приготовленный обед и полный холодильник. В это время мне никто не говорил: «Ты уже взрослая!», и я в это отвратительное состояние ни под каким соусом возвращаться не хотела. Но выдержать Наташкин напор мне было не по силам, и я послушно ходила с ней на эти абсолютно не интересные мне танцульки.
    Вот и сейчас, рассеянно поглядывая по сторонам, я по-мальчишечьи уселась на перила, ограждающие танцплощадку, и приготовилась перенести пару бестолковых часов, по возможности не ворча и не возмущаясь. Наташка тут же убежала танцевать с выбранным ею на этот год другом, а я, принципиально не желая изображать из себя заводного болванчика, принялась скучно разглядывать давно знакомый окружающий пейзаж.
    Дом культуры размещался в старой церкви, от которой веяло явственным неодобрением происходящему в ней. Более того, бабушка всегда была против моих походов на дискотеку, считая страшным грехом плясать на могилах.
    Танцплощадка по сути располагалась на человеческих останках, потому что прицерковное кладбище, на котором покоились лучшие люди купеческого городка, во времена вероборцев никуда не перенесли, а просто-напросто снесли стоявшие здесь памятники и залили асфальтом. Об этом знали все жители Пореченска, но никого это не смущало. Подумаешь, мелочи какие!
    Дискотека началась ровно в восемь, но уже в десятом часу небо стало темнеть и вокруг площадки включили мощные прожекторы. Замелькали яркие разноцветные огни и стало несколько веселее. Я сидела, болтая голыми ногами в такт ритмичной музыке. На минутку подбежавшая ко мне Наташка привычно укорила: «Чего сидишь зря?! Давай иди, танцуй!» – и тут же убежала, не дождавшись моего стандартного «Не хочу».
    Вдруг из разноцветного облака вынырнул тот самый парень, что воспитывал меня на прошлой неделе, и над которым я слегка покуражилась. Он возник так внезапно, что убежать я не успела. Да и что я такого сделала?
    Молча смотрела на него, ожидая очередной нотации, но он спросил совсем уж неожиданное:
    – Тебе сколько лет?
    Посмотрев на него так, чтоб он прочувствовал всю бестактность подобных вопросов, я ответила честно:
    – Пятнадцать.
    У него заметно вытянулось лицо, и он разочарованно проворчал:
    – Салага, значит.
    На что я учтиво согласилась:
    – Ага!
    Немного потоптавшись около меня, он предложил, явно борясь с собой:
    – Пойдем, потанцуем?
    Не считая нужным изменять своим принципам из-за какого-то скучного моралиста, я пренебрежительно отказалась:
    – Не хочу.
    Присев рядом со мной, парень саркастично заметил:
    – А зачем тогда на танцы ходишь, если танцевать не хочешь?
    Искоса взглянув на его вопросительно повернутое ко мне лицо, я небрежно пояснила:
    – Для компании.
    Он протянул:
    – Понятно. – И вдруг представился: – Георгий.
    Если он ожидал, что в ответ я тут же доложу ему свое имя, то ошибся. Я молча болтала ногами, не собираясь отвечать, и он вынужден был спросить:
    – А тебя как зовут?
    Я чисто по-девчоночьи фыркнула:
    – А тебе зачем?
    Он озадаченно захлопал длинными черными ресницами над красивыми серыми глазами. Я даже слегка позавидовала – мне бы такие. Посмотрев на меня, осторожно ответил:
    – Да просто чтобы можно было нормально к тебе обращаться. Не могу же я звать тебя русалкой.
    Мне русалки нравились, но бабушка считала, что они нечисть, и человека так звать ни в коем случае нельзя, а то эти самые русалки под воду затащат. Вспомнив, как Георгий нырял за мной, с ребячеством припомнила ему:
    – Что, холодная в тех местах водичка?
    Он аж подскочил. С напором выпалил:
    – Твое счастье, что сейчас я уже отошел. А тогда, попадись ты мне в руки, выпорол бы как пить дать.
    Я засмеялась уже откровенно, во всё горло.
    – Ну, тебе меня никогда не поймать!
    Он резко повернулся ко мне, и, стремительно выбросив вперед руку, попытался ухватить за плечо. Но у меня недаром имелась отменная пожизненная тренировочка – мой братец Костя постоянно пытался меня поймать, чтобы накостылять, на то ведь он и Костя, поэтому я без особого труда вывернулась из-под его руки, спрыгнула с довольно высокого ограждения, и, всё так же насмешливо хохоча, исчезла в темноте.
    На следующий день, как обычно, ранним утром, едва встало солнце, спустилась вниз, чтобы искупаться. Я вообще вставала рано, меня к этому приучили птицы. Под стрехой прямо над моей комнатой издавна селилось несколько парочек сверхговорливых ласточек.
    Едва рассветало, они принимались за ловлю мошкары, стараясь накормить свои прожорливые выводки, и спать под этот птичий гвалт было совершенно невозможно. Но я не переживала. В это время вода была нежной, как парное молоко, и я убегала купаться до того, как меня хватится бабушка.
    В это чудное утро я быстро спустилась с обрыва и бросилась в воду, млея от наслаждения. Наплававшись, вышла на берег, отжимая длинные волосы, и внезапно мне навстречу шагнул высокий парень. Он стоял против солнца и я не понимала, кто это, пока он не заговорил.
    – Итак, как же тебя зовут?
    Я несколько растерялась. Парни на меня в те времена внимания еще не обращали, и как относиться к подобной настырности, я не знала. Попыталась молча пройти мимо, но Георгий перегородил мне дорогу. С вызовом спросил:
    – Ты что, боишься меня?
    Это меня задело, и я гордо воскликнула:
    – Никого я не боюсь! Просто после купания мерзну. Мне нужно переодеться.
    Он подошел к большой моторной лодке, скорее даже катеру, пришвартованному к крупному валуну, поднял с сиденья огромную махровую простыню и бросил мне.
    – На, завернись!
    Я завернулась в мягкие складки, и сотрясавшая меня дрожь улеглась.
    Георгий с каким-то тайным интересом оглядел меня и предложил:
    – Ну, если ты меня не боишься, то, может, покатаемся? – он кивнул головой на катер.
    Мне отчаянно захотелось прокатиться по широким волжским просторам, но я благоразумно отказалась:
    – Я с незнакомцами никуда не езжу!
    На что он насмешливо возразил:
    – Ну, какой же я незнакомец? Я внук Анастасии Ивановны, ты ее наверняка знаешь, если живешь здесь.
    Конечно, я знала Анастасию Ивановну. Она была бабушкиной ровесницей и не раз приходила к нам в гости. Они с бабушкой вспоминали былые времена и сокрушались недальновидностью властей, так бездумно губившей народное достояние.
    Но сдаваться мне не хотелось, и я с нарочитой недоверчивостью заметила:
    – Ну, это любой может сказать.
    Присев на валун, Георгий с изрядной долей насмешливости перечислил множество деталей, которые может знать только близкий человек. Закончив, снова сардонически спросил:
    – Ну что, поехали, малышка? Или тебе пора идти в куклы поиграть?
    Почувствовав, что он откровенно меня провоцирует, я нахмурилась. Неожиданно кинув в него простыню, воскликнула:
    – Куклы гораздо интереснее, чем ты! – и стремительно удрала, почему-то испугавшись более тесного с ним знакомства.
    Больше этим летом я его не видела – мамуле на работе предложили бесплатную путевку в пионерлагерь и она, не в силах отказаться от халявы, забрала меня от бабушки и отправила в так нелюбимый мной «Юный пионер».
    На следующее лето Георгий в Пореченск не приезжал, да я о нем и не вспоминала. В это лето бабушка рассказала мне, почему я чувствовала себя изгоем в собственной семье, и я всерьез думала остаться у бабушки, прекрасно при этом понимая, что этого мне никто не позволит.
    То время было окрашено в какие-то неприятные тона – Наташка невесть от кого забеременела, никому ничего не сказала, и, к огромному неудовольствию своих родителей, была вынуждена рожать. Под лозунгом недопущения ничего подобного я пробыла у бабушки всего месяц, после чего меня увезли домой, и я всё время до занятий просидела там.
    Мне казалось, что спасение меня от возможного совращения было всего лишь предлогом, а на самом деле мамуле нужна была домработница. Конечно, ведь всё то время, что меня не было дома, ей приходилось выполнять мои обязанности самой.
    Я боялась, что и на следующее лето меня снова не выпустят из душного города, но тут, на мое счастье, Константин нашел себе бабенку с квартирой и отчалил к ней, освободив меня от многих домашних повинностей.
    Посчитав, что на одного папашу тратить столько сил и средств нерационально, мамуля отправила меня к бабушке, тем более что денег она мне с собой никогда не давала. Это ж какая экономия на одной моей кормежке! А если прибавить еще и весомые подарки, которые мне всегда делала бабушка, то моя жизнь в Пореченске была очень выгодна для нашего семейного бюджета.
    Мы с бабушкой очень мило проводили время, днем посвящая его нашему саду, а по вечерам или принимая гостей, или нанося ответные визиты. Мне очень нравились эти стариковские посиделки. Казалось, попадаешь совершенно в другую страну и другое время. У них даже речь была другой – неторопливой и уважительной.
    Я ни разу не слышала, чтобы кто-то из бабушкиных друзей употребил не то что бранное, а даже резкое слово. Когда я спросила об этом у бабушки, та пояснила:
    – Мы же уважаем себя, моя милая. Тот, кто хочет уважать себя, никогда не сделает ничего такого, что могло бы это уважение разрушить. А если совершишь что-то непорядочное, то покоя в твоей душе уже не будет никогда.
    И я поняла, что главное в жизни – это уважать себя, а для этого не делать никаких пакостей – ни крупных, ни мелких.
    На этих посиделках много играли в карты. Причем не в разного рода заурядных дураков, а в покер, винт и другие чересчур сложные, на мой взгляд, игры. Бабушка пыталась меня им научить, но они требовали такого напряжения, памяти и интуиции, что я, поняв, что мне эта наука явно не по силам, отказалась от даваемых мне бабушкой уроков.
    Время шло, я даже на танцы не ходила, потому что не с кем было, да и не тянуло, если честно. О Георгии и не вспоминала, но в одно раннее августовское утро он напомнил о себе сам.
    Спустившись вниз по скользкому от дождя откосу, я увидела, что он, как и раньше, пристально меня разглядывает, покачиваясь на носках у самой кромки воды. Поскольку во время спуска я сосредоточилась исключительно на тропке у себя под ногами и ничего вокруг не замечала, то его неожиданно возникшая передо мной одинокая фигура вызвала во мне настоящее смятение.
    Покачав головой, Георгий укоризненно повторил то же, что сказал мне два года назад:
    – Ты ноги переломать не боишься? Я вот смотрел сейчас на тебя, и у меня, признаюсь честно, до сих пор сердцебиение не прекратилось.
    Воскликнув в ответ:
    – Ну, это только твои проблемы! – я кинулась в воду.
    Недолго думая, он отправился за мной. Плавал он неплохо, но до меня ему было далеко. Чтобы показать, кто здесь главный, я несколько раз ныряла, и, бесшумно проплывая под ним, щекотала его за пятки. Он тут же нырял следом, но я была гораздо увертливее и поймать меня ему не удалось ни разу.
    Наконец парень выбрался на берег. Прокричав мне «Сдаюсь!», упал на песок. Поплавав еще немного, я выбралась за ним следом. Благоразумно сев поодаль, подставила мокрую спину набиравшему силу солнцу.
    Георгий подошел к своему катерку и снова, как в позапрошлом году, кинул мне огромную махровую простыню. Чопорно сказав «спасибо», я завернулась в нее, наслаждаясь мягкостью и приятным запахом.
    Парень сел на прежнее место и лукаво поглядывал на меня. Наконец тихо спросил, будто для него это было очень важно:
    – Почему тебя не было в прошлом году?
    Я передернула плечами. Не говорить же ему истинную причину моего отсутствия? Равнодушно сообщила:
    – Почему же, в июне я приезжала. А потом пришлось уехать домой. У мамули были нелады со здоровьем.
    Он разочарованно протянул:
    – Понятно. А я был здесь в июле, после сессии. Навещал бабушку. Ты в каком классе учишься?
    Решив, что это не государственная тайна, чтобы свято ее хранить, я ответила:
    – Перешла в одиннадцатый.
    Он улыбнулся.
    – Кем собираешься стать?
    Высоко вздернув брови, я призналась:
    – Не знаю. Мне всё равно.
    Георгий меня тут же осудил:
    – Так нельзя. Вот я, к примеру, с десяти лет знал, что буду ученым. Закончу на следующий год МГУ, поступлю в аспирантуру, защищусь. Сначала кандидатская, потом докторская. Работать буду в каком-нибудь престижном московском НИИ.
    Я ехидненько заметила:
    – И жена с детьми в этот твой наполеоновский план никак не вписываются?
    Он снисходительно опроверг мою провокационную подначку:
    – Ну почему же. Ученые это не эстрадные артисты. Они серьезные люди. У всех нормальные семьи. Просто жениться я буду, когда прочно встану на ноги.
    Мне почему-то стало обидно. Но, как обычно, я не подала виду.
    – Что ж, я за тебя рада. Но я, видишь ли, несерьезный человек и серьезных не люблю. Так что желаю счастья в личной жизни! Адью! – и, бросив ему на колени простыню, быстро вскарабкалась наверх.
    Он за мной не полез, и я не могла понять, довольна я этим обстоятельством, или нет.
    Вечером осторожно спросила у бабушки, надолго ли приехал внук Анастасии Ивановны, и она немедленно поведала:
    – На пару недель. Настя уж больно рада. У нее же сын в Литве живет, в Паланге. Места там изумительные, сосновый бор на берегу моря, туда со всего света люди отдыхать едут, но, несмотря на это, Гера всегда пару недель летом выкроит, чтобы бабушку навестить. Сын-то к ней почти не ездит, ему не до того, он потихоньку домик перестраивает, чтобы курортников пускать.
    Чувствуя себя рядом с Георгием на редкость ущербно, уж не зная, почему, я решила эти пару недель купаться на городском пляже и свои вылазки на наш берег прекратила.
    На общем пляже ранними утрами было так же пустынно, как и на нашем, и наплаваться всласть мне никто не мешал, но, конечно, на нем не было так уютно, как на своем, маленьком, знакомом до последней песчинки. На дискотеки я тоже не ходила, боясь встречи с Георгием. В общем, делала все, чтобы не увидеть его даже случайно.
    Но вот в один из вечеров, когда мы с бабушкой мирно сидели в доме и слушали громыхающий по черепице дождь, в ворота раздался громкий стук. Бабушка пошла открывать, а я, в полной уверенности, что это пришли бабушкины друзья, помчалась на кухню ставить чайник.
    Это была Анастасия Ивановна. Из прихожей доносился громкий голос слегка глуховатой гостьи:
    – Наконец-то Гера согласился пойти со мной. А то всё дома сидит да сидит. Только с утра сходит искупается, а потом все в помещении торчит. Скучает небось жутко, а не признается.
    Стремительно спрятавшись за буфетом, как ребенок, играющий в прятки, я принялась глубоко и методично дышать, стараясь справиться с охватившим меня неистовым волнением. При этом я напрасно пыталась убедить себя, что ничего особенного не происходит, подумаешь, какой-то парень пришел в гости. К тому же не ко мне, а к бабушке.
    Но вот из гостиной послышался зовущий меня бабушкин голос. Захватив поднос с чашками, печеньем и прочим, я вышла к гостям и негромко поздоровалась.
    Расставляя по столу чашки, краем глаза видела застывшего Георгия. Мне казалось, что он обомлел от изумления, но, конечно, это мне только почудилось. С чего бы такому потрясающему парню радоваться встрече со мной, такой неинтересной и неперспективной? Я была уверена, что, когда он решит жениться, его избранницей станет умная и образованная дочка какого-нибудь академика, а уж не такая глупышка, как я.
    Но вот стол был накрыт по полной программе, и мне пришлось сесть рядом с Георгием. Вскоре пришли еще две бабушкины подруги и они, попив чаю, все вместе принялись за карты, с азартом перечисляя промахи друг друга.
    Парень взял меня за руку и, отведя подальше от стола с игроками, подвел к дивану, стоявшему у самого окна. Усадил, сел рядом и, всё так же не выпуская моей руки, заглянул в глаза.
    – Если бы я знал, кто ты, давным-давно согласился бы с навязчивой бабушкиной просьбой прийти сюда в гости. Итак, ты Маргарита Петрова. Завидный прогресс в наших отношениях, не находишь?
    Я с недоумением посмотрела на него. В каких таких отношениях? Нету у нас никаких отношений.
    Не дождавшись ответа, он спросил:
    – А почему ты на берег не ходишь? Не хочешь со мной встречаться?
    А вот в этом я ему никогда не признаюсь. Ведь, если я не хочу его видеть, значит, он мне не безразличен. Поэтому ответила откровенной чушью, надеясь, что таких тонкостей он не знает:
    – Да просто в это время здесь вода уже цветет. Здесь же дно не чистят никогда.
    Он как-то странно посмотрел на меня и недоверчиво хмыкнул. Но спорить не стал, оставив это высказывание на моей совести.
    Я по привычке села в самый уголок дивана, стараясь быть как можно незаметнее, и парень, воспользовавшись тем, что отодвигаться мне было некуда, сел ко мне так близко, что я ощущала сквозь тонкий ситец своего простенького платья его горячее бедро.
    Повернувшись ко мне вполоборота, он так пристально рассматривал мое лицо, всё чаще задерживаясь на губах, что я всё больше и больше заливалась стыдливым румянцем. И не могла понять, что это со мной. Обычно я вовсе не так застенчива. Во всяком случае, одноклассника, попробовавшего вести себя со мной подобным образом, ждала бы весомая оплеуха.
    Но с Георгием мне ничего подобного делать не хотелось. Наоборот, я была бы не прочь, если бы он обнял меня и поцеловал. Каким-то шестым чувством я понимала, что того же хочется и ему, но здорово мешают ненужные свидетели.
    С досадой посмотрев на азартно играющих на другом конце комнаты стариков, Георгий спросил, чуть понизив голос:
    – У тебя кто-то есть?
    Я не поняла:
    – В смысле?
    – Ты с кем-то встречаешься?
    Я надменно фыркнула.
    – Нет. И не собираюсь! – и со значением посмотрела ему в глаза, чтобы он понял, что это касается и его.
    Но он внезапно с облегчением засмеялся и придвинулся ко мне еще ближе, заставив меня откинуться на спинку дивана.
    – Давай съездим завтра на катере, покатаемся?
    Мне с ним ехать никуда не хотелось. Или нет, ехать мне очень хотелось, но постоянные мамулины внушения о ненадежности всей мужской части человечества сделали свое дело, и я неуверенно отказалась.
    Почувствовав нерешительность в моем голосе, Георгий прибег к тяжелой артиллерии:
    – Бабуля, представляешь, Рита боится ехать со мной кататься. Боится, наверное, что у меня мотор заглохнет посредине Волги.
    Анастасия Ивановна немедля кинулась на помощь внуку:
    – Да что ты, Риточка! Гера такой аккуратный мальчик, у него вся техника в образцовом порядке! Если бы не он, этот катер давно пришлось бы сдать в металлолом.
    Моя умненькая бабушка тут же внимательно посмотрела на нас, подняв очки на лоб. Чуть принахмурясь, она протянула:
    – Ну, дело тут, похоже, не в технике.
    Тут же отодвинувшись от меня на вполне приличное расстояние, Георгий обидчиво протянул:
    – Да я разве ухаживать за ней собираюсь? Просто я скоро уезжаю, хочу в последний раз по Волге прокатиться, а одному скучно. Только и всего.
    Его голос звучал так разочарованно, что моя отзывчивая бабушка заколебалась. А когда Анастасия Ивановна непонимающим тоном протянула:
    – Да что, Гера насильник какой-то, что ли? Он приличный мальчик из хорошей семьи. – Ей явно хотелось добавить, что его семья не чета моей, но она сдержалась, не желая обижать бабушку.
    В общем, чтобы не раздувать скандал, мне пришлось согласиться. Он назначил встречу на нашем старом месте в десять часов. Единственное, что мне удалось ввернуть – что поеду я с ним только в хорошую погоду, на что он неохотно согласился.
    На следующий день ровно в десять я нехотя спускалась по пологой тропке, досадуя на свою коварную судьбу. Ну, почему бы небесной канцелярии не устроить сегодня такой же дождик, как вчера, избавив меня тем самым от разного рода искушений?! Тогда бы я сейчас с чистой совестью сидела дома с хорошей книгой в руках, а не шагала с пистолетом у виска на совершенно не нужное мне свидание.
    Катер Георгия уже качался у импровизированной пристани. Завидев меня, он быстрым шагом пошел навстречу.
    – Пришла всё-таки! – его радость была столь откровенной, что я невольно улыбнулась в ответ.
    Он вскинул руки, явно намереваясь меня обнять, и мне пришлось сделать шаг назад, сухо пообещав:
    – Будешь протягивать руки, я немедленно уйду!
    Засмеявшись, он пошел к катеру, приговаривая на ходу:
    – Да разве ж я посмею, ты же железобетонная девственница, и обжиманий на дух не переносишь!
    В его тоне, несмотря на якобы легкий смех, явственно слышалась досада. Хотя мне не понравился использованный им эпитет, я осмотрительно промолчала. Устроившись на переднем пассажирском сиденье, подождала, пока Георгий отвяжет канат, оттолкнется от берега и запустит мотор.
    Но вот катер под глухое урчание мотора понесся вдоль берега, и у меня радостно забилось сердце. Как же я любила Волгу и всё, с ней связанное!
    Но вот почти посредине реки рокот смолк, и я вопросительно посмотрела на спутника.
    – Что случилось? Мотор заглох?
    Он немного хмуро ответил:
    – Да нет, просто я завтра уезжаю и мы не увидимся очень долго.
    В его голосе зазвенела настоящая тоска, и я удивилась.
    – Ну и что?
    – Я не хочу уезжать, не попробовав, так это или мне только кажется.
    Не поняв, что он имеет в виду, я подняла на него глаза и поразилась странному выражению его лица. Все его черты обострились, глаза горели каким-то зловещим огнем, губы сложились в твердую узкую полоску. Не успела я испугаться, как он рывком пересел ко мне и, запустив руку в мои волосы, заставил запрокинуть голову. Прильнул к моим губам, и его тут же жутко затрясло. От чего, я не поняла – погода была теплой.
    Парень принялся клонить меня на борт, пока я не уперлась боком в какую-то железяку. Его поцелуй мне не понравился. Он был не нежным, а требовательным. Георгий явно хотел от меня того, чего я ему дать не могла. Я протестующе замычала, отталкивая прильнувшее ко мне сильное тело, но он не реагировал, всё сильнее терзая мой рот.
    Наконец мне это надоело, и я с силой двинула ему по ребрам. Он оторвался от меня и смутным взглядом окинул мое пылающее от стыда и возбуждения лицо. Встряхнувшись, как мокрая собака, хрипло спросил:
    – Неужели тебе не нравится?
    Я зло выпалила:
    – Кому это вообще может нравиться?
    Он разочарованно засмеялся.
    – Да уж, кому? – слышавшаяся в его голосе насмешка предназначалась явно не мне.
    Обижено отвернувшись, я выговорила:
    – Отвези меня на берег, больше я с тобой кататься не хочу!
    Георгий заартачился.
    – И не подумаю! Я только начал!
    Продолжения мне вовсе не хотелось, и я скользким движением оказалась за бортом. Он растерялся и не сразу сообразил, что же произошло.
    Я сразу нырнула и проплыла под водой довольно долго. Оглядевшись, поняла, что он стоял на одном месте, видимо, боясь задеть меня винтом. До берега было еще вполне прилично, и я порадовалась, что около Пореченска Волга не такая широкая, как дальше по течению. Заметив меня, парень моментально завел мотор и понесся в мою сторону. Дождавшись, когда он подплывет поближе, я снова нырнула и поплыла под водой.
    Плыть было довольно удобно, короткие джинсовые шорты и футболка почти не стесняли движений. Вынырнув, когда мне уж совсем не хватало дыхания, увидела, что Георгий причалил к нашему пляжу и ждет меня там. Мне не хотелось с ним объясняться, и я посмотрела вокруг. Обычно в это время на реке полно народу, и меня вполне мог кто-нибудь подобрать.
    И в самом деле, мимо проплывала моторка со знакомой по дискотекам парой. Я махнула им рукой, и они притормозили. Подняв меня на борт, удивились моему странному наряду. Но я ничего им объяснять не стала. Просто попросила высадить меня на городском пляже.
    От пляжа за рекордно короткое время, всего двадцать минут, бегом добралась до своего дома и украдкой пробралась в бывшую конюшню. И правильно сделала. Вокруг дома уже кружил нахохлившийся Георгий. Конечно, он видел, как я уплыла на моторке, и ждал меня там, куда я всё равно рано или поздно приду.
    Бродил он осторожно, боясь ненароком встретиться с бабушкой. Я ей в таком виде показываться тоже не хотела, поэтому с неприязнью следила за настойчивым парнем. И чего он ко мне привязался? Ему какую-нибудь профессорскую дочку надо обхаживать, а не тратить свое драгоценное время на меня, неперспективную.
    Но вот он прислушался к какому-то шороху и со всех ног кинулся в сад. Не знаю, что там ему послышалось, но я этому была очень рада. Опрометью выскочив из конюшни, залетела в дом и на цыпочках поднялась в свою комнату. Быстро переодевшись, вытерла волосы, и как ни в чем не бывало, спустилась вниз. Бабушка тихо дремала в своей комнате, и я пошла на кухню, намереваясь выпить чего-нибудь тепленького.
    Вокруг, подобный бдительному стражу, бродил Георгий, поэтому я вела себя как воришка, забравшийся в чужой дом. Стараясь не появляться в окне, вскипятила чайник, заварила крепкого чаю и, насыпав в чашку сахар, прокралась в свою комнату. С сомнением посмотрела на свою крепкую дверь, размышляя, не запереть ли мне и ее, но, сообразив, что это может вызвать недоумение бабушки, не стала трогать задвижку.
    Немного успокоившись, призадумалась. С чего это я так испугалась? Или нет, не испугалась, а возмутилась. Или не возмутилась, а взволновалась. В общем, чувства, обуявшие меня тогда, да и теперь еще бушующие в моей груди, были гораздо сложнее. Обида, досада, обманутые ожидания и впервые проснувшаяся чувственность? Или клубок запутался еще сильнее? В физиологии я разбиралась, ведь семнадцать лет это не семь, и то, что произошло, не было для меня такой уж неожиданностью.
    И вдруг меня осенило – да это же разочарование! Просто я втайне надеялась на что-то более возвышенное. Если бы Георгий признался мне в любви, пообещал счастливое будущее и всё такое, что принято говорить наивным дурочкам в такие минуты, сопротивлялась бы я? Однозначно нет. И, возможно, повторила судьбу матери в еще худшем варианте. Возможно, пошла бы по проторенному Наташкой пути.
    Этого мне категорически не хотелось, и я похвалила себя за благоразумие. И поняла, что видеть мне Георгия категорически нельзя – всё-таки тянуло меня к нему так, как не тянуло ни к одному из знакомых парней.
    Вечером бабушка спросила меня, как прошло катание, и я индифферентно ответила:
    – Нормально.
    Она внимательно посмотрела на меня, но промолчала, лишь чему-то укоризненно покачав головой.
    На следующий день пришедшая к нам в гости опечаленная Анастасия Ивановна рассказала нам, что Гера уехал.
    – Уж так ему уезжать не хотелось, так не хотелось! – И грустно добавила: – Наверняка чувствовал, что больше мы с ним не увидимся…
    Она оказалась права – позвонившая мне в январе в Нижний бабушка сообщила печальную новость. На похороны приезжала вся семья Анастасии Ивановны, и, естественно, Георгий. Мне было жаль и старушку, и свои тайные, но от этого не менее страстные мечты.
    Бабушка сказала, что в старом доме из немногочисленного семейства Анастасии Ивановны жить никто не собирается, и летом, лишь пройдут положенные после смерти владелицы полгода, его продадут.
    В июне я сдавала экзамены за одиннадцатый класс, в июле поступала в архитектурно-строительный институт, и к бабушке приехала только в августе. Совершенно уверенная, что дом Анастасии Ивановны давно продан, даже не стала спрашивать об этом бабушку. Несмотря на прохладные уже ночи, в первое же утро отправилась на берег и поразилась – на тонкой полоске нашего полудикого пляжа меня ждал Георгий.
    Как обычно, он покачивался на длинных ногах, пристально меня разглядывая. Он молчал, и затянувшееся молчание заставляло нервничать меня всё больше и больше. Но если он надеялся, что я примусь смущенно здороваться, то ошибся. В последнюю нашу встречу обидел меня он, и, значит, нечего ему изображать из себя невинную овечку.
    Вырвавшись из опоясавших меня невидимых оков, я скинула халатик и спокойно вошла в воду. Она была холодноватой, всё же август не июль, но вполне сносной. Плавала я долго, пока на реке не появилось множество разномастных плавсредств. Повернув к берегу, мельком на него глянула и вдруг мое бедное сердце ухнуло куда-то вниз – Георгия на берегу не было. Конечно, станет он ждать целый час, когда я накупаюсь!
    Разочарованная, я вылезла из воды и оглядела пляж уже пристально, будто на нем было куда спрятаться – узкая полоска песка и пара валунов не оставляли простора для пряток. Горько вздохнув, накинула халат и медленно поползла наверх, горячо желая, чтобы Георгий никогда больше на моей дороге не появлялся.
    Если его простой уход заставляет меня так переживать, то что будет, если мы станем близки, а он меня оставит, что, по словам мамули, делают все нынешние мужики? Мне припомнились безмятежно-ровные дни до нашего знакомства, и я крепко пожалела, что вообще его встретила.
    На следующий день его не было. И на следующий тоже. Мне так хотелось его увидеть, что я едва не побежала к дому Анастасии Ивановны, чтобы посмотреть на Георгия хотя бы издали, но, призвав на помощь всю свою гордость, сдержалась. Надо набраться чуть-чуть терпения, и всё закончится. Бабушка сказала мне, что покупатель на дом нашелся. Еще немного формальностей, и Георгию здесь делать будет нечего. Эта здравая мысль привела меня в такое уныние, что я просидела весь день в своей комнате, читая новеллы Цвейга, лия слезы рекой и отчаянно себя жалея.
    Вечером к нам внезапно зашел Георгий. Чопорно поздоровавшись, передал бабушке целый чемодан каких-то бумаг, которые, как он сказал, могут представлять интерес только для старожилов. Благодарная бабушка не отпустила его без традиционного чая, и он просидел почти час за одним со мной столом, умудрившись ни разу на меня не взглянуть. Это было обидно и горько, и я тоже молчала, нахохлившись и уткнувшись в свою чашку. Наконец гость ушел, но вместо облегчения мне стало еще хуже, и я ушла в свою комнату, чтобы как следует выплакаться.
    С больной от слез головой через пару часов спустилась вниз, чтобы умыться. В зеркало на меня посмотрела унылая, раскисшая девица с распухшим носом и заплывшими глазками. И чего я реву? Ну, уедет Георгий, я его забуду и всё будет хорошо. Возможно, мне повезет и я встречу славного парня без наполеоновских планов в голове, который полюбит меня и будет ценить. Хотя вряд ли я полюблю его так отчаянно, как сейчас люблю Георгия.
    Это неприятное открытие и вовсе повергло меня в сущее отчаяние, и я снова уныло захлюпала носом. Спать совершенно не хотелось, и я осторожно, чтобы не разбудить бабушку, выбралась из дома. Луны не было, небо затянули низкие облака, и в саду царила почти полная тьма.
    Скорее интуитивно, чем что-то видя, по засыпанной речным песком тропке я дошла до беседки и устроилась на скамейке, поджав к груди голые ноги. В легком сарафанчике было уже прохладно, и я пожалела, что не оделась потеплее. На еле видимом противоположном берегу мерцали редкие огни; по темной воде, изредка обмениваясь басовитыми приветствиями, плыли ярко освещенные маленькие суда и большие туристические теплоходы.
    Дурманяще пахло медовой травкой, в изобилии высаженной бабушкой вокруг беседки. Мысли в голове текли вяло, отчаянно хотелось плакать. Ничего плохого вроде бы не происходило, но на сердце лежала такая чернота, что мне даже купаться не хотелось.
    Вдруг в темноте что-то зашуршало, и я насторожилась. Не сказать, чтоб я чего-то боялась, но встретить ночью крысу не такая уж большая радость.
    Но вот шорох раздался совсем близко и из темноты вырисовалась знакомая фигура. Я сжалась, не веря своим глазам. Георгий? Или мне это только кажется?
    Он нерешительно постоял у входа, явно не замечая меня, потом прошел к противоположной скамейке и сел, уныло сгорбив плечи. Я молчала, не зная, что мне делать. Сказать ему, что я здесь? А вдруг он пришел просто подумать? Но, с другой стороны, это же наш сад, и чужим здесь делать нечего.
    Пока я раздумывала, он тяжелым жестом провел по лицу ладонями и что-то надсадно пробурчал себе под нос. Потом поднял голову и вздрогнул, наконец увидев меня.
    – Это ты? – голос звучал так изумленно, что я невольно засмеялась.
    – Нет, это мой фантом вышел погулять. Дома душно, а тут в самый раз.
    Он рывком пересел ко мне и, проговорив:
    – Нет, ты всё-таки жуткая соблазнительница! – принялся неистово целовать, стиснув меня дрожащими руками с такой силой, что мне стало трудно дышать.
    Я была так рада его видеть, что даже не пыталась сопротивляться. И когда он уложил меня на узкую скамейку и лег сверху, уже полностью обнаженный, я не возражала. Я просто плавилась под его горячим телом, пока меня не пронзила острая боль.
    От неожиданности я всхлипнула и он, заглянув в мое искаженное болью лицо, что-то жарко прошептал и продолжил, стараясь двигаться мягко и невесомо.
    Потом он повторял это еще несколько раз, пока на востоке не показалась розовая полоска зари. Он приподнялся, посмотрел на часы и мрачно сказал:
    – А ведь через час мне уезжать. – И без перехода посетовал: – Я не хотел, чтобы всё получилось так. Просто не удержался. Извини!
    Я не знала, как он хотел, поэтому молчала. Одевшись и подождав, когда я приведу себя в относительный порядок, горячо пообещал:
    – Дай мне номер твоего телефона. Я тебе обязательно позвоню, когда ты приедешь домой.
    Я продиктовала ему номер телефона, ничуть не надеясь, что он его запомнит. Чуть прикрыв глаза, Георгий повторил его, и, крепко поцеловав меня на прощанье, опрометью кинулся из сада.

Глава третья

    Как я и думала, он не позвонил. В сентябре всех первокурсников отправили на картошку, и я целый месяц отпахала в колхозе со стандартным названием «Путь Ильича». Если таким путем должна была идти вся страна, то было понятно, почему в магазинах, по мамулиному выражению, красовалось только два товара: «килька в томате и продавец в халате». Колхозники пьянствовали круглосуточно, а бригадир не забывал всё сделанное студентами добросовестно поделить поровну среди членов своей бригады. А зачем нам что-то там платить? Так и на своих ничего не останется. Достаточно было и того, что студенты жили бесплатно, ютясь по двадцать человек на огромных, грубо сколоченных нарах, и питались в столовой какой-то жуткой бурдой, от которой у меня постоянно болел живот.
    Но что дело было не в столовской пище, я поняла, когда приехала в октябре домой. Месячных не было вот уже два месяца, и передо мной встала жуткая проблема – что делать дальше? Матери о случившемся сказать было совершенно невозможно, она меня просто заест. Она же всегда предупреждала меня о мужской подлости и коварстве. Аборт? Об этом было страшно даже подумать.
    Может быть, мне уехать к бабушке? Она меня примет, конечно, и не осудит, но как быть с учебой? Бросить? Но где тогда работать? В маленьком Пореченске работы не найти даже с большим стажем и высшим образованием, а кому я нужна со своими смешными одиннадцатью классами?
    В ноябре я уже впала в такое состояние, при котором мне было совершенно всё равно, что там будет дальше. Мать на меня внимания не обращала, она почти каждый вечер после работы ездила через весь город к Константину, третируя его сожительницу и требуя, чтобы ее сынульке доставалось всё самое лучшее. Я уже в то время думала, что бедная Тамара в таких условиях долго не продержится. Уж с ее-то квартирой вполне можно найти нормального мужика без третьего лишнего. Со временем так и случилось, а пока мамули не было дома, я имела возможность если и не вздохнуть спокойно, то и не паниковать каждый раз.
    В начале декабря приехала бабушка. И всё поняла с первого взгляда. Животик у меня был уже вполне приличный. Тогда я не знала, что у меня двойня, и думала, что на четвертом месяце они у всех такие. Бабушка ни о чем меня не спросила, но, погостив всего несколько дней, уехала, а через неделю появился Георгий.
    Он ждал меня после занятий у входа в институт, с каменной физиономией рассматривая всех выходивших из вестибюля. Погруженная в свои невеселые думы, я не смотрела по сторонам и испугалась, когда меня кто-то резко ухватил за локоть. Обернувшись, я почувствовала, как у меня мутнеет в глазах, и обессилено пошатнулась. Георгий поспешно подвел меня к скамейке и усадил. Сев рядом, с непонятным выражением лица спросил:
    – Как дела?
    Мне хотелось плакать, но я привычно растянула губы в надменной улыбке:
    – Прекрасно!
    – А рожать когда собираешься?
    Я недоуменно уставилась на него. Об этом я вовсе не думала. Это было совершенно по-детски – прятать голову в песок, но мне почему-то казалось, что всё как-нибудь утрясется само собой.
    Поглядев в мои озадаченные глаза, он проговорил:
    – Что ж, всё понятно. – И со словами: – Пойдем, на скамейке сидеть слишком холодно! – поднял меня и повлек по улице.
    – Где ты живешь?
    Я испуганно заявила:
    – Ко мне идти не надо. Мама ничего не знает. И я не хочу, чтобы она узнала.
    Он скептически пожал плечами. В его голове никак не укладывалось, как это можно ничего не знать, когда всё уже заметно. Но настаивать не стал и повел меня в кафе.
    В тепле я несколько расслабилась, и плакать мне расхотелось. Наоборот, мне стало ужасно стыдно. Будто я сделала что-то жутко непристойное. И, хотя Георгий меня ни в чем не упрекал, мне казалось, что он безмолвно винит меня в том, что случилось.
    Взяв мне бифштекс с пюре, он приказал:
    – Ешь!
    Есть мне не хотелось, но он тихо заметил:
    – Тебе ведь надо есть за двоих, ты и так дошла до точки.
    Я и в самом деле очень сильно похудела за последнее время. И от переживаний, и от недомогания. Поневоле принявшись за еду под его настойчивым взглядом, довольно быстро справилась с порцией.
    Он предложил:
    – Еще хочешь?
    Я отчаянно замотала головой и выпалила, не сдержавшись:
    – Зачем ты здесь?
    Георгий с изумлением посмотрел на меня. Но ответил осторожно:
    – Ну, скажем так, прояснить обстановку.
    Подспудно я надеялась на другой ответ, поэтому совсем сникла.
    С неожиданным сочувствием погладив меня по руке, он предложил:
    – Пойдем к тебе, надо же познакомиться с твоими родителями.
    Этого мне нисколько не хотелось, о чем я ему и сказала, но он непреклонно заметил:
    – Так положено, знаешь ли. Теоретически я с ними уже знаком, они как-то приезжали в Пореченск, когда я навещал бабушку, но это было давно. Ну, пошли?
    Это прозвучало так властно, что мне ничего не оставалось, как подняться и пойти за ним.
    Дома были мать и отец. Как всегда, игнорировавшие друг друга. Мамуля с откровенным неодобрением посмотрела на Георгия и враждебно мне заявила:
    – Я тебе сто раз говорила: не води сюда своих хахалей!
    Я сразу покраснела. Можно было подумать, что они у меня есть.
    Не моргнув и глазом на это милое приветствие, Георгий чинно представился:
    – Мы с вами знакомы. Я Георгий, внук Анастасии Ивановны, надеюсь, вы ее помните.
    Мамуля подозрительно сощурилась.
    – И что вам надо?
    Георгий к такому не привык. Наверняка все его знакомые относились к нему если не с любовью, то с уважением. Но он корректно ответил:
    – Просто хочу возобновить старое знакомство.
    Он ничего больше не добавил, и я была ему за это благодарна. Мамуля никогда не церемонилась с моими подругами, но на сей раз она превзошла саму себя. Может быть, чувствовала, что скоро все домашние дела ей придется делать самой?
    В общем, она совершенно неприлично рявкнула:
    – Ну, а я никакие знакомства возобновлять не хочу. Так что иди отсюда!
    Георгий чуть насмешливо возразил:
    – А меня не вы приглашали, чтобы выгонять. Меня пригласила Рита.
    Мамуля и вовсе взбеленилась:
    – Вот когда у этой Риты будет своя квартира, тогда пусть и приглашает в нее кого попало, а пока что она сама живет в моей квартире!
    Я думала, что он повернется и уйдет, ведь агрессивный напор моей мамули еще никто не выдерживал, но Георгий повернулся ко мне и спокойно скомандовал:
    – Собирайся, поедешь со мной! И бери всё, потому что сюда ты больше не вернешься. Правильно говорит твоя мать – у тебя должна быть своя квартира!
    От этих слов мамуля просто офонарела. Будто очнувшись от транса, я неуверенно посмотрела вокруг. Георгий стоял прямой и твердый, как скала, с откровенным сарказмом глядя на мою побагровевшую от гнева мать. Но тут на шум вышел отец. Я ожидала, что он прикрикнет на меня, ведь он никогда не шел против матери, но он неожиданно произнес:
    – Да пусть, пусть идет. Ты же Риту всегда терпеть не могла. Так что считай, что наконец-то от нее избавилась.
    Пока мать очухивалась от этих беспардонных слов, скинувших ее с пьедестала любящей и заботливой матери, я метнулась в свою комнату. Вытащив чемодан, методично принялась кидать в него всё, что попадалось под руку. Затем в ход пошла большая сумка, потом пара мешков из-под сахара. Наконец были уложены последние тетради, и я с ужасом посмотрела на гору вещей, выросших у порога.
    Непробиваемо спокойный Георгий вызвал грузовое такси. Когда я вышла в коридор, мать вдруг обо всем догадалась.
    – Да ты беременна! Я-то думаю, что ты толстеешь, как корова, а ты просто залетела, идиотка! – она бы добавила много чего такого же «заботливого», но тут Георгий сухо заметил:
    – И вы только что об этом догадались? Ну что ж, тогда это для вас сюрприз. Надеюсь, приятный.
    Тут подъехало заказанное им такси, и он с отцом принялись носить вниз мои вещи. Я выбежала первой, не желая выслушивать материны оскорбления. Быстро погрузив вещи, Георгий усадил меня в кабину, сам устроился в фургоне и мы отправились в путь.
    После получаса езды приехали в небольшой старый двор. Я в этом районе даже и не бывала никогда. Единственное, что знала – здесь еще до революции жили преподаватели классического университета. Георгий поднял вещи на третий этаж, взбегая зараз с двумя сумками в каждой руке. Скоро и я зашла в огромную квартиру.
    Она была очень прилично по тем временам обставлена. Я сдавленно прохрипела:
    – Чья это квартира? Тебе разрешили здесь пожить?
    Занеся последний мешок, он хмуро ответил:
    – Это квартира профессора, друга детства отца. Он переехал в Москву и предложил мне здесь остановиться. Очень кстати, как оказалось.
    Действительно, это было очень кстати. От пережитого меня неудержимо потянуло в сон, и я, едва приняв душ, шлепнулась в приготовленную им постель и тут же уснула.
    Проснулась уже поздно вечером и не сразу поняла, где я. Сообразив, горестно вздохнула. Вот и Георгию испортило жизнь мое легкомыслие. Но, может быть, еще не всё потеряно? В принципе, ничего страшного не случилось.
    Умывшись, я прошла к нему в большую комнату. Он сидел за столом, просматривая толстенный том и делая выписки. Подойдя поближе, я заглянула к нему через плечо. Книга была на английском языке. Я снова почувствовала глубину пропасти, лежащей между нами.
    Он резко повернулся, и на мгновенье его лицо осветилось настоящей радостью. Но это, скорее всего, мне просто померещилось – с чего бы ему радоваться? Ему огорчаться полагается. Встав, он учтиво предложил мне поесть. Но я отказалась, предложив:
    – Давай сначала поговорим.
    Он молча кивнул головой, указав мне на удобное кресло, стоявшее напротив. Я села и, уперевшись взглядом в пол, спросила:
    – Что ты собираешься делать дальше?
    Он печально мне улыбнулся:
    – Посмотрим. Ты сможешь пожить здесь немного одна?
    Я не решилась спросить, сколько продлится это «немного», и бравурно ответила:
    – Конечно.
    – Это хорошо. Твоя мать всегда такая?
    Признаваться было неудобно, но и скрывать не было смысла:
    – Всегда.
    Посветлев, Георгий признался:
    – Теперь понятно, почему я так и не смог с тобой поговорить. Я звонил тебе почти каждый день, иногда даже очень поздно, но ответ был один: тебя нет дома.
    Мне стало так легко, что я чуть не запела. Он не забыл про меня! Просто мамуля считала, что мне ни к чему назойливые поклонники.
    Вечером он уехал. Меня обуяла тоска, но страха уже не было. Я знала, что Георгий позаботится обо всем. Конечно, он на мне не женится, зачем ему настолько себя связывать, но наверняка будет мне помогать.
    Возможно, пару месяцев я поживу в этой квартире, а потом сниму где-нибудь комнатку и буду жить в ней с малышом. Пойду работать, а учиться можно будет и на заочном. В одиночку это нелегко, но справляются же другие, значит, смогу и я.
    Я осторожно прошла по квартире. Это были просто барские хоромы – пять огромных комнат, высоченные потолки. Устроившись на кухне, я впервые с аппетитом поела, мысленно благодаря Георгия за заботу – перед отъездом он сбегал в магазин и купил почти всё, что можно было купить по тамошним голодным временам.
    Через неделю, придя после занятий в свой временный дом, я увидела Георгия. Он распаковывал связки книг, что-то негромко насвистывая. Сначала я ничего не поняла и осталась ошеломленно стоять посредине комнаты. Поздоровавшись, он спросил меня о самочувствии и попросил помочь разобрать книги. Я принялась ему помогать, то и дело с недоумением на него взглядывая. Стараясь ни на что не рассчитывать, осторожно спросила:
    – А зачем ты привез сюда столько вещей?
    Ставя собрание сочинений Льва Толстого на самую верхнюю полку, он пояснил:
    – Буду жить здесь. С тобой.
    У меня дрелью на высоких оборотах что-то зазвенело в ушах, и я едва смогла прошептать:
    – Но ты же хотел закончить аспирантуру в МГУ?
    Удовлетворенно посмотрев на ровные ряды книг, Георгий спокойно произнес:
    – Ну, раз так получилось, то буду работать здесь, а аспирантуру можно закончить и заочно. Я уже устроился в один здешний НИИ. Меня порекомендовал этот самый профессор, квартиру которого я купил.
    Я почувствовала себя вовсе плохо и распластано шлепнулась на диван, растирая ноющие виски. Он тут же присел рядом, обеспокоенно глядя на меня.
    – Тебе нехорошо?
    Мне действительно было нехорошо, но я бодро его уверила:
    – Нет, всё прекрасно! Просто я не понимаю, зачем ты это делаешь?
    Он поправил:
    – Уже сделал. Просто я порядочный человек, только и всего. Раз уж так получилось, – он указал ресницами на мой выпирающий живот, – то нам надо пожениться.
    Я почувствовала себя последней негодяйкой, сломавшей жизнь хорошему парню. По лицу побежали жгучие слезы, и я кинулась в ванную, всхлипывая на ходу. Георгий принял мои слезы за слезы облегчения, потому не бросился за мной, чтобы утешить, а спокойно продолжил разбирать привезенные с собой вещи.
    Отревевшись, я вышла, пряча виноватые глаза. Мы поужинали, потом я засела готовиться к своей первой в жизни сессии, а он закрылся в комнате, которая, как я поняла, стала его кабинетом. Она и при бывшем хозяине была кабинетом, там по стенам тянулись внушительные застекленные шкафы для книг, теперь наполовину пустые, а в углу стоял очень красивый полированный письменный стол из неизвестной мне породы дерева.
    Мне чертовски хотелось узнать, откуда у простого аспиранта деньги на такую роскошную квартиру, но я постеснялась.
    К тому же мне нужно было привыкнуть к мысли о скором замужестве. Стоило бы спросить у Георгия, как он представляет себе нашу свадьбу, но я не смогла переломить себя и расспрашивать его о таких вещах. Еще решит, что я его понуждаю.
    Меня беспокоила и сама предстоящая процедура. Устраивать помпезную свадьбу – только людей смешить, ведь через месяц меня раздует так, что любой догадается о причинах нашей женитьбы.
    В одиннадцать я еще тихонько сидела за столом, не зная, как мне пробраться в спальню. Будет он со мной спать или нет? Это меня безмерно смущало, ведь несмотря на вполне реальную беременность, женщиной я себя не ощущала.
    Но вот заскрипела дверь, и в комнату вошел Георгий. Проведя по моим волосам, ласково попенял:
    – Всё занимаешься? Всё нужно делать в меру. Тебе необходимо соблюдать режим. Помни, что теперь ты не одна.
    Я вскинула голову, робко ему улыбнувшись, и он, как-то утробно застонав, поднял меня и прижал к себе. Подхватив на руки, понес в спальню. Боясь упасть, я уцепилась за его шею. Стремительно стянув с меня платье, уронил меня на кровать и быстро улегся сверху. Даже не поцеловав, ткнулся в меня набрякшим членом. Мне было неприятно, но я терпела. С силой дернувшись несколько раз, он выгнулся и обессиленно упал на меня.
    Мне было стыдно, душно и неудобно. Никаких других чувств я не испытывала. Георгий приподнялся, посмотрел на меня и что-то недовольно пробурчал себе под нос. Потом поднялся и пошел в ванную. Я почувствовала себя не то чтобы брошенной, но совершенно ненужной. Почему-то захотелось плакать, но это было уж вовсе лишнее, ведь всё хорошо, разве нет?
    Но вот он вернулся и лег рядом. Я хотела встать, чтобы тоже принять душ, но он чуть слышно прошептал «подожди» и, обняв, уткнулся носом в мои волосы. Все мои тайные страхи и обиды тотчас улеглись, и я счастливо вздохнула, хотя меня и мучило мое несоответствие такому потрясающему мужчине.
    Мне хотелось спать, и я была уверена, что и он сейчас уснет, но, к моему удивлению, Георгий мягко поцеловал меня в волосы, и его руки начали неспешно бродить по моему телу, заставляя ощутить непривычное и немного пугающее возбуждение.
    Он делал это довольно долго, и я с искренним удивлением почувствовала, как содрогаюсь от удовольствия, когда его горячая рука накрыла мою набухшую, ставшую ужасно чувствительной грудь. Георгий мягко массировал ее, и мне вдруг стало очень жарко.
    А когда он оторвался от подушки и начал целовать меня с истинной нежностью, я даже застонала от неизвестного мне, но крайне приятного ощущения. Он ласкал меня долго и настойчиво, мне даже на мгновенье показалось, что так можно ласкать только очень любимого человека, и когда наконец очутился сверху, я хотела его гораздо больше, чем он меня.
    Тело само выгнулось дугой, я что-то несвязно вскрикнула, и он, несколько раз дернувшись, освобождаясь от распиравшего его семени, обессилено упал рядом и неожиданно сказал:
    – Вот как это должно было быть у нас в тот первый раз.
    Я покраснела жаркой удушливой волной. В его голосе слышится сожаление? Но о чем? Я же не виновата, что он пришел тогда в нашу беседку? Или виновата, потому что мне надо было сразу уйти? Если бы я ушла, ничего этого бы не было.
    Учиться мне было трудно. Беременность была не сказать чтобы тяжелой, но и легкой мне она не показалась. Порой мне было проще дойти до института пешком, чем ехать на укачивающем меня автобусе, но я ни на что не жаловалась. Одно то, что я была замужем за Георгием, делало меня потрясающе счастливой.
    Рожала я в городском роддоме. К этому времени меня разнесло так, что я несколько раз спрашивала свою гинекологиню, ведшую меня до родов, не может ли у меня быть двойни. Но она самоуверенно отвечала, что плод один и ругала меня за то, что я слишком много ем.
    Я старалась есть меньше, но меня начинало просто шатать от голода, и я набрасывалась на еду еще больше, чем до вынужденного воздержания. Заметивший мои мучения Георгий решительно запретил мне проводить эксперименты над собой и ребенком. Если хочется есть – значит, надо есть, потому что природа всё равно мудрее всех врачей вместе взятых.
    Оказалось, что он был совершенно прав. Когда принимающий роды врач, кстати, редкий в те времена в данной отрасли мужчина, сказал мне, что родился мальчик, я обрадовалась, но мне всё-таки казалось, что это не всё. Полежав на столе, сказала об этом акушерке, та скривилась, но, чтобы утешить глуповатую первородку, приложила к моему животу деревянную трубку.
    Послушала с минуту, сделала круглые глаза и рысью побежала за врачом, который уже ушел в ординаторскую. Тот появился тут же, осмотрел и велел мне тужиться как можно сильнее. В общем, через пять минут родился еще один мальчик.
    Ожидавший внизу Георгий потом рассказывал мне, что ему сообщили о сыне, и он, довольный благополучным исходом моих мучений, уже хотел идти домой, но тут вышедшая из приемного покоя медсестра сказала ему, что у нас двойня. Он был немало удивлен, ведь в родне ни у него, ни у меня близнецов никогда не было.
    Дети были почти одинаковыми – по три килограмма и один пятьдесят, другой пятьдесят один сантиметр. Принимавший роды врач был очень доволен и говорил мне, что я просто создана рожать детей. Но мне, если честно, повторять сей подвиг вовсе не хотелось.
    Вернувшись домой, я первым делом отправилась в женскую консультацию и попросила перевести меня от моей слишком самоуверенной гинекологини. Удалось мне это с большим трудом – только после решительного вмешательства мужа.
    Георгий поговорил с заведующей женской консультацией, причем сделал это он с глазу на глаз за закрытыми дверями, и после этого меня перевели к самой молодой, только-только после мединститута, девочке, видимо, в порядке наказания за ослушание. Но я была довольна – она оказалась почти моей ровесницей и понимала меня гораздо лучше, чем прежняя высокомерная врачиха.
    Дети росли довольно спокойными, особых хлопот мне не доставляли, но меня беспокоил Георгий. Мне часто казалось, что он равнодушен не только ко мне, но и к нашим мальчишкам, что им движет исключительно долг. Но это было вполне понятно – ведь именно их незапланированное появление на свет и заставило его, как честного человека, жениться на их недоразвитой мамашке, отказавшись от своих грандиозных планов.
    Иногда он смотрел на сыновей со скрытым чувством то ли вины, то ли досады, я была слишком молода, чтобы в этом разобраться. Георгий вообще был человеком скрытным и, если считал, что прав, переубедить его не было никаких сил. Да я и не пыталась, с радостью подчиняясь его решением.
    Для меня он всегда был самым умным, самым образованным, самым лучшим любовником, и, безусловно, самым безукоризненным мужем. Недостатков я не замечала, хотя Шура считала его заумным зазнайкой. Но она была старше Георгия на пару лет и на правах старшей сестры могла позволить себе дерзкие замечания.
    Хотя Георгий и не выказывал особо пылких чувств к детям, отцом он был хорошим. Когда у него было время, он отводил и приводил малышей в детский сад. В школе всегда сам ходил на родительские собрания, потому что считал, что сыновьям обязательно нужна твердая отцовская рука.
    Благодаря его неустанному попечению дети и впрямь росли хорошими ребятами. Были, конечно, мелкие неприятности типа выбитого на перемене окна или случайной двойки в дневнике, полученной из-за поздно закончившейся накануне тренировки, но это были такие мелочи, на которые я не обращала никакого внимания. И когда мальчики с отличием закончили школу и поступили в МГУ, я гордилась ими не меньше, чем мужем. Ведь, положа руку на сердце, это была главным образом его заслуга.

    …С трудом вырвавшись из обуявших меня химер прошлого, я упрямо тряхнула головой и пошла дальше, пока не показалась другая, более пологая тропа, полузаросшая мятликом и пыреем. Осторожно спустившись по ней, оказалась на узкой, шириной не более пяти метров, полоске берега. Здесь никого не было.
    Оставив полотенце на прогретом валуне, медленно зашла в воду и поплыла, старательно огибая место, где со дна били ледяные струи родников. Но и там, где я плыла, теплая вода была лишь сверху, и нырять я не рискнула. Всё же я далеко не та девчонка, что бесшабашно ныряла в самую гущу ледяной воды.
    Медленно плывя вдоль берега, чувствовала, как из груди уходит мертвящая тоска, вымываемая чистой водой. Может, всё еще образуется? Не с Георгием, это уже, пожалуй, невозможно, но с кем-нибудь другим? Ведь есть же еще в России порядочные мужчины? Или нет?
    Стараясь не растерять принесенной водой оптимистичности, вышла на берег, обернулась полотенцем, крепко завязав его узлом на бедрах, и стала взбираться по склону, то и дело цепляясь за ветки растущих вокруг кустов дикой смородины. Посмотрев налево, на ту тропку, по которой поднималась в молодости, удрученно вздохнула. Подъем по ней доступен только обезьяне.
    Войдя в дом, стянула мокрый купальник, надела легкие брюки с майкой и принялась за уборку. Солнце уже садилось, а я всё еще трясла, выбивала, стирала и мыла. Устала жутко, всё-таки такими интенсивными физическими упражнениями мне заниматься не доводилось.
    Под конец дня я покрылась потом и пыхтела, как толстуха на марафонской дистанции, но зато в голову не лезли мысли о собственной ущербности и бесталанности.
    К десяти часам вечера дом был в относительном порядке, можно было приниматься за сад, но этим я решила заняться завтра. Вспомнив, что за весь день не съела и крошки, захватила с собой кусок хлеба и прошла в сад, глянуть, что там мне бог послал.
    Послал он мне малины, крупной садовой земляники и уже вполне съедобных яблок золотой китайки. Набрав туесок, устроилась в той самой беседке, где и были зачаты мои близнецы.
    Вокруг всё было почти так же, как семнадцать лет назад, но теперь, оценивая происшедшее глазами взрослой женщины, я себя ни в чем не винила. В то время я не сделала ничего, чтобы соблазнить Георгия. И мое чувство вины было вызвано его словами, но не моими поступками. И отвечает за случившееся только он.
    В конце концов, он старше меня почти на шесть лет и в те времена уже имел приличный сексуальный опыт. И к этой беременности, из-за которой ему пришлось на мне жениться, его привело собственное вожделение. Прекрасно зная, что соитие может быть чревато определенными последствиями, он не сделал ничего, чтобы их предотвратить. Мог бы просто уйти, в конце-то концов.
    А что было бы, уйди он тогда или не приходя вовсе? Скорее всего, мы больше никогда бы и не встретились. Я жила бы другой, неизвестной мне жизнью, которая, вполне возможно, была бы ничуть не хуже.
    И уж, конечно, я не выскочила бы замуж в восемнадцать лет, так и не узнав, каково это, когда за тобой ухаживают мужчины, приглашают на свидания, дарят цветы, признаются в любви сами, по собственной инициативе, не дожидаясь моих конфузливых вопросов.
    Так что можно считать, что это Георгий испортил мне жизнь, а не я ему.
    Осознание этого принесло моей душе горьковатую удовлетворенность. Значит, уверенность, что я бесстыдно завлекла его к алтарю, просто иллюзия, внушенная мне Георгием. При моем воспитании и неумении отстоять собственное «я» мне всегда можно было внушить всё, что угодно.
    Стемнело, и на противоположном берегу зажглись еле видимые огни большого города. Они манили к себе, как обещание призрачного счастья. Как обманные болотные огоньки – приблизишься, а они исчезают, и вновь появляются уже на новом месте, вдалеке от прежнего.
    Как всегда во времена неприятностей, есть мне совершенно не хотелось. Заставив себя проглотить кусок хлеба, чтобы поддержать силы, я положила подбородок на теплые балясины, окружавшие беседку. Руки от непривычной нагрузки мелко подрагивали, и мне пришлось несколько раз потрясти кистями, стряхивая напряжение.
    Воздух был чист и свеж, тишина прерывалась только пением какой-то ночной пташки, и я расслабилась, внушая себе мысль о заслуженном покое. Но сквозь усталость всё равно прорывались страдальческие мысли, и я пожалела, что не взяла с собой коньяка или другого успокаивающего в этом роде. Хотя я и не пью, но этот тот самый случай, когда можно.
    Вернувшись в дом, заперла на засов двери и посмотрела на сотовый телефон, оставленный мной на кухонном столе. На его дисплее несколько раз высветился неотвеченный вызов с номером Георгия. И зачем он мне названивал? Хотел продолжить наш «приятный» утренний разговор? Нет уж, спасибо, хватит с меня дурацких обвинений.
    Не хочу я больше быть виноватой. Я его на мне жениться, между прочим, не просила, как и в беседке не обольщала. Снова нахлынула мучительная боль, и я решительно поставила запрет на входящие звонки от Георгия. Больше я с ним разговаривать не хочу. Никогда!
    Стараясь успокоиться, принялась разбирать привезенные с собой вещи. Ничего особенного в них не было, если не считать затолканных на самое дно двух вечерних платьев, надевать которые здесь было абсолютно некуда. Озадаченно на них посмотрев, я утешила себя тем, что не взяла с собой шубу, это говорит о том, что если я и была в прострации, то не вовсе уж безнадежной.
    Разложив привезенное белье по полкам старого шифоньера и аккуратно развесив по плечикам одежду, легла спать, нервно прислушиваясь к окружавшим меня со всех сторон ночным шорохам. Сообразив, что теперь я буду спать одна очень долго, возможно, всю оставшуюся жизнь, чуть не заплакала, но сдержалась. По крайней мере, никто не будет храпеть над ухом. Хотя Георгий и не храпит, но когда-нибудь же это случится. Хотя теперь мне этого и не узнать.
    Старый дом поскрипывал, на что-то скорбно жалуясь, и я долго не могла уснуть, стараясь убедить себя, что так и должно быть. Почему-то в детстве и юности этих звуков не было, или я просто не обращала на них внимания. Но в те времена я никогда и не ночевала в доме одна. Но всё-таки вскоре усталость и тяжелый день взяли свое, и я задремала.
    Проснулась на рассвете от яркого солнца, бившего в незашторенное окно. Ругая себя за забывчивость, встала, задвинула шторы, и снова легла. Но спать больше не хотелось. Подумать только, еще позавчера в это время я спала под казавшейся мне такой надежной рукой мужа!
    Запретив себе ныть, решительно поднялась, преодолевая тяжкую хандру, умылась и отправилась в сад наводить порядок. К обеду руки, хотя и в хозяйственных перчатках, были исколоты чертополохом и другим зеленым воинством, сражавшимся со мной с отчаяньем обреченных. Но всё же четверть сада расчистить мне удалось.
    За неделю приведу его в порядок, и буду продавать дом. И тут в голове полыхнула жаркая мысль – или не буду? В конце-то концов, дом-то оставлен бабушкой мне, а не мамуле. Значит, я могу делать с ним всё, что хочу. А я его продавать не желаю!
    К тому же, рассуждая здраво, жить мне негде. Конечно, Георгий не приведет в свою квартиру подругу немедленно, но рано или поздно он это сделает.
    А мне этого просто не перенести. Значит, надо искать жилье. Квартиру снимать бессмысленно, не свое это не свое, а на новую у меня денег не хватит. Выход один – жить здесь. Чем больше я об этом думала, тем больше и больше мне нравилась эта идея.
    А что? Вполне реально. Ездить в Нижний можно не каждый день, пары раз в неделю вполне достаточно. Я посмотрела вокруг и порадовалась, что приехала сюда. Здесь мою боль исцеляло всё – от привольно раскинувшейся реки до жаркого солнца, пробивавшегося сквозь кроны старых деревьев.
    На следующий день я сделала то, на что накануне у меня просто духу не хватило – пошла на кладбище к бабушке. Могилу нашла быстро – ее положили к мужу, моему деду, к которому мы с бабушкой ходили каждый месяц. Закрытая тяжелой мраморной плитой могила имела теперь не одну, а две надписи.
    Присев на низенькую скамеечку у памятника, я не стала сдерживать слез. Только сейчас, глядя на родное мне имя, я поняла, что больше близких людей у меня нет. У сыновей своя дорога, родителям с братом я никогда нужна не была. Даже любовь ко мне Георгия оказалась лишь моей жалкой шизофренической выдумкой.
    По сути, я одна на всем белом свете. Может быть, в этом моя вина? Но что я делаю не так? Мысли перескакивали с одного на другое, как небольшой водопад, не давая ни на чем сосредоточиться.
    Положив руку на надгробный камень, я негромко сказала, будто бабушка могла меня слышать:
    – Спасибо тебе, моя родная. За любовь, за заботу. За то, что ты никогда меня не предавала. И за дом, конечно. Я постараюсь сделать всё, что в моих силах, чтобы его сохранить!
    Встав, еще раз подумала, каким же опытным конспиратором оказалась бабушка – весь последний год живя у мамули в моей бывшей комнате, она никому не проговорилась о том, что завещала дом только мне.
    А ведь я приезжала к ней почти каждый день, мы подолгу гуляли, ходили на спектакли и концерты и возможностей конфиденциально сообщить мне о завещании было множество. Но она прекрасно знала, что после такой новости я не смогу прямо смотреть в глаза мамуле.
    Оставив на могиле четыре срезанные мной в саду гвоздики, я пошла дальше. Родственников здесь лежало много – прадеды, тети, дяди. Двоюродные, троюродные. Почему-то все, кто родился в Пореченске, просили похоронить их на местном кладбище, и, бывало, печальные грузы шли сюда со всех концов страны. Вот и бабушка захотела лежать здесь, рядом с дорогим ей человеком.
    Разложив цветы по могилам и приведя в порядок те, которые в этом нуждались, я пошла домой, медленно передвигая ноги. У меня было отвратительное чувство, будто я только что проводила в последний путь свою дорогую бабушку. В прошлый раз было легче – тогда со мной был Георгий, понимающий и сочувствующий.
    Снова в голову полезли неприятные сомнения, а действительно ли понимающий и сочувствующий? Если он относился ко мне так, как говорил, то один этот городок должен был вызвать в нем море негативных чувств. Думать об этом было так больно, что я ускорила шаг и, дойдя до дома, принялась за тяжелую работу, с потом выгоняя душевную немочь.
    В полдень, прерывая мой трудовой энтузиазм, в животе что-то требовательно заурчало, и я покорно поплелась к дому. Проверив свои продуктовые запасы, выкинула почти всё – без холодильника при жаркой погоде даже хлеб за ночь покрылся желто-зелеными пятнами плесени. Пришлось отправиться в ближайший магазин.
    Медленно пошла по знакомой с детства улице. Всё так же над головой шумели огромные корявые липы и, если не смотреть направо, где за старыми купеческими особняками высились до безумия скучные серые пятиэтажки, то можно было даже вообразить, что всё по-прежнему.
    И я, маленькая тихая девочка, послушно иду в магазин за хлебом по просьбе своей нестарой еще бабушки. Мне даже захотелось поскакать и тихо помурлыкать что-нибудь себе под нос, и я с трудом сдержалась. Интересно, что скажут прохожие, вздумай тетя вроде меня попрыгать по улицам на одной ножке?
    За прошедшие годы в магазине почти ничего не изменилось, только вместо медлительной тети Маши за прилавком стояла молодая, но не менее медлительная бабенка. На меня поглядывали, но не заговаривали. Я тоже молчала. Не узнают, и не надо. Хотя я заметила несколько знакомых лиц, но подходить и заговаривать не стала. Всему свое время.
    Придя домой, с горечью подумала, что нужно было взять с собой походный холодильник. Вполне бы подошел. А теперь придется как-то обходиться без него, потому что покупать новый я себе позволить не могу. Нужно подкопить денег, чтобы отдать матери и брату их доли.
    Теоретически я это делать не должна, но вот как это сделать практически? Не отдать им деньги значило разорвать с ними все отношения, а хочу ли я этого? Вопрос был сложный, и я снова отложила его на потом.

Глава четвертая

    У пляжа, как раз напротив того места, где я привыкла плавать, в метрах в ста от берега стояла большая яхта, из тех, что ходят по морю. Вся белая, с синей ватерлинией вокруг корпуса, с высокими мачтами, сложенными белыми парусами, она казалась ожившей сказкой.
    Красивый кораблик, но лучше бы он кантовался где-нибудь в другом месте. Удовольствие от ожидаемого купания тут же пропало. Что за радость плавать под пристальными взглядами чужаков? Я далеко не девочка, чтоб форсить, как раньше.
    Присев на валун, принялась рассматривать яхту. Она называлась «Маргарита», будто в мою честь. Забавно. Белая, изящная, яхта даже со свернутыми парусами была похожа на гордую птицу. Казалось, она совершенно пуста, как «Летучий голландец». Во всяком случае, за то время, что я ее разглядывала, на ее палубах не промелькнуло ни одного человечка.
    Мне даже захотелось доплыть до нее и подняться на борт, чтобы выяснить, так ли это, но тут на нижней палубе показался загорелый мужчина в белоснежном махровом халате, заставив меня посмеяться над своими глуповатыми фантазиями. Подойдя к высокому лееру, он небрежным жестом скинул халат на палубу, оставшись в одних синих шортиках, и красиво прыгнул с борта вниз. Прямо туда, где со дна били ледяные родники.
    Ну и ну! Сразу видно, что он ничего не узнал ни о рельефе дна, ни о том, можно ли здесь плавать. Если перед этим он еще и загорал, то дело его плохо. Я посмотрела наверх. На палубе было пусто. Кричать и звать кого-либо на помощь бесполезно.
    Действовать следовало предельно быстро, и, поеживаясь, я стремительно вбежала в реку. Чем дальше я подплывала к месту, где ушел под воду мужчина, тем холоднее становилась вода. Он до сих пор не показался на поверхности, и мне стало окончательно ясно, что придется нырять.
    Задержав воздух, я опустилась в ледяную воду, молясь про себя, чтобы увидеть его сразу. На второй нырок у меня вряд ли хватило бы сил. То ли благодаря моим молитвам, то ли его удаче, но я его увидела. Он стоял солдатиком посредине толщи воды, уже не двигаясь, моляще протянув руки ввысь.
    Дыхание у меня кончалось, к тому же мускулы еле двигались от обжигающего холода, поэтому, едва завидев его неподвижное тело, я без всякого пиетета схватила его за волосы. С силой оттолкнувшись, потащила наверх.
    Он не двигался, что с одной стороны было хорошо, потому что не мешал мне плыть, а с другой страшновато – не опоздала ли я? Но вот под ногами почувствовалось дно, и мне пришлось ухватить его под руки, чтобы выволочь на берег. Мужчина был для меня слишком тяжел, и, честно говоря, прикасалась я к его холодному скользкому телу, уж слишком скользкому, как у лягушки, с брезгливым ужасом. Лишь уложив его на песок, уразумела, что его кожа намазана маслом для загара.
    Уложив утопленника животом вниз на свое согнутое колено, я стала делать всё, что положено в таких случаях. Правда, только то, что смогла вспомнить. От волнения вспоминалось плохо, и я лишь надеялась, что не сделаю хуже. Хотя похоже было, что хуже уже некуда.
    С трудом приоткрыв его судорожно сжатый рот, я со всей силы надавила на спину. Из утопленника фонтаном полилась вода. Несколько нажатий и – какое счастье! – он раскашлялся и задышал сам. Потом встал на четвереньки и его вырвало, после чего он упал на спину и стал молча смотреть в небо, видимо, не веря, что жив.
    Мне не очень хотелось с ним беседовать, но я всё-таки спросила:
    – Вам плохо или очень плохо?
    Это было не совсем порядочно, потому что, если б ему было и вовсе плохо, больше помочь я ему ничем не могла. Тут нужен был толковый врач, а сотовый я оставила в доме. Да и какая скорая приехала бы сюда?
    Он посмотрел на меня затуманенными глазами. Попытался что-то сказать, но не смог. Я призадумалась. Что мне теперь делать? Но тут с яхты послышались женские крики и шум. Наконец-то они обнаружили пропажу! Заскрипели цепи, и в воду шлепнулся ялик с людьми.
    Подождав, когда они подплывут поближе, я, не дожидаясь их высадки, повернулась к своей тропинке и довольно быстрыми темпами взобралась обратно. Вдоволь поплавать сегодня не довелось, а жаль. Хотя грязь и пот я этим неожиданным купанием всё же смыла.
    Я грешным делом думала, что спасенный попытается меня найти, чтобы поблагодарить, но ошиблась. В этот же вечер яхты на прежней стоянке не было. Я спокойно плавала на своем привычном месте, старательно обходя ледяные омуты, и невольно вспоминала крупное сильное тело, казавшееся в воде таким уязвимым.
    Жизнь потекла так же, как и до моего неожиданного выступления в роли спасателя на водах. Сражаясь со своими химерами, я доводила себя работой до полного изнеможения, но всё равно мне каждую ночь снился невесть за что карающий меня Георгий, и часто поутру я вставала с неприятно стянутым от высохших слез лицом.
    Через неделю решила заглянуть на чердак, куда в молодые годы меня никогда не пускали, а потом на это просто не хватало времени. Забравшись по приставной лестнице в узкий лаз, прищурилась от яркого солнца, лившегося в запыленное слуховое оконце. Приглядевшись, увидела множество старинных сундуков, стоявших вдоль стен.
    Я твердо знала, что моя мать никогда не стала бы рыться в этом старье – ведь тут так грязно. Чтобы не расчихаться от пыли, я притащила ведро с водой и тряпки. Протерла сначала слуховое окно, затем сундуки, и, в последнюю очередь, дощатые некрашенные полы.
    Открыв крышку крайнего сундука, я пугливо поежилась. Сверху лежал монашеская ряса. Не знаю, как это правильно назвать, я не сильна в церковном лексиконе. Черное бесформенное платье, черный капюшон. Я попыталась вспомнить, говорила ли мне бабушка о монахах в нашей семье.
    О монахах не вспомнила, но на память пришел рассказ об инокине, ушедшей в монастырь после гибели жениха на войне. Какой войне, как звали эту мою родственницу, как ни старалась, вспомнить не смогла.
    Горько пожалела, что в свое время не записала ничего из того, что мне рассказывала бабушка. У матери об этом и спрашивать нечего – ее семейные предания никогда не интересовали. Это же не имущество, за которое можно получить деньги.
    Я встряхнула длинное одеяние, и мне почему-то захотелось его примерить. Не раздеваясь, натянула на себя грубое полотно прямо поверх футболки с шортами, на голову накинула черный капюшон, молитвенно склонила голову и сложила руки.
    И внезапно почувствовала себя ужасно старой и отчаянно уставшей. Даже моя тень на стене сгорбилась и потемнела. Что это? Неужели одежда несет в себе энергетику давно ушедшего человека? Мне стало не по себе. Я принялась стягивать длинный бесформенный балахон, но он не поддавался, возможно, зацепившись за молнию на шортах.
    Порвать ветхую ткань мне не хотелось, и я постаралась не торопясь выяснить, что же мне мешает его стянуть, но тут под окнами раздался шум и громкий стук в ворота. Я вздрогнула. Кто бы это мог быть? Георгий? Вряд ли. Поняв, что никак не смогу без потерь снять монашеское одеяние, осторожно спустилась вниз в нем. Стук раздался еще настойчивее, и я неохотно отворила ворота.
    Стоявший за ними человек, увидев меня, испуганно вздрогнул. Конечно, в наших краях монашки встречаются не часто. Не заподозрив подлога, посетитель скованно поздоровался. На нем были светлые брюки и легкая рубашка, и выглядел он как денди с модной картинки, но всё-таки я его узнала. Это был мой утопленник.
    В воде, да и потом, оказывая ему первую помощь, я не очень-то его разглядела, поэтому сейчас видела как бы впервые. У него были длинноватые светло-русые с рыжеватым отливом волосы, и светло-карие, такие, про которые в любовных романах пишут – медовые, глаза. Правда, выражение их мне не понравилось, слишком уж много в них было высокомерия.
    Но не это было главным. В мужчине чувствовалась сила. Даже мощь. Та, что делает королей королями. Это мне понравилось – я вообще уважаю сильных мужчин. В последнее время столько развелось слабаков, желающих спрятаться от жизни за женскую юбку, что встретить подобный экземпляр, хотя бы для того, чтобы увериться, что они не все еще вымерли, уже редкая удача.
    В моей голове мелькнула торжествующая мысль: ага, нашел-таки! А я-то думала, что благодарность нынче не в чести. Приятно, что ошиблась. Приосанилась, готовясь к получению пылкой признательности, но тут же была опущена на грешную землю.
    – Вы владелица этой усадьбы?
    В права наследства я еще не вступила, потому владелицей себя назвать не могла.
    – Нет. Но могу ей всё передать. А что вы хотите?
    Он с сомнением посмотрел на меня. С некоторым недоверием протянул:
    – Я Роман Пронин.
    Я вздрогнула. Это имя даже мне было знакомо, я его поместье в Рублевке, оформленное одним из знаменитых дизайнеров Франции, внимательнейшим образом изучила по журналу «Идеи художественного дизайна». Да уж, мне только российских олигархов в своей веселой жизни и не хватает! Следующие его слова донеслись до меня, как угрожающий удар грома:
    – Хочу купить этот дом вместе с участком.
    Вот и ответ на чаяния моей маменьки. Но мои ли?
    Вспомнив о законах гостеприимства, неохотно пригласила его внутрь. В большой комнате стояла старая, так нелюбимая мамулей мебель. Но мне она нравилась – основательная и надежная. Хотя изящества в ней не было ни на грош. Подозреваю, что ее своими руками смастерил кто-то из прадедов.
    В центре комнаты стояло большое зеркало, и, увидев свое отражение, я тоже вздрогнула. Если бы я не была твердо уверена, что это я, не признала бы.
    На бледном лице пронзительно горели синие глаза. Никогда прежде не замечала, что мои голубые, довольно невыразительные глаза могут быть такими яркими. При этом губы как-то потерялись, вытянувшись в узкую бесцветную полоску.
    И все это обрамлялось черной унылой тканью, придававшей коже нездоровый сероватый оттенок. Мне чисто по-женски захотелось скинуть с головы так уродовавшее меня одеяние, и я с трудом удержалась, не желая прихорашиваться. Путь будет так, как есть. Для чего мне становиться краше? Что этот тип меня не узнал, несомненно к лучшему.
    Повинуясь взмаху моей руки, Пронин сел за стол и неловко откашлялся. Он явно не рассчитывал на такую необычную компанию.
    – Эээ… Вы, то есть хозяйка, не пожалеет, что продали дом. Я заплачу достойную цену.
    Мне стало невесело. Хотя мамуля будет рада, конечно. Да и брат тоже.
    – А что вы собираетесь делать с домом?
    Он небрежно пожал плечами.
    – Как что? Снесу, естественно. Поставлю нормальный коттедж. Спуск к реке приличный сделаю.
    А вот это он зря. Мне и так не хотелось продавать дом, а теперь я и вовсе в этом уверилась. Вздохнув, медленно пообещала:
    – Я передам ваши слова. Но не думаю, чтобы хозяйка продала усадьбу.
    Он продолжал меня рассматривать с мистическим интересом, будто невесть откуда взявшийся призрак. С некоторой долей ужаса, а может быть, почтения, не знаю.
    Считая, что разговор окончен, я встала. Но гость остался сидеть. Как-то странно покашливая, сконфуженно спросил:
    – Вы не знаете, где здесь живет хорошенькая такая девушка? Голубоглазая, стройная, лет восемнадцати? Очень милая.
    Таких в округе я не видела.
    – Я здесь не живу и никого вокруг не знаю.
    Он с сожалением скривил губы.
    – Что-то никто ее не знает. Но не с неба же она упала?
    Встал и, потеряв ко мне всякий интерес, прошел к воротам. Не глядя на меня, сел в ожидавшую его машину и уехал.
    Мне стало досадно. Вот и спасай таких. Ни спасибо тебе, ни до свидания!
    С трудом стянув с себя ветхую рясу, аккуратно уложила ее обратно в сундук, и тут меня осенило. А не меня ли разыскивал этот тип? Пусть мне далеко не восемнадцать и хорошенькой меня вряд ли кто назовет, но нужно сделать скидку на его тогдашнее состояние.
    Странно, что он еще цвет глаз разглядел. Эта идея, поначалу показавшаяся мне абсурдной, постепенно начала приобретать вполне реальные очертания. Честно говоря, эта утопическая блажь согревала мое уязвленное самолюбие, доказывая, что не так уж я и плоха, как вообразил себе Георгий.
    В субботу лил дождь, делая спуск к Волге опасным, но я всё равно решила искупаться. Придерживаясь за кусты, благополучно спустилась и поплыла, наслаждаясь мягким сопротивлением воды. Капли дождя мешали видеть, заливая глаза, и я закрыла их, плывя вслепую. Внезапно рядом раздался плеск весел и уже знакомый звучный голос произнес:
    – Извините, это не вы вытащили здесь неделю назад человека?
    Что за странный способ разговора?! Даже если бы я и захотела, то ответить не смогла. Дождь всё усиливался, не давая ни смотреть, ни говорить. Скрип уключин раздался совсем близко и я, глубоко нырнув, вынырнула уже возле берега. Быстро выйдя на берег, осмотрелась. С земли окружающее было видно несколько лучше, и я увидела невдалеке от берега белоснежную яхту «Маргарита».
    Ялик с красной полосой поперек уже причаливал вслед за мной к берегу, и я, почему-то испугавшись, кинулась к своей тропинке.
    Пронин просительно закричал мне вслед:
    – Подождите, не бойтесь меня, я вам ничего плохого не сделаю!
    Но я, будто подстегиваемая кнутом, мигом взобралась по скользкому склону в свой сад и рванула к дому. Краем глаза видела, что он пытается подняться по моим следам, но у него ничего не получается, слишком уж скользко. Конечно, он же не взбирался по этой тропке тысячу раз, из них сотни – в полной темноте.
    Заперевшись в доме, я перевела дух и подосадовала на саму себя. Почему я так странно себя веду? Будто мне не тридцать пять, а действительно всего лишь восемнадцать.
    Вечером, как обычно, позвонила мальчишкам. У них всё было хорошо, а я с трудом задавала им привычные вопросы. Очень хотелось спросить их об отце, но я превозмогла это глупое желание. Они бы сразу догадались, что между нами что-то произошло, а мне не хотелось их волновать. Зачем? Что они могут сделать в этой ситуации?
    К тому же я была уверена, что и Георгий думает точно так же, и ничего о крахе нашей семейной жизни детям не скажет. Во всяком случае, до тех пор, когда скрывать наш разрыв станет вовсе уж невозможным.
    Следующий день был умытым и солнечным. Я собирала малину, вяло размышляя о необходимости съездить в Нижний за новыми заказами, как вдруг с тропки над Волгой появился мой утопленник. То есть спасенный, конечно, но это неважно.
    Мне захотелось присесть, чтобы он меня не заметил, но было уже поздно. Увидев меня, он направился ко мне размашистыми твердыми шагами, будто решил взять в плен. У меня возникла спасительная надежда, что ко мне в середину малинника он всё же не полезет.
    Он и в самом деле остановился подле отделяющей малинник от остального сада проволоки и пристально на меня посмотрел. На мне были старая рубашка Георгия, его же, слишком большие для меня джинсы, и размахрившаяся по краям широкая соломенная шляпа. На носу большие очки от солнца. И походила я больше на старое огородное пугало, чем на нормальную женщину. Так что узнать меня было сложновато.
    Неестественно тонким от волнения голосом я возмущенно спросила:
    – Как вы сюда попали? Это мой сад, черт возьми!
    Пронин сердито фыркнул.
    – Я ваши яблоки воровать не собираюсь!
    Меня его пренебрежение привело прямо-таки в священное негодование, и я вызывающе брякнула:
    – А чем докажите? Вы же зачем-то забрались сюда? Может, вы постоянно это делаете?
    Он посмотрел на меня, как на сбежавшую из психушки пациентку.
    – Ничем я ваш бред опровергать не собираюсь. Я таких садиков, как этот, десятки тысяч купить могу.
    Это хвастовство свежеиспеченного нувориша разозлило меня так, что у меня руки зачесались надеть ему на голову корзинку с собранной мной малиной. И видит Бог, я бы это сделала, стой я с ним рядом. Но на его удачу нас разделял добрый десяток метров колючих растений, и мне пришлось ограничиться скептическим «хм».
    После такого начала разговаривать ему со мной вовсе не хотелось, но он выдавил из себя:
    – Девушка здесь живет, симпатичная такая блондинка?
    Уже не сомневаясь, что ищет он меня, я хмуро опровергла:
    – Здесь живу только я. Но я далеко не девушка.
    Он саркастично подтвердил:
    – Вижу.
    Это мне не понравилось. В конце концов, мог бы быть и повежливее. Мило посоветовала:
    – Шли бы вы себе обратно. Раз нужных вам девиц здесь нет, то и делать вам тут нечего.
    Посмотрев на виднеющуюся вдалеке реку, Пронин с сомнением заметил:
    – А я не скачусь вниз, ломая конечности?
    Я ничем обнадежить его не смогла:
    – Может, и скатитесь. Но сегодня сухо, не то, что вчера. Так что идите себе, идите! Не мешайте мне делом заниматься.
    Поняв из моего пренебрежительного тона, что я считаю его жалким бездельником, Пронин посмотрел на меня с явным неудовольствием, зло пробормотал:
    – Вот ведь язва! – и отправился обратно по тропинке.
    Я прислушалась. Воплей и шума слышно не было, значит, спустился он нормально. Что ж, этого и следовало ожидать. И я неожиданно для себя вздохнула. Симпатичный экземпляр, жаль, что слишком молод. К тому же на яхте явно мелькала какая-то девица. Голос-то я уж точно слышала.
    Да и в любом случае мы с ним не пара, так что встречаться мне с ним не резон. Ни к чему разочаровывать ни его, ни себя. Надо как-то замаскироваться до его отъезда. Не будет же он караулить тут вечно. Весьма разумно решив больше на берег не ходить и на стук никому не открывать, надвинула шляпу пониже на нос, чтобы не обгорел, и продолжила обирать ягоды с колючих веток.
    Вечером снова пришлось идти в магазин, хотя есть мне совершенно не хотелось. Но и голодать при столь интенсивной физической нагрузке я себе позволить не могла.
    На этот раз я отправилась на центральную площадь Пореченска, в довольно большой по местным меркам магазин, гордо именуемый супермаркетом. Как обычно, в нем было пустовато. Редкие пенсионерки в нарядных платьях бродили между рядами, выискивая что подешевле.
    Я же по городской привычке пришла в столь высокочтимое место в плебейских джинсах и футболке, чем заслужила осуждающие взгляды и порицающее перешептывание за спиной. Конечно, разве можно в моем почтенном возрасте ходить в столь неподобающей одежде да еще в приличный магазин?
    Чуть посмеиваясь, я положила в корзинку хлеб, сыр, молоко и задумалась, стоит ли покупать двухсотграммовую пачку сливочного масла, ведь мне его всё равно быстро не съесть, а хранить негде, когда за спиной раздался глубокий голос Романа, что-то спрашивающего у продавщицы.
    Вздрогнув, будто он застал меня за кражей творожного сырка, я стремительно вытащила из кармана темные очки и напялила их на нос, враз притушив и без того неяркое освещение магазина.
    Заметив меня, он подошел поближе и принялся пристально разглядывать, заставив нервничать. Вот ведь черт его попутал припереться сюда в одно со мной время! Или, наоборот, меня? Стараясь держаться непринужденно, я встала перед мясным отделом, хотя там мне ничего не было нужно. Пронин, как пришитый, потянулся за мной, заставив меня слабонервно напрячься.
    Мы стояли рядом и оба делали вид, что изучаем лежащую перед нами не слишком аппетитную колбасу. Пользуясь тем, что сквозь темное стекло моих очков Роман не мог проследить направление моего взгляда, я принялась разглядывать его отражение в огромном, во всю стену, чуть запыленном зеркале напротив.
    Тогда, в реке, почти без одежды он тоже был ничего, но уж слишком походил на выкинутую на берег рыбу. А вот теперь, поигрывая развитой мускулатурой и широко расставив ноги, он привлекал меня куда больше.
    В коротких джинсовых шортах, подчеркивающих четкую линию сухих ягодиц и длинные загорелые ноги, в черной борцовской майке, обнажившей трицепсы и бицепсы, он был практически неотразим.
    Забыв, для чего я тут, я не могла оторвать взгляд от его отражения, внезапно почувствовав чисто сексуальное возбуждение. Пытаясь привести себя в чувство, насмешливо заметила, что веду я себя как истинная самка, почуявшая рядом с собой мощного самца.
    Но насмешка не помогла. И я с вновь прорезавшейся горечью признала: будь я помоложе…
    Внезапно он наклонился и с некоторым раздражением предупредил:
    – Вы напрасно меня так прилежно разглядываете. Ничего вам не отломится, и не мечтайте. Меня подобные простушки никогда не привлекали.
    Стремительно покраснев, я чопорно поджала губы и пошла прочь, всем своим видом выражая неудовольствие от его подзаборного воспитания. Он что-то негромко посвистел мне вслед, заставив ускорить шаг.
    Заплатив за выбранные продукты, я направилась к выходу. Но уйти не успела, меня перехватила тетя Света, закадычная мамина подружка. Принялась расспрашивать меня о мамуле, отчего я была готова завыть. Тетя Света и без того славилась излишней словоохотливостью, а сейчас, найдя достойный повод для любопытства, атаковала меня по полной программе.
    Посредине разговора она, недовольно оглядев меня с ног до головы, громогласно потребовала:
    – Сними очки, Рита! Тут и так темно, что ты видишь? Да и мне неприятно разговаривать со своим отражением. Что ты такая невоспитанная, право слово!
    Вспомнив мамулю, которая обожала поучать меня к месту и не к месту, мне здорово захотелось уйти, но почтение к немолодым годам собеседницы пересилило. Стянув очки, я вертела их в руках, чтобы при малейшей надобности водрузить обратно.
    С приглушенным лязгом хлопнула входная дверь, и я, решив, что Роман вышел из магазина, расслабилась и принялась безмятежно вслушиваться в ядовитые речи тети Светы, иногда даже посмеиваясь над ее довольно остроумными, хотя и весьма едкими замечаниями о наших общих знакомых.
    Внезапно мне стало до ужаса не по себе. Подняв взгляд, я увидела стоявшего напротив и глядящего на меня потрясенными глазами недоутопленника. Неужели узнал?
    Не дожидаясь конца нескончаемого повествования тети Светы, я, небрежно извинившись, выскочила на улицу и попыталась скрыться. Но не тут-то было. Пронин в два прыжка догнал меня и ухватил за руку.
    – Так это были вы! – выдохнул так, будто по меньшей мере пробежал марафонскую дистанцию.
    Я с откровенным ехидством попросила уточнить, что конкретно он имел в виду. С некоторым разочарованием он заглянул мне в глаза.
    – Это вы меня спасли!
    Его слова прозвучали с таким унынием, что я искренне рассмеялась.
    – Похоже, я это сделала напрасно. Вы предпочли бы рыб кормить?
    Встряхнувшись, Роман укоризненно посмотрел на меня.
    – Да нет, вы не правы. Но почему вы запомнились мне юной девушкой?
    На это у меня ответа не было. Откуда я знаю, что ему могло привидеться между жизнью и смертью? Видимо, он подумал то же самое, потому что подтянулся и с вежливым поклоном несколько чопорно выговорил:
    – Я искренне вам благодарен. Не думайте, пожалуйста, что я не хотел поблагодарить вас сразу, но мне пришлось неделю проваляться на больничной койке, на обследовании. К счастью, мой безрассудный прыжок не оставил никаких неприятных для меня последствий. Благодаря вам. Как мне вас отблагодарить?
    Он смотрел на меня в ожидании ответа, а я задумалась. Чего бы мне у него попросить? Мне вдруг очень захотелось выкупить у матери с братом бабушкин дом, и я даже прикинула, во что это может вылиться. Сумма получалась немаленькая, но не для него. Мысленно пожав плечами, изумилась собственной меркантильности. Никогда я такой не была, нечего и начинать.
    Посмотрев на собеседника, заметила, что он насторожился, видимо, ожидая какого-то несусветного требования. Мне припомнились русские народные сказки, в которых герои за спасение царевны получали ее в жены и полцарства в придачу. Неужели он ждет чего-то подобного?
    Мне стало смешно. Захотелось потребовать его руку и сердце на всю оставшуюся жизнь. Естественно, со всем состоянием.
    Молчание затянулось, и он негромко кашлянул, напоминая мне, что ждет ответа.
    Легкомысленно махнув рукой, я небрежно изрекла:
    – Мне ничего от вас не надо. Не мешайте только жить спокойно. Договорились?
    Я ожидала, что он радостно согласится, но Пронин, чуть прищурившись и склонив голову набок, внезапно заартачился:
    – Что вы имеете в виду?
    Пришлось расшифровать то, что мне казалось понятным и без слов:
    – Не ходите за мной, не ищите встреч и вообще не показывайтесь на глаза. Теперь понятно?
    Заломив темную бровь, он коварно спросил:
    – А если буду, что тогда?
    Об этом я еще не думала, поэтому неловко запнулась. Он немедленно воспользовался моей оплошностью.
    – Давайте уточним, чего бы вы от меня не хотели конкретно. А для того, чтобы во время этой важной процедуры не привлекать к себе ненужного внимания, пройдемте со мной немного подальше. К примеру, ко мне на яхту. Там всё и обговорим.
    Вот ведь нашел наивную дурочку. Никуда я с ним не пойду! Сказала ему об этом, с искренним возмущением глядя в его нахальные глазенки, и он изумленно развел руками, глядя на меня, как на диковинную заморскую зверушку. Видимо, в своей жизни ему таких странных особ встречать еще не доводилось. Попробовал обольстить меня перечнем удовольствий, ожидаемых там:
    – У меня хороший повар, а на ужин сегодня ожидаются омары, королевские креветки и устрицы.
    Признаюсь, я очень люблю омаров, к тому же хорошо приготовленных. Мне их пробовать в своей жизни доводилось не так уж часто. Но я, к своему собственному удовлетворению, твердо заявила:
    – Ни на какую яхту я не пойду! Мне моя репутация важнее!
    Тут он окончательно смутился и по-плебейски почесал затылок. Внезапно догадавшись, в чем дело, спросил, как выплюнул:
    – Вы что, замужем?
    Поскольку штампа о разводе в моем паспорте еще не было, я с чистой совестью подтвердила:
    – Да!
    Это его не то чтобы смутило, но заставило несколько призадуматься. Но, довольно быстро что-то сообразив, он с удовлетворением не спросил, а констатировал:
    – Но ведь вашего мужа здесь нет.
    Это было правдой, но я, как и положено верной жене, потребовала уточнения, оскорбившись до глубины души:
    – И что же это меняет?
    Осмотрев меня с непонятным мне волнением, Пронин заговорщицки проговорил:
    – Всё! О чем муж не узнает, о том и переживать не будет, разве не так?
    Это высказывание низводило меня до уровня ищущих приключений любвеобильных шлюшек, и я сердито рявкнула, даже не пытаясь скрыть своего отвращения:
    – Не приписывайте мне своих гаденьких мыслей, господин хороший! И давайте, как говорится, разойдемся красиво!
    Как-то странно покряхтывая, Пронин что-то прикинул в уме, и внезапно пошел на попятную.
    – Что ж, очень жаль, что вы так решительно настроены против невинного ужина, тем более что у нас было бы вполне достаточно разного рода дуэний. Но вольному, как говорится, воля…
    Он молча посторонился, пропуская меня. Я пошла дальше, проговаривая в уме конец пословицы – «а спасенному – рай», и прикидывая, можно или нет подвести ее под мой случай, и кто из нас вольный, а кто спасенный? И от чего?
    Дома, налив в керамическую кружку молока, накрошила сушек и принялась за скудный обед. Было вкусно, особенно после целого дня, проведенного в саду за обрезкой сухих сучьев. Посматривая в чисто вымытое окно, за которым плескалась Волга, я старалась не думать о своем категорическом отказе, считая его совершенно правильным. Но всё равно где-то в глубине души сидела неистребимая печаль по безвозвратно ушедшей молодости.
    По сути, я ее и не видела – раннее замужество, дети, муж, не дали мне понять, каково это, быть молодой привлекательной девушкой. За мной никто и не ухаживал никогда. А это наверняка так приятно, когда тебе дарят цветы, гуляют с тобой по набережной, целуют украдкой. Раньше это меня совершенно не волновало, но теперь, когда вся моя жизнь оказалась жалким фарсом, было жаль упущенных возможностей.
    Горечь так заливала душу, что я с несвойственным мне ранее цинизмом подумала: будь Роман понастойчивее, глядишь, у нас что-нибудь да вышло. Но тут же одернула себя: а что бы вышло? Что у меня с ним вообще могло бы выйти? Не гожусь я для одноразового секса. Никогда этим не занималась, и впредь не стану.
    К тому же, уяснив, что я вовсе не юная особа, Пронин тут же ко мне охладел. Зачем ему немолодые дамочки? Да еще не желающие потрафлять его раздутому самомнению.
    Я цеплялась за эти банальности, не желая даже мысленно возвращаться к своему неудачному замужеству. Всё не так больно.
    Чтобы развеяться, решила затеять ремонт. Ничто так не разгоняет тяжелую хандру, как интенсивные физические упражнения. Да еще не бесполезные, а приносящие наглядный прок.
    До вечера прокопошилась в доме, смывая старую побелку в комнатах на втором этаже, и, когда раздался громкий стук в двери, напрочь забыла свое благоразумное намеренье не пускать в дом кого попало, и выскочила во двор как есть – распаренная, в старом трикотажном спортивном костюме, купленном мне бабулей лет двадцать назад.
    Бабушка не имела привычки выбрасывать вполне носильные еще вещи. И была, как выяснилось, права. Костюм был мне чуток маловат, но для штукатурно-малярных работ вполне годился.
    Бесшабашно распахнув дверь, тут же опомнилась, но было поздно. Пронин быстро поставил в притвор ногу, предотвратив мою попытку захлопнуть дверь перед его носом. Посмотрев на мое красное, в белых потеках лицо, вежливо осведомился:
    – Вы сильно заняты?
    Я вскипела. Это что, издевательство? Но на этот вполне логичный вопрос он чопорно ответил:
    – И не думал! Просто вы слишком устали, чтобы адекватно воспринимать действительность. Я просто приглашаю вас прогуляться со мной до вашей беседки, пока омары не простыли.
    Чуть склонив голову, я молча исподлобья смотрела на него, ожидая разъяснений. Мне начинал нравиться этот упорный парень. И я даже склонялась к мысли немного с ним поболтать. Хуже от этого мне уж точно не будет.
    – Ну, я вам объяснять ничего не буду. Скажу одно – если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе.
    От пришедшей на ум догадки я застонала. Он наверняка устроил свой роскошный пир в моей беседке! Не дожидаясь возражений, он невежливо затолкал меня обратно в дом, вошел следом и с коварной улыбкой предложил:
    – Вы переоденетесь сами или мне вам помочь?
    Я в полном недоумении уставилась на него. Неужели он думает, что я позволю ему нечто подобное? Но его взгляд был так решителен, даже суров, что до меня дошло: он и не собирается получать мое разрешение!
    Поскольку звать на помощь бесполезно, спасать меня явно никто не поспешит, хотя бы потому, что не услышит моих воплей о помощи, мне поневоле пришлось предложить ему с желчной вежливостью:
    – Садитесь, пожалуйста, не стесняйтесь! Я буду через полчасика!
    Поскольку что-что, а такое понятие, как стеснительность, к нему применить было никак нельзя, Роман понял, что это скрытый выпад в сторону его бесцеремонных манер. Не подав вида, сел за стол и развернул небрежно брошенную мной на стул толстую газету, из которой я осилила только последнюю страницу, да и то с трудом, поскольку терпеть не могу чернуху-порнуху.
    Я неторопливо, с чувством собственного достоинства отправилась наверх принимать душ, дабы смыть с тела пот и побелку, думая при этом – воистину неисповедимы пути Господни! Когда я в полуобморочном состоянии запихивала в сумку вечерние платья, никак не могла предположить, что они мне пригодятся в этой глуши.
    Неспешно приняв душ, принялась переодеваться. Эту чудненькую процедуру, с которой я обычно справлялась за пару минут, я умудрилась растянуть на полчаса. И тянула бы еще дольше, если бы ко мне в комнату не заглянул Роман.
    Он не сердился, нет, он просто предельно вежливо осведомился:
    – Милая Маргарита!
    Интересно, откуда он узнал, как меня зовут? Услышал мой разговор с тетей Светой или выяснял специально? И что еще обо мне он знает?
    – Вы не могли бы мне сообщить, когда примерно будете готовы? Просто мне сейчас позвонил мой повар и спросил, ставить ли ему в печь бифштекс по-веллингтонски, или еще погодить? Его, как вы знаете, есть нужно исключительно свежеприготовленным.
    Я подняла руки в знак сдачи в плен победителю и, накинув на голые плечи бабушкину кружевную шаль, отправилась с ним на берег. С нескрываемым удовольствием взяв меня под руку, Роман удивленно прокомментировал:
    – Вы просто ослепительны в этом платье!
    Подразумевалось: «я и не думал, что в этой дыре можно так одеваться». Как истинная женщина, я не смогла отказать себе в удовольствии еще раз окинуть незаметным взглядом свое платье для коктейлей. Оно было сшито мной по моему же эскизу. С глубоким декольте, длиной до колен, оно выгодно подчеркивало мою фигуру и довольно стройные ножки. И цвет его, темно-серый с яркими синими искрами придавал моим глазам выразительность и глубину.
    Волосы, поднятые наверх, открывали достаточно еще крепкую шею, немного прикрытую черненым серебряным колье с изысканной финифтью. В общем, мои старания не пропали даром, мне доставило кокетливое удовольствие ловить на себе чисто мужские взгляды спутника.
    Дойдя до беседки, я тихо ахнула. Да уж, умеют красиво жить наши олигархи!
    Посредине круглой беседки стоял антикварный стол, накрытый накрахмаленной кружевной скатертью. Она подозрительно походила на мою шаль, что само по себе было смешно: я вполне могла сойти за деталь интерьера. Это меня несколько насмешило, смягчив недовольство его самоуправством.
    На скатерти стояло с полдюжины бутылок строгой формы, намекающей на исключительное благородство содержимого. Вокруг бутылок выстроились хрустальные бокалы – от огромных до маленьких. Столовые приборы были из серебра, начищенного до сияния полной луны.
    Но главное, на большом серебряном подносе посредине стола красовались искусно приготовленные морепродукты. Омар, королевские креветки, мидии и устрицы были расположены ровными кругами строго по ранжиру. Вокруг лежали приборы для их употребления и Роман, уверенный, что такое великолепие я вижу впервые в жизни, поспешил предложить:
    – Я вам помогу!
    Отказавшись от его услуг, я довольно уверенно принялась открывать устрицы, чем несколько его успокоила. Но он всё равно продолжал изрядно нервничать, что вовсе не соответствовало его характеру. Это меня заинтриговало, и я принялась закидывать пробные мячи, надеясь исподволь разузнать, в чем тут дело:
    – Вы боитесь за свой антиквариат? – и указала глазами на стол красного дерева, столь небрежно втащенный по нашему крутому берегу на такую верхотуру.
    Он презрительно передернул плечами.
    – Да бог с ним, с этим антиквариатом! Если хотите, можете оставить его себе.
    Расценив это как взятку, я тут же отказалась:
    – Мне он не нужен. – И ехидно добавила: – Не впишется в мой интерьер.
    Роман снисходительно фыркнул:
    – А чему там вписываться? У вас в доме такое же старье стоит.
    Мило улыбнувшись, я решила не лезть в бутылку, расценив это высказывание как изысканный комплимент своей мебели. Она же тоже своего рода антиквариат – ей же гораздо больше необходимых для этого статуса лет.
    Дружными усилиями мы справились с полным блюдом морских деликатесов, причем, что греха таить, главным в этом деле была я. Возвращение аппетита меня несколько удивило, но я решила, что это просто дают себя знать интенсивные физические упражнения.
    Убедившись, что на подносе практически ничего не осталось, Роман позвонил по сотовому телефону и приказал нести горячее. Открыв новую бутылку, на сей раз с сухим немецким рислингом, снова налил вина мне и себе.
    Меньше чем через десять минут показалось двое парней в форме моряков торгового флота, несколько покрасневших или из-за быстрого крутого подъема, или от невозможно вкусных запахов, льющихся из-под крышки серебряного, закрытого узорной крышкой блюда, которое нес первый. У второго в руках была кастрюлька с чем-то еще булькающим.
    Чуть поклонившись, они поставили на наш столик принесенные блюда и, исподтишка бросая на меня крайне заинтересованные взгляды, откланялись.
    Спускаясь, они умудрялись смотреть не под ноги, а на меня, и я возмущенно спросила у их хозяина:
    – И за кого они меня приняли?
    Роман вздрогнул, будто я щелкнула хлыстом у него над ухом. Похоже, он никогда не задумывался, какие чувства у обслуги вызывают те или иные его поступки. Немного растерянно предположил:
    – Ну, за мою знакомую, я думаю.
    Это меня умилило, и я невольно засмеялась. Какая скромность!
    – А кто тогда живет с вами на яхте? Тоже знакомая?
    Поняв, что я видела его подружку, он сердито поежился. Ему явно не хотелось, чтобы я знала такие пикантные подробности его личной жизни. Боится, что я продам их какой-нибудь газетке типа той, что он нашел на моей кухне?
    – Она уже уехала.
    Это прозвучало так фальшиво, что я решила – конспиратора из него точно не выйдет. Но сообщать свои выводы ему не стала. Пусть думает, что я вполне поверила. К тому же, с кем он живет, совершенно не мое дело.
    Решила по мере возможности вести себя прилично. Пронин в благодарность за свое спасение кормит меня потрясающим ужином, а я ему допросики неприятные устраиваю. Нехорошо.
    Бифштекс по-веллингтонски был потрясающим. Это банальное название принадлежало нежнейшему, благоухающему, восхитительно таявшему во рту произведению искусства. Я призналась, что ничего подобного в своей жизни не пробовала, и на физиономии моего кавалера появилось самодовольное выражение, будто этот шедевр был делом рук исключительно его, Романа Пронина.
    Гарниром к бифштексу служила слегка затушенная в умопомрачительном соусе разнообразная зелень. По-моему, там был шпинат, спаржа, кусочки зеленой фасоли, разные виды капусты и что-то еще. В общем, я даже пожалела, что добавки не было – ухаживающий за мной Роман, не жадничая, и без того положил на мою тарелку большую часть, оставив себе совсем немного.
    Покончив с горячим, он налил в чистые бокалы вина из следующей бутылки и быстро, как сок, выпил, уж слишком задумчивым взглядом уставясь на мое серебряное колье. До меня не сразу дошло, что любуется он вовсе не колье, а моей грудью. От вина мне стало жарковато, и я не заметила, как скромно прикрывавшая мои прелести шаль скатилась с моих плеч.
    Подняв ее, я целомудренно прикрылась, вызвав этим болезненную гримасу на лице визави. Покрутив в руках вилку, он не слишком любезно осведомился:
    – Вы любите своего мужа?
    Я не сразу осознала смену темы разговора и ответила с легкой заминкой:
    – Что?.. Ну, конечно! – в свете наших с Георгием отношений я проявила к нему, конечно, гораздо больший пиетет, чем он заслуживал.
    Уловивший заминку Роман подумал то, что ему хотелось, и заметно воспрянул духом. Хотя с чего бы это? Самого на яхте ждет такая сексапильная красотка, а он за мной ухлестывает. Но, старясь быть объективной, признала: скорее всего, это просто результат перенесенного им стресса, ведь не каждый же день ему доводится тонуть.
    Вспомнив о том же, он внезапно признался:
    – Знаете, когда всё мое тело свела судорога от ледяной воды, последнее, о чем я подумал – что это конец. Никто не видел, как я нырнул, поэтому спасать меня никто не будет. К тому же я угодил в натуральный морозильник, где ни один нормальный человек не сможет выдержать больше пары минут. Как вам удалось меня вытащить? Вам не было страшно?
    Выглядеть героиней мне не хотелось, поэтому я решительно отказалась от навязываемого мне пьедестала:
    – Просто повезло. Я увидела вас сразу. Если бы не это, мне бы вас вытащить не удалось, второй раз нырнуть я элементарно бы не смогла. И очень хорошо, что у вас достаточно длинные волосы – если бы был короткий ежик, всё стало бы гораздо труднее.
    Он поднял бокал и с благодарностью мне улыбнулся.
    – Давайте выпьем за вас. За то, чтобы вы всегда были рядом со мной, но не спасая от гибели, а… – тут он посмотрел на меня сквозь хрусталь бокала томно-медлительным взором, как герой-любовник из старых фильмов, и выпил вино одним махом.
    Мне не понравилось это фривольное полупризнание, но возразить я не успела – снова послышались торопливые шаги, и к нам поднялись наши эрзац-официанты. На сей раз они притащили десерт – массу малюсеньких пирожных, фрукты, мороженое и, что меня и умилило, и посмешило, – изрядно побитый металлический термос.
    Извиняясь, Роман неловко выговорил:
    – Понимаю, вам смешно, но нести чашки с кофе от яхты нереально. Во-первых, кофе остынет, а, во-вторых, на таком крутом подъеме его просто расплещут. – И налил мне в малюсенькие чашечки крепкого черного кофе.
    Говорить, что кофе на ночь я не пью, потому что боюсь не уснуть, не стала. Авось после интенсивной работенки и обильного ужина одна такая чашечка особого вреда моему сну не нанесет. И я принялась за десерт, съев его практически одна, потому что Пронин молча сидел за единственной чашкой кофе, рассматривая меня в упор. Но меня его пристальные взгляды совершенно не смущали, и это меня изрядно озадачивало: обычно я не выношу, когда на меня пялятся.
    Ужин подходил к концу. С Волги дул легкий ветерок, относя комаров, что было очень приятно – терпеть не могу их назойливый звон. Кусали бы себе молча, что ли, без этих мерзких зудящих песен.
    Немного захмелевший Роман поглядывал на меня с нескрываемым вожделением. Не желая недомолвок и напрасных ожиданий, я предупредила его сразу:
    – Не смотрите на меня, как на продолжение десерта. Я на него вовсе не похожа.
    Он вяло согласился:
    – Конечно. А жаль. – И, желая увести меня от опасной темы, спросил:
    – У вас есть дети?
    На что я с несколько завышенной гордостью поведала:
    – Да. Два сына-близнеца. Они уже студенты МГУ, отличники.
    Он восхищенно поцокал языком.
    – Здорово. А вот у меня никого нет. Во всяком случае, пока.
    Пришла моя очередь поинтересоваться его жизнью, что я и сделала исключительно благодаря хорошему воспитанию, а не искреннему любопытству, как напрасно подумал мой собеседник:
    – А вы женаты?
    Он сумрачно покачал головой.
    – Да нет, как-то не встретил еще ту, на которой захотелось бы жениться.
    Ну, это уже, как говорится, не мои проблемы. Я хотела закончить разговор, но какой-то чертик всё же заставил меня задать ему еще один вопрос:
    – А сколько же вам лет?
    Сверкнув великолепными зубами, он сообщил:
    – Я гораздо старше, чем вы думаете. Просто выгляжу молодо благодаря строгому образу жизни.
    Мне очень захотелось уточнить, что он имеет в виду под этим загадочным термином «строгий образ жизни», поскольку я-то под ним предполагала, похоже, нечто вовсе противоположное, но следующие его слова заставили меня всё забыть:
    – А так мне почти тридцать пять.
    Вот это да! Да мы с ним ровесники! Это меня и удивило, и озадачило, хотя и не должно было бы. Ведь даже в нашей стране олигархами за пару лет не становятся.
    Желая подвести черту под нашей встречей, я призналась:
    – Знаете, Роман, я ужасно устала и спать хочу.
    Он уныло констатировал, соображая, что можно предпринять для исполнения своего желания:
    – И, конечно, без меня…
    Я любезно согласилась с его выводом:
    – Без вас, естественно. Я же сказала: хочу спать, а не трахаться.
    Моя манера называть вещи своими именами привела его в некоторую прострацию. Он нелепо похлопал глазами, не зная, как на это отреагировать. Решительно поднявшись, я быстро пошла к дому.
    По шуршанию, раздавшемуся следом, поняла, что он бредет за мной. Остановившись у двери, я повернулась к нему. Он смотрел на меня мечтательным взглядом, как ребенок на вкусную конфетку, несправедливо доставшуюся другому.
    Стоя перед открытой дверью, чтобы можно было вовремя ретироваться, я ожидала окончания вечера. Он молчал, и я, вспомнив о хороших манерах, постаралась его поблагодарить как можно сердечнее. Но, едва начала, как он недовольно замахал руками.
    – Да будет вам! – И на одном дыхании добавил: – Я забыл спросить, а кто ваш муж? – это прозвучало у него с такой надеждой на недостойность этого самого мужа, что в другое время я бы изрядно повеселилась.
    Но сейчас отвечать на этот вопрос было очень больно, но я, обнаруживая недурственные актерские способности, ответила с несуществующей гордостью:
    – Профессор, доктор технических наук, генеральный директор одного из Нижегородских НИИ всероссийского значения. Умница, светило науки и всё такое прочее.
    Роман задумчиво протянул:
    – Светило, говорите? – Похоже, это его изрядно огорчило. – И хорошо светит?
    Вопрос прозвучал с таким явным сексуальным подтекстом, что я несколько покраснела. Хорошо, что уже стемнело, и мой девичий румянец был не виден, а то бы я смутилась еще больше. Сердито отрезала:
    – Великолепно!
    На что он недоверчиво протянул:
    – Лояльность сохраняете? Ну-ну!
    После этого мне ничего не оставалось, как рявкнуть ему «прощайте» и захлопнуть двери перед его носом. Надеюсь, мое «прощайте» прозвучало достаточно уверенно, и он понял, что это не намекающее на продолжение аморфное «до свидания», а полноценное «видеть тебя больше не желаю»!
    Даже не принимая душ, я стянула платье, упала в кровать и уснула, обессиленная больше обильной едой, чем тяжелым физическим трудом.

Глава пятая

    Не сказать, чтобы меня это сильно воодушевило, но и не опечалило. Вчерашний ужин с властным красавцем добавил мне самоуважения и я смотрела в будущее уже не так мрачно и безнадежно, как это было совсем еще недавно. Но всё-таки мне сильно хотелось, чтобы этот нувориш отбыл уже в свои палестины и не смущал меня.
    Он мне ни к чему, и предлагаемые им соблазны – тоже. В моем теперешнем упадническом настроении я вполне могу им поддаться и потом буду жутко сожалеть. Я прекрасно помнила бабушкин завет: в этой жизни главное – уважать себя. Но смогу ли я уважать себя, если начну кувыркаться по чужим постелям? Однозначно нет.
    Расправив затекшие члены, внезапно вспомнила, что еще ни разу не одевала купленное для поездки в Палангу бикини. Достав его с полки, натянула, и, чувствуя себя практически раздетой, скептически посмотрела на себя в зеркало.
    Разрыв с Георгием и попытки излечиться от потрясения с помощью интенсивного физического труда наглядно сказались на моей фигуре. Я и в самом деле стала похожа на юную девушку. Не сказать, чтобы от меня остались только кожа да кости, но похудела я сильно, и с накатившей тоской подумала, что Георгий вполне мог бы обхватить мою талию двумя ладонями.
    Спохватившись, строго указала себе, что отныне никакой зависимости от непостоянных мужчин! Закрутила волосы на макушке в тугой узел, и, не утруждаясь поисками купального халата, – кому тут на меня любоваться? – вышла во двор. Боюсь, что подсознательно я всё-таки надеялась, что полюбоваться на меня будет кому, но наверх, в сознание, эти провоцирующие мысли не допускала.
    Солнце жарило вовсю, земля прогрелась, и я босиком, в одном бикини пошла по участку, по дороге примечая, что мне нужно сделать сегодня. Наметила поправить кое-где покосившийся забор, прополоть плантацию земляники и сжечь спиленные мной накануне сухие сучья. И это к тому, что неплохо было бы сегодня же побелить потолок второго этажа.
    Проходя мимо беседки, я окинула ее придирчивым взглядом, и с облегчением убедилась, что она в полном порядке. Прежде чем спуститься, посмотрела на Волгу. Под безоблачным небом вода была почти синей, с желтоватыми проплешинами на мелководье.
    По реке туда-сюда сновали суда разного калибра и оснастки, но яхты «Маргарита» среди них не было, и я постаралась в корне уничтожить необъяснимое разочарование. Вот и закончилось мое маленькое приключение. И это, безусловно, замечательно!
    Старательно внушая себе эту непреложную истину, спустилась вниз. Песок на моем личном пляже так прогрелся, что босым ногам было горячо. Я забрела по колено в воду, отчего-то опасливо медля.
    Как выяснилось, интуиция и в данном случае меня не подвела – с середины реки в мою сторону на предельной скорости устремился уже знакомый мне шустрый ялик с красной полосой, и я замерла, решив сначала выяснить, что ему надо, а потом уже лезть на глубину. На душе отчего-то стало тревожно, и я, отступив, вышла обратно на берег, готовясь при надобности быстро ретироваться.
    Моторка ткнулась носом в берег, выскочив на него почти наполовину, и на песок спрыгнул улыбающийся Роман в легком светлом костюме. Я попятилась, размышляя, не попытаться ли мне удрать, уж слишком заинтересовано он оглядывал мою фигуру в чисто символическом одеянии.
    Я тут же пожалела, что напялила бикини. Хотя в глубине души и догадывалась, что именно такого эффекта и добивалась. Осознав это, поразилась собственным поступкам. Я что, в самом деле добираю то, что мне недодано в юности?
    Воспользовавшись моим замешательством от столь неприличного открытия, усмехающийся с каким-то тайным вызовом Роман подошел ко мне поближе. Вызывающе встал почти вплотную, отрезав мне путь к моей тропинке.
    Я попеняла себе на неосмотрительность. Во мне всё сильнее зрело паническое ощущение мухи, которую наметил в жертву упорный настойчивый паук, сплетающий вокруг нее липкую паутину. Поскольку этих насекомых я не переношу с детства, мне еще сильнее захотелось сбежать, и я даже попыталась слегка оттолкнуть загораживающего мне тропку мужчину, дабы освободить путь к свободе.
    Но он даже не шевельнулся. Более того, ему очень понравились мои руки на своей груди, и он ухмыльнулся еще шире, явно провоцируя меня на продолжение.
    Проявив завидное здравомыслие, я отступила на исходную позицию и скрестила руки на животе, невольно привлекая к нему задумчивый взгляд мужчины.
    Вежливо поздоровавшись, Пронин настойчиво предложил:
    – Не хотите позавтракать со мной?
    Я туповато спросила, не понимая, чего же он от меня хочет:
    – И где же это?
    Тут, будто отвечая на мои слова, от соседнего берега из-за высокого дебаркадера выплыла яхта, поднимающая белоснежные паруса. Зрелище было столь впечатляющим, что я невольно ахнула. Роман самодовольно заметил:
    – Надеюсь, вы не будете требовать от меня алых парусов?
    Переведя на самодовольного мужика всё еще восхищенный взгляд, я с трудом сконцентрировала внимание на его ухмыляющейся физиономии.
    – Нет, конечно. Капитана Грея из вас всё равно не получится.
    Эта невинная на мой взгляд фраза почему-то здорово его задела, и он уже с мрачным недовольством дал ответ на мой предыдущий вопрос:
    – Завтракать мы будем на яхте.
    Это прозвучало излишне, на мой взгляд, категорично. Я еще не согласилась и соглашаться не собиралась. Хотя, что греха таить, мне очень хотелось побывать на настоящей морской яхте. Она полностью отвечала устремлениям романтической части моей натуры. Хотя та и была изрядно подзасушена стандартным бытом, но всё-таки еще не умерла. Одно только словосочетание «парусное вооружение» оживляло во мне детскую веру в чудеса.
    Пронин помахал кому-то на яхте, и, как бес-искуситель, соблазняюще предложил:
    – Я познакомлю вас с Тамарой Якуниной! Интереснейший человек, знаете!
    Это меня невольно заинтриговало. Тамара Якунина была одной из немногих артисток, которые мне были по-настоящему интересны. Но что она делала на его яхте? На молоденькую подружку она явно не тянула, к тому же, насколько я знаю по тем немногим статьям в прессе, где упоминалась ее личная жизнь, она была счастлива с мужем.
    Конечно, при ней ничего неприятного со мной произойти не могло, и я заколебалась. Но мой наряд, вернее, его отсутствие, не позволяло мне согласиться.
    Обведя рукой контур своего тела, я заметила:
    – Вид у меня для завтраков со знаменитостями не подходящий. Так что извините.
    Но такая ерунда настырного ухажера не смутила. Ему так хотелось залучить меня к себе на яхту, что он не колеблясь предложил:
    – Не беспокойтесь, подобрать для вас что-нибудь подходящее не проблема. У меня на яхте есть кое-что из женской одежды.
    Мне это не понравилось, я никогда не одеваю чужие вещи, но он, не слушая отказа, уже тащил меня к моторке. Я попыталась упираться, но он легко поднял меня на руки и под взглядами веселящихся матросов усадил на кормовое сиденье. Одним сильным толчком вытолкнув лодку на глубину, запрыгнул сам, и тотчас заработал мотор, направляя ялик к яхте.
    Я могла бы выпрыгнуть за борт, мне это не впервой, как говорится, но Роман, сидевший рядом, предусмотрительно обнял меня за плечи, крепко прижав к себе, и я поняла, что прыгать в воду мне придется вместе с ним.
    Такая нагрузка показалась мне чрезмерной, и я осталась сидеть, где сидела. Через некоторое время с удивлением сообразила, что мне вполне комфортно в столь тесной с ним близости.
    Почему я не воспринимаю его как чужого человека? Ведь так немного на земле людей, которым я дозволяю вторгаться в свое личное пространство – дети, Шура, до недавнего времени Георгий. Неужели в это число теперь входит и Роман? Это открытие заставило меня по-новому взглянуть на сидевшего рядом со мной мужчину.
    Что-то в нем, конечно, было. Не внешность, нет, хотя она тоже впечатляла. Какая-то незаурядная внутренняя сила, позволяющая ему командовать другими людьми. Мне это не нравилось, но я так же, как другие, ей подчинялась.
    Правда, мне казалось, что у его внутренней силы и амбициозности очень тонкая грань и порой сила переходит в открытое самолюбование, что я жутко не люблю, но почему-то на мое к нему отношение не влияли даже эти неприятные черты.
    Подойдя на полном ходу к яхте, матросы лебедкой подняли ялик наверх. Это доставило мне уйму по-настоящему острых ощущений, поскольку я боялась, что моторка, неловко вихляясь в воздухе, в любой момент перевернется, вытряхнув свое содержимое обратно в воду. Но этого, к счастью, не случилось, и мы благополучно опустились на палубу.
    Выпрыгнув из лодки, Роман с довольной улыбочкой на устах протянул мне руку, и я была вынуждена на нее опереться. Стоявшие вокруг матросы, глядя на нас, насмешливо округлили глаза. Я всегда знала, что полуодетая женщина рядом с одетым мужчиной выглядит положительно непристойно. И убедилась в этом еще раз по сальным взглядам пялящихся на нас парней.
    Роман тоже это заметил и предупреждающе нахмурил брови. Матросы тут же исчезли. Я даже несколько оторопела – еще мгновенье назад они стояли рядом. Как говорится, я и глазом моргнуть не успела, а их уже нет!
    Что ж, нужно признать, что дисциплина на яхте отменная. Но вот чья это заслуга – владельца или капитана, нужно еще уточнить. Хотя Пронин, конечно, личность вполне авторитарная, и в помощниках, похоже, не нуждается.
    Оглядев яхту, должна была признать, что она мне понравилась. Очень. По моим понятиям, она была огромной, в несколько этажей. Я насчитала три. Внизу, в трюме, видимо, были каюты матросов, поскольку выше ватерлинии виднелись круглые иллюминаторы.
    На нижней палубе, где мы высадились, имелся даже небольшой бассейн. На верхней стояли шезлонги и располагалась капитанская рубка с высившимися за ней помещениями для владельца.
    В принципе, я была бы вовсе не против провести здесь пару-тройку недель. Я всегда любила воду и всё, с ней связанное. Путешествия, безбрежное море, ветер, дующий в натянутые паруса, и то особое чувство безграничности пространства, что возникает только в открытом море, когда не видно ни берегов, ни других судов. А таинственная ночь, когда под ногами качающаяся палуба, а над головой только черное бархатное небо с бриллиантами сверкающих звезд, отражающихся в воде…
    У капитанской рубки рядом со статным мужчиной в форме капитана торгового флота стоял неулыбчивый тип лет тридцати с небольшим. У него была короткая стрижка ежиком и квадратный подбородок с неожиданно кокетливой ямочкой посредине. Мне не понравился его цепкий взгляд, которым он жестко прошелся по моему телу. Меня он явно не одобрял.
    Взглянув в его чуть прищуренные глаза, я наткнулась на явное предупреждение. Но вот в чем оно заключалось, так и не поняла. Может быть, он считал, что мне тут вовсе не место? Но я и не хотела здесь появляться, не моя это инициатива. Хотя, если честно, не слишком-то и сопротивлялась.
    Пронин нехотя сообщил мне, не считая нужным познакомить:
    – Это Александр, капитан яхты, рядом с ним начальник моей личной охраны Вадим.
    Мне вмиг всё стало ясно. Вот откуда этот неприязненный взгляд! Голубчик прозевал роковой прыжок своего босса в ледяную воду и злится теперь на меня за то, что я исполнила его обязанности. Кусок хлеба изо рта вырвала, одним словом.
    Роман по-свойски обхватил меня за талию и потянул внутрь, но, прежде чем отправиться с ним в жилую часть, я поставила жесткое условие:
    – Чтобы яхта бросила якорь у моего берега и никуда не двигалась! После завтрака я сразу отправлюсь домой!
    Это очень не понравилось Пронину, но пререкаться со мной он не решился. Отдав соответствующую команду, и, не дожидаясь больше ломающих его планы ультиматумов, быстро повел меня в каюту. Мне показалось, что сейчас для него главное – прикрыть мои прелести, чтобы не спровоцировать бунт на корабле. Хотя, я уверена, его экипаж за свою службу повидал и не такое.
    Просторная, отделанная в веселенький ситчик каюта явно была женской. Или предназначена для женщин, что по сути одно и тоже. В большом шифоньере висело множество разнообразных тряпок. От вечерних платьев до махровых купальных халатов.
    Роман вознамерился было подобрать мне нарядец сам, но я не дала. Сухо спросив, что тут можно взять и получив в ответ несколько удивленное «Всё!», я оттеснила его за пределы каюты, захлопнула дверь и принялась за выбор одежды самостоятельно.
    Вечерние туалеты и платья для коктейлей меня ничуть не прельстили. Заметив в самом углу симпатичные шорты из белой рогожки, я, пошарив по многочисленным ящикам и полкам, подобрала к ним сине-красный топик. Соблазнили они меня наличием этикеток, что говорило об их неиспользованности.
    С обувью получилось сложнее – разномастные босоножки и туфли если и подходили мне по размеру, то не нравились своей непрактичностью – все они были на огромных каблуках, и гарцевать в них по скользкой, к тому же еще и качающейся палубе могли только настоящие экстремалы, к которым я ни в коей мере не относилась.
    В узком угловом шкафу, заваленном купальниками, бикини, парео и прочими пляжными аксессуарами, на нижней полке была накидана уйма разного вида шлепок. Выбрав среди них синенькие, довольно аккуратные, я покрутилась перед зеркалом. Вид у меня оказался довольно забавным, но живописным, и я смирилась с предстоящим мне испытанием.
    Макияжа на мне не было и в помине, но рыскать по каюте в поисках косметики я не стала. И так сойдет. Хотя, конечно, при макияже я была бы краше.
    Выглянув в коридор, обнаружила, что Роман, как пришитый, торчит возле моих дверей. Завидев меня, удивленно вздернул брови, но ничего не сказал. Конечно, он ожидал, что для завтрака со знаменитостью я подберу что-нибудь поэлегантнее. Взял меня под руку и мы неспешно, чуть покачиваясь в такт небольшим волнам, пошли на корму, где в кают-компании был накрыт завтрак для Пронина и его гостей.
    Зайдя в изысканно обставленную каюту, я увидела Тамару Якунину и чуть не присвистнула от удовольствия. Но вовсе не потому, что вживую лицезрела звезду театра и кино, а потому что эта самая звезда была одета практически так же, как и я! Этому совпадению был удивлен и Роман, и посмотрел на меня уже не так снисходительно, как минутой раньше.
    Нас познакомили, причем Пронин представил меня крайне неопределенно «моя спасительница». Видимо, Якунина была не в курсе наших несколько странных взаимоотношений, потому что посмотрела на меня с некоторой дозой неприятной подозрительности, и даже, как мне показалось, брезгливости.
    Но вида она не подала, демонстрируя настоящий профессионализм, чем меня просто восхитила. Не знаю, смогла ли б я при таких обстоятельствах вести себя с подобной аристократической любезностью.
    Что касается меня, то мне Якунина очень понравилась. Было в ней что-то очень располагающее, даже харизматическое. Одним словом – настоящая звезда!
    Тамара спросила меня, не местная ли я, и что примечательного есть в округе. Я начала с увлечением рассказывать о Пореченске и скоро мы с ней болтали, как старые приятельницы. Она оказалась приятным в общении человеком – без выпендристой уверенности в своей перманентной значимости. И собеседником веселым, к тому же обладающей моральными принципами.
    Потому, когда я проговорилась, что замужем, она высоко вскинула брови и повела ими в сторону хлопочущего у бара Романа. Неуклюже разведя руками, я заверила, что он просто знакомый.
    Задумчиво покивав, она вдруг пророчески возвестила:
    – Боюсь, когда мы с вами встретимся в следующий раз, муж у вас будет уже другой.
    Удивившись, я попросила уточнить, почему она это решила.
    – Да по поведению Романа. Я знаю его довольно давно, но ни разу не видела таким растерянным и в то же время решившимся на что-то очень серьезное. До встречи с вами я не понимала, что это может быть, но сейчас поняла.
    Выводы Тамары меня посмешили. Бог ты мой! Да у Пронина подружки краше меня в тысячи раз. Более того, и мне что-то вовсе не хочется замуж. Одного раза вполне достаточно. И уж, конечно, я никогда не пойду за человека, совершенно мне не подходящего.
    Спускаясь с небес на землю, с неожиданной горечью подумала: да кто же меня возьмет, никому не нужную мымру, если даже собственному, казалось, такому родному, мужу, я оказалась не нужна.
    Несмотря на внезапно овладевшее мной упадническое настроение, Тамара меня заинтриговала, но выяснить поподробнее, на чем же конкретно основаны ее наблюдения, мне не удалось – Роман приготовил коктейли и примкнул к нашей беседе. Через пару минут, чтобы за столом было равное количество мужчин и женщин, к нам присоединился и капитан, крупный добродушный мужчина.
    Александр был очень осмотрителен и сдержан и разговаривал больше с Тамарой, чем со мной. То ли он не желал ввязываться в столь сомнительное знакомство, то ли не хотел возбуждать ревность хозяина, посматривающего на меня с таким собственническим чувством, что любой бы понял, что в нашем тандеме он совершенно лишний.
    Мы выпили приготовленный Романом весьма недурственный аперитив, потом позавтракали. Завтрак, как и вчерашний ужин, был отменным, но столько, как вчера, я уже не съела. Просто не проголодалась.
    Потом хозяин повел меня показывать яхту, а Тамара отказалась от этого скучного занятия, потому что много раз видела и эту яхту, и ей подобные, и пошла к себе передохнуть.
    Мы с Романом облазили всю немаленькую яхту, я даже забралась на нижнюю рею, а на капитанском мостике капитан доверил мне под своим присмотром слегка покрутить рулевое колесо. Почему-то я ощущала себя бесшабашным подростком, которым никогда не была, чем подтверждала собственный вывод, что просто добираю то, чего судьба не додала мне в положенный срок.
    Когда мы вылезли из трюма, где побывали даже в матросских кубриках, Роман как-то уж слишком небрежно спросил, не хочу ли я посмотреть на его каюту. Я разомлела от наступившей жары и выпитого за завтраком вина, бегания по яхте, лазания по канатам и шканцам, да и вся окружающая добродушная обстановка не способствовала повышению моей бдительности, и я неосмотрительно согласилась.
    Войдя в каюту, невольно сравнила ее клетушками на туристическом теплоходе, на котором я когда-то путешествовала по Волге с Георгием и мальчишками. Это были огромные хоромы. Диван во всю стену, несколько шкафов для одежды, трюмо и дверь в туалетную комнату.
    Мне показалось, что яхту слегка тряхнуло. Подскочив к окну, я вздрогнула. Берег стал стремительно удаляться. Я в панике повернулась, чтобы выскочить на палубу, и, если понадобится, нырнуть в Волгу. Но выйти мне не удалось. Дверь мощным плечом подпирал Роман, глядя на меня с ласково-ироничной усмешкой.
    Я взвилась.
    – Что это? Похищение?
    Поморщившись, он отверг мое так не понравившееся ему предположение:
    – Нет, конечно! Ты же сама этого хотела. – В ответ на мой возмущенный вопль нахально пояснил: – Я это видел по твоим глазам!
    Эта чушь меня вконец разозлила. Оценивающе взглянув на окно, я решила в случае чего беспардонно его разбить и выпрыгнуть.
    Просительно протянув ко мне чуть подрагивающие от нетерпения руки, Роман умильно протянул:
    – Ну, иди же ко мне! Я так долго этого ждал!
    Единственное, чего мне хотелось, это послать его куда подальше, но яхта резко развернулась, почти улегшись на правый борт, и я резво влетела в его объятия. Стиснув меня так, что у меня затрещали ребра, Роман прильнул к моим губам.
    Несколько растерявшись, но не потеряв самообладания, я подняла ногу, собираясь двинуть его коленом так, чтобы он еще долго ничего подобного не хотел, но яхта совершила очередной оверштаг и мы с ним мелкой танцующей рысью, промчавшись через всю каюту, шлепнулись на диван.
    Пронин оказался сверху, придавив меня своим немаленьким весом. Пока я моргала и пыталась вздохнуть поглубже, чтобы прийти в себя, он с выработанной годами ловкостью стянул одежду и с себя и с меня. И когда я пришла в себя настолько, чтобы дать достойный отпор, было уже поздно.
    Почувствовав в себе мужчину, я дернулась, но он, не давая мне себя прервать, несколько раз приподнялся, делая то, что ему предназначено природой, и вдруг, протяжно застонав, выгнулся дугой и упал на меня, содрогаясь в сладких конвульсиях. Потом осторожно перелег рядом и прижал меня к себе, уткнувшись носом в шею.
    – Ничего себе! Со мной никогда ничего подобного не было. – И, соблюдая какой-то дурацкий ритуал, скованно спросил: – Тебе хорошо?
    Врать я не хотела и жестко отрезала:
    – С чего бы это?
    А вот так, как выяснилось, отвечать ни под каким предлогом было нельзя. В ответ он прижал меня к себе еще сильнее, и тяжело задышав, пообещал:
    – Это я сейчас исправлю! – И, накрыв мой рот своим, принялся целовать, не давая мне возмутиться как положено.
    Чувствовала я себя странно. С одной стороны, мне были неприятны эти чуждые ласки, а с другой в глубине души зрел настоящий протест против жестоких слов Георгия. Мысль о чисто женской мести так грела душу, заставляя забыть о нравственности, что я закинула руку ему за шею и ответила на поцелуй.
    И тут он принялся ласкать меня так, будто от этого зависела его жизнь. Может быть, он вообразил, что этот сексуальный экзамен он должен сдать только на высший балл, и желательно с плюсом?
    Как бы то ни было, но под конец он заласкал меня так, что у меня помутилось в голове. Причем это сказано не для красного словца – я на самом деле чувствовала серьезное головокружение и не могла повернуть головы. Внутри всё плавилось, требуя завершения, и я довольно грубо попросила:
    – Хватит! Не тяни!
    Подтянув меня к себе, он резко вошел в меня, и с силой принялся двигаться. Это было совершенно по-другому, нежели с Георгием, и мне даже показалось, что желание пропадает, но в какой-то момент я вдруг поняла, что внутри всё сжимается крутой спиралью и, выкрикнув «Георгий!», задохнулась от блаженства.
    Немного откатившись от меня, весь взмокший Роман смотрел на меня с негодующим упреком. Сначала я не могла понять, чем это он так недоволен, но после его слов:
    – Знаешь, не очень приятно, когда женщина называет тебя в такой момент чужим именем! – до меня всё же дошло.
    Охваченное уходящим наслаждением сердце еще отчаянно стучало, и мне не хотелось никого обижать. Тем более мужчину, приложившие такие титанические усилия, чтобы меня ублажить. Желая его успокоить, заверила:
    – Просто привычка.
    Но это возмутило его еще больше.
    – Не хочу я быть ничьей привычкой!
    На что я уверенно пообещала:
    – И не будешь. Это было в первый и последний раз!
    Поняв, что несколько запутался, Роман попробовал оправдаться:
    – Я не то хотел сказать.
    Небрежно дернув плечом, я уточнила:
    – А что?
    И получила весьма жесткое:
    – А то, что ты сейчас же позвонишь мужу и скажешь, что уходишь от него. И остаешься со мной!
    Во дает! Я так растерялась, что не сразу нашлась, что ответить.
    – Это что, шутка? – мой голос от изумления прозвучал недостаточно категорично, что позволило Роману перехватить инициативу.
    Встав и натягивая на себя одежду, он ультимативно заявил:
    – Да вовсе нет. Я шутить не собираюсь. Кстати, предупреждаю: кричать и звать на помощь бесполезно – команда, как ты прекрасно понимаешь, ничего не услышит, а Тамара Якунина уже съехала на берег. У нее завтра съемки.
    Не глядя на меня, двинулся к выходу. Но у самых дверей помедлил, что-то обдумывая, и вернулся. Подойдя к моим вещам, небрежно сгреб их в охапку и унес.
    Ну и ну! Такого я даже в кошмарном сне предположить не могла. И часто он этим занимается? И куда потом деваются его наложницы, потому что другого слова для обозначения уготовленного им мне статуса я не нашла.
    Встав с постели, пошла в ванную, где приняла контрастный душ, стараясь прийти в себя и обдумать идиотскую ситуацию, в которую угодила исключительно по своей дурости. А вот не надо было нырять в ледяную воду, рискуя собственной жизнью, спасая этого нувориша! Вот уж как оправдалась народная примета – не делай добра, не получишь зла!
    Выйдя из ванной, решила пошарить в шкафах. Вот найду, чем прикрыться, и выйду на палубу. И пусть меня кто-нибудь попробует остановить! Но, открыв первый шкаф, убедилась, что он пуст. Я кинулась к другому – та же картина.
    Обыскав все помещения и закутки в каюте, убедилась, что она была пуста. Абсолютно! Что ж, вывод был один – в этой каюте он не жил. Похоже, это было помещение для гостей. Или для таких идиоток, как я. Однозначно – у него мания падишаха. Или кого там еще!
    Выглянув в окно, поняла, что мы подплываем к деревне Ишково. А в ней живут родители Оксаны, моей ассистентки. Мы с ней приезжали сюда в гости прошлым летом. Эх, если бы мне удалось добраться до берега, я вполне могла бы попросить их подбросить меня до Пореченска, отплыли мы еще не так далеко.
    Но если бы мне и удалось выбраться с яхты, как бы я дошла до их дома? Он же в центре деревни. Вряд ли стиль «ню» одобряют в российской глубинке. Из горла вырвался истерический смешок, и я с силой стукнула себя по голове. Думай, дурочка, думай!
    Тумак помог, и я уставилась на цветастую шелковую накидку, по воле дизайнера украшавшую торшер. Я вообще-то всё бы сделала не так, всё-таки это яхта, а не загородный клуб, но никто мне заказ на оформление этой яхточки давать не собирался.
    Накидка была приколочена по кругу маленькими декоративными гвоздиками, но что мне подобная ерунда! Вытащив из прически оставшиеся шпильки, я быстренько вытянула гвозди из мягкой древесины и, распластав накидку на две части, побольше и поменьше, соорудила весьма недурственную конструкцию «верх-низ».
    Повертевшись перед зеркалом, украшавшим один из шкафов, с удовольствием признала, что я мастер на все руки. В этом вполне можно было продефилировать по любому пляжу. Да что там пляж! Подиум тоже вполне бы подошел.
    Чтобы хлипкая конструкция не разлетелась при интенсивном движении, я закрепила ее согнутыми в колечки выдернутыми мной из торшера гвоздиками, придавшими своими блестящими шляпками еще большую декоративность моему эксклюзивному наряду.
    Внезапно испугавшись, что появившийся не вовремя любовничек помешает выполнению моего плана, я подергала дверь. Как я и ожидала, она была заперта снаружи. Чтобы не было ненужных помех в виде громких аплодисментов, одной из шпилек заклинила замок. Да так, что теперь его невозможно было открыть ни изнутри, ни снаружи.
    Радостно потерев свои умелые ручки, я занялась окном. Оно, слава Богу, открывалось свободно, причем поднималось наверх. Что ж, это была явная удача. Взглянув наружу, убедилась, что палубы внизу не было, сразу вода.
    Проверив, хорошо ли на мне держится мой наряд, я припомнила уроки гимнастики, за которые в школе у меня всегда были пятерки. Подняв окно и не закрепляя его на защелку, чтобы оно захлопнулось, как только я вылезу, осторожненько выбралась наружу.
    На берегу, вдоль которого мы плыли довольно близко, играла бравурная музыка, заглушая звуки, что мне было только на руку. Оттолкнувшись, насколько позволяла мне моя ловкость, я прыгнула в воду. Вынырнув, поблагодарила судьбу за то, что яхта шла под парусами, без использования мотора. А то меня вполне бы могло бы затянуть под корпус и перемолоть лопастями винта.
    Но меня эта перспектива не особенно взволновала. Жизнь потеряла для меня всю свою ценность, и я не протестовала бы даже против подобного идиотского конца.
    Чтобы исключить любую возможность высмотреть меня с яхты, снова нырнула и постаралась проплыть под водой как можно дольше, и изрядно перестаралась, потому что последние метры, как выяснилось, практически ползла по дну на животе, поскольку глубина не составляла и метра. Высунувшись наконец из воды, шумно перевела дух и быстренько нырнула в кусты, обрамляющие берег.
    Яхта под полной оснасткой величественно уплывала вдаль, и я вдруг испытала нечто, похожее на разочарование. Не сглупила ли я, пренебрегши такими блестящими возможностями? Дабы выкинуть из головы эту бредовую мысль, я показала вслед недалекому поклонничку язык и представила, что он почувствует, когда наконец взломает дверь и поймет, что каюта пуста, а окно закрыто. Пример элементарной телепортации…
    Мне захотелось устроить себе бурную продолжительную овацию, но я сдержалась. В конце концов, я взрослая разумная женщина, хотя в последнее время у меня в этом и возникали определенные сомнения. К тому же мне необходимо поскорее выбраться отсюда, если уж я и впрямь хочу, чтобы Пронин оставил меня в покое.
    Осмотрела свой чудный наряд. Поправив слегка сползший низ, осторожно пробралась сквозь заросли колючего дикого малинника и ядовитого борщевика. Странное какое растение – есть его можно, но если об него оцарапаешься – берегись! Болеть будет черт-те сколько.
    Деревня стояла почти на берегу, поэтому мой странный вид особого внимания не привлек. Да и чего во мне особенного-то? На берегу толклось множество таких, как я, полуголых девиц. Деревенских среди них не было, те работали кто в поле, кто в огороде. В реке плескались исключительно приезжие, как правило, городские родственники, приехавшие погостить к деревенским бабушкам и дедушкам.
    Итак, не привлекая к себе интереса, я пробралась на центральную улицу к родичам Оксанки, молясь про себя, чтобы хоть кто-то из них был дома. Сидеть у порога, изображая из себя статую, мне не хотелось. Да и страшновато было – почем мне знать, может быть, Пронин уже заметил мое исчезновение и мчит сюда на всех парах?
    После моего стука усердно залаяла собачонка, докладывая хозяевам, что пришел чужак. Из-за грубовато сколоченных ворот выглянула Оксанина бабушка и принялась с недоверием меня разглядывать, явно не одобряя моего неприличного вида. Не дожидаясь неприятного вердикта, я быстренько представилась. Услышав имя внучки, бабулька заметно смягчилась.
    – А, вспомнила, вспомнила! Ты же с ней в прошлом году приезжала! Отдыхаешь здесь, что ли?
    Я опасливо покрутила головой.
    – Нет, не отдыхаю, а сбегаю!
    Мой встревоженный шепот сделал свое дело, и старушка быстренько впустила меня во двор, для верности заперев за мной ворота на огромный запор. Проведя меня в избу, спросила таким же таинственным шепотом:
    – И от кого же ты сбегаешь?
    Устало покрутив головой, я честно призналась:
    – Да от любовника. Он решил меня из дому увезти, а я не хочу.
    У бабульки широко распахнулись выцветшие глазки. Вот это да! Почти как в ее любимых сериалах, от которых ее могла отвлечь лишь вселенская катастрофа. Во всяком случае, в прошлом году она в ускоренном темпе занималась домашними делами исключительно в перерывах между трансляциями различных мыльных опер.
    Не ожидая, пока она придет в себя, я уныло попросила:
    – Тетя Маша! У вас нет чего-нибудь одеть? Не могу же я так ходить!
    Она сразу захлопотала, пытаясь сообразить, во что меня обрядить. Проблема была в том, что все женщины этой чисто русской семьи были исконно русскими красавицами, то есть рослые и полные. И я со своими жалкими пятьюдесятью килограммами в их масштабы никак не вписывалась.
    Представив себя в платье Оксаны, в которое я могла обернуться по меньшей мере пару раз, я тихо вздохнула. Ну да всё равно, лишь бы выбраться отсюда поскорее.
    – Я тебе старые Ксюшкины джинсы принесу. Она в них в восьмом классе ходила. Может, подойдут?
    Они подошли, но не выпадывала я из них только с помощью кожаного ремня, позаимствованного из гардероба Николая Ивановича, отца Оксаны. Кофты Оксаны гораздо эффектнее смотрелись бы на пугале, чем на мне, поэтому тетя Маша принесла мне рубашку всё того же Николая Ивановича, только двадцатилетней давности, когда он был не в пример стройнее.
    Но с обувью мне не повезло – моего смешного тридцать шестого размера в этой семье отродясь не бывало. Поэтому мне пришлось обойтись носками. В общем, когда тетя Маша экипировала меня полностью, я уверилась, что никакой Пронин мне не страшен. Просто потому, что в этом клоунском наряде ему меня никогда и ни за что не узнать.
    Проверяясь, тетя Маша посмотрела по сторонам, как профессиональный шпион, и только потом побежала за племяшом, чтобы договориться с ним о машине. Насколько я помнила, ее племянник был обычным деревенским парнем, не обремененным трудолюбием, как это и принято среди нормальных российских мужиков. Поэтому выгнать его из прохладного дома в такое пекло, как сегодня, могло только нечто экстраординарное. Поэтому в появление Петьки на машине мне совершенно не верилось.
    Но, видимо, тетя Маша описала мое появление как нечто экстраординарное, потому что Петька появился всего-то минут через двадцать, но и за это время я изрядно перетряслась.
    Они подъехали на вполне достойной серенькой пятидверной Ниве, обрадовав меня до умиления. Пообещав бабульке обязательно сообщить, что со мной будет дальше, я шмыгнула в машину, соображая, просить или нет тетю Машу не болтать. Решив, что не стоит озадачивать людей заведомо невыполнимыми заданиями, я лишь помахала ей на прощанье рукой.
    Конечно, вечером об этом инциденте будет знать вся деревня. Единственная надежда на то, что деревенские будут болтать исключительно среди своих, и никакому чужаку эту информацию не выдадут, конечно, ежели не выпьют. Но если Роман догадается порасспросить здешних мужиков за бутылкой водки, то времени у меня осталось в обрез, часа три-четыре, не больше.
    Я так погоняла и без того заинтригованного Петьку, что мы были у моего дома в Пореченске всего-то через какой-то час. Рекой плыть против течения, конечно, медленнее, но не намного. Попросив Петьку немного обождать, я скинула выданный мне тетей Машей клоунский наряд, запаковала его в полиэтиленовый мешок, сунула внутрь пятисотку и, выдав такую же бумажку своему спасителю, распрощалась с ним.
    Вихрем пронесясь по дому, закрыла ставни на обоих этажах, проверила, всё ли в порядке, заперла все двери, спрятала ключ от дома в тайник под кирпичами и, покидав кое-что в машину, рванула в Нижний.
    По дороге лихорадочно соображала, куда же мне сейчас нырнуть. В Пореченск мне путь был заказан, и, как я чувствовала, надолго. Пронин мне мой чудненький фортель просто так не спустит. Конечно, где это видано, чтобы несостоявшиеся любовницы сбегали нагишом неизвестно куда!
    Тут любого мужика заведет, а его, такого амбициозного и своевольного, тем паче. Домой, то есть в квартиру Георгия, нечего и соваться, там наверняка уже обосновалась его новая женушка, а к мамуле я и сама не пойду.
    Итак, что же мы имеем? А то, что переждать пару-тройку недель мне практически негде. Есть, конечно, подруги, но у всех у них не такие уж большие квартиры, чтоб стеснять их невесть сколько времени. Гостиницы отпадают, там везде необходимо регистрироваться, и достаточно одного звонка, чтобы выяснить, не остановилась ли у них некая Маргарита Викторовна Абрамова. Этот путь не годился тоже.
    Тут я вспомнила о Шуре. Странно было просить убежища у сестры бывшего мужа, но я была уверена, что она меня поймет. И я набрала ее московский номер, молясь, чтобы она была дома, потому что сотового телефона у Шуры отродясь не бывало. Она его принципиально не заводила, считая очень вредной вещью.
    Мне повезло – золовка была дома и трубку взяла сразу. Услышав, что я хочу приехать к ней на недельку, экспрессивно согласилась:
    – Дети в Паланге, я ужасно скучаю в одиночестве и жду тебя с нетерпением!
    Я с облегчением вздохнула. Как это приятно, когда тебя где-то ждут с нетерпением!
    Свернула на дорогу в аэропорт и без проблем купила билет на вечерний рейс. Времени оставалось почти впритык, и я погнала к своей бывшей квартире, намереваясь шустренько собрать всё, что нужно для пристойной жизни в столице.
    По дороге увидела вывеску адвокатской конторы и завернула в нее, рассчитывая оформить все полагающиеся документы на развод, чтобы не заставлять Георгия ждать. Вполне возможно, что развод ему понадобится в самое ближайшее время. Кто знает, может, в его новой семье уже и пополнение ожидается?
    Подписав несколько составленных адвокатом бумаг, я аккуратно положила их на переднее сиденье. Всю оставшуюся дорогу невольно поглядывала на документы, поражаясь скорости, с которой закончился восемнадцатилетний период моей жизни. Теперь бывшему мужу нужно только сходить в ЗАГС, причем мое присутствие вовсе не обязательно, подать заявление, и он полностью свободен для новой любви.
    Подъехав к дому, где прожила без малого двадцать лет, посмотрела на окна квартиры, бывшей моей почти два десятилетия, и мне внезапно стало так жаль свою погубленную жизнь, что я тоскливо всхлипнула. Чтобы не травить зря сердце, пообещала себе, что моментально соберу вещи и тут же уеду. Поставила машину под окнами, поднялась наверх и остановилась перед основательной дверью.
    У меня мелькнула неприятная мысль, что Георгий поменял замки, но я постаралась ее отогнать. Не настолько же он непорядочен. Или я вовсе не знаю человека, с которым прожила столько лет?
    Ключ подошел, и я зашла в квартиру. Там было тихо, чисто и ужасно уныло. Пробежавшись по всем комнатам, я не увидела следов его любовницы, и на сердце полегчало. Хотя о чем это я? Наверняка они встречаются в ее квартире, а возможно, он уже туда и переехал. Ну что ж, тем лучше для меня.
    Оставив документы для развода на письменном столе в кабинете Георгия, я достала с антресолей большой кордовый баул, с которым мы с Георгием обычно ездили в отпуск, и быстро сложила в него одежду. Подумав, что вполне могу съездить в Палангу навестить детей, принялась укладывать и купальные принадлежности. Хотя у свекра со свекровью всегда был запас купальников, сланцев и прочих пляжных аксессуаров для забывчивых гостей, которых к ним наезжало множество, но приятнее всё-таки иметь свое.
    Уложившись, я чуток помедлила, печально покачивая головой. Так хотелось всё забыть и остаться. Эх, если бы можно было притвориться, что ничего не произошло, что вечером, как обычно, вернется Георгий и небрежно чмокнет меня в щеку.
    Но тут память злорадно подсунула мне его каменное лицо, и, вспомнив то презрительное выражение, с которым он смотрел на меня в последний раз, я тут же очнулась, скинув охватившую меня меланхолию. О чем это я? Всё прошло и не вернется, и пора бы уже забыть о том, как я жила когда-то.
    Большие напольные часы торжественно пробили пять, и я вздрогнула. Отчего-то заволновавшись, заспешила, хотя беспокоиться было нечего, Георгий с работы раньше семи не приходит, а до моего самолета еще добрых три часа. Я всё успею!
    Хотелось на прощанье пройтись по комнатам, но я превозмогла это жалкое желание, подхватила баул и уже хотела тащить его вниз, как дверь распахнулась, и я в ужасе замерла на месте, не понимая, кто же это может быть. Жутко не хотелось встречаться с новой хозяйкой этой квартиры.
    Это был Георгий. Мне показалось, что он здорово спешил, во всяком случае, дышал он так, будто в хорошем темпе пробежал несколько сот метров. На нем был его обычный костюм, который Георгий носил всё с той же небрежной элегантностью, но мне показалось, что он несколько похудел. Ну, если он так же активно занимается сексом, как в свое время со мной, то это вовсе не удивительно.
    Во мне что-то замерло. Стало ужасно больно, даже руки свело болезненной судорогой. И что я так разнервничалась? Это же глупо. Он для меня такое же прошлое, как и я для него. Просто нужно вспомнить о гордости и взять себя в руки. Георгий стоял и молча смотрел на меня, изучая, будто не видел лет сто. Пришлось его успокоить, с трудом выдавив из себя неестественно-идиотскую улыбку:
    – Извини, я и не предполагала, что ты сегодня придешь домой так рано. Но ты не волнуйся, я уже ухожу.
    Он навалился на дверь всем телом, не давая мне выйти. Зачем это? Испугался, что я все семейные ценности вынесу? Это было неприятно и совершенно не соответствовало образу того благородного мужчины, которого я любила столько лет. Но ведь я уже убедилась, что любила-то я фантом, собственную выдумку.
    Уже ничему не удивляясь, попросила:
    – Может, выпустишь меня? – ожидая, что он вот-вот попросит показать, что у меня в сумке.
    Но он не попросил. Он вдруг взял меня за руку, заставив выпустить баул, и провел в большую комнату. Усадил на диван, сам сел рядом. Всё так же молча продолжал изучать мое лицо странным взглядом. Если бы это был другой человек, то я бы решила, что тоскующим.
    Но в данном случае стоило подыскать другой эпитет. Может быть – взыскательным? Мне стало не по себе. А вдруг он узнал про мои приключения и расскажет обо всем мальчишкам? Хотя он и первый начал, но всё равно неприятно.
    Я тоже посмотрела на его такое знакомое и такое незнакомое мне лицо. Оно было насупленным и сосредоточенным, будто он готовился к тронной речи. Чуть слышно вздохнув, приготовилась к очередным неприятностям. Наверняка речь пойдет о разделе имущества. Эта его подруга вряд ли будет довольствоваться малым. Но ведь я ни на что не претендую…
    Но Георгий, стыдливо потупив взор, будто боясь посмотреть мне в глаза, сказал совсем другое:
    – Знаешь, Рита, я погорячился. Думаю, тебе стоит вернуться.
    Я молча выпучила глаза, не в силах произнести ни слова. Рот будто запечатали горечь и обида. Итак, его боевая подруга не оправдала возложенных на нее надежд? Забавно… Но почему он думает, что после всего того, что он мне наговорил, я смогу вернуться?
    Георгий с плохо скрытым напряжением смотрел на меня, ожидая ответа, и я горько усмехнулась. Если он рассчитывал, что после подобного снисходительно-небрежного предложения я кинусь ему на шею, то это он зря.
    – Ну зачем это? К чему? Как говорится, умерла, так умерла. – Я говорила пошлости, и прекрасно это сознавала. Уж лучше так, чем глупые обвинения.
    Георгий чуть свел брови в молчаливом осуждении, и мне стало досадно. Вот так всегда. Он большой и умный, я маленькая и глупенькая. Раньше, когда мне мерещилось, что я ему так же дорога, как и он мне, это меня не задевало. Но сейчас вызвало в моей душе целую бурю негодования.
    Сквозь зубы спросила:
    – А как же то, что я женила тебя на себе обманом и ты хочешь хоть немного побыть свободным?
    Побледнев, он скованно признался:
    – Я побыл свободным и это мне не понравилось.
    Так-так, значит, юная красотка не смогла создать ему тот комфорт и уют, к которому он привык. Да уж, не повезло ему.
    – А как же твоя большая настоящая любовь? Куда ты ее денешь? Или ты предполагаешь, что жизнь втроем гораздо привлекательнее? Я вместо домработницы, а она для души, ну и для тела, естественно?
    На мгновенье мне показалось, что он чувствует себя до жути виноватым. Но это вряд ли. Георгий человек сдержанный, малоэмоциональный, даже закрытый. И, как обычный мужчина, считает себя всегда правым.
    Растерев дернувшийся на щеке мускул, он хмуро пояснил:
    – За это время я понял, что мы с ней не подходим друг другу.
    Вот как? Но за прошедшее время я тоже кое-что поняла. Резко встав, с натянутой улыбкой заявила:
    – Извини, но я тебе тоже не подхожу. Ты мне это и сам сказал, без экивоков. А прислугой я служить не хочу. Так что извини. – Посмотрев на часы, заметила, что время до самолета изрядно сократилось, а ведь мне еще нужно заскочить на пару слов к мамуле, и быстро попрощалась: – Ну, мне пора!
    Еще сильнее побледнев, Георгий тем не менее строго, будто говорил с непослушной школьницей, добавил:
    – Учти, я дважды предлагать не буду!
    У меня даже дыхание перехватило. Вот как? С трудом удержавшись, чтобы не ударить его, зло отрезала:
    – И не надо. Ни дважды, ни трижды. Думаю, что из кандидаток занять вакантную должность твоей жены ты можешь солидный конкурс устроить. А я ухожу. Чао! – и стремительно пошла к дверям.
    Он обездоленными глазами следил за мной, даже не пытаясь подняться, будто получил безжалостный удар под дых. Я схватила баул, и, не считая нужным попрощаться с бывшим мужем, открыла дверь.
    Очнувшись, Георгий кинулся за мной, пытаясь меня остановить, но я, оттолкнув его внезапным толчком в грудь, выскочила на лестницу. Мельком увидела его ошеломленное лицо и невоспитанно захлопнула дверь перед самым его носом. Слыша, как он рывками пытается ее открыть, опрометью бросилась вниз, не желая больше его видеть.
    Уже сидя в машине, заметила, что по щекам текут непрошеные слезы. Вытирать их было некогда, и я, жалко хлюпая носом, так и обливалась слезами до самого мамулиного дома. Остановившись у знакомого подъезда, вытащила из бардачка салфетки и тщательно протерла лицо, скрывая следы слез.
    Ни к чему давать ей повод для злорадства. И вновь мне стало до ужаса одиноко. В других семьях дочери первым делом бегут жаловаться на судьбу к мамочке, а у меня всё иначе. Какие же странные у нас с матерью отношения…
    Она открыла мне дверь с неожиданной нотацией:
    – Что там у вас происходит с Георгием? Почему ты ему не сказала, что едешь в Пореченск?
    Поскольку Георгий у меня в бабушкином доме не появился, я сделала естественный вывод, что родители вняли моему предостережению и ни о чем ему не сказали.
    – А что, он звонил?
    – И звонил, и приходил, но, – тут в мамулиных глазах появился злорадный блеск, – мы ему ни о чем не сказали. Заявили, что понятия не имеем, где ты. И что это он в первую очередь должен знать, где ты обитаешь. Он и о Пореченске спрашивал, но я заявила, что бабушкин дом продан и там уже давно живут чужие люди. Он был крайне расстроен, кстати. – Это последнее радовало ее тем сильнее, что в это приятное дело она внесла свою посильную лепту.
    Георгий никогда не ладил с моей матерью, что было вполне оправдано – с ней, похоже, могла ладить только я, да и то потому, что никогда не спорила. Во всяком случае, прежде.
    Не дожидаясь моих объяснений, она потребовала с меня ответа о том, что волновало ее куда сильнее:
    – Почему ты так долго? Я велела тебе продать дом как можно быстрее!
    Я спокойно посмотрела на нее.
    – Я не буду продавать дом.
    Она опешила. На ее памяти такое ослушание случилось впервые.
    – Это еще почему?
    – Не хочу. Сама буду там жить.
    Она потемнела.
    – Что за глупости ты городишь?! А как же Георгий? Ты что, так и не будешь ему говорить, где живешь?
    Передернув плечами, я пояснила:
    – А мы разошлись. Он нашел другую женщину. Ты же мне давно это пророчила. Что ж, оказалась права.
    Мамуля недоверчиво посмотрела на меня. Не найдя, что на это сказать, попыталась вернуть утраченные позиции:
    – Не выдумывай! Косте деньги нужны, он хотел…
    Громко фыркнув в небрежной манере брата, я заявила:
    – А мне плевать, что он хотел. Я всю жизнь делала то, что он хотел. Теперь, для разнообразия, буду делать то, что сама хочу.
    Разозленная мамуля заявила:
    – Ну, после этого ты мне не дочь!
    У меня к лицу прилила кровь, и я саркастично подтвердила:
    – А в этом никто и не сомневался. Я всю жизнь думала, что я приемный ребенок. Я же никому не была нужна. Вы с отцом из меня козла отпущения сделали. Заложницей ваших разборок. Надоело, знаешь ли. Ты себя никогда, как моя мать, и не вела. Мачеха как-то ближе к истине. Так что я даже рада, что между нами наконец-то возникло какое никакое, но взаимопонимание.
    Мать с всё возрастающим изумлением смотрела на меня, не понимая, как это я посмела высказывать ей подобные непочтительные вещи, а я, сочтя, что больше разговаривать нам не о чем, вышла из квартиры и пошла к машине. Даже не подняв голову, чтобы бросить последний взгляд на дом, где прошли мои детство и юность, села за руль и быстро вывела машину со стоянки.
    По дороге мне в голову пришла неприятная мысль: а что было бы, если б у меня была нормальная любящая семья? Влюбилась бы я так безоглядно в Георгия? Может быть, мне настолько не хватало дома любви и тепла, что я бессознательно искала замены в других местах? Что ж, в этот раз поговорка «кто ищет, тот всегда найдет» явно не оправдалась.
    Оставив машину в своем гараже, я взяла такси и за час до посадки примчалась в аэропорт. Благополучно прошла регистрацию, и, уже сидя в набравшем высоту самолете, позволила себе расслабиться. Устроившись поудобнее, только тут осознала, как была напряжена всё это время – ноги и руки подрагивали от перенапряженных мускулов. Размышлять ни о чем не хотелось, и я бездумно следила за сероватыми ватными облаками, в которые мы периодически залетали.

Глава шестая

    В Москве поймала такси, и, заплатив не в пример больше, чем в родном городе, прибыла на Преображенку к Шуре. Уже втаскивая тяжеленный баул в Шурин подъезд, вновь подивилась непомерному ускорению собственной жизни – еще утром я собиралась работать в саду, не предполагая, что через пару часов стану любовницей олигарха, потом сигану от него в Волгу, а еще через несколько часов услышу от Георгия небрежное приказание остаться. И вот теперь я уже в центре Москвы, хотя на дворе еще далеко не вечер.
    Моя замечательная золовка и в самом деле была мне рада. Обняв меня за талию, повела в приготовленную для меня комнату, ту самую, где во время учебного года жили мои сыновья.
    Ее малюсенькая двушка почему-то считалась улучшенной планировки. Не понимаю, что в ней было улучшено, я тех квартир, по сравнению с которыми она была лучше, не встречала. Во всяком случае, в Москве. Прихожая строго на одного, ванная комнатка, больше похожая на душевую кабинку. Кухня, правда, девять квадратов, но по сравнению с моей профессорской квартирой казавшаяся малюсенькой.
    Мне снова пришлось себя одернуть. Какой, к дьяволу, моей? Вот что значит многолетняя привычка!
    Смыв с себя дорожную пыль, вышла к хлопотавшей на кухне Шуре. Она вскользь, не считая, что у нас с Георгием может произойти что-то из ряда вон выходящее, поинтересовалась:
    – Как там твой муженек?
    С ним было всё в порядке, и я с чистой совестью ответила:
    – Как обычно. Работает.
    Золовка фыркнула сквозь зубы:
    – Скоро академиком, небось, станет. Будем им гордиться. Как приятно будет в кругу своих дамочек сказать: А вот мой брат, академик… Представляешь, каким авторитетом я буду пользоваться! Если бы он к тому же еще был не женат, то цены бы мне в их глазах не было.
    Ее шутка так больно ударила по моему сердцу, что я чуть не застонала вслух. Хотелось бросить ей: будет, скоро будет не женат! – но я сдержалась. Шура-то уж в нашем разладе никак не виновата. Она всегда относилась ко мне лучше, чем все мои родственники, вместе взятые. Исключая бабушку, конечно.
    На столе появилось канапе с красной икрой, белорыбица, приготовленная по какому-то сногсшибательному французскому рецепту, и бутылка сухого красного вина, тоже французского. Ага, сегодня мы в Париже.
    Я попробовала кусочек. Несмотря на то, что я ела только утром, есть мне вовсе не хотелось, наверное, сказывалось напряжение сегодняшнего сумасшедшего дня. Припомнился наш с Романом завтрак, и я с внезапной расчетливостью подумала: зря я удрала.
    Жила бы как у Христа за пазухой, изображала бы из себя капризную пустоголовую дамочку, и при расставании выдрала бы у любовника в знак утешения пару-тройку миллионов долларов. Ему к этому не привыкать, а мне жить стало бы намного легче.
    Эта меркантильная мысль меня так развеселила, что я слегка хихикнула. Шура тотчас насторожилась.
    – Что, невкусно?
    В ее голосе звучал неподдельный ужас, и я поспешила успокоить расстроенную кулинарку:
    – Очень, очень вкусно. Просто я подумала, что мы с тобой сейчас прямо как в Париже. Немножко воображения – и вот мы с тобой уже сидим в летнем кафе на Монмартре и обсуждаем, куда же нам с тобой, не обремененным заботами свободным дамочкам, податься?
    Шура тоже засмеялась, и тоже невесело.
    – А что, действительно, куда же нам с тобой, не обремененным заботами свободным дамочкам, податься?
    – Может быть, сходим в театр?
    Она отрицательно покачала головой. В отличие от меня она не любила ни оперу, ни балет, ни даже демократичную оперетту. У нее вообще с классической музыкой были очень напряженные отношения.
    Чуть прищурившись, будто решившись на что-то крайне непотребное, она выпалила:
    – А давай махнем в кабак!
    На моей физиономии, видимо, проступило столь крайнее удивление, что она залилась пурпурной красной и пробормотала:
    – Ладно, забудем! Ты же примерная жена…
    Я уже ни была не только примерной, но и вообще женой, поэтому, снова фривольно хихикнув, согласилась:
    – А что, это мысль! И куда?
    Изучающе посмотрев мне в лицо в поисках провокации, и не найдя ничего похожего, Шура приободрилась и предложила:
    – Далеко не пойдем, чтобы не связываться с транспортом. Тут на углу есть итальянский ресторанчик. Я там, честно говоря, ни разу не была. Но я вообще в злачных местах бываю крайне редко. Дети, сама понимаешь.
    Я согласилась:
    – Прекрасно понимаю. Родительский пример и прочая возвышенная чепуха. Так что нам с тобой сегодняшний благоприятный момент пропустить никак нельзя!
    Возбужденно заблестев глазками, золовка радостно согласилась:
    – Ага. Так что давай передохни, и пойдем.
    Отправившись в свою комнату, я прилегла на диван, закрыв глаза. Голова шла кругом, наверное, от перелета. Идти мне никуда не хотелось. Может, рассказать о моих приключениях Шуре и отменить этот культпоход? Но она так обрадовалась…
    Не хотелось лишать золовку немногих в ее жизни радостей. Она не жаловалась, но я видела, как потухли ее еще красивые глаза, и поникли плечи. Эх, какие же подлые эти мужики! Все, без исключения.
    Перед глазами мелькнуло и исчезло почему-то укоризненное лицо Георгия, и я в отместку показала ему язык. Сам нисколько не лучше, а туда же, чем-то недоволен.
    Стараясь не сбиваться на пустые упреки и обвинения, я вытащила из баула вечернее платье, то самое, что было на мне в последние мои посиделки в институте Георгия. Натянув его, отметила, что мое похудание платью явно пошло на пользу – переливы шелка заиграли куда интереснее, чем в те времена, когда оно сидело на мне в обтяжку.
    Прикрыла оголенные плечи жакетиком из этого же, плотно застроченного серебристой канителью, материала. Посмотрев в зеркало, решила жакет не снимать – так было гораздо пристойнее. С меня вполне достаточно сверхнастойчивых мужских ухаживаний.
    Выйдя к Шуре, заслужила искреннюю похвалу.
    – Ой, Ритка! Какая ты молодец! Тоненькая, изящная, как тростиночка! Умеешь за собой следить! А вот я при любой неприятности хватаюсь за сладости. Шоколад, пирожное, мороженое. В общем, за всё, о чем мечтает настоящий двоечник. И вот результат. – И она небрежным жестом указала на свою располневшую фигуру.
    Самокритика была уместна, но Шура и в пухленьком состоянии была очень аппетитна. Я ей так и сказала, вызвав невеселое хихиканье.
    – Возможно. Но только эту булочку что-то еще никто съесть не пытался.
    Я бравурно заявила:
    – А вот это мы сейчас проверим. Пошли?
    – Сейчас. – Шура вытащила из шкафчика комплект запасных ключей.
    Я удивилась.
    – А это еще зачем?
    Немного помявшись, она уточнила:
    – На всякий случай. Если вдруг нам обратно придется возвращаться порознь.
    Мне это было непривычно, но, решив привыкать к роли разведенной, не стесненной условностями дамочки, я взяла ключи и бросила их в сумочку.
    Золовка еще пару минут повертелась перед зеркалом, проверяя свой наряд, состоявший из длинной тяжелой изумрудной юбки и пестрой кофточки с кокетливым галстучком из такого же материала, что и юбка.
    – Да бросай ты себя разглядывать, Шура! Выглядишь ты стильно, не волнуйся. И вообще хороша до безобразия.
    Тихо бормоча продолжение:
    – А так же во время безобразия, и после безобразия… – она закрыла квартиру, и мы дружно пошагали в итальянский ресторан.
    Время было вечернее, но всё равно наши наряды в этой, далеко не гламурной части города вызывали живой интерес. Но ничего особо обидного нам, к счастью, сказано не было, и мы с нерастраченным энтузиазмом подошли к довольно скоромной вывеске семейного итальянского ресторанчика.
    Суетливый швейцар из подрабатывающих пенсионеров с недоброй усмешкой посмотрел на нас, явно приняв за искательниц приключений, в чем нисколько не ошибся. Но внутрь пропустил, и я иронично прошептала спутнице:
    – Ага, мы с тобой прошли фейс-контроль, значит, мы приличные люди!
    С легкой укоризной посмотрев на меня, она негромко подколола:
    – Конечно! А ты что, сомневалась?
    В последнее время я во всем сомневалась, поэтому лишь негромко фыркнула в ответ. Поживем – увидим…
    Зал был не очень большим, оформленным в средиземном духе: много зелени и терракоты. Мы с Шурой самостоятельно заняли понравившийся нам столик. К моему удивлению, подошедший официант сгонять нас с него не стал, а любезно поздоровался и положил перед нами меню в тисненных кожаных корочках. Я подтолкнула их к Шуре.
    – Выбери сама, мне, честно говоря, всё равно.
    Я вовсе не кокетничала. В отличие от золовки с ее явными признаками булимии, у меня был другой бзик, я не могла есть в годины испытаний. Зато много спала. Видимо, мой организм именно таким образом боролся с излишками вырабатываемого им самим адреналина.
    Внимательнейшим образом изучив меню от корки до корки, Шура, чуть закатив глаза, принялась что-то подсчитывать в уме. Догадавшись, что она прикидывает достаточность своей наличности, поспешила ее успокоить:
    – Чур, расходы пополам!
    Она попыталась воспротивиться:
    – Но ты же моя гостья!
    На что я недвусмысленно заявила:
    – Я родственница, а это совершенно другое дело. Так что всё – пополам!
    Не совсем поняв, чем родственники отличаются от гостей, Шура тем не менее принялась перечислять выбранные блюда подошедшему к нам официанту. Когда, с парижским прононсом выговорив почти все французские названия, имеющиеся в меню, она остановилась на двух порциях французского коньяка, я поняла, что вечер в Париже продолжается.
    Начали мы с салата с артишоками. Вкус, как говаривал Райкин, специфический. Не отравившись, мы двинулись дальше, к суп-крему из тыквы. Он мне понравился. Легкий и приятный. Потом нам принесли цесарку с трюфелями, и мне аж жарко стало.
    Что это мы сегодня празднуем? Не иначе как Шура решила спустить зараз всю свою месячную зарплату, чтобы потом сесть на вынужденную диету и хоть таким макаром похудеть. Что ж, в этом был свой резон, и я постаралась соответствовать ее легкомысленному настроению, глуповато хихикая над рассказываемыми ею старыми анекдотами.
    После цесарки в ход пошла тяжелая артиллерия – французский шербет в шампанском. Я возблагодарила администрацию этого ресторана за маленькие порции, которые поначалу, как нормальной русской женщине, мне показались уж очень маленькими.
    Оказалось, это очень дальновидный ход, учитывающий национальный менталитет. Но вовремя попробовать этот самый шербет мне не довелось. Ко мне подошел молодой мужчина, скорее даже парень, и пригласил на танец.
    Я бы с удовольствием отказалась, но Шура посмотрела на меня таким требовательным взором, что я послушно пошла с ним на танцпол, не понимая, зачем я это делаю. Похоже, это у Абрамовых семейное – они мной беззастенчиво командуют, а я не могу воспротивиться.
    Пока я раздумывала над странностями собственного поведения, партнер мне что-то проговорил. Спохватившись, я нелепо переспросила:
    – Что?
    Парень с укором повторил:
    – Я вообще-то представился. Меня Эдиком зовут. А тебя как?
    Интересненько, за кого он меня принял? За путану или около того? Или, наоборот, богатенькую дамочку, которой секса не хватает? Может, передо мной мальчик по вызову, коих немерено развелось на просторах нашей великолепной столицы?
    – А почему сразу «ты»?
    – А зачем формальности? Мы же ровесники, так чего пижониться зря?
    Ровесниками мы не были. Этот развязный тип был моложе меня лет на десять, если не больше. Сморщившись, я спросила:
    – Слушай, юный красавец, а ты кто? Альфонс или наоборот?
    Он аж подскочил и гаркнул:
    – Я нормальный мужик!
    Очень смелое заявление, на мой взгляд. На это гордое звание он явно не тянул. И по молодости лет и по явной субтильности. Заметив мою скептическую физиономию, он притиснул меня к себе поплотнее, так, чтобы я ощутила его вздыбленную плоть, и многозначительно прошептал:
    – Ты мне нравишься, милая!
    Склонился ко мне еще ниже и я услышала пошловатую сакраментальную фразу, которую, как я думала, мне не доведется слышать никогда:
    – У тебя или у меня?
    Говорить ему о том, что я замужем и подобные эскапады меня не увлекают, не стала. Это было бы неправдой, во всяком случае, первое утверждение, да и со вторым была явная натяжка. В последнее время моими похождениями можно было наполнить небольшую мыльную оперу. Поэтому я решила пройтись по личности навязчивого кавалера:
    – Я не верю, что ты совершенно бескорыстен! Тебе наверняка даже за сегодняшний заказ расплатиться нечем!
    Он аж побагровел и, с трудом сдерживаясь, чтоб не заорать, прошипел:
    – Я далеко не бедный мальчик! Мой отец – управляющий московской сетью ресторанов Романа Пронина!
    Замерев от столь кошмарного открытия, я потребовала пояснения:
    – Это что, тоже ресторан Пронина?
    – Ну да. А ты что, не знала?
    И вот тут уже подскочила я. Бог ты мой! Вот это я влипла! Против воли тут же начала озираться вокруг, ожидая немедленно увидеть Романа во плоти. Его не было, и я, приказав себе не паниковать, принялась перечислять себе причины, по которым его здесь просто не может быть. Он же на Волге, возможно, всё еще ищет меня. И уж никак не может знать, что я в Москве, да еще в его ресторане. Так что оснований для беспокойства у меня нет. И быть не может!
    Но тут мой взгляд упал на камеру наблюдения, и я вздрогнула от неприятной догадки. А если Роман разослал по всем своим владениям мои фотографии с требованием сообщить, если появлюсь? На первый взгляд это предположение было маловероятным, но исключить такую возможность было нельзя.
    Это окончательно испортило мое и без того не слишком хорошее настроение, и я, решительно распрощавшись с так ничего и не понявшим парнем, вернулась на свое место, желая лишь одного – смыться отсюда как можно скорее.
    Шуры за нашим столиком не оказалось. Пошарив взглядом по залу, я увидела ее сидящей рядом с подтянутым мужчиной в военной форме. На погонах тускло светились три жирненькие звездочки. Полковник, что ли?
    Золовка, глядящая на него восторженными глазами, выглядела такой довольной, что я слегка усмехнулась. Да уж, она, как настоящая женщина, в каждом мужчине видит потенциальную добычу. Или подарок, смотря как смотреть. У меня совершенно другие ощущения – мне в каждом мужике, посмотревшем на меня с определенным интересом, чудится захватчик, от которого я должна всеми силами обороняться.
    Хмуро подумала: если бы я не была столь молода и неопытна, когда Георгию вздумалось со мной переспать, вряд ли бы ему это так легко удалось сделать впоследствии. Наверное, я предчувствовала, что от противоположного пола у меня в жизни будут сплошные неприятности. Хотя это и несправедливо – ведь я столько лет прожила в счастливом браке.
    Но в последнее время я на собственном опыте убедилась, что всё хорошее можно легко уничтожить двумя-тремя походя сказанными фразами. Георгию, во всяком случае, это блистательно удалось.
    Доедая шербет в шампанском, которое выдохлось и превратилось в сладковатую водичку, я решилась сбежать из ресторана без Шуры. Ей явно не нужна была дуэнья, а меня не прельщала ни возможность новой встречи с Прониным, ни очередная беседа с новоявленным кавалером, который, не скрываясь, пристально наблюдал за мной, сочтя меня вполне достойной своего высокого внимания.
    Я пыталась припомнить, когда меня настолько плотно осаждали представители так называемого сильного пола, и не смогла. Но прежде со мной рядом всегда был Георгий, одним своим присутствием охраняя от вторжения на его территорию других самцов.
    Даже если его не было рядом физически, то всем моим знакомым было известно, кто мой муж, и за мной никто не волочился. Во всяком случае, так явно. И я уверилась, что никакого интереса для мужчин не представляю. И, как в последнее время выяснилось, была не права.
    Поманив к себе официанта, я расплатилась за свою половину, сочтя, что новоявленный поклонник вполне может заплатить за Шурину часть. Экономия для нее выйдет приличная.
    Поймав рассеянно-эйфорический взгляд Шуры, я помахала ей рукой в знак прощания и поощрения. Она было приподнялась, но сидящий рядом полковник положил руку ей на плечо, и она с удовлетворением опустилась обратно, тоже помахав мне в ответ.
    Быстро двинувшись к выходу, я боковым зрением заметила Эдика, уверенно почапавшего следом. Это мне не понравилось. Подойдя к швейцару, я сунула ему в руку стольник и величественно попросила поймать такси.
    Сотня его не особо воодушевила, но возможность оставить с носом вышедшего за мной нагловатого богатенького молокососа произвела в душе жаждущего равенства пенсионера настоящую революцию.
    Выбежав на улицу, он тотчас остановил проезжавшую мимо Ауди и призывно помахал мне рукой. Эдик рванул было за мной, но швейцар мужественно перегородил ему дорогу.
    – Дама желает ехать без вас!
    От бесподобной наглости какого-то жалкого старикана парень просто обалдел и замер на месте, замедленно соображая, то ли откровенно сказать тому, что он о нем думает, или уж сразу, не демонстрируя никому не нужной интеллигентности, наподдать.
    Его заторможенность дала мне возможность нырнуть в распахнутую дверцу авто и плюхнуться на переднее пассажирское сиденье. Водитель, посмеиваясь, тут же рванул с места и влился в поток проезжающих мимо машин, оставив незадачливого ухажера с носом.
    С облегчением вздохнув, я повернулась к водителю. Это был немолодой, приятного вида мужчина в серой водолазке и черных джинсах. Мне понравились его крупные, спокойно лежащие на руле ладони и красивая седина на висках.
    – Извините, но мне недалеко. Только вон до того угла.
    Он скосил на меня насмешливые зеленовато-карие глаза.
    – А вы уверены? Может быть, до следующего ресторана?
    Мне почему-то стало всерьез обидно.
    – Я что, в самом деле так похожа на шлюшку?
    В моем голосе прозвенела настоящая досада, и мужчина уже серьезно посмотрел на меня. Я ответила ему сердитым взглядом, и он внезапно открыто улыбнулся.
    – Нет, извините, конечно, нет. Так вы сказали, вам сюда? – он указал подбородком на дом Александры, и я с облегчением закивала головой.
    Он притормозил у торца дома и снова с некоторым сомнением посмотрел на меня. Пока я копалась в сумочке, что-то обдумывал. Когда я вытащила очередную сотку и попыталась ему ее дать, он протянул руку, но не за деньгами, как я думала.
    Накрыв своей большой ладонью мою руку с купюрой, он мягко предложил:
    – А может всё-таки в ресторан? Со мной? Обещаю, что удирать от меня вам не придется.
    На мгновенье меня обуял чарующий соблазн. Почему-то в этом спокойном мужчине почудилась родственная душа и захотелось поехать с ним хоть к черту на кулички. Но я тут же опомнилась и решительно отказалась.
    – Что вы, я замужем!
    Он пренебрежительно вскинул правую бровь.
    – И чему это мешает? Я же вас не в постель тяну, а в ресторан приглашаю. И продолжения, если не захотите, не будет. – Это прозвучало достаточно твердо, чтобы поверить.
    Чего греха таить, мне хотелось пойти с ним. Очень. Не знаю даже, почему. Может быть, он напомнил мне того отца, которого у меня никогда не было? Преодолевая себя, вновь отказалась, на сей раз решительнее.
    Он протянул:
    – А жаль…
    Прагматично взял сотню, которую я продолжала держать на весу. Дождавшись, когда я покину машину, быстро вписался в поворот и исчез.
    Уже давно стемнело, и Шурин двор показался мне чужим и опасным. С замирающим сердцем я открыла металлическую дверь подъезда и вошла внутрь. Не пользуясь лифтом, быстро поднялась на седьмой этаж и принялась примерять к дверям ключи.
    Наконец с энной попытки мне удалось справиться с незнакомыми замками. Тяжко отдуваясь, как после спринтерского забега, я ввалилась внутрь.
    Убедившись, что ноги держат меня не слишком уверенно, чуток пригорюнилась. Интересно, это от излишне выпитого или излишне съеденного? Нет уж, подобные загулы не для меня. Приняв контрастный душ, от которого мне полегчало совсем немного, я бухнулась в свою постель и постаралась расслабиться.
    Хотелось спать, но уснуть от целого сонма упорно лезших в мою усталую голову неприятных мыслей я не могла. Одной из главных было: всегда ли я буду избегать мужского общества? Результат ли это мамулиного воспитания или измены Георгия?
    Припомнив, что я в свое время и Георгия всеми силами избегала и его интерес мне нисколько не льстил, поняла, что фундамент такого поведения заложила мамуля. Хотя, вполне возможно, это сидит в моих генах. Я где-то читала, что подобное поведение есть результат не закомплексованности, а наследственности.
    Поняв, что начинаю по-научному раскладывать себя по полочкам, пьяно захихикала. Что ж, сразу видно, что я жена настоящего ученого, пусть и бывшая.
    Смех внезапно перешел в истерические рыдания, и я долго не могла остановиться, рыдая над своей изгаженной любовью. Мне казалось, что я потеряла себя, что эта дерганая дамочка с вечно мокрыми глазами и хлюпающим носом вовсе не я, что я вот-вот проснусь, и в моей жизни всё будет по-прежнему, и прекрасно при этом понимала, что так, как прежде, уже не будет никогда.
    Когда заснула, не заметила. Проснувшись утром, обнаружила, что Шура так и не приходила. Прошел день, а она так и не появилась. На следующее утро, не зная, радоваться за нее или наоборот, огорчаться, я позвонила на железнодорожный вокзал и заказала билет на «Стрелу» до Питера. Конечно, мои полупьяные ресторанные опасения встретить тут Романа были глуповаты и безосновательны, но всё-таки береженого Бог бережет.
    Шуры всё не было, и я уже хотела написать ей прощальную записку с извинениями и уехать, но тут раздался негромкий скрежет поворачиваемого в замке ключа, и я кинулась к двери. Золовка внешне выглядела немного помято, но от нее шли флюиды чисто женского удовлетворения. Стыдливо посмотрев на меня, спросила:
    – Осуждаешь?
    Я поразилась.
    – С чего бы это? Наоборот, полностью одобряю. Наконец-то ты сошла с жертвенного костра, забыв Анатолия. Молодец!
    Она задумчиво согласилась:
    – Я тоже так считаю. И это всё благодаря тебе.
    Вновь удивившись, я попросила уточнения.
    – Да если бы не ты, я никогда бы в ресторан не сунулась.
    – Но разве ты не могла бы сходить туда с подругами?
    Она горестно махнула рукой.
    – С кем? Кто бы не болтал, те замужем, им невместно, сама понимаешь, а те, кто мог бы пойти, потом так всё разукрасят, не возрадуешься!
    Ее излияния прервал телефонный звон. Метнувшись к телефону, Шура схватила трубку. Догадавшись, что она ждет звонка от ресторанного знакомого, я хотела выйти из комнаты, чтобы не мешать приватному разговору, но золовка сделала круглые глаза и замахала мне рукой. Прикрыв ладонью микрофон, прошептала:
    – Рита, это Георгий, и он не знает, что ты здесь!
    Скривившись, я показала ей пальцем на себя и отрицательно помахала указательным пальцем. Жутко удивившись, она всё-таки промямлила в трубку, соблюдая женскую солидарность:
    – Нет, ее здесь нет, с чего ты взял? И что у вас такое произошло, что ты не знаешь, где она? Ничего не произошло и всё в порядке? Но почему ты тогда не знаешь, где она? Вы слегка повздорили и она не берет телефон? Ну и ну! Хорошо, если увижу, передам.
    Она положила трубку и уставилась на меня так, будто увидела зелененького инопланетянина с парой целлулоидных крылышек за плечами.
    – Итак, что у вас стряслось? Я-то была уверена, что вы идеальная пара. Георгий в тебе всегда души не чаял.
    Чтобы не разрыдаться, я сжала кулаки и с трудом досчитала до десяти.
    – Это тебе только казалось. Он встретил другую и сказал мне, что я в его жизни просто недоразумение. Ты же знаешь, почему он на мне женился.
    Шура подтвердила:
    – Конечно, знаю. Он в тебя по уши втрескался, когда ты еще совсем зеленой девчонкой была. У него твоих фотографий было – море, и он всегда их рассматривал, когда думал, что его никто не видит. Но я всегда была любопытной и как-то раз залезла к нему в стол и их все высмотрела. И женился он на тебе, потому что жутко хотел, а не по каким-то там другим причинам.
    Георгий никогда меня не фотографировал, поэтому я решила, что ее слова – не более чем проявление родственной привязанности. Как известно, кровь не водица.
    Не споря, я уныло согласилась:
    – Что ж, возможно. Но с той поры всё изменилось. Он мне сам сказал, что полюбил другую.
    Теперь уже Шура с недоверием посмотрела на меня.
    – А мне Георгий велел, если увижу, передать тебе, что любит и всегда любил только тебя. И что с нетерпением ждет, когда ты вернешься.
    Это было по меньшей мере странно, но комментировать его слова я не стала. Наверняка Георгий желает сохранить лицо перед родными и детьми. Пусть так и будет, я его разоблачать не собираюсь.
    Попросила золовку никому не говорить, что я у нее была. Она сердито замахала на меня руками.
    – Да Бог с тобой! Как я теперь об этом скажу? Георгий меня же на месте прихлопнет и прощенья не попросит! Ты сама-то не проговорись ненароком!
    Пообещав молчать, как рыба, я вышла в прихожую, за мной следом, по-бабьи жалостливо причитая, поплелась Шура. Заметив приготовленный мной баул, всполошилась.
    – Ты это куда? Не успела приехать, и вдруг…
    Развязно хихикнув, я подтвердила:
    – Уезжаю. Сначала по Питеру поброжу, потом к мальчишкам заскочу. А тебе лишние свидетели только мешают. Надеюсь, у тебя всё будет хорошо.
    Понимая правоту моих слов, Шура разрывалась надвое. Как стосковавшейся по ласке нормальной женщине ей не хотелось осложнений в отношениях с новым мужчиной, но и меня просто так ей отпускать не хотелось. Разрешил ее сомнения настойчивый телефонный звонок. Крикнув мне:
    – Погоди! Я сейчас! – она кинулась в комнату, а я неблаговоспитанно прислушалась.
    На сей раз и в самом деле звонил тот, кого ждали. Помахав на прощанье рукой, я, не обращая внимания на Шурины призывные пассы, подхватила баул и вышла в подъезд. Вызвала лифт и спокойно доехала на нем до первого этажа.
    До станции метро было не так уж далеко, но я вся испыхтелась, пока до нее добралась. Гораздо спокойнее было бы тормознуть такси и доехать до вокзала, но еще одно предложение посетить очередной ресторанчик мне было не перенести.
    Забравшись в полупустой вагон «Стрелы», упала на свое место и замерла, приходя в себя. И чего я не осталась? Что меня так гонит по белу свету? Душевная пустота или поиски новой доли? Но для последнего я себя что-то слишком странно веду, отвергая вполне подходящих мне людей.
    Память почему-то услужливо подсунула мне настойчивое лицо Романа, и я тихо зашептала, открещиваясь от искушения: чур меня, чур! Стать очередной подружкой олигарха мне для полного счастья не хватало, это ж надо!
    Колеса мягко постукивали, навевая сон и тоску. На соседнем сиденье склочно ссорилась семейная парочка, привнося в мое одиночество некоторую долю снобизма.
    По крайней мере, меня никто не будет доводить так, как эту возмущенную поведением муженька дамочку. При перечислении его грехов муж презрительно морщился и молчал, задрав нос, чем заводил женушку еще больше.
    Когда она со слезами в голосе жаловалась, что ужасно испугалась, когда до отправления поезда оставалось всего десять минут, а его всё еще не было, он потихоньку хихикал. А ее слова, что ей пришлось одной приволочь из камеры хранения все их вещи, потому что она боялась опоздать, привела этого псевдомужика в откровенный восторг.
    Наконец мне это надоело, и я встала. Проходя мимо супругов, незаметно кивнула женщине, и она догадливо вышла за мной в коридор.
    Глядя на ее измученное лицо, я предложила:
    – А почему бы вам не поменяться местами? Вам его демонстративно презирать? И ничего за него не делать? Ну, для чего вы тащили этот тяжеленный чемодан да еще две сумки? Чтобы продемонстрировать свою незаменимость? Как может быть мужчина сильным, если вы и сами со всем справляетесь? Если хотите иметь рядом с собой сильного мужа, будьте слабой.
    Она встрепенулась, противодействуя, и я поняла, что ее не убедила.
    – Да он такой…
    Но я не захотела выслушивать очередные жалобы.
    – Таким, какой он есть, вы сделали его сами. Его мать что, тоже за ним сама сумки волокла?
    Это шокировало собеседницу, и она наконец-то по-настоящему задумалась. Я вернулась в купе, а она еще долго стояла в коридоре, что-то обдумывая.
    Наш разговор всё же чему-то ее научил, потому что, сев на свое место, она с такой же презрительной миной, как у супруга, уставилась в окно.
    Едва поезд остановился в Санкт-Петербурге, она, прихватив лишь свою сумочку, первой вылетела из вагона, оставив мужа тупо смотреть ей вслед. Поскольку он даже не знал, какие сумки его, дождался, когда из купе выйдут все пассажиры, и только тогда забрал оставшиеся вещи.
    Пыхтя, вытащил их на перрон, но взбунтовавшейся супруги не оказалось и там. В результате ему пришлось переть весь их багаж в одиночку, и он, надеюсь, достаточно прочувствовал, как это тяжело и неприятно.
    Но я недолго любовалась торжеством справедливости. Мне и самой пришлось тащить довольно тяжелый баул, да еще и обдумывать, куда же мне податься. Мне давно хотелось побывать в Гатчине и я, исполняя эту мечту, отправилась туда.
    Доехав до городка на пригородной электричке, вышла на перрон и изучающе поглядела по сторонам. И тут же ко мне подлетела шустрая бабенка.
    – Вы квартиру снять не хотите?
    Догадавшись, что это всего лишь посредница, я чопорно ответила:
    – Нет. – И продолжала стоять, будто ожидая опаздывающих встречавших. По опыту я знала, что на первое предложение соглашаться нельзя, эти перекупщики-посредники, как правило, заламывают цену гораздо выше, чем сами хозяева.
    Я оказалась права – минут через десять ко мне подошла симпатичная женщина и предложила квартиру. Узнав цену, я согласилась. За такие деньги я вполне могла пожить здесь пару недель, пока стоит хорошая погода.
    Квартирка была однокомнатная, в обычной пятиэтажке, на втором этаже. Обставлена не новой, но вполне добротной мебелью. Отдохнув, я пошла побродить по городку, предварительно надев легкий брючный костюм из немнущейся рогожки, накинув на голову легкий шарф, чтобы не получить солнечный удар, и нацепив на нос темные очки. Вид у меня получился самый шпионский.
    Позавтракав в первой попавшейся кафешке, села на рейсовый автобус и доехала до Гатчинского дворцово-паркового ансамбля, пробродив по нему практически до темноты. Домой вернулась отчаянно уставшая, но очень довольная проведенным днем.
    Правду говорят, что красота лечит душу. Мне и в самом деле стало гораздо легче и слезы уже не стояли у самых глаз, рискуя пролиться в любую минуту.
    Была суббота и я, как обычно, позвонила мальчишкам. Разговаривали они сдержанно. Конечно, они же взрослые люди, настоящие мужчины, а те не кидаются мамочкам на шею. Но я чувствовала, что они были мне искренне рады. Даже спросили, когда мы с отцом приедем. В разговоре выяснилось, что Георгий звонил им недавно, но обо мне сказал им то же, что и я о нем:
    – Всё нормально, папа работает. Как всегда.
    Довольные друг другом, мы попрощались, и я отключила сотовый, отметив, что появился новый неотвеченный номер. Подозревая, что Георгий поменял симку, перезванивать не стала. Возможно, когда-нибудь придет время и я смогу спокойно с ним разговаривать, но случится это очень не скоро.
    Я прожила в Гатчине две недели, каждый день уезжая на экскурсии либо в Пушкин, либо в Павловск, либо в Петродворец. В общем, я объездила почти всю Ленинградскую область, о чем давно мечтала. Мне вообще хотелось бы здесь жить. Правда, не зимой, уж больно противные здесь ветра.
    Сливаясь со штатными экскурсиями, я контрабандой узнала столько интересного, что порой чувствовала себя переполненной знаниями. Но в очередную субботу после разговора с детьми решила ехать к ним. И сама я соскучилась, и ребята попеняли мне на долгое отсутствие.
    Проехав Псковскую область и Латвию, я наконец-то оказалась в Литве. Добравшись на рейсовом автобусе до Паланги, наняла такси и приехала к пансионату родителей Георгия. Меня не ждали, и мое появление вызвало настоящий фурор. Мальчишки даже забыли, что они взрослые мужчины и чуть не плакали от радости.
    Правда, мое объяснение, что отец пока приехать не смог, потому что его институт не справляется с большим государственным заказом, всем показалось немного странным. Но их недоумение было вполне понятно – впервые за долгие годы супружества мы с Георгием оказались порознь.
    Свекровь со свекром за годы жизни среди литовцев забыли российские привычки и стали вести себя точь-в-точь как аборигены. А именно подозрительно и скуповато. Поэтому в их доме без надежного плеча Георгия я чувствовала себя чужой и ненужной.
    К тому же Дарья Васильевна, как умудренная житейским опытом женщина, несомненно о чем-то догадывалась, и посматривала на меня с изрядным подозрением. Но я ничего о разладе в нашей семейке не говорила. Георгий ее сын, пусть он ей сам обо всем и докладывает.
    Как обычно, Георгий звонил сюда по средам. Любой из домочадцев мог проговориться ему о моем пребывании в Паланге. А это значило, что времени на спокойную здесь жизнь у меня совсем немного. Хотя я и не думала, что бывший муж, узнав о моем пребывании у его родителей, рванет сюда выяснять отношения, но всё-таки готовилась умчаться отсюда в любой момент.
    Единственное, что меня сдерживало – то, что денег у меня практически не осталось, и куда нырнуть, чтобы переждать лихие времена, я не представляла.
    Действуя, увы, вполне в соответствии со своим характером, отложила эту проблему на потом, надеясь, что всё образуется само собой. Конечно, со стороны это походило на всем известную позицию страуса, прячущего голову в песок, но я уже так устала бороться с непрерывно сыпавшимися на мою бедную голову неприятными приключениями, что небольшой тайм-аут мне был просто необходим.
    Георгий действительно позвонил детям в среду, но разговаривал так сухо и вскользь, что, на мое счастье, парни ничего ему обо мне сказать не успели. Да и не стремились, надо признаться. Я наврала и им, и свекру со свекровью, что уже доложила мужу о своем благополучном сюда прибытии, и никто из них не заподозрил меня в откровенном вранье. В общем, еще неделя спокойной жизни была мне обеспечена.
    Как-то в один из приятных вечерков, накупавшись в Балтийском море, поужинав и даже прочитав целую главу из новой книжки Акунина, я решила от нечего делать посмотреть телевизор. Щелкая каналами, внезапно увидела знакомое лицо и прибавила звук.
    В какой-то гламурной передачке гривуазная ведущая мило сообщила, что олигарх Роман Пронин наконец-то собрался жениться, и на экране возникла его невеста, смеющаяся очаровашка в сверкающем вечернем платье.
    В следующем сюжете он в каком-то сверхмодном ювелирном салоне выбирал обручальное кольцо для невесты, по очереди надевая на ее пальчик многочисленные кольца, отбирая лучшее.
    Я даже привстала, чтобы лучше видеть столь отрадную для меня картинку. Свобода! Правда, после первого приступа эйфории это приятное ощущение исчезло, и я почувствовала себя запачканной и откровенно использованной. Значит, у Романа уже была на примете подходящая девушка, когда он пытался сделать из меня свою любовницу. Это было гадко и противно, но вполне в духе отечественных нуворишей.
    Стряхнув с себя глупую хандру, решила: теперь я могу совершенно безбоязненно вернуться в Пореченск. Эта мысль грела мне душу, но я не спешила. Мне хотелось еще хоть немного отдохнуть вместе со своими детьми.
    Но мое блаженство продлилось недолго. В следующую среду, когда я специально отиралась неподалеку от мальчишек, стараясь не пропустить звонка Георгия, ровно в восемь вечера прозвенела привычная трель сотового.
    Антон включил громкую связь, и всем стало слышно не только каждое слово, но и дыхание Георгия. На стандартный вопрос отца: «Как дела?» Артем ответил, не подозревая, что выдает меня с потрохами:
    – Да мы с мамой весь день сегодня на пляже провели. Погода – класс.
    Я думала, Георгий скажет сейчас какую-нибудь гадость, но он только велел:
    – Дай-ка ей трубку!
    Пожав плечами, сын дал мне телефон, и я с замирающим сердцем услышала тихое:
    – Рита…
    С нарочитой бодростью ответила:
    – Я тебя прекрасно слышу! Мы все тебя прекрасно слышим!
    Георгий сразу всё понял. Уж чем-чем, а недогадливостью он никогда не страдал.
    – Когда ты вернешься? – голос у него стал больным и даже каким-то надломленным.
    Я принялась лихорадочно соображать, что же мне ему ответить. Парни явно насторожились. Тревожить их нашими проблемами мы с Георгием оба не хотели, поэтому я озабоченно спросила:
    – Ты что, заболел?
    Он обреченно подтвердил:
    – Ну да. Как только ты уехала, я сразу понял, что мне плохо. Отчаянно плохо. – И попросил: – Возвращайся поскорее, хорошо? Я тебя очень прошу!
    С оптимизмом, который вовсе не ощущала, я ответила:
    – Конечно! – и вернула телефон ребятам.
    Они поговорили еще немного и прекратили разговор. Но всё-таки какие-то сомнения у них остались, потому что они несколько раз спросили меня, всё ли у нас с отцом в порядке, и когда я к нему еду. Успокоив их, я принялась собираться.
    На следующий же день попрощалась с родственниками, велела парням вести себя хорошо, на что удостоилась снисходительных переглядок, и уехала в Вильнюс, откуда улетела сначала в Москву, а потом в Нижний. По дороге бросила Георгию СМСку, что возвращаться к нему не собираюсь, и что он может считать себя совершенно свободным человеком.
    Приехав в родной город, на квартиру к Георгию заезжать не стала, боясь услышать очередную гнусность и тем самым окончательно опорочить в своей памяти его пока еще не полностью загаженный образ.
    Решив не терять зря времени и не ехать через весь город в гараж за своей машиной, купила билет на рейсовый автобус, идущий от Нижегородского аэропорта до Иваново через Пореченск, и отправилась к бабушкиному дому.
    Надо было бы, конечно, заехать к матери, узнать, как у них с отцом дела, тем более, что я не звонила им уже недели две, но мне так не хотелось слышать требовательный материн голос, что делать этого я не стала, решив приехать к ним как-нибудь потом.
    Размышляя, чем же мне заняться в первую очередь, доехала до автобусной станции Пореченска. Поймать такси или машину здесь нечего было и думать, поэтому пошла пешком, что с тяжеленным баулом было не так-то просто.
    Дотащившись до дома, открыла ворота. Покопавшись в тайнике, вынула спрятанный мною старинный ключ от дверей. На душе было на редкость тоскливо и беспокойно, но я приписала это перелету и, как следствие, усталости.
    Открыла замок, сделала шаг внутрь и внезапно испугалась. Что-то было не так. Но что не так, я не поняла, внезапно провалившись в темноту.

Глава седьмая

    Мозги соображали со скрипом, напрочь не желая напрягаться. Снова мягко качнуло, и в голове возникло неясное предположение. Неужели это яхта? Стараясь разрешить эту загадку, осторожно повела глазами и увидела светлую голову, лежащую рядом со мной на подушке. Посредине охватившей меня паники вдруг сообразила, что это Роман.
    Как я очутилась на его яхте? Последнее, что я помнила, как открыла дверь бабушкиного дома. Что же было дальше? На это моя память отвечать решительно отказывалась.
    Слегка поворочавшись в постели, стараясь принять более удобное положение, обнаружила, что одежды на мне не было. Никакой. Похоже, что и спящий рядом мужчина ею тоже отягощен не был. Я положила прохладную руку на свой горячий лоб, стараясь собрать разбегающиеся мысли. Итак, меня похитили, на сей раз по-настоящему. Ну и ну! Я даже не могла разобрать, как же я к этому отношусь? Как положено, уязвлена нахальством Романа и злюсь, или, наоборот, восхищена его романтическим поступком?
    Почувствовав, что мне хочется в туалет, потихоньку стала вылезать из-под одеяла. Роман, что-то испуганно промычав, но так и не проснувшись, тут же ухватился за мою талию, как за спасательный круг. Н-да, история.
    Будить его мне не хотелось, но потребности организма были сильнее, и я решительно освободилась из-под его тяжелой руки. Хлопая сонными глазами, он тут же сел на кровати, как Ванька-встанька, а я, не стесняясь своей наготы, гордо продефилировала в ванную комнату.
    Как ошпаренный, он кинулся за мной. Стоя рядом со мной в ванной, он на мое вполне законное требование выйти и оставить меня одну категорически отказался. Спорить с ним мне было некогда, потребности поджимали, и мы сошлись на том, что он поставит ногу в двери, чтобы я не смогла ее захлопнуть, и мне пришлось совершать все свои дела в этом относительном уединении. Принять душ, как мне жутко хотелось, я постеснялась, и, прежде чем начинать военные действия, решила сначала провести полумирные переговоры.
    Поскольку в ванной ничего, кроме мужского банного халата, не было, я завернулась в него и с видом попранного достоинства выплыла в каюту. В скоростном темпе натянувший джинсы Роман с голым торсом стоял подле двери в ванную, скрестив на груди руки и укоризненно глядя на меня.
    Это было совершенно неправильно – возмущаться должна была я, а вовсе не он. И я постаралась перехватить инициативу, скандально заявив крайне обвинительным тоном:
    – И где твоя потрясающая невеста?
    На это он почему-то злобно захихикал, неприятно оскалив белоснежные, как у молодого волка, зубы, и нахально заявил:
    – Что, купилась-таки?
    Заметив, что я лишь недоуменно вытаращила глаза, ничего не понимая, с тем же злорадством пояснил:
    – Этот ролик был заказан в одной рекламной фирмочке и прокатан по всем каналам телевидения. Чтобы было вернее, я даже в прессе статейку тиснул. С одной целью, заметь, чтобы ты успокоилась.
    Это было очень странно, и я переспросила, одновременно стараясь заставить работать набитые пушистой ватой мозги:
    – Зачем мне успокаиваться?
    Пронин терпеливо пояснил, говоря мне медленно, по слогам:
    – Да чтобы выманить тебя домой. Без этого я тебя найти не смог.
    Вот оно что! У меня изнутри начала подниматься жаркая волна протеста, и я невольно зашарила глазами по каюте, мечтая огреть этого типа, уверенного, что ему всё дозволено, по затылку чем-нибудь увесистым.
    Злость всё нарастала, и я ядовито поинтересовалась:
    – Что, я так тебе в душу запала, что ты без меня жить не можешь, или наоборот, желаешь наказать за побег?
    В ответ он неожиданно сделал широкий шаг ко мне и прижал к своей груди. Гладя мои волосы трясущейся рукой, тяжко простонал:
    – Если бы ты знала, как я перепугался, когда тебя в каюте не оказалось! Даже жить не хотелось! Я так боялся, что ты утонула! И где ты выпрыгнула, я тоже представить не мог – мы проплыли уже изрядно. Если ли б, вернувшись в Пореченск, я не понял, что ты здесь была, не знаю, что б с собой сделал. Застрелился бы, наверно.
    Его слова звучали так надрывно, что задели во мне какую-то жалостливую струнку. Но я беспощадно ее подавила. Вместо сочувствия его страданиям сухо констатировала свою идиотскую промашку:
    – Зря я ставни закрыла. Надо было сделать вид, что в доме никого не было. И даже дверь не запирать. И сейчас я не качалась бы в этом корыте неизвестно где, а жила бы так, как хочется мне, а не какому-то наглому жлобу!
    Пронин вскинул голову и обиженно посмотрел наверх, жалуясь на меня своему ангелу-хранителю.
    – И вот так всегда! – Его голос аж подрагивал от переполнявших его чувств. – Ну, как с ней можно жить?
    Раздраженно зафыркав, я попыталась вырваться из его объятий. В ответ он сдавил мне ребра так, что трудно стало дышать. Старательно на тренажерах качается, спортсмен, блин…
    – Да кто ж тебя со мной жить-то заставляет? Я-то уж точно нет!
    Поняв по моему задыхающемуся голоску, что, еще немного – и жить ему будет не с кем, Роман ослабил хватку и мягко погладил меня по спине, стараясь успокоить. Решительно освободившись, я подошла к окну. Берегов не было видно, и я обеспокоено спросила:
    – И где мы?
    Ответ меня просто убил:
    – В Черном море. Вчера отошли от Одессы. Учти, до берега слишком далеко. Так что не вздумай прыгать с борта. Хотя я теперь ученый и принял кой-какие меры.
    Сколько времени я молчала, пытаясь осмыслить его слова, даже судить не берусь. Доходили до меня они по частям, какими-то обрывками. Сначала я поняла, какие меры – на окне снаружи была прикреплена очень симпатичная металлическая решеточка. Кружевная такая, блестящая, тоненькая.
    Проследив за моим взглядом, Пронин добавил:
    – Такие окна сейчас везде. Даже в трюме.
    Мне пришло в голову, что сигануть в море можно и с палубы, на что он, словно читая мои крамольные мысли, с глубоким удовлетворением предупредил, явно гордясь своей предусмотрительностью:
    – А палуба тоже вся затянута в такую же сеточку. И выбраться из нее можно только в определенных местах, зная код. Тебе его никто не скажет.
    Вот это да! Славно же он подготовился к встрече со мной! И что же мне теперь делать? Мрачно прикрыв глаза, я продекламировала:
    – Оставь надежду всяк сюда входящий!
    На что он только молча хмыкнул и предложил мне одеться к ужину. Но я заартачилась.
    – Сначала скажи, как я сюда попала?
    Он немного потоптался на месте, стараясь скрыть замешательство. Похищение людей против их воли в нашей стране карается Уголовным кодексом, о чем он прекрасно осведомлен. Ситуация получалась забавной – врать не стоило, я и без того на него изрядно злилась, а честно рассказывать, как было обставлено мое похищение, попросту опасно. Вдруг я использую полученные мной сведения против него в суде? Если вырвусь отсюда, конечно.
    К своей чести, Пронин сказал правду, хотя и нехотя:
    – После того, как по всем каналам прошла эта туфта, я послал к дому в Пореченске своих людей. Они и доставили тебя сначала в аэропорт, а уж потом в Одессу.
    – А поподробнее?
    Он пожал плечами, не желая выдавать профессиональные тайны.
    – Нет больше ничего. И одевайся, очень тебя прошу. Уж больно есть хочется.
    От негодования есть мне хотелось не слишком, и я решила поартачиться. Демонстративно перейдя к шкафам, принялась перебирать висящие там шмотки. К моему удивлению, здесь были все вещи, привезенные мной в Пореченск. Или, вернее, среди уймы нового барахла моего размера и с необорванными этикетками попадалась и моя, родная, одежда.
    Роман следил за моими передвижениями всё более и более темнеющим взглядом. Поняв, что я никуда не спешу, подошел ко мне сзади и обнял, прижимаясь к моей спине всем телом.
    – А в самом деле, ну его, этот ужин! Может, останемся? – он указал подбородком на незастеленную постель.
    Я немедленно отказалась:
    – Да ни за что! Я просто умираю от голода!
    Он шелковым голосом поправил:
    – Ты собралась копошиться здесь по меньшей мере до утра.
    – Я просто смотрю, что надеть. Ты думаешь, я должна схватить первую попавшуюся тряпку? – и с силой повела плечами, освобождаясь от его рук.
    Роман послушно отошел на пару шагов назад, продолжая, однако, сверлить глазами мой затылок. Поняв, что, если я буду продолжать в том же духе, то ужинать мне придется где-нибудь под утро, я вдруг ощутила зверский голод. Вот что значит дух противоречия! Странно, раньше я его в себе вовсе не ощущала. Зато сейчас он просто бурлил, полностью застилая своей пеной мой разум.
    Схватив летний костюм приятного для глаз жемчужного цвета, купленный мной в Паланге, я демонстративно ушла в ванную, ничего не ответив на его провокационное:
    – Давай помогу!
    С трудом убедив Пронина, что не буду прорываться на свободу по канализационным трубам, прикрыла дверь ванной. Поскольку запора изнутри не было, как я полагаю, исключительно для того, чтобы предотвратить любую мою попытку сбежать, я подперла дверь стоявшей в закутке шваброй.
    Приняв душ, натянула костюм. К моему удивлению, он был мне немного великоват. А ведь всего каких-то пару дней он был мне только-только! В голове возникла неприятная догадка, и я бросилась к Роману.
    Вытянувшись перед ним во весь рост и неприязненно глядя ему в глаза, потребовала объяснений:
    – Какое сегодня число?
    Этот простой вопрос вызвал у него испарину на лбу, которую он стер тыльной стороной ладони.
    – Э… А тебе зачем?
    Ничего не говоря, я молча ждала ответа. Наконец он выдавил:
    – Двадцать пятое.
    Вот это да! А я-то была уверена, что сегодня двадцать третье! Меня морили голодом целых двое суток! От этого открытия в желудке начались настоящие голодные спазмы. Воспользовавшись этим, Роман ухватил меня за руку и повлек в столовую, настойчиво приговаривая:
    – Пошли сначала поедим, а потом уже поговорим! – Явно решил опробовать пословицу «путь к сердцу мужчины лежит через его желудок» на мне.
    Мне и в самом деле просто необходимо было сначала подкрепиться, а уж потом, с новыми силами разойтись не на шутку, поэтому я послушно последовала за ним.
    Окинув сердитым взглядом накрытый стол, склочно заметила:
    – А где молоко?
    Роман недоуменно уставился на меня.
    – Зачем тебе молоко?
    – Я без него ничего не ем! Привычка такая, знаешь ли. – И с угрозой добавила: – Если нет молока, у меня жутко портится настроение.
    Не на шутку занервничав, он немедленно позвонил в звонок. Прибежавший на него молодой парень широко распахнул глаза, услышав подобное требование, но молча умчался обратно в камбуз.
    Надеясь, что молока не будет, я приготовилась скандалить дальше, заявив глупость типа «если уж крадешь приличных людей, то и молоко для них должен запасти», но парень вернулся обратно с пакетом стерилизованного молока.
    В полной уверенности, что я потребую от него парного молока, Пронин с опаской наблюдал за моей реакцией и наверняка уже прикидывал, где же ему разместить на яхте живую корову, чтобы удовлетворить мои непомерные запросы.
    Но я, жалея ни в чем не повинное животное, до такого изуверства опускаться не стала и благосклонно позволила ему наполнить свой стакан магазинным молоком.
    Как и прежде, еда была очень вкусной. Обслуживавшие нас парни, видимо, получили строжайшие инструкции, потому что старательно делали вид, будто я такой же заурядный предмет интерьера, как стоящие вокруг ничем не примечательные стулья.
    Я была уверена, что съесть ничего не смогу, ведь, как правило, аппетит у меня теряется при самой малейшей передряге. Но тут, скорее всего, оттого, что проголодала несколько дней подряд, я так налегла на еду, что вызвала настоящее беспокойство Романа. Когда на столе ничего не осталось, а я принялась озираться по сторонам в поисках очередной добавки, он ласково взял меня за руку и умильно попросил:
    – Может быть, не стоит так много есть? Клянусь, я велю подать чай через пару часов. А то как бы тебе от переедания плохо не стало.
    Этот прозрачный намек на мое обжорство настроения мне не добавил, но зато дал повод, выйдя из-за стола, твердо заявить:
    – Я устала и спать хочу. Так что прошу мне не мешать!
    Он скривился, но остался сидеть на месте, обездоленно глядя мне вслед. Прежде чем вернуться в свою каюту, я вышла на палубу и разочарованно передернулась. Установленная для меня решеточка не поднималась над палубой на пару метров, как я наивно надеялась.
    Нет, она тонкой кружевной сферой окутывала судно, каким-то сложным образом не мешая парусам. Действительно, теперь с яхты сбежать было невозможно, даже научившись летать, чего я, увы, не умела.
    Отправилась в каюту, размышляя над нелепой ситуацией. Что мне теперь делать? Смириться и получать удовольствие от столь роскошной жизни? Сдаваться не хотелось, и я решила затаиться и ждать подходящего момента, чтобы удрать.
    Вот только как быть с деньгами? Если мне удастся сбежать на берег, то где взять деньги, чтобы вернуться в Россию? И где мои паспорта? Вопросов было больше, чем ответов.
    Вернувшись в каюту, легла в полной уверенности, что заснуть мне не удастся, но мерное покачивание яхты, как колыбели, навевало сон, и я, пару раз широко зевнув, заснула, и видела во сне Георгия. Таким, каким он казался мне во времена наивной молодости – нежным, заботливым и любящим. От этого сна у меня заболело сердце, и я даже во сне чувствовала, как безнадежно оно ноет.
    Проснувшись вечером, снова ощутила зверский голод, и поразилась своим неправильным реакциям. Ну, не должно быть у меня аппетита! Мне же положено переживать и злиться, и голодать по этому поводу, а я веду себя так, будто всё происходящее мне здорово нравится. Но ведь это же не так! Я же домой хочу! Или не хочу?
    Из-за разлада с самой собой настроение у меня окончательно испортилось, и на палубу я вышла с нехорошими мыслями о пистолетах, маузерах, кольтах и даже автомате Калашникова. Нет, я не собиралась расстреливать Пронина с его командой, но иметь такую игрушку мне было бы очень, очень приятно! В подобных обстоятельствах весьма добавило бы самоуважения.
    На верхней палубе тесной группой стояли Роман, Вадим и незнакомая мне приятная молодая женщина. Женщина была мила, но не казалась близкой знакомой Пронина. Наоборот, по ее недовольным, но сдержанным жестам я решила, что между ними отношения скорее служебные, нежели дружеские.
    Поняв, что оцениваю степень значимости их знакомства, я недовольно закусила губу. Что это со мной такое? Я уже отношусь к Пронину как к своей собственности и вычисляю конкуренток? Это было противно и непоследовательно, и я отчаянно воззвала к своему столь часто отказываемому в последнее время здравому смыслу.
    Не замечая никого вокруг, троица о чем-то негромко спорила. Мне показалось, что женщина против чего-то протестовала, но мужчины, как это обычно бывает, не обращали на нее внимания. Но вот Вадим повернулся в мою сторону и встревожено замолчал, сделав предупреждающий жест остальным. Немного помедлив, они все втроем двинулись мне навстречу.
    Пронин с легким поклоном представил мне своих спутников, говоря так чопорно, будто мы с ним были на светском приеме:
    – Познакомься, дорогая, это Вадим Попов, глава моей охраны, ты его уже знаешь, и его жена, Марина. Она будет тебе помогать.
    Не совсем поняв, в чем мне нужно помогать, я перевела на нее вопросительный взгляд. Она тотчас пояснила:
    – Я буду вашей горничной! – при этом вид у нее был такой недовольный, что я почувствовала себя дурно воспитанной капризной барыней.
    – Для чего мне горничная? – я сердито посмотрела на Романа, и тот растеряно повернулся к Вадиму за помощью.
    Тот ее шефу оказал незамедлительно. Окинув меня строгим взглядом, спокойно пояснил:
    – Так положено. Должна быть у тебя горничная, значит, будет.
    Мне ужасно не понравилась его фальшивая забота и панибратское «тыкание», и я нахмурилась. Но спорить из-за такой ерунды было по-настоящему глупо, и я промолчала, поняв, что в моем случае горничная – это та же охрана. Итак, меня будут сторожить, чтобы я не наделала очередных глупостей.
    Марина стояла рядом с непроницаемым выражением лица, и я провокационно, скорчив пренебрежительную мину, потребовала:
    – Ну, раз вы моя горничная, то пойдите приберите в каюте. У меня там небольшой бардак.
    Я думала, что Марина воспротивится, но та с застывшей улыбкой повернулась и маршевым шагом, как на плацу, отправилась в хозяйский отсек.
    Вадим зло посмотрел на меня, но промолчал. Я понимала, что это ненадолго, и наше с ним столкновение неизбежно. И оказалась права. Этим же вечером после ужина, стоило Роману удалиться в свой кабинет, чтобы просмотреть перед сном пришедшую ему по Интернету почту, как в гостиную, где я смотрела телевизор, даже не постучав, вошел Вадим.
    Его невежливость была вполне оправдана, во всяком случае, в его собственных глазах – он считал, что прав у него находиться здесь гораздо больше, чем у меня.
    Выключил телевизор и, встав передо мной, с пренебрежительным выражением лица заявил:
    – Запомни несколько правил, красотка!
    Обращение «красотка» мне понравилось, несмотря на уничижительное значение, которое он вложил в это слово. Я подняла на него спокойный взгляд, готовясь к баталии. Искусством непроницаемого лица я владею в совершенстве, пусть не надеется, что может как-то меня оскорбить или запугать.
    – Главное – ты здесь ненадолго…
    Я с таким же неприязненным выражением лица подтвердила звенящим голосом:
    – Надеюсь, что так. Здесь мне вообще быть не хочется. Как ты знаешь, мое здесь присутствие вовсе не моя инициатива. И как главный организатор моего похищения, ты это понимаешь лучше других!
    Вадим споткнулся. Видимо, равных по силе противников среди женщин ему встречать не доводилось, поэтому он немного помолчал, собирая в кучу разбежавшиеся мысли.
    Не дожидаясь, когда он это сделает, я продолжила его речь:
    – Ты хочешь мне сказать, что ты, как старый верный друг гораздо дороже Пронину, чем очередная финтифлюшка вроде меня. И чтобы я знала свое место и вела себя соответственно. Ну так вот, официально заявляю: я крайне возмущена вашим произволом и при первой же возможности буду делать гадости и Роману и, особенно, тебе. Насчет Марины еще не знаю, я еще не поняла, что она за человечек.
    Донельзя разозленный Вадим подскочил ко мне и схватил за кисти рук своими ручищами. Я, вскочив, уже решила закричать, но тут в каюту вошел Роман. Увидев нас в такой позе, угрожающе спросил:
    – Что здесь происходит?
    Вадим тут же отпустил мои руки и отпрянул.
    Коварно улыбаясь, я пояснила:
    – Да вот Вадим объяснял мне правила нахождения на судне. Что можно, что нельзя, одним словом.
    Пронина дураком назвать было нельзя, и он, стремительным широким шагом подойдя ко мне, защитным жестом обнял за плечи. Предупреждающе взглянув на старого дружка, протянул:
    – Хозяйка здесь – ты! Тебе здесь можно всё!
    Усмехнувшись, я уточнила:
    – Естественно, в разумных пределах?
    Роман эхом согласился:
    – Естественно. В разумных пределах. Но хозяйка здесь – ты!
    Это прозвучало так увесисто, что Вадим недовольно скривился. Чуть склонившись, кинул на меня взгляд, ясно говоривший: еще посмотрим, кто кого, и вышел.
    Роман обнял меня еще крепче, но я не расслабилась в его руках, а, наоборот, вся подобралась. Как я умудрилась вляпаться в эту фантасмагорическую историю? Как это могло случиться со мной, спокойной и здравомыслящей особой?
    Может быть, это просто дурной сон? Я зажмурилась, надеясь, что всё исчезнет, но мужчина, почему-то решивший, что глаза я закрыла исключительно от охватившей меня истомы, принялся нежно целовать мои веки.
    Мне никакой постельной лирики не хотелось, я и в себя-то никак не могла прийти от слишком резких кульбитов своей жизни, но Роман задышал хрипло и часто, и еще через секунду его мягкие губы затвердели. Мне всё стало понятно, но он еще медлил, не зная, что мне сказать. Наконец просительно прошептал:
    – Пойдем в нашу каюту, а?
    Он был похож на неуверенного мальчугана, впервые в жизни уговаривавшего переспать с ним соседскую девчонку, и мне вновь захотелось поартачиться. Решительно освободившись от его рук, я села на диван, включила телевизор и капризно заявила:
    – Сейчас будет следующая серия моего любимого сериала! Я хочу посмотреть!
    Если бы Пронин вздумал спросить меня, что это за сериал, ответить я бы не смогла, потому что никогда в жизни их не смотрела. Но спросить он не догадался и шлепнулся рядом со мной, боязливо поглядывая в мою сторону.
    Я поняла, что никто из его предыдущих подружек так себя не вел. Все они из кожи вон лезли, стараясь ему угодить, поэтому я представляла для него нечто таинственное и неизведанное, что-то вроде городского трамвая, на котором он не ездил, наверное, лет двадцать.
    Меня до сих пор интриговало название его яхты, и я спросила:
    – А почему твоя яхта называется «Маргарита»? У тебя была подруга с таким именем?
    Склонившись ко мне, он с удовольствием объяснил:
    – Нет. Это получилось случайно. Когда мы с Вадимом думали над названием, ничего путного не придумали и бросили жребий. Ну и выпала «Маргарита». И не зря, как выяснилось. Возможно, это судьба. – Он значительно на меня посмотрел, провоцируя на ненужные ожидания.
    От него сильно пахло дорогим табаком, и я тотчас нашла новый повод для недовольства.
    – Отодвинься от меня! Я не выношу табачного дыма! У меня на него аллергия!
    Бедняга с посеревшим лицом отпрыгнул на пару метров. Он был так не похож на того сверхуверенного в себе типа, от которого я сиганула в Волгу, что его уступчивость показалась мне чрезмерной. Мог ли на него так подействовать мой побег, или нет? Хотя, если он и в самом деле перепугался, что я утонула из-за его крайнего эгоизма, то его нервическое поведение было вполне оправдано.
    Чтобы вызвать у него хотя бы подобие гнева или недовольства, я с напором проговорила:
    – Мой муж, профессор, никогда не курил и не курит! Сыновья, кстати, тоже!
    На это выпендристое высказывание любой нормальный мужик ответил бы в лучшем случае непечатным словом, но Роман вдруг сурово пообещал:
    – Хорошо. Я брошу курить, если ты этого хочешь.
    Я посмотрела на него с недоумением. Да, он и в самом деле был явно не в себе. Но он принял мой взгляд за порицание, и молча вышел, оставив меня наедине с телевизором.
    Решив, что не увижу его еще долго, я пощелкала каналами, не нашла ничего достойного, и спустилась на палубу. Чуть мерцая, решеточка отделяла яхту от всего света, и я скептически представила, как судно переворачивается и все мы тонем вместе с ним, поскольку открыть невидимые двери в решетке будет попросту невозможно.
    Рядом со мной возникла внушительная фигура капитана, и я с некоторым налетом стыдливости поздоровалась с ним. Он ответил совершенно индифферентно, как малознакомой особе. Хотя и видел он меня, конечно, второй раз в жизни. Но ведь должен же он знать всё, что происходит на его судне.
    Я высказала ему свои опасения насчет возможной аварии, и он заверил меня, что при соприкосновении с водой сработают датчики и решетка просто отпадет.
    – Система безопасности продумана до мелочей, так что не беспокойтесь.
    У меня возбужденно застучало сердце, и я спросила как можно наивней, будто меня это и не интересовало вовсе:
    – А где расположены эти самые датчики? – в это же время незаметно прикидывая, не будет ли достаточно для их срабатывания пары ведер воды.
    Но Александр уже видел меня в деле, поэтому ответил крайне неопределенно:
    – В разных местах. То тут, то там.
    Прерывая наш разговор, на палубу вышел Роман, уже в другом костюме. Похоже, предыдущий он снял, чтобы не провоцировать мою мнимую аллергию.
    – Вот ты где. А я тебя потерял. Ты же собиралась смотреть сериал?
    Пришлось выдумывать на ходу правдоподобную отговорку.
    – А он уже прошел. Или, может быть, будет позже. Я не подумала, что здесь не московское время.
    Удовлетворившись моим ответом, он встал со мной рядом. Александр бесшумно исчез, в знак прощания прикоснувшись к козырьку своей белоснежной фуражки.
    Я стояла, опершись на перила, глядя вдаль и печально склонив голову. Видимо, почувствовав вину, Роман положил свою руку на мою и ласково сжал. Мне не хотелось ни о чем с ним спорить из-за охватившей душу восторженно-печальной красоты безбрежного морского простора.
    Было темно, и граница между небом и водой стерлась. Мы в полной тишине скользили по звездному небу, и точно такое же небо плыло у нас над головой. Мне не доводилось наблюдать ничего подобного, и я с восторгом вдыхала свежий солоноватый воздух, жалея лишь об одном – что это блаженство навязано мне насильно.
    Видимо, Роман тоже проникся красотой ночи, потому что долго стоял молча, прислушиваясь к моему дыханию, будто и впрямь не мог поверить, что я здесь, рядом с ним. Внезапно за бортом раздался сильный всплеск, заставив его очнуться. Обхватив за талию, он увлек меня в каюту и принялся раздевать.
    Я не сопротивлялась, решив действовать по принципу «раньше сядешь – раньше выйдешь». Когда он с некоторой неуверенностью приник к моему рту, я отметила, что табаком от него больше не пахло. Вычистил зубы?
    Такое внимание к моим потребностям было приятно, и я позволила ему делать с собой всё, что он хотел. Угрызения совести меня не мучили – разве Георгий не занимался тем же самым с моей сменщицей? Думать о другом мужчине во время интимных ласк было неприлично, но я всё-таки с трудом удержалась, чтобы в замутившем мозги наслаждении не назвать Романа Георгием.
    На следующий день Пронин разбудил меня на рассвете и всё повторилось сначала. Я признавала, что между нами существует очень сильное сексуальное притяжение, но только этого мне было мало.
    После сытного завтрака, от которого я не оставила ни крошки, вышла прогуляться. Зайдя на корму, увидела странную картину: внизу, на нижней палубе, рядом с выходом из кубрика стояло несколько матросов и дымило, при этом раздраженно переговариваясь и опасливо взглядывая по сторонам.
    Отшатнувшись, чтобы меня не было видно, я малопочтенно прислушалась. Некрасиво, конечно, но мне любая информация могла пригодиться. До меня долетали только отдельные малопонятные фразы, поэтому я долго не могла понять, что же вызвало такое недовольство матросов.
    Но после десяти минут подслушивания сообразила, что Роман отдал престранный приказ – курить только с подветренной стороны судна, чтобы дым ни в коей мере не попадал на палубу. Раньше он таких диких указаний не выдумывал, и парни вполне логично связали это со мной. Чтобы не выглядеть в их глазах уж вовсе пакостной мымрой, я на цыпочках отошла от леера и присела возле капитанской рубки.
    Мне захотелось смеяться и плакать одновременно. Если уж ему так дорого мое здоровье, то почему бы ему не отпустить меня восвояси? Ведь принудительная любовь подрывает его еще больше.
    Самое смешное заключалось в том, что я знала, что вру даже самой себе – ведь его объятья исцеляли меня от сердечных ран, нанесенных безжалостностью Георгия, но об этом Роману знать было вовсе не обязательно.
    Наоборот, мне нужно было как можно более правдивее изображать из себя любящую жену, искренне страдающую в разлуке с любимым мужем, чтобы Пронин понял наконец неэтичность и подловатость своих поступков.
    Но, если он руководствуется французским высказыванием «на войне и в любви все средства хороши», то ему все мои моралистические выкладки по барабану.
    Ладно, буду при каждом случае тыкать ему в глаза своим непогрешимым мужем, любящим, верным и заботливым. Так, чтобы Пронин взвыл от моей занудности и с облегчением отправил домой. Но тут мне пришла в голову ужасная мысль: а если этим я добьюсь противоположного?
    Вдруг Роман решит перещеголять соперника в любви, верности и заботе? Если любовный прессинг будет продолжаться и дальше с такой же убойной силой, то так и с ума сойти недолго.
    Подумав, решила быть осмотрительной и осторожной, и ни на какие безумства своего любовника не провоцировать. Никогда не знаешь, во что это может вылиться. Вот не сиганула бы на Волге с яхты, так сейчас, гляди, была бы абсолютно свободна, потому что к этому времени наверняка бы уже получила отставку по всем статьям.
    Мысль об отставке меня покоробила. Почему-то мне не хотелось быть брошенной любовницей. Может быть потому, что я уже побывала в шкуре брошенной жены? Мне больше нравилось уходить первой, гордо хлопнув дверью.
    Неспешно обдумывая свое дальнейшее поведение, я встала и хотела пройти в каюту, но в этот момент передо мной возник Вадим с горящей сигаретой в зубах. Вид у него был еще более презрительный, чем вчера. Наверняка решил проверить мою аллергию на прочность.
    Чтобы не рисковать разоблачением, я брезгливо сморщила нос и постаралась поскорее проскользнуть мимо охранника. Вместо того, чтобы вежливо меня пропустить, он сделал шаг вперед и, набрав полную грудь дыма, выдохнул его мне прямо в лицо.
    Не ожидая ничего подобного, я нечаянно вдохнула эту гадость и закашлялась. Более того, всерьез задохнулась, без какого-либо притворства. Схватившись за горло, пыталась вздохнуть, но путь к легким перекрыл спазм гортани, и я только хрипела, болезненно выпучив глаза.
    Вадим пару минут наблюдал за моими мучениями, язвительно усмехаясь, не веря мне не на грош. Я пошатнулась, чувствуя, что в глазах темнеет, и упала бы на палубу, если бы мне на помощь не метнулась Марина.
    Крикнув мужу:
    – Идиот! – она схватила меня за плечи и поволокла в каюту.
    Опомнившийся Вадим тут же выкинул сигарету за борт, но больше я уже ничего не видела. В полуобморочном состоянии, хватаясь за стены, потому что нести меня Марина была не в состоянии, еле добралась до каюты.
    Упав на кровать, поняла: еще немного, и я точно задохнусь. Но тут в мою вену воткнулась иголка, заставив меня болезненно дернуться, и через минуту спазм прошел.
    Вздохнув уже полной грудью, первое, что я сказала, было «мерзавец». По глазам Марины я поняла, что она думает точно так же, но лояльность по отношению к мужу не позволяет ей открыто со мной согласиться.
    Распахнув дверь так, что она ударилась в упор, чуть не сорвав его с места, в каюту ворвался Роман.
    – Что тут происходит? – его голос был так агрессивен, что вздрогнула даже я.
    Марина вообще побелела и слабо выговорила, чуть заикаясь:
    – Она случайно вдохнула табачного дыма…
    При слове случайно я возмущенно возвела глаза ввысь, что не укрылось от Пронина.
    – И кто же случайно курил на палубе после моего запрета? – от его ледяного голоса у всех присутствующих кожа начала покрываться хрустящим инеем.
    Помявшись, Марина сообразила, что через пару минут я уже приду в себя настолько, что сама смогу сообщить имя своего мучителя, и ее жертвенность останется неоцененной.
    – Вадим… – это было сказано шепотом, но Роман услышал.
    – Понятно!
    Он подошел ко мне, посмотрел на мое залитое слезами даже не красное, а багровое, лицо и удрученно спросил:
    – Тебе лучше?
    С возмущением на него взглянув, я обессиленно закрыла глаза, демонстрируя свою крайнюю немощь.
    Покусывающая губы Марина успокаивающе пробормотала:
    – Ничего страшного, через пять минут она будет в полном порядке.
    Он недоверчиво повторил:
    – В полном порядке, говоришь? А если бы рядом не оказалось тебя или лекарства в аптечке? Что тогда?
    Она виновато промолчала, и Пронин, тяжело развернувшись, вышел из каюты. Через пару минут с палубы раздались такие дикие вопли, что Марина бросилась к открытому окну и закрыла его подрагивающими руками.
    Сев обратно в свое кресло, посмотрела в мои вполне уже ясные глаза, и признала:
    – Я никогда не слышала, что бы Роман когда-либо так орал. Он в жизни никогда ни на кого голос не повышал. Но теперь… – и она передернулась, непритворно вздрогнув.
    Вопли раздавались еще долго, больше похожие на раскаты грома вдали, чем на человеческую речь. Но вот всё стихло, и я села на диване.
    – Спасибо за помощь. Если бы не вы, я бы годилась сейчас только на одно – рыб кормить.
    Она отрицательно покачала головой.
    – Да нет. Просто не надо было паниковать. Хотя я понимаю, что это страшно.
    Спорить я не стала, лишь слабо взмахнула рукой и попросила:
    – Мне уже лучше, спасибо. Можете идти.
    Встав, она помедлила, словно собиралась еще что-то сказать, но по коридору послышались быстрые шаги Романа, и она, неловко шепнув:
    – Поправляйтесь! – вышла из каюты, столкнувшись в дверях с Прониным.
    Тот сердито посмотрел ей вслед, покачал головой и шагнул внутрь, плотно притворив двери. Присев на край дивана, ласково провел рукой по моей щеке.
    – Бедняжка. Я этого идиота убить был готов. Никогда так не злился. – Склонившись, он по-отечески чмокнул меня в лоб и спросил: – Как ты себя чувствуешь?
    – Средне-паршиво. – Голос у меня еще хрипел и срывался, хотя никакого дискомфорта я уже не испытывала.
    Его передернуло, и руки сами собой сжались во внушительные кулаки. Я впервые поняла, каково это, когда за тебя готовы головы снести. Никакой гордости при этом я не почувствовала, только уже ставшие привычными мне горечь и досаду.
    Если бы себя так в свое время вел Георгий, я была бы по-настоящему счастлива. Встряхнувшись, попеняла себе – мне о будущем надо думать, а не о прошлом. Но будущее представлялось унылой безбрежной пустыней без признаков жизни.
    Пронин терпеливо сидел рядом, поглаживая меня по руке, будто хотел перелить в меня свои жизненные силы, а я расслабленно лежала, и мне ничего не хотелось, даже принять душ, хотя во время приступа я вспотела так, будто на меня вылили по крайней мере пару ведер горячей воды.
    Но постепенно туман, обволакивающий мое сознание, как подушка безопасности, рассеялся, и я с удивлением вслушалась в собственные ощущения. Конечно, на чисто животном уровне мне Роман нравился, но что дальше? Похоть никогда не являлась фундаментом для прочных отношений. Хотя о чем это я? Какие прочные отношения?
    Я же здесь исключительно для удовлетворения плотской страсти этого нахального типа. Взглянув на него уже реалистичным взглядом, заметила у него седину на висках и морщинки возле глаз, которых не было прежде. Похоже, он из-за чего-то сильно переживал. Но не думаю, что из-за меня.
    Решив всё-таки принять душ, выбралась из-под его руки и отправилась в ванную. Но, похоже, переоценила свои силы. Меня вдруг сильно качнуло, и Роман едва успел поддержать меня, не слишком вежливо, зато действенно ухватив за плечо.
    – Я с тобой! – его слова прозвучали именно с той долей категоричности, которую я всегда терпеть не могла.
    Он и ждал сурового отпора, но его не последовало. Возможно от лекарства, а может быть, вследствие общей размягченности после приступа удушья, когда весь мир превратился для меня в спокойную и безмятежную нирвану, я только согласно кивнула головой.
    Это так его поразило, что он не сразу сориентировался, и в ванную я вошла без него. Мгновенно опомнившись, он огромным прыжком заскочил следом и притворил дверь.
    Принялся помогать мне стягивать одежду, и я не возражала, протягивая к нему сначала руки, потом поднимая ноги.
    – Тебе ванну приготовить? – теперь уже у него похрипывал и срывался голос.
    Конечно, это раздевание для него было своего рода изощреннейшей пыткой. Но я сделала вид, что ничего не замечаю.
    – Нет, я приму душ.
    С его помощью я забралась в ванную, и, придерживаемая его крепкими руками, включила воду. Роман, как горничная у знатных дам, налил на ладонь гель для душа и принялся мягкими кружевными движениями втирать его в мое тело.
    Мне нравилось, а вот ему – не знаю. Думаю, если бы предполагалось продолжение, то да. Но теперь, когда я была больна, это больше походило на воспитание силы воли.
    Вымыв мне волосы, он уже дышал так, как бегун в конце марафонской дистанции. Умывшись, я с помощью Романа выбралась из ванны, посмотрела на него и невольно захихикала. У него заострился нос, на скулах багровело два пятна, а глаза были мутными и пьяными, как после доброго застолья.
    – Тебе смешно? – он был крайне недоволен. – Может, продолжим в постели? – и он неприличным жестом провел у меня между ногами.
    Я мгновенно напустила на себя вид болезненный и томный.
    – А тебе не кажется, что после перенесенного приступа мне нужно передохнуть? Или я просто резиновая кукла, всегда готовая к употреблению?
    Мои слова звучали зло и обиженно, и он мгновенно пришел в себя.
    – Извини. Я потерплю, конечно. – Это у него прозвучало на редкость неуверенно, и я поняла, что период этого самого терпения будет крайне непродолжительным.
    Стараясь прикасаться к моей голой коже как можно меньше, Роман завернул меня в огромное полотенце. Выйдя из ванной комнаты, я плюхнулась на диван и рассеянно попросила:
    – А сейчас уйди, пожалуйста. Я жутко хочу спать.
    Он сел рядом, убрал с моего лба мокрый завиток и просительно прошептал:
    – А можно, я тихонько посижу рядом? Я не буду мешать, правда!
    Его голос звучал так по-детски, что я заколебалась. Но, вспомнив, что он держит меня здесь против моей воли, сердито заявила:
    – Ничего подобного! Ты мне мешаешь! Не выношу, когда сопят над ухом!
    Он действительно обиженно засопел, но вышел.
    Прикрыв глаза, я принялась анализировать случившееся. Что Вадим терпеть меня не может, было ясно еще в самый первый мой визит на яхту. Хотя тогда он демонстрировал свое пренебрежение не мной, конкретно Абрамовой Маргаритой Викторовной, а очередной куколкой, подобранной Романом в заштатном приволжском городишке. В те времена все подружки Пронина для него были на одно лицо. Но сегодня, стараясь открыть другу глаза на мою двуличность, он перещеголял сам себя, чуть не отправив меня на тот свет.
    Но реакция Пронина меня изрядно удивила. Я всегда думала, что так остро можно реагировать только на угрозу потери близкого человека. Но я же не близкий для Романа человек. Или я ошибаюсь и в этой истории всё гораздо серьезнее и глубже, чем мне представлялось?
    Решив больше не лезть в дебри психоанализа, в этом смутном деле никогда не знаешь, до какой гадости сможешь докопаться, я постаралась расслабиться и заснуть. Приступ и в самом деле вытянул из меня столько сил, что я уснула быстро, несколько раз почти просыпаясь от чьего-то внимательного взгляда.
    Возможно, заходила Марина, убедиться, что со мной всё в порядке, возможно, это же делал Роман, но я не просыпалась.
    Пелена дремы соскользнула только к вечеру, и то лишь потому, что мне зверски захотелось есть. Едва я встала, как в каюту тут же залетел Пронин. С такой скоростью появиться можно было, только подслушивая у дверей. Но выяснять это я не стала, не желая выдавать ему мои дедуктивные способности.
    Лучше всего остаться в его глазах и в глазах его верного оруженосца сексапильной, но не слишком сообразительной дамочкой. Думаю, в будущем это мне очень пригодится.
    – Ты в порядке? – он заглянул в мои еще сонные глаза и растерянно улыбнулся.
    Ответила я строго, не желая растаять от его нежного тона.
    – Могло бы быть и лучше.
    Он взял меня за руку и горячо поклялся:
    – Больше никто не посмеет курить рядом с тобой! Или будет иметь дело со мной!
    У меня не было никаких сомнений в том, что иметь с ним подобное дело никто не пожелает. Тем более после его сверхинтенсивных утрешних воплей. Наверняка вся его команда, как один, постановила вести здоровый образ жизни и дружно бросила курить.
    Подтверждая мои мысли, Роман заявил:
    – Тем, кто курить перестанет, я буду выплачивать надбавку – десять процентов к окладу. А тех, кто не бросит, штрафовать на десять процентов от зарплаты.
    Я поняла, что мои прогнозы вполне оправданы. К тому же он, как истый бизнесмен, все очень правильно рассчитал – штраф был раз в пять больше надбавки. Экономия, однако.
    – А ты не думаешь, что после этого демарша вся твоя команда примется меня дружно ненавидеть?
    В этом был смысл, но Пронин сердито возразил:
    – Пусть только попробуют!
    Да уж, что хозяин страшен в гневе, он продемонстрировал сегодня вполне наглядно. Вряд ли еще кто-либо осмелится выказать мне свое пренебрежение таким же образом, как Вадим.
    Приведя себя в порядок, я отправилась с Романом на ужин, который из-за меня задержали на пару часов. За столом мы были только вдвоем, поэтому я без всякого стеснения смела всё, что там было. Чуть покачав головой, Роман распорядился принести мне побольше фруктов.
    Хрустя сочной грушей, я бездумно смотрела в окно. Начинало стремительно темнеть, так, как темнеет только в южных широтах – раз – и свет уже сменился полнейшей темнотой. Я внезапно озадачилась, а какой же сейчас день недели? Спросила у Романа, и, услышав, что суббота, категорично потребовала:
    – Дай мне мой телефон!
    Он заартачился:
    – Зачем? Мужу будешь звонить?
    Вот ведь ревнивец нашелся! С досадой на него посмотрев, так, что он покраснел от возмущения, мягко уточнила:
    – Нет, сыновьям. Им, между прочим, уже по восемнадцать лет, так что в папочки им ты никак не годишься!
    Роман покусал губы, как застенчивая девочка.
    – Ну, им-то, возможно, и нет, но вот другим, – тут он кинул многозначительный взгляд на мой живот, – вполне.
    Меня обдало жаркой волной. И в самом деле! Он же не предохраняется, а у меня нет таблеток, чтобы быть уверенной в завтрашнем дне. Но зачем он это делает? Он смотрел на меня с уже хорошо знакомым мне выражением «догадайся сама», и я, сделав вид, что меня его заявление отнюдь не взволновало, снова потребовала:
    – Давай телефон! Я всегда звоню детям по субботам!
    Он помедлил, но решил не провоцировать меня на более решительные действия. Вытащив из кармана сотовый, скомандовал:
    – Вадим! Принеси Ритин телефон!
    Через пару минут в каюту вошел ехидно ухмыляющийся охранник. Подал телефон Пронину, подчеркивая, кто здесь главный. Роман молча передал его мне и я шустро набрала телефон мальчишек.
    Ответил мне Артем. Голос у него был недовольный и обеспокоенный.
    – Мама, у тебя всё нормально? Мы несколько раз звонили тебе и на сотовый, и домой, но ты не брала трубку! Папа тоже очень беспокоится! Ты где?
    Я укоризненно взглянула на Романа. Тот неловко поежился, видимо, впервые осмыслив, что у меня своя семья, своя жизнь, в которой ему места нет. Вадим нахмурился и подвинулся поближе, намереваясь выхватить телефон из моих рук, если вздумаю заявить о том, что меня похитили.
    Но мальчишкам я этого сказать не могла. Вот если бы они могли мне помочь, а так…
    Мягко пояснила:
    – Просто я сейчас у берегов Греции. Отдыхаю. А телефон с собой на пляж не беру, чтобы он не испортился на солнце. Здесь очень жарко.
    В разговор вступил пораженный Антон.
    – Как в Греции? Что случилось, мама? Вы что, поссорились с отцом?
    Я поспешно опровергла его обеспокоенные слова:
    – Нет, конечно, нет. Просто мне подвернулась возможность отдохнуть практически бесплатно. – При этой фразе у Вадима на лице появилась злокозненная усмешка, вполне правомочная, признаю. – Разве я не могу позволить себе немного отдохнуть без отца? Думаю, он и без того за столько лет изрядно от меня устал. – В последней фразе прозвенела невольная горечь, хотя я и пыталась произнести это совершенно нейтрально.
    Эта тирада натолкнула моих умненьких сыновей на некие размышления, и они поспешно согласились, что отдохнуть в одиночестве я имею полное право. После этого последовали стандартные вопросы и ответы про жизнь и здоровье. Когда я закончила разговор, у меня на лице блуждала обычная нежная улыбка, которой я всегда улыбаюсь своим детям.
    Еще не остыв от разговора, я посмотрела на Романа, не успев ее спрятать, и он вдруг улыбнулся мне в ответ так нежно и беззащитно, что у меня сердце перевернулось. В себя меня привел голос Вадима:
    – А сейчас отдай мне сотовый.
    Я попыталась воспротивиться.
    – С чего бы это? Это мой телефон!
    Он молча подошел ко мне и, несмотря на мое недовольство, вытащил у меня из ладони телефон. Отключил его, спокойно опустил в свой карман и вышел из каюты.
    Я рассержено повернулась к Роману, молча требуя объяснений. Тому поневоле пришлось говорить мне неприятные вещи:
    – Ты же понимаешь, что мы не можем оставить тебе телефон.
    – Почему это?
    – Ну, – он с трудом подбирал нейтральные слова, – ты можешь позвонить тому, кому не надо.
    – И кому это конкретно?
    – Мужу, например.
    – И с каких это пор мой муж стал относиться к категории тех, кому я звонить не могу?
    – С тех пор, как я в тебя влюбился.
    Он наверняка думал растрогать до слез меня этим признанием, но ошибся. Я возмутилась.
    – Я не просила тебя в меня влюбляться! Ты мне всю жизнь сломал своими эгоистическими выходками! Это подло, в конце концов!
    Мои слова хлестали его, как удары бичом, и от каждой моей злой фразы он сжимался, как от физической боли. Но я не хотела останавливаться.
    – Отдай мне телефон и высади на берег! Я сама доберусь до дома!
    Но тут он доказал мне, что далеко не тот мягкий и податливый человечек, каким порой мне казался. Резко встав, он выпрямился передо мной в полный рост и сердито рявкнул:
    – Прекрати истерику, черт побери!
    Истерики у меня не было, что я и доказала ему вполне наглядно, швырнув в него тяжелой диванной подушкой. От неожиданности он не успел увернуться, и она весьма чувствительно огрела его по плечу, от чего я даже радостно подпрыгнула на месте и немного себе поаплодировала.
    Схватив следующую подушку, хотела швырнуть и ее, но тут он продемонстрировал, что гораздо лучше меня подготовлен к подобному единоборству.
    Достав меня в длинном прыжке, повалил на пол вместе с подушкой и прижал к полу, чуть слышно чертыхаясь себе под нос.
    Мне это не понравилось и я чопорно заметила:
    – Терпеть не могу невоспитанных мужиков!
    Это его доконало, и он громко выругался, дав мне чудненький повод двинуть его коленкой в пах. Это получилось у меня не особо удачно, небольшая амплитуда не позволила мне нормально размахнуться и нанести ему существенный урон, но он всё-таки содрогнулся от боли и с силой притиснул меня всем своим телом к пушистому ковру.
    Но вместо того, чтобы оттолкнуть и подняться, вдруг принялся с неистовой силой меня целовать, что-то невнятно приговаривая. Я попыталась сопротивляться, но он был намного меня сильнее, да и, чего врать-то себе, через пару минут мне уже хотелось не сопротивляться, а вовсе наоборот.
    Когда я, вскрикнув, с трудом удержалась, чтобы по привычке не повторить имя мужа, он тяжело дыша упал рядом и замер, как-то недовольно сопя. Я нахмурилась, не понимая его, но он прижался губами к моему уху и мягко попросил:
    – Извини!
    Мне было стыдно гораздо больше, чем ему, поэтому я грубовато уточнила:
    – Да ты, оказывается, мазохист?
    Не желая спорить и оправдываться, он тихо простонал:
    – Не надо, а?
    Мне и не хотелось скандалить, но взятую на себя роль приходилось исполнять до конца, и я предложила компромисс:
    – Отпусти меня, и всё будет хорошо. Я даже никому не скажу, кому обязана этим замечательным путешествием.
    Он замер, и я с вдруг откуда-то возникшим непоследовательным сожалением подумала, что он сейчас согласится, но Роман твердо ответил:
    – Не могу.
    – Почему это?
    – Я тебя люблю.
    Эти слова вызвали какое-то нервическое сокращение у меня внутри, что-то такое долгожданное и желанное, что я не сразу осознала, что это вовсе не то, чего я хочу. Или должна хотеть. Мне не любви надо, а независимости.
    От всех – от непостоянных мужиков, от безденежья, от самой себя, в конце-то концов, от своей бабской сущности, которая была абсолютно уверена, что все женщины живут исключительно ради подобных минут.
    Ничего не ответив на его признание, я встала, поправила платье и вышла, так и оставив его сидеть на полу, печально глядя мне вслед.
    В нашей каюте прибирала Марина, ловко протирая несуществующую пыль. Встав рядом с ней, я немного подумала – стоит или нет обращаться к ней за помощью. Но она посматривала на меня с опаской и, – что для меня было в диковинку, – с тайным сочувствием. Поняв, что после происшедшего рядом со мной почти союзник, я даже не попросила, а потребовала:
    – Мне нужны таблетки. Ну, вы понимаете. Не хочу никаких последствий.
    Она тоже считала, что последствия мне ни к чему, поэтому этим же вечером принесла упаковку контрацептивов. Было не очень правильно начинать с середины, но я выпила таблетку сразу под номером десять в надежде, что ничего не случится. И в самом деле, критические дни пришли без задержки. Романа под этим предлогом я из каюты прогнала, чем он был сильно недоволен, но возражать не посмел.
    Мне вообще порой было ужасно забавно наблюдать, как этот сильный и волевой мужчина, на которого работали даже не тысячи, а десятки тысяч человек, моментально тушевался, стоило мне лишь нахмурить брови или сделать вид, что я чем-то обижена. Тогда он принимался нарезать вокруг меня круги, заглядывать мне в глазки и вымаливать прощение.
    В такие минуты Вадим просто зеленел от злости. Видимо, он принимал их за демонстрацию моей силы и личную для себя угрозу. Я никогда не пыталась проверить свои возможности, спровоцировав Романа на конфликт с Вадимом, хотя порой мне этого хотелось, уж очень доставал меня Попов с его бычьей шеей, короткой стрижкой на квадратной голове и приплюснутыми маленькими ушками.
    Впрочем, после памятного испытания он против меня открыто не выступал. Тем противнее были его презрительные взгляды, бросаемые им на меня исподтишка. Мне постоянно казалось, что он только и ищет предлог, чтобы от меня избавиться. В этом наши цели были столь похожи, что порой мне хотелось предложить ему объединить наши усилия, и только моя брезгливость не позволяла мне это сделать.
    Если бы не напряженность, которую чувствовала только я, да не мое стремление к свободе, мешающее мне в полной мере наслаждаться роскошным отдыхом, время мы проводили замечательно. Купались и на яхте в небольшом, но вполне комфортабельном пресном бассейне, и высаживаясь на благоустроенные греческие пляжи.
    На берегу заходили в небольшие крестьянские таверны, где я с удовольствием пробовала местные национальные блюда – мусаку, греческую долму, баклаву, запеченный на открытом огне бараний окорок, равани и много различных морепродуктов, которыми так богат этот край.
    Стояла настоящая жара, по сравнению с которой даже июльский нижегородский зной казался приятной прохладой, поэтому в полдень мы скрывались на яхте, включали кондиционер и отдыхали.
    В крупные города мы не заходили, хотя мне очень хотелось побывать в музеях и просто побродить по улицам по-настоящему старых городов, видевших Александра Македонского и Пифагора, посмотреть на остатки языческих капищ, в общем, делать то, что делают самые заурядные туристы.
    Но Пронин был категорически против, опасаясь очередной провокации с моей стороны. Он упорствовал до тех пор, пока я не пригрозила ему полнейшей обструкцией и даже частично выполнила ее, не впустив его к себе в одну из расслабляющих южных ночей, просто созданных для знойной страсти. Это его напугало, и он сдался.
    В Афины мы пошли целой толпой – я с Романом, Вадим с Мариной, Александр и еще пара матросов с «Маргариты». Они выстроились вокруг меня своеобразным забором, стараясь не дать мне соприкасаться с остальной массой туристов.
    Роман не отрывал руку от моей талии и, несмотря на мои просьбы убрать ее – жарко же! – так и провел весь день, временами стискивая мою талию до боли. Это случалось тогда, когда в обозримом пространстве слышались звуки русской речи и я, по его мнению, вполне могла рвануть туда за помощью.
    Но я вела себя примерно, никаких безобразий не вытворяла, и под конец он немного расслабился, не давая мне, впрочем, ускользнуть из-под его твердой руки.
    Вечером, вернувшись на яхту, мы приняли душ, слегка поужинали и упали в постель в овеваемой кондиционером прохладной комнате. От усталости мне ничего не хотелось, но у Пронина на этот счет было другое мнение. Он был нежен, так нежен, что я, слушая его бесконечные ласковые слова и ощущая на себе его руки и губы, внезапно подумала: а если он и в самом деле послан мне в утешение? Это показалось мне забавным – Роман в утешение…
    Между нами будто пропала защитная стена, воздвигнутая мной для того, чтобы никогда больше не мучиться, и я с удивлением почувствовала, что не воспринимаю его больше чужаком, сломавшим мою жизнь. Да и воспринимала ли я его когда-нибудь таковым?
    Это было опасно, но больше не пугало. Расслабившись от этой размагничивающей мысли, я решила остаться с ним, пока судьба сама не расставит всё по полочкам. Будто догадавшись о моем решении, Роман приподнялся на локте и заглянул мне в глаза.
    – Может быть, ты всё-таки разведешься с мужем? Ласкать чужую жену – это то же, что воровать сладкие яблоки в соседском саду. Конечно, в какой-то мере это возбуждает, но мне было бы куда приятнее, если бы это был мой собственный сад. – И он погладил меня так, что вопроса о том, что же он подразумевает под словом «сад», у меня и возникнуть не могло.
    Его тон был нежно-соблазнительным, тем самым, на который так не хочется отвечать «нет», и я промолчала, позволив ему надеяться на развитие наших отношений.
    Заснули мы только под утро, и завтрак, естественно, проспали. Когда утром Роман наконец выпустил меня из постели, мы появились за столом в таком откровенно распаренном от постельных утех виде, что Вадим не смог сдержать своего неодобрения.
    Но почему он выражает его только мне? Роману боится или действительно считает, что в этих сексуальных излишествах исключительно моя вина?
    После завтрака Пронин приказал спустить шлюпку и мы с ним до полудня плавали в заливе, ныряли с масками, любуясь потрясающим подводным миром, и валялись под склоненными к берегу деревьями, похожими на наши ивы, но с более плотной и темной корой. Поняв, что я устала, Пронин отвез меня обратно на яхту и предложил передохнуть перед обедом.
    Это был тот редкий случай, когда я с удовольствием с ним согласилась. Разморенная полуденной жарой и полубессонной ночью, я с удовольствием нырнула в прохладные простыни и задремала. Внезапно откуда-то сверху раздался невнятный баритон Романа. Ему вторил жесткий голос Вадима. Сна тут же как не бывало. Сердце тоскливо заныло, почти так же, как в ту ночь, когда домой не приехал Георгий.
    Мне ужасно захотелось выяснить, о чем они говорят, ведь недаром же меня мучило какое-то недоброе предчувствие. Бесшумно встав, я на цыпочках прокралась к окну. Слышно стало чуть-чуть получше, но не настолько, чтобы понимать, о чем идет речь. Тогда я выключила кондиционер и осторожно, старясь ничем не звякнуть, приоткрыла раму.
    В комнату ворвался раскаленный воздух и я невольно поморщилась. Похоже, мужчины стояли на палубе как раз над моей каютой. Разговаривали они негромко, и мне приходилось напрягать слух, чтобы уловить, о чем идет речь.
    Они говорили о том, что пора уходить в какой-то кэш, сбрасывая акции. Мне это было не интересно, и я уже хотела прикрыть окно, чтобы отдохнуть в прохладе, но тут Вадим с откровенным цинизмом спросил:
    – И долго еще будет длиться эта твоя блажь?
    Вначале я не поняла, что он имеет в виду, но ответ Романа всё расставил на свои места:
    – Понятия не имею. Рита мне еще не надоела. Во всяком случае, пока. – Голос у него был скучным, ему явно не хотелось говорить на подобную тему.
    Сердце у меня остановилось и мелкой злой дрожью задрожали руки. Вот как? Я ему еще не надоела? Пришлось с силой закусить губу, чтобы умерить нарастающий шум в ушах. Вадим с издевкой продолжил:
    – Что-то ты на этой явно подзадержался. Что, она так хороша в постели?
    Меня от этого откровенного цинизма сначала обдало жаром, потом холодом. Что Вадим считает меня очередной постельной игрушкой босса, я знала и прежде, но вот что же ему на это ответит Роман? Будет защищать меня или наоборот, выдаст на поругание? В последнее мне не верилось, ведь не врал же он мне, так настойчиво признаваясь в любви?
    Не дыша, я затаилась, боясь пропустить хоть слово, понимая, что от его ответа будет зависеть вся моя дальнейшая жизнь.
    – Да не особенно. Но и не плоха.
    Сердце сжало тягучей обидой, но я упрямо, не поддаваясь ей, прошептала: «Ну, спасибо и на этом!»
    – Смотри, оплетет она тебя, не заметишь, как и женишься.
    – Ну уж нет. Не настолько я сбрендил. Поиграю и отправлю ее восвояси. С достойной наградой, разумеется. Ну, как обычно. Но пока я еще не пресытился. Поэтому смотри за ней в оба. Не то опять удерет.
    Вадим коротко хохотнул.
    – Очередная кукла, говоришь? А что ж тогда ты наизнанку выворачиваешься, чтобы ее ублажить?
    Роман немного помолчал.
    – Да ладно тебе. – Его голос звучал неуверенно, даже недовольно. – Сам знаешь, каким я бываю, когда в гоне. А тут самый разгар.
    Я ждала продолжения, дрожа, как в тяжком ознобе, но по палубе послышались четкие шаги, и голос Александра произнес:
    – Пришли представители греческой пограничной службы. Опустить трап?
    Лихорадочно отпрыгнув от окна, я несколько раз глубоко вздохнула, приходя в себя. Руки тряслись, и закрыть окно мне удалось не с первой попытки. В голове бились безжалостные горячечные мысли. Итак, что мы имеем? Еще одно разбитое корыто? Похоже на то.
    И во всех своих бреднях виновата исключительно я сама. Ведь прекрасно знала, что верить ему нельзя, что для него я всего лишь жалкая амара, и все его слова о неземной любви просто-напросто красивая химера, которую он вешает на уши всем своим пассиям, и всё-таки поверила.
    Очень хотелось плакать, и я не стала сдерживаться. Уйдя в ванную, пустила душ и под прикрытием его шума наревелась всласть. Было так обидно, что я не сразу смогла мыслить здраво.
    Жуткое уныние охватила и тело и душу. А ведь еще этой ночью я надеялась, что жизнь почти наладилась. Какая наивность! Я посмотрела в зеркало на свое отражение. На меня смотрела хмурая, даже суровая женщина, испытавшая очередное потрясение.
    Неужели я совершенно не разбираюсь в людях? Почему я ни разу не заподозрила фальшь в признаниях Романа, тем более, что я его никогда ни о чем ни просила? Зачем он мне это говорил? Считал, что это проходной комплимент, который полагается говорить постельным партнершам?
    От этих горьких мыслей мне захотелось завыть и что-нибудь разбить. Я даже приподняла тяжелый бритвенный прибор Пронина, желая шмякнуть его об стекло, но передумала. Это же дурная примета, и неизвестно против кого она обернется. Скорее всего, против меня.
    За этими переживаниями не сразу сообразила, о чем сказал Александр. Но, вспомнив, начала лихорадочно обдумывать появившуюся возможность. Пограничники! Пусть не наши, но можно же обратиться к ним за помощью и попытаться прорваться в российское посольство? Но что я им скажу? Что меня похитили? Причем три месяца назад и я ни разу за это время не сообщила местным властям об этом факте?
    К тому же вся команда под присягой подтвердит, что я сама, без всякого давления, взошла на борт. А ерунду всякую говорю потому, что поссорилась с любовником и вымещаю на нем злость. А если добавить к этим словам взятку, которую Роман непременно даст, чтобы отвязались, то мой демарш будет просто поводом для того, чтобы сторожить меня еще лучше.
    Нет уж, не настолько я глупа, чтобы бузить в чужой стране. Вот вернемся в Россию, тогда…
    Вернувшись в каюту, я включила кондиционер и шмякнулась обратно в постель. Она уже согрелась и того удовольствия, что прежде, не было. Или это оттого, что рассыпалась моя очередная иллюзия? Роман в утешение…
    Это ж надо такое сочинить! Нет, я действительно экзальтированная дурочка. Постоянно выдумываю того, чего нет и никогда не было. И почему я решила, что Роман в меня влюбился? У него неудовлетворенная похоть взыграла, и ничего больше. Скоро придет пресыщение, и он выпнет меня прочь, как надоевшую собачонку.
    Снова стало больно. Очень больно. А вот не надо надеяться на что-то более возвышенное, чем тривиальное кувыркание в кровати. Душа замерла, и я холодно подумала: мне нужно спокойно, без лишних эмоций, изобрести способ побега от этого непорядочного, примитивнейшим образом использующего меня человека.
    Как обычно, способ лежал на поверхности, стоило только чуть-чуть раскинуть мозгами.
    – Я не хочу встречать Новый год в чужой стране! Без елки, без снега, какой же это Новый год! – мой голос звучал обижено, как у обманутого ребенка.
    Роман сразу почувствовал себя виноватым. Невооруженным глазом было видно, как он раздирается надвое противоречивыми желаниями – и мне угодить, и впросак не попасть. Ведь в родной стране мне гораздо легче будет от него сбежать. Я чувствовала, что он мне не доверяет, и правильно делает.
    Наконец, что-то прикинув, он согласился:
    – Хорошо, милая. Если ты так настаиваешь, поедем в Россию. Но, думаю, католическое рождество нам лучше встретить в Европе. Здесь это настоящий праздник. Тебе понравится, вот увидишь!
    Выиграв в большом, я не стала спорить в малом. В Европе, так в Европе. Мне даже не верилось, что после четырех месяцев скитаний я наконец-то увижу Москву, снег. И, уж конечно, встречусь с детьми.
    Рождество мы встречали в Риме. Во-первых, город располагался довольно близко от моря, а, следовательно, и от нашей яхты, вставшей на рейде неподалеку от впадения Тибра в море, во-вторых, я еще никогда не видела католического рождества во всем его блеске. Это и в самом деле было на редкость впечатляющее зрелище.
    Больше всего мне понравилась празднично украшенная площадь перед собором святого Петра. Елки, во всяком случае, такой, как в Москве, не было, как не было и снега, но даже днем разноцветные огни и украшения придавали площади такой праздничный вид, что было понятно – впереди большое торжество.
    Все улицы, все витрины были украшены яслями, волхвами, шестиконечными звездами, ковчегами и прочими атрибутами католического рождества.
    А уж Санта-Клаусов была настоящая армия. В смешных коротких красных штанишках, с белоснежными бородами, они казались забавной копией нашего деда Мороза, который по возрасту гораздо древнее Святого Николая.
    Правда, никаких Снегурочек рядом с Санта-Клаусами не наблюдалось, что наводило меня на мысль о столь пестуемой на Западе женской дискриминации. Действительно, почему бы феминисткам всех стран не объединиться и не назначить Санта достойную спутницу?
    В сочельник мы пошли в ресторан, где досидели до утра, но никакого веселья в разнузданном русском стиле не было и в помине, что мне очень понравилось. В наших ресторанах всегда найдется перебравший псих, который сочтет своим долгом испортить настроение всем остальным посетителям.
    Но русских, кроме нас с Романом и охраняющей нас, вернее, караулящей меня, парочки Вадим-Марина не было, поэтому всё прошло на редкость чинно-благородно. Присутствующие периодически торжественно пели рождественские гимны, что мне, если честно, казалось своего рода кощунством. Что сказали бы наши священники, вздумай мы исполнить «Аве, Мария» в отечественном кабаке?
    Двадцать седьмого вечером мы в составе двенадцати человек: я с Романом, Вадим с женой, повар со своими помощниками, личные секретари Пронина, члены команды Вадима и несколько человек из команды яхты, сидели в зале ожидания в международном аэропорту Леонардо да Винчи и ждали объявления на посадку.
    Сначала я не обратила внимания на расположение членов нашей команды, но когда заметила, то не знала, смеяться мне или злиться. Они окружили меня аж двойным кольцом, из которого мне было не прорваться, хоть умри.
    Роман крепко держал меня под руку, рядом, но чуть сзади, стоял Вадим. Марина и прочие охранники расположились цепью впереди. Вторым кругом стояли все прочие, тоже не сводившие с меня внимательных глаз.
    Мне было и смешно, и досадно. За дурочку они меня принимают, что ли? Ну, был бы это московский аэропорт, их рвение было бы вполне оправдано, но здесь? Неужели они думают, что я сбегу от них в Риме, чтобы навсегда остаться в Италии?
    Они даже за пивом и в туалет не отходили, отчего я почувствовала себя пупом земли и возгордилась. Задрав нос, высокомерно спросила у Романа:
    – И доколе это будет продолжаться?
    Его несколько сбил с толку мой высокопарный стиль, и он пугливо переспросил:
    – Что продолжаться?
    – Эта плотная опека?
    Мой взмах головы не оставил у него сомнения в том, что я всё заметила. Но Пронин даже не сделал вид, что смущен. Наоборот, еще сильнее вцепившись в мой локоть, как голодающий клещ, он недовольно прошипел:
    – Вот именно, до каких пор ты будешь надо мной издеваться?
    Резкое перемещение меня из обвинителей в обвиняемые меня вовсе не обескуражило, как он надеялся, а разозлило. Я молча смотрела на него, ожидая разъяснений, и он несколько сник под моим обвиняющим взглядом.
    – Выходи за меня замуж, роди ребенка, и будешь свободна, как птица.
    Вот это да! До чего же он, бедняга, дошел, если пытается оставить меня у себя хотя бы таким образом. Или это просто очередная лажа, как и с клятвами в любви до гроба?
    Я потребовала уточнений:
    – И как это?
    – Ну, будешь ездить куда захочешь.