Скачать fb2
Тэтчер и тэтчеризм

Тэтчер и тэтчеризм


    Оглавление
    Тэтчер и ТЭТЧЕРИЗМ2
   

Тэтчер и ТЭТЧЕРИЗМ

ОТ АВТОРА

    В монографии анализируются основные черты и особенности британской версии неоконсерватизма, то характерное, что внесла в него ее главный архитектор Маргарет Тэтчер. Рассматриваются изменения, которые осуществили кабинеты Тэтчер в основных сферах общественно-политической жизни и системе политической власти страны, а также причины, приведшие к смещению Тэтчер и выдвижению Джона Мейджора. Отдельная глава посвящена сдвигам в установках и политике тэтчеризма, происшедшим в 1991-1994 гг.
    "Тэтчеристское десятилетие", как чаще всего называют в Великобритании годы правления Маргарет Тэтчер, ознаменовалось столь серьезными изменениями в экономической и социально-политической жизни страны, в самом образе жизни британцев, что стало восприниматься и специалистами обществоведами, и широким общественным мнением как один из ключевых моментов в британской истории. И хотя не утихают споры по поводу того, в какой мере произошедшие изменения оказались необратимыми, а в какой - лишь временным отклонением от "нормы", сам факт смены исторической парадигмы и начала нового этапа развития страны практически ни у кого не вызывает сомнения.
    Несомненно, что со временем появятся и новые исследования жизни и деятельности Тэтчер. И, тем не менее, осмелюсь утверждать, что жанр биографии уже в основном исчерпал себя, и наступило время изучения несравненно более сложного и многогранного явления, которое уже вошло в мировой политический словарь как "тэтчеризм". В самой Великобритании такие исследования начались еще в первой половине 80-х годов и продолжаются до сих пор.
    Переключение центра тяжести и общественного, и исследовательского интереса с личности, давшей название новому "изму", к самому этому "изму" вполне логично и закономерно, ибо, как бы ни велики были роль Тэтчер в отмеченном выше повороте и ее влияние на европейской и мировой политической арене, это все же роль одного из инициаторов и участников перемен, и не более. Конечно же, изучение тэтчеризма также не может охватить и объяснить всего происходившего, однако оно вводит исследователя, а вслед за ним и читателя, в самый эпицентр "тэтчеристской революции", на анализ сил, служивших своего рода мотором перемен, идейно-политической основы, на которой им удалось консолидироваться и действовать, общественного и нравственного контекста, обусловившего само их появление. Больше того, само изучение роли и влияния Тэтчер неизбежно заходит в тупик, если одновременно не разобраться в том, что представляет собой то течение в британском консерватизме, которому она дала свое имя, и какова ее подлинная роль в нем.
    В силу ряда причин, и прежде всего растущей специализации исследований, в Великобритании наблюдается все более четкое разграничение чисто биографических работ, посвященных М. Тэтчер, и работ, анализирующих феномен тэтчеризма как таковой. Подобная специализация, однако, имеет не только свои плюсы, но и свои минусы. Биографические исследования, за довольно редким исключением, сфокусированы почти исключительно на персоне Тэтчер, тогда как исследования тэтчеризма имеют тенденцию к абстрагированию не только от личности бывшего лидера партии и премьер-министра, но и от всего ее окружения, той партийно-политической борьбы, в которой он зарождался, укреплялся и видоизменялся. При всем том, британский читатель, имея широкий выбор для ознакомления с работами обоих жанров, особенно и не нуждается в синтезированном, объединяющем их оба исследовании. Можно сказать, что такого рода исследования в британском обществоведении - уже пройденный этап. Наилучшим образцом их является книга известного британского журналиста и комментатора Би-Би-Си Хьюго Янга "Один из нас. Политическая биография Маргарет Тэтчер[2].
    Возможно, что со временем и в России появится достаточное количество как общих, так и специальных работ, и тогда и здесь можно будет писать о тэтчеризме в том же абстрактно-теоретическом ключе, который утвердился в самой Британии. Пока же, учитывая состояние нашего "тэтчероведения" и степень информированности широкого читателя, анализ тэтчеризма неизбежно должен быть теснее привязан к конкретным фактам и обстоятельствам, в том числе относящимся и к личности самой Тэтчер.
    Исходя из такого понимания ситуации, автор посчитал целесообразным вести свое исследование одновременно в широком - аналитическом и значительно более узком - биографическом ракурсах. Не претендуя на какое-то новое слово в этом последнем, я лишь постарался оттенить, выделить те моменты в политической карьере, деятельности и воззрениях Маргарет Тэтчер, которые, с одной стороны, призваны прояснить ее собственную роль в становлении тэтчеристской разновидности консерватизма и попытках ее реализации на практике, а с другой - глубже и полнее выявить суть тэтчеризма, его истоки, эволюцию и общественно-политическую роль. Такого рода избирательность в подаче биографического материала обусловлена не в последнюю очередь тем, что она позволяет, не останавливаясь (или останавливаясь лишь вскользь) на уже "прописанных" фактах и событиях, сосредоточиться на моментах политической карьеры Тэтчер, которые в силу тех или иных причин не нашли адекватного отражения в опубликованных на русском языке биографиях.
    Что же до самого феномена тэтчеризма, то, поскольку его исследование в нашей стране практически не начиналось (если не считать фрагментарных экскурсов в работах, посвященных современному консерватизму), автор посчитал своим долгом дать по возможности всестороннюю его интерпретацию.
    Объединение в одной книге узкой, биографической и широкой, общественно-политической проблематики позволило автору выйти еще на один сюжет, представляющий, с его точки зрения, особый интерес для российского читателя. Более чем тридцатилетний срок пребывания Тэтчер в качестве рядового парламентария, теневого министра, лидера оппозиции и премьер-министра дает уникальную возможность проникнуть в основные звенья механизма политической власти в Великобритании, постичь действующие в нем правила игры. В ряду вопросов, на которых автор посчитал целесообразным заострить внимание читателя, - разделение труда между правящей и оппозиционной партиями, процедура смены лидеров, их полномочия и пределы этих полномочий, роль кабинета министров и премьера в качестве связующего звена между законодательной и исполнительной властями и центра принятия весомых политических решений, отношения премьера с кабинетом, другими властными структурами, роль института политических советников.
    В ходе работы над книгой автор пришел к выводу о поистине уникальной роли, которую сыграло в становлении тэтчеризма и в обретении Тэтчер качеств государственного деятеля высшего ранга пребывание партии в оппозиции. Соответственно и посвященный этому сюжету раздел книги занимает одно из центральных мест. Наряду со специальной главой ему же посвящена большая часть и первой, чисто биографической главы, в которой наряду с неизбежно кратким рассказом о годах политического ученичества Тэтчер подробно прослеживается подоплека вызова, брошенного ею Эдварду Хиту в качестве лидера оппозиции и неординарные обстоятельства ее избрания на этот пост. Акцент на особую роль периода оппозиции был тем более необходим, что даже в ряде работ британских авторов явно недооценивается роль, которую сыграла на этом этапе право консервативная научная и интеллектуальная элита как в становлении тэтчеризма в качестве идейно-политического течения, так и в деле "тэтчеризации" самой Тэтчер. Выход партии из оппозиции в 1979 г. знаменовал начало тэтчеристского десятилетия, и поэтому после рассмотрения путей и способов, с помощью которых Тэтчер утверждала себя в качестве премьер-министра и отлаживала под себя механизм власти, следует анализ сути и характера политики тэтчеризма, его "апогея" и "перигея". Истощению "пассионарности" тэтчеризма и обстоятельств, приведших к отставке Тэтчер и переходу тэтчеризма в "пост-тэтчеризм", посвящена последняя, завершающая глава книги. В развернутом заключении делается попытка обобщенной характеристики тэтчеризма, сопоставления различных точек зрения, существующих в британской литературе, и излагается собственная позиция автора на этот счет.
    Как избранный автором подход, так и наличие специальных работ и исследований, посвященных вопросам внешнеполитической деятельности
    Тэтчер и ее правительств, побудили его к известной избирательности при освещении данных вопросов. Главный акцент здесь сделан на те аспекты этой деятельности, которые имеют прямое отношение к феномену тэтчеризма и характеристике личности Тэтчер как политического деятеля мирового класса.
    Исследование тэтчеризма автор стремился по возможности привязать к анализу факторов, обусловивших как само его появление, так и степень его воздействия на общественно-политическую жизнь страны. Помимо общей социально-экономической ситуации особое внимание было уделено изменениям в политическом, и в первую очередь электоральном, поведении избирателя, эволюции межпартийных и внутрипартийных отношений, возросшей роли "третьих" партий и особенностям функционирования двухпартийной системы страны.
    Определяя структуру и содержание книги, автор исходил не в последнюю очередь из того, чтобы иметь возможность вести исследование одновременно как в историческом, так и в политологическом ключе, что, с его точки зрения, в наибольшей степени отвечает современным требованиям к обеим этим наукам.
    Широкий круг проблем, рассматриваемых в книге, потребовал использования самых разнообразных источников и литературы. Что касается чисто биографических сведений, особенно периода политического ученичества Тэтчер, то они почерпнуты в основном из биографий, написанных людьми, либо сотрудничавшими с ней, либо хорошо знавшими ее лично. Появившиеся в конце 70-х - начале 80-х годов первые книги о ней содержат богатейший "банк" данных о ее семье, городке, в котором она родилась и выросла, школьных и университетских годах, о первых шагах в политике. Автор одной из этих биографий, Патриция Марри, большую часть книги отводит тестам, интервью, взятым у Маргарет Тэтчер и ее сына незадолго до того, как та стала премьер-министром[3], а также у ее коллег по теневому кабинету и у других видных политических деятелей.
    В книге "Феномен миссис Тэтчер" журналисты Хьюго Янг и Анна Сломен собрали воспоминания ее школьных подруг и сокурсников по университету, политиков различного ранга, сотрудничавших или соприкасавшихся с ней в парламенте, правительстве, кабинете министров[4]. В книге одного из ее советников периода оппозиции, Питера Косгрейва, приведен интереснейший материал о ближайшем окружении Тэтчер в эти годы, ее отношениях с членами теневого кабинета, другими высокопоставленными партнерами и государственными деятелями[5]. Другой ее биограф - Льюис Рассел, занимавший видный пост в парт аппарате, с не меньшим знанием дела рассказывает о ее отношениях с партийными инстанциями различного уровня после занятия ею поста лидера[6].
    Если первые жизнеописания Тэтчер - это даже не столько биографии, сколько сборники воспоминаний и интервью, то появившиеся в конце 80-х годов биографии относятся уже больше к жанру исследований. В них также содержится богатый и оригинальный материал, почерпнутый, как правило, из заслуживающих доверие источников.
    За "мемуарными" биографиями вскоре последовали и собственно воспоминания коллег Тэтчер по теневому кабинету и кабинету министров. Написанные большей частью людьми, которые с ее "помощью" один за другим лишались своих высоких постов и оказывались не у дел, эти воспоминания дают гораздо более широкий, нежели просто биографический, материал, позволяющий судить о ситуации в партийных и правительственных верхах на наиболее ответственных этапах деятельности Тэтчер, изменениях, внесенных ею в систему принятия высших политических решений.
    Особое место в мемуарной литературе, естественно, занимают воспоминания самой Тэтчер, первый том которых был опубликован в 1993 г[7] . Сосредоточившись на рассказе о своей деятельности в качестве премьер-министра и отложив повествование о предшествующем периоде своей жизни на потом, Тэтчер представила подробно документированную собственную версию происходившего и тем самым внесла серьезный вклад в "тэтчероведение". Наибольший интерес, с точки зрения автора, представляют те страницы мемуаров, где бывший премьер описывает свои отношения с коллегами по кабинету, и в том числе - в период своей отставки.
    Целый ряд книг, вышедших из-под пера оппонентов Тэтчер, относятся скорее к жанру собственно политической литературы, содержат более или менее открытую полемику с ней и ее сторонниками и потому интересны, прежде всего для изучения отношений, складывавшихся в верхах партии тори. Причем первые из этих книг были опубликованы еще в годы пребывания партии в оппозиции. В те же годы появляется и большое число публикаций "Тэтчеристского" направления. Поскольку в ходе противоборства этих направлений происходило само становление тэтчеризма, о них довольно подробно говорится в тексте книги.
    К чисто документальной базе исследования относятся, прежде всего, материалы партийных конференций тори, программные и политические документы партии, многочисленные выступления Тэтчер и других видных консерваторов, социальная и электоральная статистика, данные опросов общественного мнения.
    Особо следует остановиться на материалах британской прессы, причем не только и даже не столько как средоточии богатейшего фактического материала самого различного характера, сколько как на источнике, который в своей совокупности исключительно точно воспроизводит общественно-политическую и нравственную атмосферу, складывавшуюся в британском обществе. Будучи в течение трех десятков лет заинтересованным и регулярным читателем таких газет, как "Таймс", "Дейли телеграф", "Санди таймс", "Обсервер", "Гардиан", "Морнинг стар" и еженедельников "Экономист", "Нью стейтсмен", "Нью сосаяти", "Спектейтер", а также ряда "толстых", академических журналов, автор имел уникальную возможность не только постоянно пополнять свои знания о стране, но и испытывать своего рода эффект погружения в ее общественно-политическую жизнь. Наряду с эпизодическими научными командировками, две из которых (в 1978 и 1982 гг.) длились по три месяца, а также регулярными встречами с британскими учеными-обществоведами, парламентариями, партийными деятелями и представителями различных общественно-политических сил в Москве, такого рода "погружение" позволяло постоянно чувствовать себя едва ли не в центре событий. Естественно, что накопленные за все эти годы "досье" и дневниковые записи послужили одним из важнейших источников при написании книги, помогали воссоздавать общую панораму происходившего.
    Как уже упомянуто, в течение последних полутора десятков лет я более или менее регулярно общался с представителями как научных, так и политических кругов, и это давало мне прекрасную возможность обсуждать с ними интересующие меня вопросы, получать необходимую информацию, брать интервью. Что касается этих последних, то в ходе посещений Великобритании, особенно в последние 8-10 лет, когда мой исследовательский интерес сосредоточился на консерватизме и неоконсерватизме, я пользовался любым случаем, чтобы встречаться с учеными, специализирующимися на изучении тэтчеризма, и с лицами, принимавшими непосредственное участие в его становлении. Наиболее ценными для меня были беседы с бывшим директором Центра политических исследований сэром Альфредом Шерманом, бывшим сотрудником Исследовательского отдела партии Джоном Ренелагом, теперешним заместителем директора этого центра Джулианом Льюисом и его сотрудниками.
    Я хотел бы также особо отметить мои встречи с такими крупными исследователями современного консерватизма и тэтчеризма, как профессора Антони Кинг, Эндрю Гэмбл, Боб Джессоп, Кит Миддлмас, доктор Мартин Холмс, а также целым рядом ученых, специализирующихся на проблемах смешанного плана. Из этих последних я хотел бы прежде всего упомянуть профессоров Айвора Кру, Ричарда Роуза, Гиту Ионеску, Майкла Морана, Патрика Данливи, Джона Джонса, Алана Косона. Многие из названных (и не названных) выше исследователей были столь любезны, что регулярно снабжали меня материалами, документами и литературой, отсутствующими в наших библиотеках.
    Пользуясь случаем, хотел бы выразить здесь мою искреннюю признательность всем им за оказанную помощь и содействие и, главное, за те исключительно важные для меня беседы, в ходе которых я имел возможность выявить и уточнить сущность их взглядов на тэтчеризм и высказать свои собственные суждения по этому поводу. Своего рода резюме этих суждений читатель найдет в заключении книги.
    Я хотел бы также искренне поблагодарить участников нашего российского англоведческого сообщества из ИМЭМО, ряда других институтов Российской академии наук, кафедры новой и новейшей истории Московского университета, которые своими критическими замечаниями и советами помогали мне продвигаться от одной стадии работы над рукописью к другой и выйти на финишную прямую.

Глава первая ПУТЬ В БОЛЬШУЮ ПОЛИТИКУ

    Как и любая другая профессия, профессия политического деятеля требует от претендента на нее помимо соответствующих личных качеств прохождения специальной подготовки, состоящей обычно из двух основных этапов - непосредственно ученичества и обретения необходимого практического опыта. Но ученичество в политике - это не только и даже не столько освоение "теории", сколько та же практика, но только скорее "самодеятельная", любительская. Неудивительно, что период "ученичества" для профессиональных политиков затягивается порой на многие годы и в большинстве случаев заканчивается уже тогда, когда претендент не только сложился как личность, но и успел получить ту или иную "неполитическую" профессию.
    Продвижение на поприще профессионального политика зависит прежде всего от того, насколько успешно тот или иной деятель осваивает каждую из ступеней политической лестницы и, таким образом, накапливает опыт и знания, связи, уверенность в себе, необходимые для занятия высших политических постов и должностей. Однако лишь очень малая их часть прорывается в тот узкий круг влиятельных политиков, стоящих у самих истоков выработки и принятия важнейших политических решений. В Британии, как и в большинстве других стран Запада, - это члены кабинета министров, высшее руководство главных партий, "столпы" местной и региональной политики.
    1. Политик, "сделавший себя сам"
    В отличие от бизнеса, где до сих пор не только капитал, но и во многих случаях посты и должности передаются по наследству, в мире политики и в Британии, и на Западе вообще такое было невозможно даже в прошлом столетии. И тем не менее в партии консерваторов плоть до сравнительно недавнего времени существовал узкий круг богатых, полу аристократических семей (иногда его называли "магическим кругом[8]), которые практически монополизировали сферу высших постов в консервативной партии, а в период пребывания ее у власти - и в государстве. Молодая поросль этого круга не поднималась наверх просто в силу принадлежности к нему, но если она проявляла склонность к политике и тем более политический талант, успех ей был практически гарантирован. Из истории страны, притом не столь уж давней, хорошо известна роль, которую играли "кланы" Солсбери, Чемберленов, Черчиллей, Макмилланов и некоторые другие в формировании узкой касты политических руководителей высшего ранга.
    Тэтчер, однако, повезло в том смысле, что ее избрание в парламент в 1959 г. совпало со временем, когда в составе высшего партийного и государственного руководства появились люди без связей, причем не просто появились, но и стали играть там все более заметную роль. Типичным представителем таких людей стал Эдвард Хит, выдвинутый еще Гарольдом Макмилланом на авансцену консервативной политики и избранный в 1965 г. лидером партии. "Ветры перемен", провозглашенные Макмилланом в отношении традиционной имперской политики партии и страны, стали проникать и в саму партию тори, и взлет Маргарет Тэтчер, проделавшей всего за 10 лет пребывания в Вестминстере путь от рядового парламентария до члена теневого кабинета, - наилучшее тому подтверждение. Не стала ощутимым препятствием для карьеры Тэтчер и ее принадлежность к "слабому полу", хотя с теми или иными проявлениями "мужского шовинизма" ей и приходилось время от времени сталкиваться.
    Все это, однако, вовсе не означает, что приобщиться к кругу профессиональных политических деятелей Тэтчер удалось без особых усилий, и что успех ее был заранее предрешен. Жесточайшая конкуренция, которую ей пришлось преодолеть как на подходе к парламентской карьере, так и в дальнейшем, потребовала от нее не только целеустремленности, но и достаточно высокой степени политического профессионализма, ряда других как природных, так и обретенных качеств.
    Среди факторов, существенно повлиявших и на ее окончательный профессиональный выбор, и на ее политические симпатии и антипатии, безусловно, значительную роль сыграло ее семейное окружение, сам факт рождения и воспитания в типичной семье мелкого, но достаточно твердо стоящего на ногах бизнесмена. Судя по воспоминаниям соседей, да и ее собственным, собранным ее биографами, лавка ее отца представляла своего рода "семейное предприятие", которое обслуживали, хотя и в весьма различной степени, все члены семьи, располагавшейся на втором этаже того же дома, в котором находился и магазин. Так что мелкий бизнес, его психологию и общественно-политический настрой юная Маргарет Робертс впитала, что называется, с молоком матери. Если к этому добавить саму атмосферу небольшого провинциального городка, где она провела свои детские и юношеские годы и где свято чтились (по крайней мере, в ее окружении) традиции викторианской Англии, то станет понятной не только изначальная склонность Тэтчер к консерватизму, но и то направление консерватизма, которое стало для нее затем естественным прибежищем.
    И она сама, и все ее биографы признают исключительную роль, которую сыграл в ее воспитании отец. Член муниципального совета, игравший в нем видную роль и занимавший даже одно время пост мэра, он был из числа тех людей, которых обычно называют "отцами города" и которые пользуются среди жителей особым авторитетом. Будучи человеком очень занятым и своим бизнесом, и общественными делами, он не жалел времени для общения с дочерью, в которой, видимо, довольно рано распознал задатки неординарной личности. Именно от него ей передалось стремление к активному участию в общественной жизни, к тому, чтобы постоянно быть на виду, вести, а не быть ведомым[9].
    И сама Тэтчер, и ее биографы обычно делали и делают упор на тех узах, которые связывали и связывают ее с родным городком, трогательной привязанности к его обитателям, семье, складу жизни. Есть, однако, все основания полагать, что по мере взросления Маргарет ощущала не только прелести провинциальной жизни, но и ее ограниченность, отсутствие в ней простора для талантливой честолюбивой личности. Огромным событием, наложившим отпечаток на все годы взросления Маргарет, явилась для нее недельная экскурсия (поездка) в Лондон, во время которой она впервые увидела и почувствовала колоссальную разницу между миром, в котором она жила, и иным, столичным миром, где все было на много порядков выше и масштабнее. Как вспоминала она, будучи уже лидером оппозиции, Лондон буквально ошеломил ее[10], и не приходится сомневаться в том, что уже тогда в ней зарождается, возможно, и не совсем осознанное стремление войти в этот завораживающий и во многом загадочный мир, причем не просто войти, но и быть в нем на первых ролях.
    Правда, в отличие от Гарольда Вильсона, который еще мальчишкой мечтал о том, чтобы стать хозяином "Даунинг-стрит 10" (сохранилась даже его фотография у знаменитой входной двери в резиденцию премьера), Тэтчер, даже будучи студенткой и одним из руководителей консервативной студенческой ассоциации в Оксфорде, считала, что вряд ли сможет целиком посвятить себя политике. Причиной тому было крайне низкое жалованье рядового парламентария, составлявшее вплоть до 1945 г. примерно 400 ф.ст. в год. Она же хотела получить профессию, которая давала бы ей возможность быть материально независимой.
    Избрав своей специальностью химию, Тэтчер, однако, одновременно все более втягивалась в политику, причем в отличие от отца, который всю жизнь был либо приверженцем либералов, либо независимым, она без колебаний вступила в Оксфордскую консервативную ассоциацию. По ее собственным словам, эта организация привлекала ее не столько как политическое, сколько как "социальное" объединение, дававшее возможность общения студентов друг с другом и с интересными людьми, участия во всякого рода общественных и развлекательных мероприятиях и т.д[11]. Однако, став членом ассоциации, она постепенно втягивается в ее политическую деятельность, а вскоре проявляет себя как одна из заглавных ее фигур. В 1945 г., через два года после поступления в университет, она уже активно участвует в избирательной кампании, к этому же периоду относятся ее первые публичные выступления, участие в серьезных политических дебатах.
    Энергия, организаторский талант, энтузиазм, с которым она бралась за всякое дело, быстро выдвинули ее в число руководителей организации молодых консерваторов Оксфорда, и уже вскоре после выборов 1945 г. она становится ее президентом. В 1946 г. она впервые избирается делегатом на ежегодную партийную конференцию. Ее политические симпатии уже в этот период склоняются в сторону правого крыла партии, отстаивавшего незыблемость принципов и ценностей традиционного "викторианского" консерватизма.
    К этому же времени относится и ее решение начать борьбу за выдвижение своей кандидатуры в парламент. Как объясняла это свое решение она сама[12], в 1945 г., после победы на выборах лейбористов и избрания в парламент большого числа людей, не имевших побочных средств к существованию, жалованье парламентариев было повышено более чем в 2 раза (до 1000 ф.ст. в год). На эти деньги уже можно было прожить, а это открывало путь в профессиональную политику для всех тех, кто до того в силу чисто материальных соображений не мог и помышлять об этом.
    Думается, однако, что главным все же было не это обстоятельство, но прежде всего то, что ко времени окончания университета Маргарет Робертc уже почувствовала настоящий вкус к политической борьбе и политической деятельности, обрела уверенность в себе, осознала, что может не хуже, а возможно и лучше, чем другие кандидаты, убеждать и привлекать на свою сторону избирателей, дискутировать с политическими противниками, собирать вокруг себя способных и целеустремленных единомышленников, завязывать и поддерживать необходимые знакомства и связи. Уже в ходе предвыборной кампании 1945 г. она встречается с Квентином Хоггом (будущим лордом Хэлшемом), который баллотировался в Оксфорде и которого поддерживала университетская консервативная ассоциация. В этот же период она знакомится и с рядом других консервативных парламентариев и кандидатов в парламент, и, судя по всему, это еще больше подогревает ее политические амбиции.
    В 1948 г. уже после окончания университета и поступления на предприятие, занятое изготовлением пластмасс (где она занималась исследовательской работой), она вновь делегируется Ассоциацией выпускников Оксфордского университета на ежегодную конференцию консервативной партии. Там ее знакомят с председателем одной из местных ассоциаций партии, который предлагает ей принять участие в конкурсе на вакантное место кандидата в парламент от его избирательного округа. Несмотря на то что этот округ принадлежал к категории "твердых" лейбористских округов с ничтожными шансами на победу кандидата-консерватора, желающих попытать счастья было достаточно много: юная Маргарет Робертc была двадцать седьмой в списке. Причем она была единственной женщиной среди них. На собрании окружной организации, состоявшемся уже в следующем, 1949 г., которое должно было произвести окончательный отбор и назвать победителя, она выступила с резкой критикой социально-экономической политики лейбористов, и особенно политики в области налогообложения. Это произвело на присутствующих столь сильное впечатление, что ее кандидатуре было отдано явное предпочтение перед остальными. Хотя она продолжает усердно трудиться в качестве химика, ее главный интерес теперь - это политика. Очевидно именно этот интерес еще больше подогрел ее давнее стремление получить специальность юриста. Во всяком случае уже вскоре после утверждения своей кандидатуры она поступает на подготовительные юридические курсы, причем специализируется в области налогообложения.
    Выборы 1950 г., на которых консерваторы вновь потерпели поражение, но существенно потеснили лейбористов, принесли известное удовлетворение и Маргарет Робертс. Лейбористское большинство в округе уменьшилось на 1/3 (с 19 тыс. до 13,5 тыс.). Число голосов, собранных консерваторами, увеличилось на 50%[13]. Этот результат позволил ей вновь успешно пройти процедуру утверждения кандидатом, однако на выборах 1951 г. она смогла лишь закрепить достигнутый в 1950 г. успех, снизив лейбористское большинство до 12,3 тыс.[14]. Было очевидно, что добиться большего в данном округе вряд ли удастся, и она на какое-то время оставляет попытки пробиться в Вестминстер. Тем более что почти сразу же после выборов 1951 г. она выходит замуж за состоятельного бизнесмена Дениса Тэтчера. На это же время приходятся ее усиленные занятия юриспруденцией, а в августе 1953 г. у нее рождается двойня. Через четыре месяца после родов она сдает экзамены, а еще через восемь месяцев начинает карьеру профессионального юриста. Накануне выборов 1955 г. и сразу после этих выборов она делает ряд безуспешных попыток стать парламентским кандидатом. Видимо, не последнюю роль в этих неудачах сыграло то обстоятельство, что теперь она стремится выставить свою кандидатуру от более перспективных округов, где конкуренция намного жестче. В конце концов, с пятой попытки, ей удается задуманное. Выдержав острейшую конкуренцию примерно двухсот претендентов, она становится в 1958 г. кандидатом от традиционно консервативного избирательного округа, и на выборах 1959 г., в возрасте 34 лет, становится членом парламента. Заветная мечта о профессиональной политической карьере становится реальностью, сразу же после выборов она прекращает адвокатскую практику и целиком посвящает себя парламентской деятельности.
    Заняв свое место на задних скамьях Палаты общин, она попыталась, как и многие другие новички, выступить с собственным "частным" законопроектом и после жеребьевки оказалась среди тех, кому это было позволено сделать. Избрав в качестве темы вопрос о расширении прав прессы присутствовать на заседаниях органов местного управления, она столь успешно обосновала необходимость его принятия, что билль был опубликован для второго чтения, которое состоялось 5 февраля 1960 г. В течение 30 минут Тэтчер защищала законопроект, и, как заметил ее главный оппонент, это было сделано на уровне переднескамеечника (т.е. члена правительства). Билль прошел подавляющим большинством голосов (152 - "за" и 39 - "против"), после чего ей была предоставлена возможность рассказать о нем в рамках официальной партийной передачи по телевидению.
    Тэтчер становится желанным гостем всякого рода мероприятий, проводимых столичными кругами тори, к ней начинают присматриваться ведущие консервативные политики. И уже спустя два года после избрания в парламент тогдашний премьер Гарольд Макмиллан назначает ее на должность парламентского секретаря министерства пенсий и национального страхования. Должность эта делала ее членом правительства в ранге младшего министра, ответственного за связи между министром -членом кабинета с парламентариями и парламентскими комитетами, деятельность которых находилась в сфере интересов министерства.
    Должность парламентского секретаря - самая низкая из всех министерских должностей, и назначение на нее воспринимается чаще всего не столько как признание заслуг, сколько как своего рода пробный шаг, испытание для подающего надежды новичка. Иначе говоря, это первая ступень карьеры государственного деятеля, за которой могут последовать, а могут и не последовать другие.
    Неудивительно, что, взяв этот теперь уже второй барьер на пути в большую политику, Тэтчер постаралась сделать все, чтобы оправдать возлагавшиеся на нее надежды и пойти дальше. Как признавалась она впоследствии, пределом ее мечтаний в тот период был пост министра финансов, и есть все основания полагать, что о посте премьера она тогда и не помышляла[15]. Причем отнюдь не из-за излишней скромности, а прежде всего исходя из реальной ситуации в консервативной партии и ее руководящих верхах. Дело в том, что вплоть до 1965 г. в партии отсутствовала узаконенная процедура смены лидера (который в случае победы ее на выборах автоматически становится премьер-министром), и вопрос обычно решался в ходе секретных консультаций внутри узкого круга партийной элиты. Естественно, что и лидером (и премьер-министром) мог стать лишь человек, принадлежащий к этому кругу, стремившемуся не допускать в свою среду "аутсайдеров". Но и после того как в 1965 г. пост лидера стал выборным и решающая роль на этих выборах в его избрании стала принадлежать парламентской фракции, о занятии этого поста мог помышлять лишь человек, ставший признанным государственным деятелем национального масштаба. Несмотря на весьма успешный старт, Тэтчер нужно было пройти очень большой путь, чтобы достичь такого положения. Не могла она не ощущать и сложностей, связанных с ее принадлежностью к "слабому" полу, отсутствие в истории страны случаев, когда премьер-министром становилась бы женщина. И хотя традиции сильного женского начала в политике отнюдь не чужды Великобритании (достаточно вспомнить "елизаветинские" и "викторианские" времена), несопоставимость исторических ситуаций была настолько очевидной, что вряд ли кому в начале 60-х годов могло прийти в голову, что не пройдет и полутора десятков лет, как "женское начало" снова возьмет верх в политике, на этот раз уже на ином, не монархическом уровне. Однако произойти это могло лишь в экстраординарной, кризисной ситуации, в которой оказались в середине 70-х годов партия и ее руководство; ситуации, предвидеть которую не мог даже самый проницательный и дальновидный политик. Тогда же, в начале 60-х годов, несмотря на трудности, переживаемые партией в связи с начинавшей все сильнее давать о себе знать "английской болезнью", а также скандальным делом министра обороны Дж. Профьюмо, уличенного в связях с женщинами легкого поведения, услугами которых пользовался и агент КГБ, партия тори являла собой едва ли не образец организованности и порядка, в котором каждый знал свое место.
    Ко времени избрания Тэтчер в парламент "мужской шовинизм" в партии тори и в стране в целом заметно сдал свои позиции, и те, кто оставались в той или иной мере подверженными ему, уже не могли открыто афишировать свои взгляды и вынуждены были держать их при себе и, во всяком случае, не высказывать их публично. Больше того, для политической элиты обеих партий стало уже неудобным не иметь хотя бы единичных представителей женской половины в составе партийного и государственного руководства. И отнюдь не случайно, что именно в 50-60-х годах на политической арене Великобритании появляется ряд заметных женских фигур, большая часть которых, правда, принадлежала к числу лейбористов. Это прежде всего Барбара Касл, Дженни Ли, Рене Шорт. Позднее к ним присоединились известная деятельница лейбористской партии Ширли Уильямс, ряд других видных представительниц обеих главных партий. Ко времени избрания Тэтчер в парламент в составе консервативного правительства уже имелось три женщины, так что ее назначение отнюдь не было каким-то из ряда вон выходящим событием. И вовсе не исключено, что, стремясь закрепить за собой имидж реформатора, Макмиллан отдал предпочтение не только Тэтчер - начинающему политику, но и Тэтчер-женщине.
    Спустя несколько месяцев после своего назначения, в марте 1961 г., Тэтчер выпала нелегкая задача отвечать на обвинения лейбористов в том, что правительство пренебрегает интересами пенсионеров и фактически заморозило пенсии. Своим обстоятельным и насыщенным статистическими выкладками ответом Тэтчер не только показала динамику роста пенсий за все послевоенные годы, причем по самым различным категориям пенсионеров, но и привела сравнительные данные о пенсионном обеспечении в Британии, Швеции, Дании и ФРГ. Ее речь произвела сильное впечатление и, по словам одного из комментаторов, еще раз показала, что эта женщина не считает, что "ягоду черешни нужно есть в два приема". "Она, напротив, - писал он, - ест сразу две в один прием. Она имеет двойню, она квалифицированный химик и адвокат, она разом произнесла и свою первую речь в парламенте и внесла частный билль, и это была речь, достойная переднескамеечника. При такой скорости Маргарет Тэтчер способна поглотить за один прием четыре[16].
    Примечательно, что эта откровенно апологетическая характеристика принадлежит автору из "противоположного", лейбористского лагеря. Отчасти это, очевидно, объясняется тем, что ее автор - тоже женщина и тоже член парламента, и эта цитата - далеко не единственное проявление женской солидарности, имевшей место в первые годы пребывания Тэтчер в парламенте[17]. Правда, уже вскоре, после того как Тэтчер все решительнее демонстрировала свою отнюдь не женскую хватку, солидарность эта резко пошла на убыль.
    После выборов 1964 г. Тэтчер переходит на положение теперь уже "теневого" министра (по-прежнему младшего) пенсий. В 1965 г. одержавший победу на первых выборах лидера тори Эдвард Хит назначает ее на пост теневого министра по вопросам жилищной политики, и она активно выступает по этим вопросам в парламенте и на партийной конференции, отстаивая интересы домовладельцев и выступая на их стороне против "бремени местных налогов" на недвижимость. Судя по всему, уже тогда Тэтчер была настроена на далеко идущую реформу местного налогообложения, которую она попыталась осуществить в конце 80-х годов и которая, как мы увидим ниже, довольно дорого ей обошлась.
    Еще более определенно начала Тэтчер заявлять о своих политических пристрастиях после того, как в 1966 г. Э. Хит назначил ее на пост "теневого министра" (все еще младшего, но уже значительно более высокого ранга), специализирующегося на финансовых вопросах. Особенно примечательной в этом плане явилась ее речь на ежегодной партийной конференции 1966 г., которой она попыталась придать броскую идеологическую окраску. Обвинив лейбористское правительство Г. Вильсона в подрыве законности и традиционных свобод, она квалифицировала предложенные правительством и одобренные парламентским большинством меры как ведущие к "социализму" и как "шаг к коммунизму". Даже не отличавшийся резкостью собственных оценок и суждений комментатор газеты "Таймс" назвал ее выступление попыткой сорвать "дешевые аплодисменты". Однако большинство делегатов конференции восприняли это выступление как одно из наиболее удачных и были буквально в восторге от него. Недаром они наградили ее "овацией стоя", что было указанием на то, что она чутко улавливает настроения тех, кто не в столь уж отдаленном будущем станет ее главной опорой в партии. Как пишет уже цитировавшийся выше ее биограф Льюис Рассел, занимавший в тот период достаточно высокий пост в партии тори (он был директором Консервативного политического центра, ведающего вопросами партийной идеологии и пропаганды), с этого времени "разоблачения стали превращаться в акционерный капитал миссис Тэтчер"[18]. Ее "антисоциалистические" статьи появляются в консервативной печати, она не упускает случая обрушиться на лейбористов и коммунистов в своих публичных выступлениях, проходящих все чаще и чаще.
    Тот факт, что именно в этот период выступления Тэтчер приобретают все более четкую идеологическую заостренность, был связан отнюдь не только с тем, что, выдвинувшись в число ведущих консервативных политиков, она почувствовала и возможность и необходимость определить свое собственное политическое лицо, во всеуслышание заявить о системе ценностей, которые она разделяет. Одной из отличительных черт Тэтчер было умение чутко улавливать изменения в общественных настроениях и, как мы не раз убедимся в дальнейшем, умело использовать этот свой дар (а для политика это поистине великий дар) в достижении намеченных целей. Вторая половина 60-х годов как раз и отличалась тем, что в эти годы происходит достаточно быстрая ломка установившихся в послевоенный период стереотипов общественного сознания и поведения, главным содержанием которой становится появление левого и правого радикализма.
    Что касается левого радикализма, то он проявляется в этот период настолько бурно, что это ведет к созданию устойчивого мифа о едва ли не однозначном сдвиге влево во всей общественно-политической жизни стран Запада. Студенческие волнения, бурный подъем стачечной активности, феминистские движения, активизация лево-социалистических течений практически заслонили собой в глазах большинства исследователей и аналитиков того и более позднего времени факт практически одновременного оживления праворадикальных настроений и праворадикальной общественно-политической активности. Отчасти это было реакцией на левый радикализм и исходящую от него угрозу устоявшемуся жизненному укладу, принципам и нормам "буржуазной" морали. Однако основная причина была значительно глубже, и заключалась она в растущем неприятии значительной частью населения той социальной, экономической и политической действительности, которая сложилась в странах Запада в результате осуществления возобладавшего после войны социал-реформистского курса.
    На уровне массового сознания происходило пока что в основном подспудное накопление антиэтатистских и антиколлективистских настроений, причем отнюдь не только в "мелкобуржуазной" и буржуазной среде, но и в верхних слоях рабочего класса, в среде служащих, интеллектуальных и политических кругах[19]. Наиболее чутким барометром такого рода настроений становились, естественно, консервативные партии, и особенно их актив, состоящий в основном из представителей мелкобуржуазных и близких к ним социальных групп и слоев. Свободная (в отличие от других западноевропейских партий консервативного спектра типа германской ХДС-ХСС и итальянской ХДП) от традиций как христианского, так и светского эгалитаризма, британская консервативная партия представляла собой идеальный тип организации для быстрого расцвета правого радикализма в ней. Уже предвыборный манифест 1968 г. нес на себе отчетливые следы новых веяний. Начиная же с 1968 г. в недрах торийского истеблишмента подготавливаются документы, в которых с жестких, откровенно правых позиций формулируются основные направления консервативной стратегии на 70-е годы и в отношении профсоюзов, и в отношении государственного вмешательства в экономику, и в ряде других вопросов. Пройдет всего два года, и пришедшее в 1970 г. к власти правительство Э. Хита устами своего лидера провозгласит начало "тихой революции", призванной покончить с обременительным этатизмом и поставить под жесткий контроль усилившийся сверх меры тред-юнионизм.
    В свете всех этих факторов вполне закономерной выглядит "идеологизация" выступлений и речей Маргарет Тэтчер, ее все более решительный антисоциализм и антикоммунизм. Необычным было, однако, то, что у Тэтчер идеологический подход стал проявляться значительно раньше, чем у ряда других ее коллег по теневому правительству и у самого его главы, а также то, что проявлялся он в более резкой, воинственной форме, чем у большинства из них. Тем не менее Тэтчер не перешла грани, которая отделяла основное руководящее ядро партии от той сравнительно небольшой части консервативных политиков и идеологов, которые в этот период делают правый радикализм своим знаменем и исповедуют его в крайней, вызывающей форме. Заглавной фигурой среди них являлся известный политик и государственный деятель, занимавший ответственные министерские посты в предшествовавших консервативных правительствах и включенный Хитом в свой теневой кабинет, - Инок Пауэлл. Наряду с антиэтатистской и антиколлективистской фразеологией большое место в выступлениях Пауэлла и его сторонников занимала аргументация против вступления Великобритании в Общий рынок и решительная оппозиция "цветной" иммиграции в страну, превращению ее населения в "многорасовое" сообщество. Выступления Пауэлла по этому последнему вопросу носили столь отдающий откровенным расизмом характер, что после одного из наиболее нашумевших из них (произнесенных в Бирмингеме в 1968 г.[20]) Хит решительно отмежевался от его взглядов и демонстративно исключил его из состава теневого кабинета.
    Хотя многие из идей и постулатов "пауэллизма" были достаточно близки Тэтчер и в той или иной мере разделялись ею, она не изъявляла ни малейшего желания сблизиться и тем более идентифицировать себя с этими людьми. И дело было не только и, может быть, не столько в максимализме Пауэлла, но прежде всего в том, что чрезвычайно развитое шестое чувство подсказывало Тэтчер "тупиковость" пауэллистской оппозиции, ее неспособность обрести прочную и достаточно широкую опору и внутри собственной партии, и в стране в целом. Как верно подметил один из наиболее глубоких исследователей феномена тэтчеризма профессор Эндрю Гэмбл, основополагающим мотивом деятельности Тэтчер и тэтчеристов является стремление к власти, причем власти не только для самих себя, но прежде всего для своей партии и тех социальных сил, которые за ней стоят и чьи интересы она выражает[21]. И тот факт, что "пауэллизм" в глазах Тэтчер такой силой не являлся, предопределял отсутствие у нее всякого интереса к этому течению. И это при том, что Пауэлла поддерживала значительная часть консерваторов-заднескамеечников (от 20 до 30%[22]), а также немалая часть рядовых консерваторов. Во время опроса, проведенного в канун выборов 1970 г., Пауэлл вышел на второе место (после Хита) среди ведущих деятелей партии по уровню своей популярности[23].
    Не проявила Тэтчер интереса и к такой весьма активной в тот период правоконсервативной организации, как "Клуб понедельника"[24].
    В скором времени Пауэлл стал выступать также за более органическую интеграцию Северной Ирландии в Соединенное королевство, что означало бы на практике полное подчинение ирландского католического меньшинства этой провинции потомкам переселенцев из Британии, составляющих там протестантское большинство.
    Как видим, "идеологизация" выступлений Тэтчер не была чем-то из ряда вон выходящим и шла в унисон с общей тенденцией к "поправению" партии. И если в чем-то она и забегала вперед, то не настолько, чтобы отрываться от основной группы ведущих консервативных политиков. Ее "правизна" становилась более отчетливой, однако это никак не сказывалось на ее репутации политика, главным достоинством которого является исключительная работоспособность и высокий профессионализм и который твердо придерживается признанных на данный момент программных и стратегических установок партии. Именно эта репутация вынудила Хита, который, судя по всему, не очень ей симпатизировал и которому наверняка не очень-то нравилась ее идеологическая агрессивность и напористость, ввести ее в 1967 г. в теневой кабинет. Освобождалось место члена теневого кабинета, ответственного за политику партии в области энергетики, которое занимала единственная там женщина. Чтобы не быть обвиненным в мужском шовинизме, закоренелому холостяку Хиту нужно было во что бы то ни стало найти на ее место другую "статусную женщину"[25]. Как вспоминал тогдашний член теневого кабинета, входивший в узкий круг наиболее близких к лидеру политиков, именно он посоветовал Хиту назначить Тэтчер, что тот без особой охоты и вынужден был сделать[26]. Как видим, фактор пола оказался здесь явно на руку Тэтчер, хотя решающим было то, что за восемь лет пребывания в парламенте Тэтчер удалось завоевать настолько прочные позиции, что даже если бы Хит и захотел, он вряд ли смог бы долгое время держать ее на приличной дистанции от того круга консервативных политиков, который задавал тон в партии, формировал ее имидж и одновременно нес на себе основное бремя ответственности. Когда Тэтчер стала премьер-министром, и пресса и многие аналитики едва ли не хором стали писать и говорить о том, как крупно ей повезло, она (в ответ на этот громогласный рефрен) заявила: "Мне не повезло. Я заслужила это"[27]. Думается, что то же самое она могла бы сказать в отношении каждой из ступеней своей политической карьеры, может быть, за исключением занятия поста лидера, в ходе борьбы за который помимо ее собственных усилий немалую роль сыграли и независящие от нее обстоятельства.
    Будучи верной своим принципам, Тэтчер и на новом посту заявляет о себе как о стороннице правоконсервативных взглядов. На конференции 1967 г. она выступает в поддержку резолюции одной из местных ассоциаций партии, требовавшей от будущего консервативного правительства мер по денационализации. Как и другие сторонники приватизации, она аргументирует свою позицию неэффективностью национализированных отраслей, обвиняет лейбористов в использовании национализации в политических целях.
    В своих выступлениях в парламенте Тэтчер все чаще выходит за пределы компетенции своего министерства, что было вполне естественно для переднескамеечника, сменившего уже ряд министерских должностей, пусть большей частью и в роли "теневого" министра. Ту же самую эволюцию претерпевают и ее публичные выступления. Во время конференции 1968 г. ее приглашают выступить с "ежегодной лекцией" на заседании упоминавшегося Консервативного политического центра. Избрав тему "Что неладно в политике", она сделала главный упор на тезис о неправомерном усилении власти государства над индивидом, о необходимости ограничения вмешательства государства в общественные дела и предоставления больше свободы и инициативы личности. В следующем году по предложению редактора ведущей консервативной газеты "Дейли телеграф" она выступает с двумя статьями, в которых излагает свои взгляды на основы консервативной политики, повторяя в более развернутом виде те же идеи и предлагая некоторые конкретные меры по денационализации[28].
    Ничего оригинального в этих ее рассуждениях не содержалось, и они полностью корреспондировались с тем "правым поветрием", которое захватило в тот период уже основную массу активистов и членов партии и большую часть ее руководства. Тем не менее своими устными и печатными выступлениями Тэтчер явно претендовала на занятие места в авангарде, а не арьергарде "тихой революции".
    О том, насколько далеко сдвинулось в конце 60-х годов вправо все партийное руководство, красноречиво свидетельствует не только избирательный манифест, подготовленный к выборам 1970 г., но и сама процедура его подготовки. Получившее широкое паблисити заседание теневого кабинета, посвященное обсуждению этого документа, выявило единодушное стремление его участников положить начало новой, принципиально отличной от прежней политике, основанной на свободном предпринимательстве, свободе конкуренции, жестком антипрофсоюзном законодательстве, поощрении личной инициативы и резком ограничении вмешательства государства в социально-экономическую сферу, приватизации национализированных отраслей. Отличительной чертой самого манифеста являлось то, что по всем этим вопросам была осуществлена детальная проработка конкретных мер по их реализации. Название места, где была окончательно утверждена новая стратегия (отель "Селсдон парк"), стало вскоре своего рода символом правоконсервативной политики. В обиход вошло выражение "селсдонский мужчина", указывавшее на принадлежность к последовательно правой политической ориентации. Примечательно, что, когда впоследствии Тэтчер спросили о ее отношении к "селсдонскому" совещанию и принятым на нем решениям, она не без иронии отвечала, что считает себя "селсдонской женщиной".
    Свидетельством прочности положения, занятого Тэтчер в руководящих кругах партии, явились дальнейшие ее должностные перемещения уже в рамках теневого кабинета. В 1968 г. Хит назначает ее теневым министром транспорта, а в конце 1969 г., т.е. всего за несколько месяцев до выборов 1970 г., - теневым министром образования и науки.
    Пребывание на посту теневого министра транспорта связано с двумя ее зарубежными поездками - одной в США, другой в СССР. Целью поездок было, прежде всего ознакомление с опытом в области транспорта, накопленным этими странами. Не приходится сомневаться, что последняя поездка лишь утвердила Тэтчер в активном неприятии системы, к которой она всегда чувствовала инстинктивную неприязнь и даже враждебность. Во всяком случае, ее антикоммунизм и антисоциализм не стал после этого менее агрессивным, скорее наоборот.
    Хотя последовательно занимавшиеся Тэтчер посты в теневом кабинете были более или менее равнозначны, их занятие существенно обогащало опыт Тэтчер как государственного деятеля широкого диапазона. На поприще министра образования и науки было довольно легко обрести широкую известность, но здесь были и свои "ловушки", одна из которых едва ли не стала для нее роковой. Но все это уже было на следующей стадии ее политической карьеры, о которой речь пойдет ниже.
    2. Да, премьер-министр!
    Победа консерваторов на июньских выборах 1970 г. вывела Маргарет Тэтчер на рубеж, который подавляющее большинство парламентариев сочло бы вершиной своей политической карьеры и который для большей их части так и остается недосягаемым. Кабинет министров, в состав которого Тэтчер вошла в качестве одного из двадцати семи его членов, по праву считается главным центром политической власти в стране. Именно кабинет играет решающую роль во всей системе исполнительной и законодательной власти, именно к нему и к входящим в него министрам сходятся основные нити государственного управления. Хотя кабинет и считается органом исполнительной власти, в действительности он сосредоточивает в своих руках и основные рычаги законотворческой деятельности. Именно ему принадлежит право окончательно формулировать законодательную программу правительства, и именно члены кабинета вносят в парламент подавляющую массу законопроектов, а затем играют ведущую роль в их обсуждении и прохождении через парламент.
    В ходе последующего изложения нам еще не раз доведется столкнуться с деятельностью этого органа, его структурой и распределением ролей и соответственно увидеть не только его "всесилие", но и существенные ограничения, которые накладывают на его прерогативы и на полномочия его членов многие другие звенья государственной власти и государственного управления. И тем не менее если попытаться охватить одним взглядом всю пирамиду политической власти в стране, то тезис о ключевой, поистине уникальной роли кабинета министров - единственного органа, располагающего как исполнительной, так и законодательной властью и являющегося своего рода мостом между той и другой, вряд ли может быть подвергнут сомнению. Члены кабинета не просто "делают политику", принимают решения, участвуют в их выработке и т.д. Не менее важно и то, что они остаются ведущими парламентариями, лицами, наиболее часто выступающими в средствах массовой информации и потому наиболее известными и, как правило, наиболее авторитетными в стране политиками.
    Заняв свое место в кабинете, призванном играть роль коллегиального органа, Маргарет Тэтчер, естественно, взяла на себя свою долю ответственности и за принимаемые им конкретные решения, и за его общий политический курс. Курс этот был на первых порах нацелен на реализацию взятых накануне выборов обязательств, причем побудительным мотивом действий кабинета и правительства являлось не столько абстрактное стремление преодолеть ограниченность реформизма, сколько твердое намерение вывести страну из той тяжелой социально-экономической ситуации, в которой она оказалась к концу 60-х годов. Ситуация же эта характеризовалась тем, что к тому времени существенно замедлились и без того крайне низкие темпы развития британской экономики (с 3,2% в 1958-1961 гг. до 2,2% в 1965-1970 гг.)[29]. Соответственно уменьшились возможности для адекватного развития государственных социальных систем, все более заметным стало отставание от других стран Запада.
    Британия оказалась практически единственной западноевропейской страной, не пережившей "экономического чуда". В представлении сначала специалистов, а затем и в широком общественном мнении она стала восприниматься как "больной человек Европы", не как "Великая Британия", а как "Малая Англия", и это, естественно, не могло не затрагивать британцев чисто психологически, не ранить присущие им чувства национальной гордости.
    К 1970 г. доля Британии в промышленном производстве и экспорте стран Запада упала до 7,1% (против 11,6 и 11% в 1970 г.)[30]. Заметно снизились темпы прироста реальных доходов трудящихся, а по уровню жизни страна переместилась с одного из первых мест в Западной Европе на одно из самых последних. В 70-х годах уровень жизни в Великобритании был уже на 20-25% ниже, чем в ФРГ и Франции и составлял 92% от средне западноевропейского[31].
    К концу 60-х начала быстро нарастать стачечная активность. Если в течение большей части 60-х годов число потерянных в результате забастовок рабочих дней составило в среднем около 3 млн., то уже в 1969 г. оно подскочило до 6,8 млн.[32]. Одновременно происходило довольно резкое полевение ряда влиятельных профсоюзов, укрепилось левое крыло лейбористской партии. Заметно усиливалась общая социальная напряженность в стране. Попытки лейбористского правительства провести в 1969 г. через парламент закон, ограничивающий право профсоюзов на забастовку и побуждающий их к более конструктивному сотрудничеству с предпринимателями и правительством, встретили столь жесткое сопротивление профсоюзов, что ему пришлось снять уже подготовленный проект закона с обсуждения.
    Неудивительно, что одним из самых первых шагов правительства Хита стали разработка и проведение через парламент закона, жестко ограничивавшего права профсоюзов, и особенно право на забастовку. И влиятельные круги бизнеса, и более широкие общественные круги связывали с приходом правительства Хита к власти немалые надежды на то, что оно положит конец "анархии" в отношениях на производстве, ограничит экспансию государства и Британия сможет более органично вписаться в демонстрировавшее свой динамизм и свои немалые потенции Европейское сообщество. Не в малой степени эти надежды были связаны с тем, что в отличие от своих предшественников, принадлежавших к "магическому кругу" потомственных консервативных политиков, Хит был человеком, обязанным своему прорыву наверх лишь самому себе и потому не обремененным характерными для деятелей традиционной консервативной элиты чувствами "социальной вины" и "социальной ответственности", побуждавшими их относиться с терпимостью и даже сочувствием к принципам социал-реформизма. Будучи сыном строительного рабочего, он вначале стал преуспевающим бизнесменом, а затем сделал быструю, можно сказать головокружительную, карьеру в политике. На первых за всю историю партии выборов лидера в 1965 г. (до этого, как уже отмечалось, лидер определялся с помощью закулисных консультаций внутри "магического круга") Хит одержал убедительную победу над своими более именитыми соперниками, ибо именно ему отдавали предпочтение те все более многочисленные круги в партии, которых не устраивал ее прежний курс. Как объяснял американскому читателю сразу после избрания Хита известный консервативный журналист П. Уортсхорн, по его представлениям "партия тори при Хите станет значительно более воинственно-капиталистической и более агрессивной антисоциалистической, чем она была при его трех патрицианских предшественниках" (т.е. Хьюме, Макмиллане и Идене)[33]. "Ради того, чтобы сделать экономику страны эффективной, - продолжал Уортсхорн, - он пойдет на риск социальной напряженности такого уровня, который его предшественники стремились любой ценой избежать"[34].
    Впрочем, и сам Хит приложил немало сил, чтобы подогреть такого рода ожидания. Заявив, что приход к власти консерваторов знаменует начало "тихой революции", он с немалым апломбом утверждал, что ее назначение - "изменить сам ход исторического развития"[35].
    Казалось бы, имея детально разработанную стратегию, правительству оставалось всего лишь пункт за пунктом выполнять намеченные меры, и на первых порах оно и попыталось именно так действовать. Однако уже вскоре жизнь поломала столь тщательно отработанную схему. Единственная крупная мера, которую ему удалось осуществить и благодаря которой оно оставило заметный след в истории страны, - это включение страны в Общий рынок, как тогда принято было называть Европейское сообщество. Будучи целеустремленным европеистом и проявив немалую настойчивость и политическую волю, Хит смог преодолеть ожесточенное сопротивление крайне правых внутри собственной партии и "антирыночников" в лейбористской партии и сколотить необходимое парламентское большинство в пользу присоединения, которое и состоялось 1 января 1973 г.
    Гораздо сложнее, однако, обстояло дело с двумя другими принципиальными положениями правительственной программы, а именно с антипрофсоюзным законодательством и серией мер по ограничению государственного вмешательства в экономику. Что касается профсоюзов, то, разработав и проведя в 1971 г. через парламент "Акт об отношениях в промышленности", накладывавший жесткие ограничения на забастовочную активность профсоюзов и на действия профсоюзного руководства[36], правительство сразу же столкнулось со столь решительным сопротивлением всего рабочего движения, что принятый закон оказался неработающим. При этом главную роль сыграла не столько массовая кампания протеста, организованная Британским конгрессом тред-юнионов (БКТ) и входящими в него профсоюзами, сколько поднявшаяся в 1971— 1972 гг. стихийная забастовочная волна. Количество потерянных в результате забастовок рабочих дней возросло с 6,8 млн. до 11 млн. в 1970 г., 13,5 млн. в 1971 Т. и 24 млн. в 1972 г. Напомню, что в предшествующий период эта цифра составляла в среднем около 3 млн. рабочих дней в год. Основной ударной силой этого наступления явились горняки, поднявшиеся на забастовку с требованием значительного повышения зарплаты в начале 1972 г. и добившиеся после полуторамесячной стачки убедительной победы над правительством. Свой репортаж об этой победе газета компартии "Морнинг стар" дала под красноречивым и близким к истине заголовком "Шесть недель, которые потрясли торизм"[37]. Во время стачки впервые в столь широких масштабах было применено массовое пикетирование, в ходе которого тысячи бастующих и сочувствовавших им блокировали склады с углем и другие объекты и, таким образом, фактически парализовали усилия правительства по нормализации энергоснабжения страны[38].
    В последующих главах будет показано, как хорошо усвоила Маргарет Тэтчер преподанный шахтерами урок. Однако в событиях этого времени она оставалась скорее пассивным, хотя и далеко не нейтральным наблюдателем. Возглавляемое ею Министерство образования и науки было занято далекими от лихорадившей страну конфронтации проблемами. Что же касается ее участия в заседаниях кабинета министров, то, по единодушному свидетельству ее коллег по кабинету, она не входила в число наиболее влиятельных его членов и играла в нем весьма скромную роль. Даже место, которое Хит определил ей за столом заседаний, было таким, что она оказалась буквально "задвинутой" или, точнее, заслоненной от премьера секретарем кабинета, обычно склоненным над бумагами. Поэтому даже при желании ей было нелегко "высунуться" с замечаниями и репликами, особенно по вопросам, ее непосредственно не касающимся[39]. Если же при этом учесть весьма жесткую манеру ведения Хитом этих заседаний, то ей не оставалось ничего иного, как выслушивать все то, что говорилось другими, более именитыми ее коллегами, и прежде всего самим премьером. Кстати, не только она, но и все другие члены кабинета вели себя по отношению к Хиту с исключительной лояльностью, особенно в вопросах "генеральной" стратегии, которую он определял либо единолично, либо в узком кругу своих ближайших коллег.
    Так что обозначавшая обычно такого рода отношения фраза "Да, премьер-министр" была применима на протяжении всего времени существования правительства отнюдь не только к Маргарет Тэтчер. С той лишь разницей, что для одних это означало ту или иную степень личного участия в обсуждении если не основ стратегии, то вытекавших из нее конкретных решений, тогда как от других, и в их числе от Тэтчер, ожидалось лишь молчаливое согласие и реализация этой стратегии в пределах полномочий возглавляемых ими министерств. Именно в этой непосредственно министерской своей функции и могла проявить Тэтчер свою недюжинную энергию, и она конечно же воспользовалась этой возможностью.
    Даже люди, мало симпатизировавшие Тэтчер, отмечают, как необычайно быстро освоилась Тетчер в отнюдь не простой сфере компетенции своего министерства, ее поразительную способность и склонность поглощать огромное количество конкретной информации и обсуждать на равных с профессиональными чиновниками самые сложные, узкоспециальные вопросы. Не менее ярко проявилась и ее способность быстро принимать те или иные решения, отстаивать их в парламенте и в публичных дебатах. Пробыв на своем посту немногим более трех с половиной лет, она заслужила репутацию одного из наиболее компетентных министров, и неудивительно, что после поражения на февральских выборах 1974 г. Хит назначил ее теневым секретарем Министерства финансов. В случае победы на выборах она становилась вторым человеком (после канцлера казначейства) в этом важнейшем экономическом министерстве и одновременно была бы одной из ключевых фигур в составе кабинета министров.
    Несмотря на свою правоконсервативную ориентацию и критическое отношение к "уравнительной" политике лейбористов в области образования, Тэтчер продолжила линию предшествующих правительств на внедрение объединенных школ, дающих возможность выходцам из непривилегированных слоев общества получать полноценное среднее, а затем и высшее образование. Многие биографы отмечают также ее значительный вклад в развитие дошкольного образования.
    Предпочтение, отдаваемое ею традиционным грамматическим школам, дающим более качественное образование, но доступным лишь ограниченному числу детей, выразилось в том, что, став министром, она тут же отменила директиву прошлого правительства местным органам власти и органам образования о принудительном преобразовании грамматических и некоторых других школ в объединенные. Однако "хода назад" школьной реформе она не давала.
    Если же говорить о роли Тэтчер в реализации общей стратегии правительства Хита в вопросах социально-экономической политики, то она не укладывается в какую-то однозначную схему. В принципе она поддержала курс этого правительства на экономию государственных средств на социальные цели и уменьшение бремени государственных расходов. И в момент, когда от нее потребовались конкретные меры такого рода, она не остановилась даже перед тем, чтобы рискнуть собственной популярностью. Не желая идти на сокращение средств, предназначенных на школьное строительство, ремонт и техническое оснащение, она предложила осуществить экономию (примерно в 8 млн ф. ст.) за счет прекращения практиковавшейся до того времени бесплатной раздачи молока детям старше 8 лет (до этого молоко получали школьники в возрасте до 11 лет включительно). Эта в общем-то незначительная экономия вызвала много нареканий и нападок, особенно со стороны левой и либеральной прессы, и довольно долго ее имя ассоциировалось прежде всего именно с данной мерой. С чьей-то легкой руки и в печати, и в обиходе получила широкое распространение рифмованная присказка, которая звучит как: "Тэтчер - нет молока детям" ("Thatcher - the milk snatcher"). Хотя идея экономии на молоке принадлежала не ей, а служащим ее департамента, нет никаких оснований полагать, что она была лишь жертвой чей-то некомпетентности (как считают некоторые ее биографы)[40]. Будучи к тому времени опытным политиком, она должна была лучше других видеть политическую подоплеку данной меры, и если это и был чей-то просчет, то в первую очередь ее собственный. Если же взглянуть на этот эпизод, сделавший ее на какое-то время "самой непопулярной женщиной в Британии"[41] и стоивший ей и ее семье немалых нервов и переживаний, более широко, то он - свидетельство не только верности взятому правительством курсу, но и характеристика чисто тэтчеровской способности принимать жесткие, неординарные решения и сохранять присутствие духа в самых неблагоприятных обстоятельствах.
    Однако вернемся к политике правительства в целом и к тому ее решающему направлению, которое призвано было ограничить вмешательство государства в экономику, стимулировать конкуренцию, "взбодрить" активность бизнеса. Ключевым вопросом здесь оказалось отношение правительства к фирмам частного и государственного сектора, утративших или утрачивавших способность выстоять в конкурентной борьбе и стоявших перед угрозой банкротства. Министр торговли и промышленности Джон Дэвис назвал такого рода компании "хромыми утками", неспособными существовать без посторонней помощи. Вскоре после выборов он заявил, что правительство не намерено более поддерживать фирмы, которые не в состоянии стоять на собственных ногах, и окажет помощь лишь тем из них, которые докажут, что такая помощь необходима и целесообразна[42]. В дальнейшем, однако, исключение стало все чаще превращаться в правило, и правительственные субсидии стало получать все большее количество фирм, и прежде всего крупных. Особенно большой резонанс в стране вызвало решение правительства оказать широкомасштабную помощь всемирно известной компании "Роллс-Ройс", которой угрожало банкротство. При этом если вначале решено было предоставить ей субсидию в 42 млн ф. ст., то затем был принят акт о ее фактической национализации и она была взята, таким образом, на государственное содержание. И это при том, что в предвыборном манифесте провозглашалась цель постепенной денационализации государственного сектора, главным образом путем превращения государственных корпораций в государственно-частные.
    Наряду с давлением со стороны самих фирм и представляющих их интересы предпринимательских организаций (сам министр торговли и промышленности Г. Дэвис незадолго до назначения на этот пост являлся генеральным директором головной предпринимательской организации -Конфедерации британской промышленности) немалую роль в переносе акцента со свободной конкуренции на субсидирование сыграла убежденность Хита и его единомышленников в том, что в сложившихся условиях государственное стимулирование инвестиций и технологического обновления, т.е. активная промышленная политика, есть наиболее действенное средство по выводу экономики страны из прорыва. Под влиянием отмеченных выше антиэтатистских и антиколлективистских настроений Хит и его "команда" пошли на существенный пересмотр проводившейся в послевоенный период социально-экономической политики и даже, как мы видели, объявили о едва ли не полном "революционном" разрыве с ней. Однако, как вскоре оказалось, это не было обращением в "новую веру", а всего лишь дань политической моде. Когда же настала пора претворять в жизнь меры, требовавшие истинной убежденности и целеустремленности, и одновременно выявились серьезнейшие их издержки, истинные приоритеты этих людей тут же взяли верх, и не успевшему начаться процессу разгосударствления был дан обратный ход.
    Примечательно, что еще в канун выборов 1970 г. газета "Обсервер" писала, что занятая им в тот период позиция символизирует "второго Хита" (Mr. Heath Mark II), каким он стал лишь в самое последнее время, тогда как "первый Хит", каковым он был до этого, и в частности в момент его избрания лидером партии, - это "экономически ориентированный технократ, нацеленный, как и Гарольд Вильсон, на "модернизацию Британии"[43] с помощью активного государственного вмешательства.
    Примечательно, что инициатива поворота вначале исходила отнюдь не от самого Хита, а от его наиболее влиятельных министров. Еще осенью 1970 г. пресса обращала внимание на давление, которое оказывают на Хита деятели типа Модлинга (принадлежавшего к "старой гвардии" тори), побуждая его проводить политику интенсификации экономического роста и ограничения цен и доходов[44]. Судя по всему, давление "умеренных" деятелей в кабинете нарастало, и уже к осени 1971 г. они фактически добились одобрения Хитом своей позиции[45]. Активизация умеренных тори, настаивавших на возвращении к традиционным канонам социально-экономической политики, выразилась в заметном оживлении деятельности группы "За экономический и социальный торизм", которую возглавил один из ближайших соратников Хита член кабинета Питер Уокер. Помимо него в составе группы были еще два члена кабинета и семнадцать младших министров, а также около тридцати членов парламента - заднескамеечников.
    Не удовлетворившись принятием отдельных решений о субсидиях и кредитах, правительство круто изменило и свою линию по отношению к рабочему и профсоюзному движению, выступив с рядом инициатив, направленных на конструктивное сотрудничество с ними. Профсоюзные деятели высшего ранга стали приглашаться на переговоры с министрами, возросла роль созданного Макмилланом в 1961 г. Национального совета экономического развития, в котором представлены предприниматели, правительство и профсоюзы. По сути дела это было возвращением к той модели сотрудничества социальных партнеров и государства, которая получила название сначала в специальной, а затем и в более популярной литературе и печати как "корпоративистская" или, точнее, "неокорпоративистская" (приставка "нео" должна была обозначить отличие данного "либерального" корпоративизма, основанного на принципах западной демократии, от корпоративизма фашистского образца). Причем не просто возвращением, но и попыткой вдохнуть в эту модель новую жизнь и новое содержание, превратить ее в основу всей системы социально-экономического регулирования.
    К 1972 г. правительство Хита заметно отошло и от политики, нацеленной на ограничение социальных расходов и социальных функций государства, а также от провозглашенной сразу после прихода к власти линии на отказ от государственного регулирования цен и заработной платы.
    Таким образом, по всем трем основным направлениям своей деятельности - отношением с профсоюзами, государственному регулированию экономики и социальной активности государства уже спустя полтора года после прихода к власти правительство Хита осуществило далеко идущий маневр, который почти тут же получил название "поворот на 180°" (по-английски это звучит более кратко и выразительно - Uturn).
    Осуществленный Хитом и его правительством маневр, естественно, не мог не вызвать обострения разногласий в партии и протестов со стороны наиболее стойких приверженцев взятого вначале курса. Известный обозреватель "Таймс" Питер Джей писал и о всплеске разногласий между "голубями" и "ястребами" в самом правительстве и кабинете[46]. Однако только младший министр Министерства торговли и промышленности Николс Ридли, не скрывавший своих праворадикальных убеждений и ставший в скором времени одним из ближайших единомышленников Тэтчер, подал в отставку. Как пишет он в своих воспоминаниях, Хит, зная его взгляды, решил "отодвинуть его в сторону" и предложил занять ему пост министра искусств, на что Ридли заявил, что "не хочет больше иметь никаких дел с этим правительством". "Это была, - пишет он, - моя первая политическая отставка. И я был единственным, кто сделал это"[47].
    Вполне естественно, что поведение Тэтчер и других будущих тэтчеристов в этот переломный момент вызывало и вызывает повышенный интерес у их биографов и исследователей-политологов. Все они по существу оперируют одними и теми же фактами, основанными на воспоминаниях членов кабинета. Согласно наиболее распространенной версии, ни сама Тэтчер, ни наиболее близкий ей по убеждениям член кабинета Кит Джозеф, с именем которого, как мы увидим ниже, связано само зарождение тэтчеризма, не подняли тогда своего голоса против "поворота назад", столь резко и решительно осужденного ими впоследствии. Правда, один из биографов Тэтчер Аллан Мейер утверждает, не указывая на источник, будто она "была шокирована" этим поворотом и даже всерьез рассматривала возможность своей отставки в связи с этим[48]. Тем не менее, не желая ставить под вопрос свою карьеру, она предпочла не поднимать этого вопроса и остаться в составе правительства.
    Однако более близкими к истине представляются рассуждения Хьюго Янга, который полагает, что, несмотря на свою принадлежность к правому крылу партии, Тэтчер в тот период еще не была столь убежденным неолибералом, каковой она стала к концу 70-х годов[49]. Той же точки зрения придерживается и ее тогдашний коллега по кабинету Дж. Прайер[50]. В более конкретном плане к "сдержанности" ее подталкивало то обстоятельство, что в рамках своего министерства она проводила политику, не имеющую ничего общего с тем курсом на ограничение государственных расходов, который является органической частью экономического либерализма. Если не считать эпизода с экономией на молоке для школьников, то вся ее деятельность на посту министра сопровождалась энергичнейшими усилиями по увеличению, а не сокращению государственных ассигнований на нужды образования, и она, по общему признанию, весьма преуспела в этом. Так что в своем "министерском" качестве она скорее выступала не только как пассивная, "невольная", но и как активная участница пресловутого поворота, и это наверняка также во многом объясняет ее сдержанную, мягко говоря, реакцию на него.
    Не стоила больших переживаний Хиту и оппозиция со стороны крайне правого крыла партии. "Клуб понедельника" сосредоточил свою активность на выступлениях против цветной иммиграции, сблизившись с откровенно расистской организацией "Национальный фронт".
    В подобном же националистическом, экстремистском ключе развертывалась и деятельность Э. Пауэлла и его сторонников, которые не могли примириться ни с "попустительством" правительства в области иммиграции[51], ни с вступлением страны в Общий рынок. Как проницательно заметила "Таймс", оценивая степень угрозы, которую представляли для правительства Пауэлл и его единомышленники, "избрав иммиграцию темой своих выступлений, господин Пауэлл может скорее помочь правительству в деле нейтрализации и других возможных угроз со стороны правого крыла партии"[52].
    В течение какого-то времени вообще казалось, что правительство уверенно следует проторенным его предшественниками путем, и его ставка на взбадривание британской экономики с помощью государственных инъекций и поощрения научно-технической революции вот-вот начнет приносить более или менее ощутимые плоды. Однако к осени 1973 г. социально-экономическая ситуация в стране вновь стала обостряться. Как и предсказывали либеральные экономисты, начала расти инфляция, что в свою очередь побуждало профсоюзы выдвигать все новые и новые требования о повышении заработной платы. В результате пошедшая было на спад стачечная волна стала вновь угрожающе нарастать, попытка же правительства поставить заслон на пути неконтролируемого роста заработной платы и таким путем прервать инфляционную спираль вызвала резкий рост недовольства профсоюзов.
    Все усилия Хита и его правительства договориться с профсоюзами и в рамках корпоративного треугольника, и вне его ни к чему не привели. С конца 1973 г. профсоюз шахтеров объявил о прекращении сверхурочных работ, а затем начал полномасштабную забастовку. Как и в 1972 г., в ход были пущены самые жесткие формы борьбы, и в том числе массовое пикетирование, в результате которого были парализованы жизненно важные каналы энергоснабжения. Преисполненное решимости не идти на новую капитуляцию, правительство Хита объявило в начале 1974 г. о введении трехдневной рабочей недели, стоившей экономике страны (по подсчетам Министерства энергетики) около 2 млрд ф. ст.[53] Когда же стало окончательно ясно, что договориться не удастся (профсоюз требовал повышения в 2 раза с лишним больше того, на которое было готово пойти правительство), Хит объявил о том, что диспут между профсоюзами и правительством может быть решен только самим народом, т.е. на всеобщих парламентских выборах.
    Поскольку по расчетам правительства ответ подавляющей массы избирателей мог быть только в пользу правительства, оно рассчитывало на сравнительно легкую победу. Избиратель, однако, не принял этой логики и резонно решил, что на выборах он все-таки должен решать не в пользу правительства или профсоюзов, а делать выбор между двумя претендующими на власть партиями, т.е. консерваторами и лейбористами. К тому же лейбористы постарались достаточно решительно отмежеваться от экстремистских, про коммунистически настроенных профсоюзных деятелей, пытавшихся придать стачке политический характер и использовать ее для "свержения" твердолобого правительства[54].
    В ходе состоявшихся в феврале 1974 г. выборов консервативная партия понесла тяжелейшее за послевоенный период поражение, собрав всего 38% голосов (на всех других выборах она получала от 40 до 50%). Правда, ее главный соперник - лейбористы получили еще меньше - всего 37,2%, но благодаря особенностям избирательной системы именно у лейбористов оказалось относительное большинство мест в парламенте и им было поручено сформировать правительство. Наибольший успех на этих выборах выпал на долю "третьих" партий, т.е. либералов и национальных партий Шотландии и Уэльса, собравших в общей сложности примерно четверть всех голосов. За либералов проголосовало почти 20% против обычных 6-10%, которые они получили на всех других послевоенных выборах.
    Было очевидно, что избиратели стали значительно меньше доверять не только консерваторам, не сумевшим реализовать взятые на себя обязательства, но и лейбористам, чьи тесные отношения с профсоюзами и особенно окрепшее собственное левое крыло настораживали и даже пугали многих тех, кто отдавал им прежде свои голоса. И хотя лейбористские лидеры и в ходе стачки горняков, и до нее стремились всячески подчеркнуть свою умеренность, опасения в отношении курса будущего лейбористского правительства сохранялись.
    Поражение консерваторов на выборах и их переход в оппозицию принципиально меняли ситуацию и в самой партии тори, и в ее верхах. Во-первых, положение оппозиционной партии предопределяло более свободное, "раскованное" поведение представителей различных течений и группировок в ней. Во-вторых, сам факт поражения партии неизбежно ослаблял позиции ее лидера как с точки зрения его личного авторитета, так и с точки зрения авторитета проводимой им политики. А это означало, что открывались возможности для выхода на поверхность новых идей и новых людей, и, как мы увидим ниже, этими возможностями почти тут же не преминули воспользоваться те, чье "Да, премьер-министр!" еще совсем недавно было едва ли не главным принципом, определявшим их политическое поведение.
    3. Нет, премьер-министр!
    Хотя промежуток времени, отделявший поражение консерваторов на всеобщих выборах в феврале 1974 г. от поражения Хита на выборах лидера, составил всего один год, по своей насыщенности событиями и их драматизму он мог бы сравниться с иными десятилетиями. Состояние, близкое к шоку, в котором оказалась партия и ее руководство, было вызвано не просто самим фактом поражения, но прежде всего глубокой дискредитацией партийной политики в глазах значительной части ее приверженцев, в том числе и наиболее правоверных. Не в малой степени этому способствовала и сложившаяся в стране общая экономическая конъюнктура. 1974 год оказался для страны особенно неудачным: на неурядицы внутреннего характера наложились проблемы разразившегося в этот период мирового энергетического кризиса. Составивший почти 20% рост цен, увеличение безработицы, спад производства и как следствие этого снижение жизненного уровня воспринималось населением не как "вина" только что пришедших к власти лейбористов, а как прямой результат деятельности их предшественников.
    Одновременно стало усиливаться правоконсервативное поветрие, охватившее в отличие от периода конца 60-х - начала 70-х годов куда более широкие слои членов партии и избирателей. Согласно данным опросов, проведенных в апреле 1974 г., только 15% британцев выражали "большое доверие" к профсоюзам и их руководству. Еще ниже оказался кредит доверия к национализированным отраслям промышленности - всего 11%[55]. Весьма низкий уровень доверия был зафиксирован и по отношению к ряду основных государственных институтов: 27% в отношении парламента, 24 - органов местного управления, 29% - государственного аппарата. Лишь полиция и в меньшей степени армия сохраняли достаточно высокую репутацию, соответственно 68 и 42%. Налицо было не только разочарование в организациях и институтах, олицетворявших влияние левых сил (профсоюзы, предприятия госсектора), но и в системе политической власти как таковой.
    При этом ни Пауэлл и его сторонники, ни "Клуб понедельника" и им подобные группировки не могли в силу своего экстремизма и отсутствия солидной политической платформы заполнить образовавшегося вакуума. К тому же к этому времени Пауэлл окончательно рассорился с руководством партии и фактически порвал с ней, заявив, что будет голосовать за лейбористов, поскольку именно они составляли тогда главную оппозицию участию Британии в ЕЭС. В скором времени он сблизился с ольстерскими юнионистами и был избран в парламент от одного из округов Северной Ирландии.
    Примечательно, что в самые первые недели и месяцы после поражения правительства на выборах Тэтчер не подавала сколько-нибудь ощутимых признаков несогласия с Хитом и отстаиваемой им политической позицией. Возможно, что она просто выжидала, но скорее всего в тот момент она еще не почувствовала, что почва для серьезного и, главное, способного принести успех афронта уже созрела. Рисковать же без реальных шансов на успех было не в ее правилах. Однако в партийном руководстве нашелся человек, готовый пойти даже и на такой риск, и, поскольку он сыграл поистине незаменимую роль в политической биографии Тэтчер и в становлении тэтчеризма, нам не обойтись без того, чтобы не посвятить ему и его деятельности в этот период хотя бы несколько страниц.
    Человек этот - член кабинета министров, а затем теневого кабинета - Кит Джозеф. В апреле 1974 г., т.е. спустя всего два месяца после выборов, им было заявлено, что, будучи уже около 20 лет членом консервативной партии, он осознал, что все это время он не был настоящим консерватором и что только теперь почувствовал себя "обращенным в истинно консервативную веру"[56]. В серии последовавших вскоре публичных выступлений он начал все более решительно отмежевываться от официальной линии партийного руководства и излагать существо своей "новой веры". В действительности же это было не столько провозглашение каких-то новых, неизвестных дотоле принципов и установок, сколько возвращение на позиции, которые он занимал в конце 60-х годов. В самом деле, будучи теневым министром торговли и промышленности в канун выборов 1970 г., К. Джозеф зарекомендовал себя в качестве одного из наиболее стойких приверженцев "свободного предпринимательства" и был даже обвинен тогдашним министром технологии Бенном в том, что он исповедует "викторианскую философию"[57]. Энтузиазм, с которым Джозеф ратовал за освобождение бизнеса из-под опеки государства и свободу конкуренции, был столь велик, что он настораживал даже ориентированного тогда на "тихую революцию" Хита и его ближайших коллег. Неудивительно, что, когда после победы на выборах 1970 г. встал вопрос о формировании правительства и кабинета, Хит назначил на пост министра торговли и промышленности не Джозефа, как это, казалось бы, следовало ему сделать исходя из распределения обязанностей в теневом кабинете, а совсем другого, более близкого к своим собственным взглядам деятеля. Как писала в связи с этим "Таймс", "для коллег К. Джозефа нет никакого сюрприза в его назначении на пост министра социальных услуг, поскольку своими выступлениями в начале года по вопросам промышленной политики он "действовал на нервы" некоторым из членов теневого кабинета, фактически поддерживая аргументацию Инока Пауэлла в пользу полной свободы предпринимательства ("laisser-fair industrial economy")[58].
    Но если по своей направленности и идеологической заданности выступления и речи Джозефа после провозглашения им своего "диссидентства" практически не отличались от тех, которые он произносил в канун выборов 1970 г., то по тону и содержанию они были уже совершенно иными. С одной стороны, в них явно ощущалась претензия на идеологическое лидерство в партии, а с другой - содержащиеся в них конкретные положения и оценки подкреплялись ссылками на видных представителей неолиберальных экономических теорий, и прежде всего Фридмена и Хайека.
    Первое время, почти вплоть до новых выборов, состоявшихся в октябре того же, 1974, года, острие критики Джозефа было направлено против пришедшего к власти лейбористского правительства, его политики в области налогообложения и государственных финансов, ценообразования, заработной платы. Тем не менее уже в речах, произнесенных летом 1974 г., содержалась негативная оценка социально-экономической политики, проводившейся всеми правительствами в течение последних трех десятилетий. "В течение последних 30 лет, - заявил он в своей речи 22 июня 1974 г.,- в наших попытках повысить уровень жизни мы перегрузили экономику. Мы переоценили возможности правительства делать все больше и больше для все большего и большего числа людей, перестроить экономику и даже общество в соответствии с неким образцом... В течение 30 лет мы пытались достичь социального мира, жертвуя экономической эффективностью. И в результате мы имеем худший из миров: неэффективность, слабую экономику и социальные неурядицы"[59].
    Наибольший резонанс и в партии, и в стране в целом вызвала речь, произнесенная им 5 сентября 1974 г., фактически в ходе начавшейся предвыборной кампании. В отличие от других его выступлений она тщательно готовилась, с ее текстом был заранее ознакомлен теневой кабинет и лидер партии. Некоторые из членов теневого кабинета, прочитав речь, советовали отказаться от выступления, однако сам Хит не стал настаивать на этом.
    Признав свою долю ответственности за проводившуюся в прошлом политику, он заявил, что поразивший страну недуг инфляции является делом рук правительств, их линии на вливание в экономику все новых и новых денег. Он также утверждал, что болезнь инфляции и порождаемое ею социальное напряжение не могут быть излечены с помощью политики доходов. Еще более решительно он осудил политику полной занятости, заявив, что выступает за "такой уровень полной занятости, который страна может выдержать" и что следует преодолеть "преследующий нас страх перед массовой безработицей"[60].
    Правда, по форме все посылки и рассуждения были адресованы к министру финансов лейбористского правительства Денису Хили и подавались в виде полемики с ним. Однако по существу речь шла о всей послевоенной социал-реформистской стратегии, и не только стратегии, но и лежащих в ее основе кейнсианских концепциях. Обвинив приверженцев доктрины полной занятости, политики доходов и "дорогого" социального государства в догматическом толковании этих концепций, он призвал к переориентации на новую, монетаристскую экономическую теорию[61]. Переходя от экономики к политике, Джозеф заявил, что "мы нуждаемся в правительстве с крепкими нервами, способном выработать принципиальную политическую стратегию и реализовать ее на деле". А этого нельзя сделать, не отбросив двухпартийный, центристский подход[62].
    Впоследствии биограф Джозефа Моррисон Холкроу отмечал, что речь в Престоне превратила монетаризм из академического вопроса в вопрос большой политики.
    Главной же причиной сенсации, которую произвела эта речь, была отнюдь не ее монетаристская направленность, а тот политический заряд, который она в себе несла. Содержавшийся в ней неприкрытый выпад и против существа, и против стиля консервативной политики, олицетворявшийся Хитом, тут же сделал ее главным событием дня. Многие газеты напечатали полный текст речи, причем сделали это на самых видных местах. Правда, как не без сарказма заметил Пауэлл, "речь сэра Хита представляет собой достойную антологию многих речей по проблемам инфляции, произнесенных за последние годы"[63]. Однако "Таймс" в своей редакционной статье заметила, что, хотя кампания, которую начал Джозеф, уже напоминает ту, которая ассоциировалась некогда с именем Инока Пауэлла, анализ Джозефа представляется более глубоким и аргументированным"[64]. Одобрительных комментариев удостоился Джозеф и со стороны ряда других печатных органов консервативного спектра, а также бывшего управляющего Банком Англии, поддержавшего основные идеи речи.
    Отметим, что ряд близких Хиту деятелей тут же выступили в защиту проводимой им политики. Уже упоминавшейся выше член теневого кабинета Питер Уокер, например, предостерег против "простых лозунгов" и "простых решений", ведущих к отказу от социальной ответственности и способных превратить партию тори в секту, лишенную массовой поддержки[65]. Столь же критически отозвался о речи Джозефа и один из наиболее видных деятелей старой гвардии тори Реджинальд Модлинг[66]. Правда, в преддверии выборов руководство партии сделало все, чтобы не допустить развязывания острой полемики вокруг поднятых в речи вопросов и тем более содержавшихся в ней политических выводов и оценок. Хит же вообще предпочел "не заметить" выпадов Джозефа и публично никак на них не отреагировал. Какое-то время казалось, что эта тактика срабатывает, поскольку вплоть до выборов Джозеф выступал лишь как одиночка и по крайней мере никто из членов кабинета открыто с ним не солидаризировался.
    Это относилось и к Маргарет Тэтчер, занимавшей тогда пост теневого министра по вопросам окружающей среды, ответственного за сферу социальных услуг и местное самоуправление. В отличие от Джозефа она вплоть до выборов в октябре 1974 г. предпочитала не выступать в качестве оппонента Хита, хотя определенные шаги к сближению с Джозефом она и предприняла.
    Главным из этих шагов было участие в созданном Джозефом летом 1974 г. Центре политических исследований. Идея формирования центра принадлежала самому Джозефу, он же взял на себя и основные заботы по его организации. Тем не менее, уже с самого начала, т.е. с июня 1974 г., Тэтчер стала не только активным участником центра, но и вторым после Джозефа лицом в руководстве, т.е. сопредседателем. Поскольку о деятельности центра речь пойдет в основном в следующей главе, здесь целесообразно остановиться на обстоятельствах его создания, тем более что они как нельзя более наглядно характеризуют тогдашнюю ситуацию в партийных верхах и имеют прямое отношение к предыстории тэтчеризма.
    Как было официально объявлено, задачей Центра политических исследований является "выяснить более глубоко методы, с помощью которых можно поднять уровень и качество жизни, а также свободу выбора британских граждан с особым акцентом на политику социального рынка". Было также выражено намерение не выходить непосредственно на политику, а изучать основу, на которой она базируется. Из этого можно было заключить, что центр не станет дублировать деятельность Исследовательского отдела партии, который занят выработкой документов и позиций политического характера. Больше того, из беседы Джозефа с Хитом, в ходе которой последний в конце концов согласился на создание центра, у некоторых членов теневого кабинета создалось впечатление, что центр ограничится изучением зарубежного опыта в сфере экономики. Как утверждают некоторые исследователи, этим, возможно, объясняются последующие заявления Хита о том, что центр был создан без его ведома[67]. И это при том, что именно Хит назначил одного из своих экономических советников Адама Ридли в состав руководящего комитета центра.
    Усилиями Джозефа, имевшего связи в мире большого бизнеса, были найдены богатые спонсоры, на средства которых был укомплектован сравнительно небольшой, но действовавший весьма энергично и эффективно штат сотрудников, арендован довольно уютный особняк на одной из тихих, респектабельных улиц Лондона. По сути дела с самого начала центр превратился в своего рода мозговой центр неоконсервативной политики, каковым он и был, вне всякого сомнения, с самого начала задуман. Одним из главных его организаторов стал "директор по исследованиям" Альфред Шерман, имевший немалые связи в кругах правоконсервативных экономистов, бизнесменов и журналистов. Примечательно, что текст упоминавшейся престонской речи Джозефа был подготовлен, по свидетельству его биографа, в тесном сотрудничестве с Шерманом[68].
    Что же до Тэтчер, то ее участие в деятельности центра вплоть до октябрьских выборов 1974 г. ограничивалось в основном организационной стороной дела. Скорее всего, ее позицию этого периода можно было бы определить как позицию человека, оказавшегося перед выбором, но еще окончательно не решившего, каким же из двух путей следует идти. Оставаясь, по крайней мере чисто внешне, лояльным теневым министром, она в то же время ангажировалась в деятельность, которая по логике вещей толкала ее на неизведанный и полный неожиданностей путь оппозиционера.
    Выход из такого состояния был резко ускорен внеочередными парламентскими выборами, проведенными по решению лейбористского правительства в октябре 1974 г. Причиной, побудившей лейбористов принять такое решение, явилось отсутствие у них абсолютного перевеса голосов в палате общин (в феврале они получили 297 мест из 635), необходимого для претворения в жизнь законодательной программы. Октябрьские выборы стали еще одним, и как вскоре обнаружилось, фатальным ударом для Хита и его сторонников. Доля полученных партий голосов еще более снизилась и составила всего 36,7% (против 38,8% в феврале). Число же мест в парламенте уменьшилось с 297 до 277. Правда, и успехи лейбористов оказались весьма и весьма скромными. Получив 40% всех голосов, они смогли достичь абсолютного перевеса всего в четыре мандата, и это поставило их вскоре в довольно трудное положение.
    Новый, еще более глубокий шок, в который повергли партию октябрьские выборы, уже не мог пройти для ее руководства, и прежде всего для самого Хита, без серьезных осложнений. Теперь он уже стал лидером, при котором партия трижды терпела поражение (первое из них случилось в 1966 г., спустя всего год после его избрания на пост лидера). Особенно недовольны были заднескамеечники, т.е. рядовые парламентарии, значительная часть которых лишилась в результате последних двух выборов своих мандатов.
    Уже после поражения тори на февральских выборах 1974 г. в партии и парламентской фракции стали раздаваться голоса с требованием отставки Э. Хита или, по крайней мере, подтверждения его мандата на лидерство партии. Отличающийся своими крайне правыми взглядами журнал "Спектеатор", например, писал 9 марта, что в лице Хита тори имеет лидера, который "потратил 9 лет лишь на то, чтобы угробить партию". Согласно некоторым источникам около 100 заднескамеечников заявили своим парламентским организаторам ("кнутам"), что они не смогут выиграть следующих выборов, имея в качестве своего лидера Э. Хита. Причем некоторые из них прямо требовали назначить выборы лидера. По совету крупнейшего авторитета в области права лорда Хэлшема Хит не реагировал на эти требования, давая понять, что не намерен уступать[69].
    Неудивительно, что почти сразу же после выборов среди парламентариев стали раздаваться все более громкие и решительные голоса, требовавшие отставки Хита и избрания нового лидера. При этом большинство наблюдателей было убеждено в том, что если замена лидера произойдет, то новым лидером почти наверняка станет кто-то из самых близких к Хиту деятелей, скорее всего Уильям Уайтлоу. Хит, однако, очень долго пытался спустить недовольство на тормозах, отказываясь соглашаться на проведение выборов.
    Вполне возможно, что его тактика и увенчалась бы успехом, если бы в противоборство с ним не вступил влиятельный Комитет 1922 года, представляющий интересы заднескамеечников. Комитет этот был создан в 1922 г. (отсюда и его название), когда, протестуя против продолжения созданной во время первой мировой войны коалиции с либералами, рядовые парламентарии организованно выступили против тогдашнего лидера партии Остина Чемберлена и добились его отставки.
    Уже спустя несколько дней после провала партии на выборах комитет поставил вопрос о том, чтобы добиваться отставки Хита, и даже обсуждал вопрос о его возможном преемнике. Называлось и имя К. Джозефа, хотя и не в числе самых первых. Имя Тэтчер также было названо, но она не рассматривалась в качестве серьезного претендента[70]. Хит, тем не менее, продолжал упорствовать и под различными предлогами отказывался назначать перевыборы. И лишь после того, как комитет в ходе двух подряд своих заседаний единодушно проголосовал за проведение выборов, ему пришлось уступить.
    Но еще до того, как было принято это решение, в кругах оформлявшейся антихитовской оппозиции началась интенсивная подготовка к предстоящей схватке. И хотя К. Джозеф впоследствии отрицал, что не помышлял всерьез о борьбе за пост лидера, именно он оказался в фокусе этой оппозиции и именно он возглавил ее. Казалось бы, само время работало на него, тем более что никто из наиболее перспективных кандидатов не хотел брать на себя роль "ниспровергателя" Хита и ставить подножку лидеру в столь критический для него момент. Положение мгновенно могло бы измениться, если бы Хит вдруг заявил о своей отставке и освободил их, таким образом, от "бремени лояльности". Было очевидно, что он этого делать не собирается и прочно рассчитывает на свое новое переизбрание. Разумеется, такая сплоченность окружения Хита была лишь на руку сторонникам его смещения, поскольку она выводила из игры наиболее авторитетных политических деятелей.
    Но в тот самый момент, когда Джозеф вознамерился сделать очередной и, может быть, даже решающий шаг в становившемся все более острым противоборстве, произошла осечка, тут же изменившая всю ситуацию. В произнесенной им 19 октября в Бирмингеме речи, которая, кстати, как и престонская, была заранее разослана в крупнейшие газеты, он, выйдя за рамки своих обычных сюжетов, начал рассуждать о качестве жизни, общественной морали, об "интеллектуальной и моральной смелости", необходимых для оздоровления общества. Одним из путей такого оздоровления он назвал "хорошо организованный контроль над рождаемостью", который, как он утверждал, эффективнее у представителей средних классов, чем у бедных семей. Такие семьи, утверждал он, оказываются чрезмерно большими и неспособными воспроизводить качественную "человеческую породу", в результате чего нация оказывается перед угрозой "дегенерации"[71]. Дабы отвести угрозу рождения "проблемных детей", матери которых отличаются "низким интеллектом и образованностью", Джозеф призвал отбросить моральную оппозицию расширению контроля над рождаемостью для тех, от кого исходит эта угроза.
    Как выяснилось позднее, советники Джозефа из Центра политических исследований предлагали смягчить эту часть речи, написанную им самим, и в частности снять из нее выражения типа "человеческая порода". Джозефу, однако, так понравились эти броские словечки, что он решил пренебречь советами. Разразился большой скандал, на Джозефа обрушился шквал обвинений со стороны левой и либеральной прессы, служителей церкви, ряда политических деятелей. Некоторые из комментаторов приписали ему намерение едва ли не принудительной "кастрации", приравнивали высказанные им идеи к нацистским и т.д.
    Попытки Джозефа опровергнуть обвинения только подливали масла в огонь, и в конце концов ему пришлось смириться с тем, что дело уже не поправить и нужно, пока не поздно, выходить из игры[72].
    Это его решение, о котором он в первую очередь поставил в известность Маргарет Тэтчер, положило начало новой и, пожалуй, самой драматической фазе в борьбе за власть в партии. Судя по всему, для Тэтчер это решение не было большой неожиданностью и она, возможно, заранее обдумала свое поведение в изменившейся ситуации. Во всяком случае, ее реакция на сообщение Джозефа о том, что он выходит из борьбы за пост лидера, была мгновенной. "Если вы не выставляете своей кандидатуры, - заявила она ему, - тогда это сделаю я"[73]. Приводящий эти ее слова биограф Джозефа цитирует и другую ее фразу, произнесенную чуть позже: "Я видела, как они сломали Кита. Но меня они не сломают"[74].
    Сам же Джозеф, вспоминая весь этот эпизод, объяснял решение не выставлять свою кандидатуру не тем, что у него оказалась более "тонкая кожа", но прежде всего отсутствием необходимого политического инстинкта, которым, по его словам, Тэтчер обладает в избытке и вследствие чего она "никогда не отступает"[75].
    Решив попытать счастья и вступить в противоборство с Хитом, Тэтчер первым делом отправилась к нему самому с тем, чтобы лично известить его о своем решении. Встреча длилась всего полторы минуты и была, по словам осведомленных людей, верхом холодности. Хит отрешенно выслушал сообщение и отпустил ее, никак не прореагировав[76]. Тэтчер, конечно, могла бы и не делать этого, однако сочла, что сказать "Нет, премьер-министр" она должна ему сама. (Заметим, что обращение к бывшему главе правительства как к "премьер-министру" является правилом политического этикета и строго соблюдается.)
    Судя по всему, на фоне других неприятностей визит Тэтчер показался Хиту не более чем досадной мелочью. Ибо и он, и большинство его ближайших коллег не считали Тэтчер сколько-нибудь серьезным претендентом. Однако пройдет совсем немного времени и он осознает, что именно этот момент, когда "Да, премьер-министр!" внезапно сменилось на "Нет, премьер-министр!", знаменовал и скорый поворот в его собственной политической карьере, и куда более важный поворот в жизни партии и страны.
    Решительность, с какой Тэтчер пошла на столь рискованный для нее шаг, будет не совсем понятной, если не принять во внимание ее деятельность в течение тех полутора месяцев, которые прошли после октябрьских выборов 1974 г. Ибо именно за этот короткий период ей удалось продемонстрировать и перед парламентариями, и перед всей страной, сколь высокого класса политиком она уже стала. И помог ей в этом не кто иной, как сам ее будущий соперник Хит. Ибо именно он, как уже упоминалось, назначил ее после провала на выборах одним из двух теневых министров, ответственных за политику партии в области финансов. Правда, главный пост теневого министра финансов он предоставил одному из своих ближайших сторонников Роберту Карру, Тэтчер же поручил роль "второго министра" в ранге члена теневого кабинета. Сделать это он был вынужден отчасти потому, что Карр, будучи профессиональным финансистом, вовсе не был профессиональным политиком и поднаторевшим в острых дебатах парламентарием. Тэтчер же, как рассудил Хит, способна будет подстраховать его в этой роли и тем самым обеспечить надлежащий баланс в дебатах с лейбористскими министрами.
    Таким образом, Тэтчер была предоставлена возможность показать себя в роли оратора по ключевым вопросам экономического развития страны, что как нельзя более ее устраивало.
    В ноябре только что переизбранное лейбористское правительство и его министр финансов Денис Хили выступили с осенним бюджетом, в котором в общем и целом не предлагалось ничего экстраординарного. После достаточно рутинных выступлений Хита и Карра наступила очередь Тэтчер, которой вроде бы и мало что оставалось сказать. Однако уже начало речи показало, что только теперь начинается главное. Свободно оперируя финансовой статистикой и используя накопившиеся за годы юридической практики профессиональные знания в области налогообложения, Тэтчер выступила как достойный оппонент Хили - одного из самых опытных канцлеров казначейства и острого на язык парламентария. Явно симпатизировавший Тэтчер ее биограф Рассел Льюис настолько высоко оценивал эту ее речь и весь тот эпизод, что посвятил ему целую главу своей книги. Подробно изложив содержание речи Тэтчер, он заключил: "Это был триумф. Стрелы остроумия, мастерская риторика и аргументация, свободное оперирование деталями, профессиональная компетентность, убийственные замечания и вопросы - все это спрессованное вместе вселило в сердца тори воодушевление, которого они не знали уже давно".
    Несмотря на откровенно апологетический тон этого пассажа, он достаточно точно отражает реакцию значительной части заднескамеечников - консерваторов и консервативно настроенной прессы. О ней заговорили как о перспективном политике, ее имя стало называться среди имен возможных претендентов на пост лидера. Увереннее почувствовала себя и она сама. Во всяком случае, именно после этого выступления в парламенте она выдвинула свою кандидатуру, и, хотя этот шаг был воспринят большинством наблюдателей со значительной долей скептицизма (ее шансы оценивались специалистами как 1 : 50), он уже не вызвал удивления или недоумения. Между тем всего менее чем за полгода до этого на вопрос о том, как она представляет свою будущую политическую карьеру и не мыслит ли она себя премьер-министром, Тэтчер ответила, что "пройдут годы, прежде чем женщина возглавит партию или станет премьер-министром. Я не предвижу, что это случится в мое время"[77].
    Под давлением все того же Комитета 1922 г. Хиту пришлось назначить комиссию для выработки новых правил выборов лидера (старые, разработанные в 1965 г., предусматривали возможность выборов лишь в случае отставки лидера, Хит же явно не хотел уходить сам). Главой комиссии Хит назначил лорда Хьюма, которого он сам сменил в 1965 г. на посту лидера. Комиссия работала быстро и уже в середине декабря 1974 г. представила свои рекомендации. В соответствии с ними отныне выборы или, точнее, перевыборы лидера могли проходить ежегодно, в течение 28 дней после начала новой сессии парламента (т.е. где-то в ноябре-декабре) или же в течение 3-6 месяцев после начала работы нового состава парламента. В данном конкретном случае выборы должны были состояться в промежутке с января по апрель 1975 г. Как и прежде, в них могли участвовать только члены парламента. Для победы в первом туре претенденту требовалось набрать абсолютное большинство голосов и иметь не менее чем на 15% больше голосов, чем его ближайший соперник. Это означало, что для сохранения поста лидера Хиту следует получить поддержку не менее 140 парламентариев из 278 и выйти с отрывом от следующего за ним претендента как минимум на 42 голоса. В случае, если первый тур не выявит победителя, через два дня должен состояться второй тур, причем допускалось участие новых претендентов. На этот раз для победы достаточно было набрать более половины голосов, т.е. те же 140, независимо от результатов других претендентов. В случае же, если и второй тур не выявит победителя, проводится последний, третий тур, для участия в котором остаются три претендента. Поскольку, однако, каждый голосующий в этом случае должен указать, кого из них он предпочитает в первую, а кого - во вторую очередь, в процессе сложного подсчета выявляется победитель.
    Правило, согласно которому предоставлялась возможность выдвижения новых кандидатур во втором туре, было почти тут же названо "хартией для трусов". Смысл его состоял в том, чтобы в случае провала лидера в первом туре дать возможность деятелям, непожелавшим подрывать его шансы на победу, вступить в борьбу в момент, когда его судьба уже решена.
    В середине января парламентская фракция одобрила разработанные комиссией правила, после чего с ними согласился и Хит. Почти тут же была утверждена и дата начала выборов - 4 февраля 1975 г.
    После того как Джозеф сошел с дистанции, основным претендентом, правда еще не выставившим своей кандидатуры, считался председатель Комитета 1922 г. Эдвард Ду Канн, многоопытный и способный политик, пользовавшийся большим авторитетом в партии и парламенте. Однако в середине января, когда до выборов уже оставалось около двух недель, он объявил, что не будет их участником. С этого момента Тэтчер становится, по крайней мере в первом туре, соперником номер один, и это давало ей уже вполне реальные шансы.
    Почти перед самыми выборами, в последней декаде января, ей довелось уже напрямую столкнуться в парламенте с Хили, и эта схватка еще больше подняла ее в глазах парламентариев. Обрушившись на обсуждавшийся в этот момент билль о налоге на трансфертные операции, она попыталась доказать, что этот столь малопонятный для рядовых граждан налог будет иметь негативные последствия для мелкого бизнеса и для всех, кто связан с ним. Ей удалось вырвать у Хили сравнительно небольшую уступку, однако на следующий день он попытался взять реванш, заявив, что вчерашняя речь Тэтчер лишь свидетельствует о том, что ее партия - это "партия немногих богатых". Саму же Тэтчер он назвал "Пасионарией привилегий"[78].
    Выпад Хили, сравнившего ее с известной испанской коммунисткой Долорес Ибаррури, прославившейся своими страстными речами в годы гражданской войны 30-х годов и получившей тогда второе имя - Пасионария, задевал Тэтчер не столько самим этим сравнением, сколько тем, что отказывал ей в праве считать себя представительницей рядовых граждан. Всегда гордившаяся своим происхождением из "низов" и не устававшая утверждать, что выступает как защитница их интересов, Тэтчер, естественно, не могла стерпеть нанесенной ей обиды, тем более что нарушивший неписанные правила джентльменского поведения Хили дал ей прекрасную возможность отплатить той же монетой и не стесняться в выражениях. "Некоторые канцлеры казначейства, - заявила она, - сильны в микроэкономике, некоторые сильны в области фиска. Но этот - просто профан. Когда он поднялся, чтобы произнести речь вчера, мы на этой стороне Палаты (т.е. на скамьях консервативной оппозиции. -Авт.) были удивлены, как кто-то может стать канцлером казначейства и выступать от имени правительства, так мало зная о существующем налогообложении и о предложениях, которые делаются в парламенте. Он мог бы по крайней мере уяснить, каков практический эффект предлагаемых мер... поскольку они затрагивают каждого, и в том числе тех, которые, как и я, родились, не имея ровно никаких привилегий"[79].
    На многих консерваторов, которым наскучили взвешенные речи Хита и его коллег, атакующий стиль Тэтчер, ее полный сарказма и настоящей злости порыв произвели столь сильное впечатление, что ее ставки в противоборстве с Хитом тут же подскочили вверх. Печать, особенно консервативная, стала всерьез писать о ней как о возможном новом лидере партии. И поскольку кампания уже вступила в свою заключительную стадию, обе стороны пытались использовать все имеющиеся у них козыри.
    Помимо усилий самой Тэтчер по поднятию собственного имиджа исключительно важную роль сыграла кампания по вербовке сторонников, которую возглавил многоопытный парламентарий Эйри Нив. Будучи ярым противником Хита, он уже сразу после выборов начал среди заднескамеечников вербовку тех, кто мог бы выступить на стороне возможного претендента. Поскольку таковым долгое время считался сначала Джозеф, а затем Ду Канн, Нив действовал фактически как организатор их кампании. Однако как только Ду Канн заявил о своем неучастии в выборах, Нив тут же предложил свои услуги Тэтчер, а "завербованные" им парламентарии почти автоматически превратились в ее сторонников. Хотя основная работа велась за кулисами, на поверхности тоже кое-что происходило. Сторонники Хита, которых всерьез начал тревожить укрепившийся имидж Тэтчер, заметно усилили свою контрпропаганду. Главным их аргументом было то, что она сможет апеллировать лишь к узкому слою избирателей, относящихся преимущественно к среднему классу. Отвечая своим критикам, Тэтчер, напротив, утверждала, что пропагандируемые ею "средне классовые" ценности получают все более широкое распространение среди всех слоев общества и потому именно ее подход является наиболее многообещающим. Публичную поддержку Тэтчер оказывал, естественно, Джозеф, а также близкие к Центру политических исследований журналисты.
    В своей последней перед выборами речи, произнесенной среди избирателей ее округа Финчли, она обещала более последовательно защищать такие ценности консерватизма, как приверженность к свободе, ограниченная роль государства, право на успех, основанный на усердной работе, свободу выбора, частную собственность "право трудиться без угнетения со стороны предпринимателя и профсоюзного босса". Но мосты, соединявшие ее с "теневым правительством" Хита, сожжены не были, и критика в его адрес носила сугубо общий, неконкретный характер, т.е. на случай своего поражения она явно рассчитывала остаться на передних скамьях парламента, будь то в роли теневого или же реального министра.
    Иначе говоря, даже сказав "Нет, премьер-министр!", она не порвала окончательно с двойственностью, которая была характерна для нее после февральских выборов 1974 г. Констатация этого факта важна здесь не только сама по себе, но еще и потому, что она позволяет лучше понять, какого же рода выбор предстояло сделать парламентариям тори. Хотя вряд ли кто из них сомневался, что по своим политическим позициям она правее Хита, в момент выборов она еще не олицетворяла собой политический курс, принципиально отличный от проводимого Хитом и его окружением.
    Приближался день выборов, и оба лагеря, естественно, стремились заручиться как можно более широкой поддержкой. Хит и его сторонники были настолько уверены в успехе, что явно недооценили всей важности "обработки" каждого потенциального сторонника. Как выяснилось позднее, этот их оптимизм отчасти базировался на том, что примерно 40 заднескамеечников, намеревавшихся поддержать Тэтчер, тем не менее, заверили организаторов кампании Хита, что будут голосовать за него. Некоторые сделали это ради "шутки", другие же - чтобы избежать возможных неприятностей в будущем.
    Иное дело - организаторы кампании Тэтчер. Резонно полагая, что чашу весов может переломить даже один-единственный голос, они сделали ставку на привлечение на свою сторону, прежде всего всех тех, кого они считали колеблющимися и число которых составляло, по их оценкам, около 100 человек. Эти последние, стремясь сбросить Хита, в то же время не были готовы отдать голоса за Тэтчер, поскольку их гораздо больше устраивал кандидат из ближайшего окружения Хита - Уайтлоу, Прайор или кто-либо еще. В этой ситуации Нив решил, что, демонстрируя растущую поддержку Тэтчер среди парламентариев, можно насторожить этих людей и потому такая демонстрация скорее окажется контрпродуктивной. Поэтому в самый канун выборов он и его люди всем своим поведением и ответами на вопросы постарались создать впечатление, будто с большой тревогой и беспокойством ожидают результатов голосования. Судя по всему, этот трюк удался, ибо результаты первого тура разительно разошлись буквально со всеми прогнозами. Тэтчер не просто опередила Хита, но и опередила весьма существенно. За нее проголосовало 130 парламентариев, Хит же набрал всего 119. Третий кандидат, Хью Фрезер, известный своими правыми взглядами и считавшийся противником участия женщин в большой политике, собрал всего 16 голосов. О том, насколько ошиблись даже самые осведомленные люди, говорит тот факт, что помощники Хита рассчитывали на получение им от 138 до 144 голосов, а организаторы кампании Тэтчер-на примерно равный с Хитом результат (122 и 127), который потребует проведения второго тура[80].
    Сразу же после объявления результатов выборов Хит объявил о своей отставке с поста лидера. Тэтчер же предстояло сразиться с новыми претендентами. Как и ожидалось, Хитом и его сторонниками была сделана ставка на кандидатуре Уильяма Уайтлоу, который в тот период занимал пост председателя консервативной партии и считался одним из самых опытных и авторитетных государственных деятелей. В заявлении о выдвижении своей кандидатуры Уайтлоу сделал акцент на том, что в случае победы будет содействовать объединению партии. Возможно, при других обстоятельствах этот довод и произвел бы впечатление, однако в момент выборов Тэтчер, благодаря ее взвешенным выступлениям, не воспринималась большинством парламентариев как деятель, который хочет или может расколоть партию.
    Весьма характерно, что одним из наиболее активных сторонников Тэтчер во втором туре выступал Норман Джон Стивас - младший министр в министерстве образования в бытность Тэтчер во главе этого министерства. Его поддержка была особенно важна для Тэтчер, поскольку он был авторитетной фигурой для центра партии, в поддержке которого она особенно нуждалась. Оказывая столь серьезную услугу Тэтчер, Джон Стивас вряд ли мог предположить, как круто повернет Тэтчер вправо сразу же после того, как займет пост лидера. Еще менее мог он предугадать, что окажется первым из деятелей, изгнанных Тэтчер из кабинета министров спустя немногим более года после выборов 1979 г. В свете сказанного становится понятным, почему в ходе выборов сработал не инстинкт "сплочения", а совершенно другая логика - логика награды за смелость" и наказания за отсутствие таковой. Тезис о сплочении не сработал отчасти и потому, что Уайтлоу оказался не единственным кандидатом из команды Хита. В паре с ним выступил другой сторонник последнего, Джеймс Прайор. Свои кандидатуры выставили также бывшие министры Джеффри Хау и Джон Престон, стремившиеся, судя по всему, заявить о себе как о политиках, претендующих на занятие более видных мест в консервативной иерархии.
    Помимо отмеченных обстоятельств шансы Тэтчер существенно укреплял тот факт, что в ее пользу решительно высказалась влиятельная ежедневная консервативная газета "Дейли телеграф" и, что еще важнее, большинство активистов местных партийных организаций. Согласно проведенному в самый канун второго тура опроса в них, двое из трех опрошенных высказались в поддержку Тэтчер[81]. Между тем в канун первого тура их симпатии явно были на стороне Хита[82], что, однако, было скорее выражением привычной лояльности по отношению к лидеру, а не симпатией к нему лично.
    Результаты второго тура были следующими: Тэтчер получила 146 голосов - на шесть больше, чем требовалось для победы. За Уайтлоу было подано 79 голосов, Прайор и Хау получили по 19 и Престон - 11 голосов.
    Победе Тэтчер, вне всякого сомнения, серьезнейшим образом способствовал целый ряд обстоятельств, которые большинство британских исследователей и биографов расценивают как случайности и редкое везение. Это и упрямство Хита, не пожелавшего вовремя дать шанс деятелям типа Уайтлоу, и чрезмерная лояльность этого последнего, и снятие своих кандидатур сначала Джозефом, а затем Ду Канном, и назначение ее на один из ключевых постов в теневом кабинете. Все это, бесспорно, верно. Но главная заслуга в избрании Тэтчер принадлежала ей самой.
    Для партии, дважды подряд потерпевшей тяжелейшее поражение, избрание Тэтчер знаменовало своего рода новое начало, правда пока что больше по форме, чем по существу. И не приходится сомневаться в том, что многие парламентарии, даже не очень-то в нее верившие, почувствовали, что с таким лидером у партии могут появиться реальные шансы на успех. Как вспоминал, уже будучи уволенным ею в отставку с поста министра обороны, Фрэнсис Пим, "в обстановке неуверенности и сомнений того времени появилась личность, которая могла четко и убедительно сформулировать свою позицию... Точка зрения, которую она выражала, находила эмоциональный отклик в партии, а затем и в стране. Она предлагала нечто новое. Люди чувствовали, что по целому ряду вопросов было слишком много компромиссов, которые только ухудшали дело. Они ощущали, что наши экономические и производственные проблемы так глубоки, что политика золотой середины не может их решить, и что требуется нечто более радикальное и определенное"[83].

Глава вторая ЛИДЕР ОППОЗИЦИИ

    Однако и сам по себе пост лидера оппозиции Ее Величества, как он официально именуется в Великобритании, дает его обладателю политическое влияние, несравнимое даже с влиянием самого сильного министра. Лидер оппозиции - это прежде всего глава одной из двух наиболее влиятельных политических партий в стране - консерваторов или лейбористов, каждая из которых насчитывает сотни тысяч членов и многие миллионы избирателей. Выступления, передвижения, другие действия лидера оппозиции привлекают почти такое же (а иногда и большее) внимание прессы, радио и телевидения, что и выступления лидера правящей партии, т.е. премьер-министра. Особенно большое внимание уделяют и средства массовой информации, и вся политически ангажированная общественность тому, какие изменения претерпевают установки оппозиции и ее лидера по наиболее жгучим вопросам общественно-политического развития страны, каких людей этот последний подбирает в свое ближайшее окружение и в теневой кабинет. Рейтинг лидера оппозиции среди избирателей (равно как и рейтинг премьер-министра) регулярно выверяется опросами общественного мнения, интервью с ним публикуются на страницах солидной прессы, причем отнюдь не из простого любопытства, но прежде всего для того, чтобы к моменту проведения следующих всеобщих выборов избиратель знал, что представляет собой деятель, претендующий на высшую политическую власть в стране.
    Важно иметь в виду и другое. "Оппозиция Ее Величества" - это не просто официальное название политического института. За этим названием стоят и достаточно определенные функции, которые возлагаются на нее и ее лидера. Главная из них - участие в системе принятия решений, в основном на парламентском уровне. Именно поэтому само название "Оппозиция Ее Величества" относится не ко всей партии, а лишь к ее парламентской фракции. Лидер оппозиции получает специальное вознаграждение, превышающее жалованье обычного парламентария.
    Он входит также в Тайный совет - консультативный орган при монархе, состоящий из наиболее влиятельных фигур Соединенного Королевства. Ему открыт доступ к секретной политической информации, в его распоряжение предоставляется особая канцелярия. Что же касается теневого кабинета и парламентской фракции в целом, то они, начиная с 1975 г. получают значительные суммы от государства (более 150 тыс. ф.ст. в год) на проведение исследовательской работы и покрытие других расходов, связанных с выполнением депутатами их парламентских функций (в эту сумму не входит оплата секретарей членов парламента). Парламентская оппозиция наделена также правом законодательной инициативы, ее члены принимают активное участие в работе парламентских комитетов и комиссий.
    Главное же влияние на политический процесс оппозиция и ее лидер оказывают своей критикой правительства, в ходе которой набираются очки, столь необходимые для победы на предстоящих выборах, а также осуществляется сдерживающее влияние на правительство, ограничивающее его "свободу рук". К реальной власти оппозиция приобщена в основном через местные советы, примерно в половине которых ей принадлежит большинство. Однако ни лидер оппозиции, ни теневой кабинет, ни тем более чисто партийные органы не имеют права вмешиваться в деятельность местных советов, сохраняющих полную автономию от партийных инстанций и подчиняющихся лишь центральному правительству и действующему законодательству.
    Выполняемые оппозицией и ее лидером функции, и особенно функция подготовки к политическому управлению страной, не только обеспечивает им важное место в общественно-политической жизни, но и возлагает на них серьезную ответственность как перед обществом в целом, так и перед собственной партией. Время, которое дается оппозиции и ее руководству для подготовки к очередному туру борьбы за власть - это тот "капитал", который двухпартийная система как бы авансирует ей в интересах нахождения оптимальных путей общественного развития, преодоления возникших трудностей, обновления команды, стоящей у руля государственного корабля.
    1. Тэтчер и партия
    Став лидером оппозиции, М. Тэтчер, конечно же, отдавала себе отчет в том, что и ее собственное будущее, и будущее того течения, которое она представляла, в решающей степени зависят от того, в какой форме находится возглавляемая ею теперь партия и от того влияния, которым она располагает, а точнее - будет располагать. Поэтому было вполне естественно, что с первых же дней своего лидерства она со свойственной ей энергией и решительностью приступила к освоению доставшегося ей в наследство партийного хозяйства. Поскольку же, как показали итоги двух подряд выборов, партия явно не справилась со своей основной миссией завоевания парламентского большинства, от нового лидера требовалось нечто большее, нежели просто принятие "партийных дел" и овладение новым для нее искусством партийного лидерства. Нужна была "новая метла", и Тэтчер, вероятно, лучше многих других понимала это.
    Задачи, вставшие перед Тэтчер, во многом облегчались тем, что лидер консервативной партии по давней традиции обладает почти неограниченной властью в ней. Это, пожалуй, один из тех редких случаев, когда восходящие от аристократической политической культуры Британии авторитарные традиции менее всего подверглись разрушительной работе времени. В самом деле, власть лидера партии тори до сих пор такова, что он единолично назначает и смещает возглавляющего партийный аппарат председателя партии, другие ключевые фигуры этого аппарата. Он также назначает членов "теневого кабинета" - руководящего органа парламентской фракции, и в случае победы на выборах - членов кабинета министров и всех членов правительства. Правом назначения членов кабинета и других министров пользуется и лидер лейбористской партии. Однако во время пребывания в оппозиции теневой кабинет лейбористов избирается всем составом парламентской фракции.
    Единственный влиятельный орган, который неподвластен лидеру, -это упоминавшийся выше Комитет 1922 г., в который входят все консерваторы-заднескамеечники. С момента своего создания комитет наделен правами избирать своего председателя, вице-председателей и руководителей комитетов фракции. Комитет 1922 г. полномочен выражать мнение заднескамеечников по тем или иным вопросам партийной и правительственной политики. После введения процедуры избрания лидера партии роль комитета, как это было показано ранее, еще более возросла.
    "Монархический"[84] характер распределения власти в партии особенно наглядно проявляется в той форме, которую обретают отношения ее лидера с ежегодной конференцией партии. В отличие от конференции лейбористской партии, принимающей на своих заседаниях основополагающие документы программного характера и избирающие руководящие органы "массовой партии"[85] (Национальный исполком, председателя партии, ее генерального секретаря и др.), конференция консервативной партии обладает лишь консультативными полномочиями и может только "выражать мнение" по тем или иным вопросам партийной политики. Принимаемые ею резолюции не обязательны для исполнения и носят чисто рекомендательный характер. Знаменательно, что вплоть до 1965 г., т.е. до того как состоялись первые выборы лидера партии, этот последний вообще не присутствовал на конференции и появлялся лишь "под занавес", чтобы произнести напутственную речь и удовлетворить верноподданнические чувства делегатов. Э. Хит был первым лидером,
    нарушившим эту традицию и ставшим участником всех пленарных заседаний конференции. М. Тэтчер продолжила это начинание Хита, и сейчас уже трудно представить себе ситуацию, когда кто-то из лидеров партии решился бы поступить иначе. И дело здесь отнюдь не в новой традиции, но прежде всего в тех меняющихся внутрипартийных отношениях, которые определяют поведение партийного руководства. Так же, как введение системы выборов лидера в 1965 г. и расширение прав парламентской фракции в 1975 г. (когда она получила право ежегодного переизбрания лидера), обретение партийной конференцией более высокого статуса (что явилось неизбежным следствием участия лидера в ее работе) было ничем иным как проявлением пусть и крайне заторможенной, но все же неуклонной тенденции к демократизации партии, повышению роли и "массовой" и "парламентской" ее составляющих. И хотя "патриархально-монархический" характер отношений лидера с массовой партией сохранялся, зависимость лидера от нее явно возрастала.
    Одной из главных причин этого явилась резко усилившаяся в 60-х и особенно в 70-х годах неустойчивость в поведении избирателя, сужение "твердого ядра" электората обеих партий, готового голосовать за нее при любом повороте событий. Инертная, пассивная партия и партийные организации могли в этих условиях лишь загубить дело. Чтобы они действовали напористо и энергично, их нужно было убедить в правоте партийной политики, причем на просто убедить, но и, по-возможности, вдохновить на успешную борьбу за ее реализацию, т.е. за победу на выборах.
    За время пребывания Хита на посту лидера энтузиазм членов и активистов партии не только не возрос, но и заметно поубавился. Не вселяли оптимизма и более долгосрочные тенденции. Согласно весьма компетентным свидетельствам, исходившим от влиятельных партийных кругов, в ней стали наблюдаться такие крайне неблагоприятные для ее будущего явления, как апатия, цинизм, утрата четкой ориентации и уважения ко всему парламентскому процессу[86]. Стала снижаться и численность партии. Если в 1953 г. в ней насчитывалось почти 3 млн членов (точнее, 2,8 млн), то, по данным исследования, выполненного в 1975 г., эта численность сократилась в 2 раза, т.е. упала где-то до 1,5 млн[87]. Еще быстрее снижалась численность организации "Молодых консерваторов" (со 150 тыс. в 50-х годах до 60 тыс. в середине 60-х и всего 45 тыс. в начале 70-х годов)[88].
    Именно такая, находящаяся далеко не в лучшей своей форме, массовая партия и досталась в "наследство" новому лидеру. Для Тэтчер это означало, что нужно было не упиваться победой, а действовать, и действовать срочно.
    Путь, избранный новым лидером был, с одной стороны, крайне прост, а с другой - нетривиален. Не полагаясь (как это делали все лидеры до нее) на партийный аппарат и его руководство, она решила взять на себя наиболее трудную задачу непосредственного общения с "низами" партии, поднятия их "духа" и укрепления веры в будущее организации. К такому решению Тэтчер подталкивали как сами обстоятельства ее избрания, которому она была обязана тесными связями с низовым партийным активом, так и накопленный ею опыт партийно-политической борьбы, неприязнь к "бюрократическим" методам ее ведения.
    Сразу же после своего избрания Тэтчер начала менять характер отношений лидера и партийных масс. Здесь, как и во многих других аспектах деятельности нового лидера, отчетливо проявилось своеобразие ее политического стиля, резко контрастировавшего с методами прежнего руководства. Если Э. Хит вел себя как "патрон", редко снисходивший до общения с партийными деятелями и активистами более низкого ранга[89], то М. Тэтчер, напротив, не только резко расширила круг такого общения, но и старалась вести его в сугубо доверительной, личностной манере. Она, в частности, не упускала случая, чтобы в ходе продолжающейся три-четыре дня ежегодной конференции партии проводить множество неофициальных бесед, коротких встреч, будь то в перерывах между заседаниями, во время пребывания в отеле или даже в часы, отведенные для отдыха. Для сотен и тысяч партийных функционеров и активистов она стремилась стать, используя ее собственное выражение, "своим человеком" ("one of us")[90], не только вышедшим из той же среды, что и большинство их[91], но и сохранившим столь близкие им стандарты мышления и поведения.
    В то же время в ее речах и выступлениях стал неизменно присутствовать высокий, "пафосный" стиль, призванный "разбудить" аудиторию и вызвать эмоциональный отклик. Пожалуй, первую серьезную проверку этот стиль прошел на первой ежегодной конференции партии в октябре 1975 г., где ей как лидеру партии пришлось держать традиционную заключительную речь. Высоко оценивая эту речь, газета "Таймс" писала, что, произнеся ее, Тэтчер прочно утвердила себя в качества лидера.
    Конечно же, Тэтчер прекрасно сознавала всю важность этого своего выступления перед форумом, на котором присутствует в полном составе парламентская фракция партии, а "массовая партия" представлена примерно тремя тысячами делегатов[92]. Тем более, что одновременно это было и выступление перед всей страной, поскольку значительная часть речи обычно транслируется по радио и по телевидению. Чтобы читатель мог более предметно ощутить атмосферу зала, а заодно и ознакомиться с самой речью, приведу эту часть протокола конференции почти целиком:
    "Питер Томас (председатель Национального союза, член Парламента): Маргарет, вы видели и слышали великолепное приветствие, которым вас встретило это выдающееся и поистине представительное собрание нашей партии... Прием, оказанный вам, показывает снова то, что мы уже наблюдали в течение всей конференции, а именно что мы горды иметь вас в качестве лидера и мы выражаем вам нашу полную и единодушную поддержку. И мы смотрим в будущее с энтузиазмом и уверенностью в вашем полном успехе.
    Маргарет, благодарим вас за то, что вы были с нами в течение всей этой недели. А теперь я приглашаю вас обратиться к конференции.
    Достопочтенная Маргарет Тэтчер, член парламента:
    Благодарю вас за это чудесное приветствие.
    Первая конференция консервативной партии, на которой я присутствовала, проходила в 1946 г., я была тогда студенткой Оксфордского университета, представлявшей университетскую консервативную ассоциацию... Та конференция также проходила в этом зале, но сцена казалась мне тогда очень далекой, и я даже не помышляла о том, чтобы оказаться в одном ряду с выдающимися людьми, которые сидели в президиуме. Но наша партия - это партия равенства возможностей, как вы можете воочию в этом убедиться".
    Отдав дань уважения лидерам партии, которых она знала (начиная от Черчилля и кончая Хитом), Тэтчер продолжала:
    - На протяжении моей жизни все лидеры консервативной партии становились премьер-министрами, и я надеюсь, что так будет и дальше. Наши лидеры были разными, непохожими друг на друга людьми, но все они имели одно общее качество: каждый отвечал на вызов своего времени. А какой же вызов бросает нам наше время? Я считаю, что их два: преодолеть экономические и финансовые проблемы страны и вновь обрести уверенность Британии в себе...
    ... Некоторые из выступавших считали, что я критиковала Британию во время пребывания за границей. Они неправы. Я критиковала не Британию, а социализм, и я буду критиковать социализм и выступать против социализма, поскольку это плохо для Британии. Британия и социализм не одно и то же, и пока я буду здоровой и сильной, этого никогда не случится.
    Что бы я ни говорила о Британии, разве это может сравниться с тем ущербом, который нанесло ей нынешнее лейбористское правительство? Это правительство довело производительность труда до уровня, на котором она находилась в течение трехдневной недели 1974 г. У нас и сейчас фактически трехдневная рабочая неделя, только для выполнения той же работы сейчас тратится пять дней. Это лейбористское правительство довело до рекордного в мирное время уровня налогообложения...
    ... Неспособность лейбористов взглянуть в лицо национальным проблемам с точки зрения интересов всей нации, а не какой-то одной ее части, привела к утрате уверенности, к ощущению беспомощности. И вместе с тем создается ощущение того, что парламент, который должен принимать решения, бездействует и что решения принимаются где-то в другом месте.
    Дело еще серьезнее, ибо есть люди, которые озабочены не тем, чтобы преодолеть наши экономические трудности, а эксплуатировать их, разрушить общество свободного предпринимательства и создать на его месте марксистскую систему. Сегодня эти голоса образуют внушительный хор в парламентской лейбористской партии и есть ощущение, что число их растет. И когда даже Вильсон обеспокоен их успехом в захвате ключевых позиций в лейбористской партии, разве можем мы оставаться равнодушными?...
    Наша капиталистическая система обеспечивает значительно более высокими стандартами благосостояния и счастья, поскольку она исходит из признания инициативы и возможностей и поскольку в ее основе лежит человеческое достоинство и свобода. Даже русские должны обращаться к капиталистической Америке и покупать пшеницу, чтобы прокормить своих людей - и это после 50 лет контролируемой экономики. И тем не менее они не уставая хвастаются, тогда как мы, у кого есть гораздо больше оснований для хвастовства, только критикуем и осуждаем себя.
    Так что не дадим себя обмануть тем, кто утверждает, что система свободного предпринимательства провалилась. То, с чем мы сегодня сталкиваемся, это кризис не капитализма, а социализма. Никакая страна не может процветать, если ее экономическая и социальная жизнь основана на доминировании национализации и государственного контроля...
    Мы не должны позволить, чтобы кто-то промывал наши мозги или отвергал то, во что мы верим...
    Каковы наши шансы на успех? Они зависят от того, что мы собой представляем. К какому роду людей мы принадлежим? Мы - народ, который в прошлом превратил Великобританию в мастерскую мира, кто убедил других покупать товары, сделанные в Британии, но не умолял делать это, а брал тем, что эти товары лучшие в мире.
    Мы - народ, который получил больше Нобелевских премий, чем любой другой за исключением американского, но если считать в соответствии с численностью жителей, то наш результат по меньшей мере в 2 раза лучше, чем у Америки. Мы - народ, который изобрел компьютер, холодильник, электромотор, стереоскоп, искусственный шелк, паровую турбину, нержавеющую сталь, танк, телевизор, пенициллин, радар, реактивный двигатель и многое другое. Да, и лучшую часть Конкорда... И кто может усомниться, что обладая такими достижениями, Британия имеет великое будущее?
    Позвольте мне поделиться с вами моим представлением об обществе этого будущего: это люди, имеющие право работать так, как они хотят, тратить, что они зарабатывают, владеть собственностью, иметь государство в качестве слуги, а не господина. Это и есть британское наследие. Это - основа свободной страны и от этой свободы зависят все другие наши свободы...
    Если кто-то будет сетовать, что я выступаю за полную свободу предпринимательства ("laisses-faire"), то позвольте мне сказать, что я не доказываю и никогда не доказывала, что мы должны иметь экономику, которая предоставлена самой себе. Я считаю, что, так же как каждый из нас обязан получать возможно большую отдачу от своего таланта, так и правительства имеют обязанность создать условия, при которых мы сможем делать это. И не только каждый из нас в отдельности, но и отдельные фирмы и особенно мелкие фирмы... Некоторые из них останутся мелкими, но некоторые вырастут и станут крупными компаниями в будущем. Лейбористское правительство развернуло ужасную по своим последствиям войну против мелкого предпринимательства и самостоятельных работников. Мы дадим обратный ход от этой гибельной политики.
    ...Некоторые социалисты, кажется, считают, что люди должны быть цифрами в государственном компьютере. Мы считаем, что они должны быть индивидами. Мы все неравны. Никто, слава небесам, не похож на кого-то другого, как бы социалисты ни считали, что это не так. Мы считаем, что каждый имеет право быть неравным. Но для нас каждое человеческое существо одинаково важно...
    А теперь я хочу коснуться утверждения Вильсона, будто лейбористская партия является естественной правящей партией, поскольку только ее принимают профсоюзы в качестве таковой... Но если нам говорят, что консервативное правительство не сможет управлять, поскольку те или иные экстремистские лидеры не позволят ей этого, тогда всеобщие выборы превращаются в издевательство и мы становимся однопартийным государством, а парламентская демократия погибает. Демократия, за которую наши отцы боролись и умирали, не позволит так легко положить себя на лопатки.
    Когда следующее консервативное правительство придет к власти, этому будут способствовать многие члены профсоюзов. Миллионы из них голосуют за нас на всех выборах. Я хочу сказать всем им: помните, что если парламентская демократия умирает, умирают и свободные профсоюзы.
    Я кончаю тем, что многие поставили бы на первое место: сила закона. Первейшей задачей людей в правительстве должна быть забота о соблюдении законов, и это трагедия, что у социалистического правительства, к его стыду, сдали нервы и оно порвало с этим принципом в деле Народной республики Клей Кросс[93]... Первая обязанность государства состоит в поддержании силы закона, и если оно пытается увиливать от этой обязанности, колеблется и петляет, когда ему неудобно выполнять ее, то и те, кем оно управляет, делают в точности то же самое, и тогда ничто уже не является прочным, ни дом, ни свобода, ни сама жизнь.
    ...Я верю, что мы подходим к новому поворотному пункту нашей долгой истории. Мы можем идти дальше так же, как мы шли и прежде, и опускаться все ниже, или же мы можем остановиться и, набравшись решимости, сказать: "Довольно".
    Давайте все мы, кто собрался в этом зале и кто равно как и другие далеко за его пределами - все, кто верит в наше дело, совершим этот акт политической воли. Давайте провозгласим нашу веру в новое и лучшее будущее нашей партии и нашего народа. Давайте решимся залечить раны разделенной нации и пусть этот акт оздоровления будет прелюдией нашей прочной и длительной победы. (Длительные аплодисменты).
    Достопочтенный Питер Томас, член парламента:
    - Мы имели честь прослушать запоминающуюся речь. Я думаю, что эта конференция долгое время будет вспоминаться как конференция Маргарет. Налицо был широкий интерес к речи, которую она должна была произнести этим утром, и я думаю, что она может покинуть этот зал, будучи уверенной в том, что это был полный триумф"[94].
    Судя по отчасти уже приводившимся откликам печати, Тэтчер в этой речи, как и в ходе конференции в целом, удалось главное - заложить основы взаимопонимания с наиболее активной частью членов и сторонников партии. Этому способствовал и доверительный тон речи, и личностное ее начало, и пассаж относительно мелкого бизнеса, и резкий, обличительный тон по отношению к "социалистам" и социализму, и, наконец, призыв к патриотическим чувствам, к решительным действиям во имя "спасения" нации.
    На живой отклик аудитории были рассчитаны и пассажи, в которых Тэтчер в максимально доступной, манере попыталась изложить некоторые из основных принципов "нового консерватизма".
    Можно без преувеличения сказать, что именно здесь, на первой ее конференции было положено начало тому союзу нового лидера и склонных к правому радикализму масс, который в дальнейшем стал одной из главных, если не самой главной опорой ее власти и влияния и в партии, и в стране в целом.
    Ежегодная конференция, естественно, была и остается тем форумом, который дает лидеру партии поистине уникальную возможность воздействовать на массовую партийную и околопартийную аудиторию. Но одновременно Тэтчер стала широко использовать и многие другие возможности такого рода, открывшиеся перед ней как лидером партии: пропагандистские кампании, проводимые партией в связи с ежегодными выборами в местные органы власти, дополнительные выборы в парламент, проводимые для замены выбывших по тем или иным причинам его членов, интервью с журналистами и т.д. Главное, чего стремилась при этом добиться Тэтчер, - это не только быть постоянно на виду, но и являть собой пример того, как и в какой манере следует общаться с массами.
    Эта роль "генерала", не только ведущего свое "войско", но и непосредственно ввязывающегося в "бой", причем в самых критических ситуациях, с самыми опытными и поднаторевшими в политических сражениях противниками, не в малой степени способствовала и росту популярности Тэтчер среди консервативно настроенных избирателей и поднятию ее авторитета в качестве партийного лидера. Такой же стиль стал утверждаться и на других уровнях, чему автор не раз был свидетелем, посещая предвыборные собрания, наблюдая за дебатами на телевидении. Во всяком случае, разговоры об апатии, разочаровании, столь распространенные в последний период пребывания Хита на посту лидера, довольно быстро сходят на нет.
    Популистская стратегия Тэтчер в отношениях с собственной партией, ее стремление создать своего рода горячую линию связи с ней, минуя промежуточные звенья и где-то даже игнорируя их, во многом определяли и характер ее отношений с центральным партийным аппаратом. Менее всего склонная пускать дело на самотек, она в то же время не видела особой необходимости постоянно держать этот аппарат под своим непосредственным контролем. Тем более что она имела возможность осуществлять этот контроль другими, менее обременительными способами.
    12 Главные функции исполкома - поддержание связей между центром и периферией, обеспечение эффективной предвыборной деятельности местных ассоциаций. Непосредственное управление парт аппаратом осуществляется генеральным директором. В рамках ЦБ имеется организационный и ряд функциональных отделов (исследовательский, по отношениям в промышленности, проблемам местного самоуправления и др.), а также Комитет по отбору парламентских кандидатов и Консервативный политический центр, выполняющий, как уже отмечалось, преимущественно информационно-пропагандистские, просветительские и отчасти идеологические функции.
    В отличие от положения в лейбористской партии, где руководящий орган массовой партии - Национальный исполком и его председатель, избираемые ежегодной конференцией партии, нередко вступают в конфликтные отношения с лидером, в партии консерваторов такая ситуация практически исключена. Центральный совет партии, являющийся высшей после конференции партийной инстанцией, и по составу, и по функциям разительно отличается от Национального исполкома лейбористов. Выборы в его состав вообще не проводятся, и формируется он на принципиально иной должностной основе. В него входят ("по должности") руководители местных и региональных организаций партии, члены и кандидаты в парламент, руководящие деятели центрального аппарата. Сам же совет является совещательным органом при лидере партии, и, по общему мнению специалистов, ни он, ни создаваемый им исполком не играют сколько-нибудь существенной роли в руководстве делами партии12. Что же касается собственно партийного аппарата, т.е. Центрального бюро (ЦБ) (Central office), которое и осуществляет реальное руководство партийной деятельностью, то оно целиком и полностью подчиняется лидеру и председателю партии13.
    Тот факт, что парт аппарат консерваторов находится практически под полным контролем лидера партии и назначаемого им председателя и, таким образом, не является ни частью массовой, ни тем более парламентской партией, практически исключает превращение массовой партии в нечто большее, нежели электоральная машина. Однако, как уже было отмечено выше, чтобы эта "машина" функционировала должным образом, ее роль не может сводиться лишь к роли исполнителя команд и директив, спускаемых сверху.
    Ограничение функций парт аппарата тори (как, впрочем, и лейбористов) чисто внутрипартийными делами предопределяет его сравнительно небольшую численность. Постоянный штат Центрального бюро, включая и освобожденных партийных функционеров в регионах, составляет около 160 основных и около 200 вспомогательных сотрудников (клерков, машинисток и т.п.). Что же касается партийных организаций избирательных округов, то руководящие органы целиком и полностью действуют на добровольной основе. Единственной оплачиваемой должностью в них являются так. называемые агенты - профессиональные партийные работники, выполняющие преимущественно организационные функции. Подавляющее большинство партийных организаций (около 400 из 650) имеет по одному агенту (некоторые же обходятся и без них) и содержат их из собственного бюджета. Всем этим обеспечивается довольно высокая степень автономии местных партийных организаций от центра, что в немалой степени стимулировало усилия Тэтчер по установлению "горячей линии" связи с ними.
    Сказанное выше во многом объясняет тот факт, почему Тэтчер, став лидером, удовлетворилась лишь незначительными изменениями в структуре аппарата. Эти изменения были нацелены главным образом на укрепление и расширение его связей с реальными и потенциальными сторонниками партии на местах[95]. Но что она тут же, без промедления сделала, так это освободилась от "людей Хита" на ключевых постах -председателя партии, его заместителя и генерального директора Центрального бюро. Председателем партии на место У. Уайтлоу, в чьей лояльности она еще не была уверена, был назначен лорд Торникрофт, находившийся не у дел после своей отставки из правительства Макмиллана в 1961 г. Здесь Тэтчер целиком следовала партийной традиции, в соответствии с которой на пост председателя назначается не "аппаратчик", а политик "кабинетного" ранга, прошедший школу партийной и государственной деятельности. Значение этого поста подчеркивается и тем, что занимающий его политик во время пребывания партии в оппозиции является одним из наиболее приближенных к лидеру деятелей, а в случае прихода партии к власти ему предоставляется место в кабинете. Делается это не только для того, чтобы повысить престиж председателя и держать его в курсе важнейших государственных и парламентских дел, но и чтобы дать ему возможность эффективно выполнять одну из главных его функций, а именно обеспечить связь между чисто партийной и правительственно-парламентской сферами, не допускать отрыва одной от другой.
    Лорд Торникрофт вполне устраивал Тэтчер и тем, что он был заслуженной и уважаемой в партии фигурой, и тем, что он не был тесно связан ни с одним из противоборствующих течений в партии, предпочитая стоять "над схваткой". Такая позиция была на руку Тэтчер, которая в лице председателя хотела иметь не столько единомышленника, сколько лояльного политического организатора[96].
    Заместителем председателя партии и председателем Исследовательского отдела Тэтчер назначила А. Мода - деятеля, придерживавшегося правоцентристских взглядов. До его назначения этот пост занимал Я. Гильмор - один из влиятельнейших "реформаторов", чьи отношения с Тэтчер, судя по всему, не сложились с самого начала. Имея уже установившуюся репутацию наиболее авторитетного интеллектуала партии, он не был склонен проявлять по отношению к ней даже чисто внешнюю лояльность.
    Были произведены и некоторые другие перестановки, однако никакого "перетряхивания" аппарата Тэтчер производить не стала.
    Знаменательно, что заменив председателя Исследовательского отдела, она сочла целесообразным оставить на этом посту его директора, выполняющего функции непосредственного руководителя отдела. Этим руководителем продолжал оставаться Кристофер Паттен, назначенный Хитом из числа наиболее молодых и талантливых советников его правительства. Был сохранен в прежнем виде и весь персонал отдела, насчитывающий около 30 сотрудников. Единственное существенное изменение, которое в нем было произведено, - это укрепление экономического сектора, во главе которого был поставлен бывший сотрудник мозгового треста правительства Хита Адам Ридли.
    Важная роль, которую играет Исследовательский отдел в выработке партийной политики, ставит его сотрудников в несколько особое положение среди других парт аппаратчиков. Основной их задачей является подготовка информационных и аналитических материалов для комитетов парламентской фракции, специализирующихся на тех или иных вопросах внутренней и внешней политики. Сотрудники отдела выполняют также функции консультантов теневых министров. Примерно четверть своего времени они могут уделять исследованиям, связанным с долгосрочной стратегией партии. В отличие от основной массы сотрудников Центрального бюро они могут рассчитывать на парламентскую карьеру, и это привлекает в отдел немало талантливых и амбициозных молодых людей с университетским дипломом, побуждая их работать, что называется, не за страх, а за совесть[97].
    Во время посещения Исследовательского отдела в 1978 г. автор был поражен царившей там атмосферой деловитости, а также большим интересом сотрудников как к выполняемой ими исследовательской работе, так и к тем функциям консультирования теневых министров, которые на них возлагаются. Это было далеко не самое лучшее время для посещения данного учреждения исследователем из бывшего СССР. Однако после того, как я не проявил интерес к дискуссии на идеологические темы и постарался перевести разговор на интересовавшие меня конкретные вопросы (о функциях отдела, последних его разработках, общей роли в партии и т.д.), беседа сразу же приняла деловой и, по крайней мере по моим впечатлениям, почти дружеский характер. Я получил не только исчерпывающие разъяснения, но и последние публикации и документы отдела.
    Особенно оценил я такого рода прием и отношение после того, как буквально через день-два посетил штаб-квартиру лейбористской партии, от сотрудников которой я ожидал по меньшей мере столь же конструктивного и делового общения. Визит мой свелся к тому, что меня принял чиновник по внешним связям, который толком не мог ответить ни на один мой вопрос, а на просьбу организовать встречу с кем-либо из Исследовательского отдела партии ответил прикрытым какой-то отговоркой отказом. Как мне объяснили потом, все дело было в том, что для консерваторов я был просто собеседником, с которым было любопытно пообщаться, а для лейбористов - лицом, общение с которым, как опасался, видимо, этот чин, могло быть неправильно понято. Впоследствии мне не раз приходилось бывать у лейбористов, по-деловому и даже дружески беседовать со многими из них. Но тот первый мой визит надолго оставил неприятный осадок.
    Но вернемся к парт аппарату тори и занятой по отношению к нему новым лидером позиции. Свою тактику невмешательства в практическую деятельность аппарата Тэтчер распространила и на процесс отбора и утверждения парламентских кандидатов, находящихся под эгидой Центрального бюро. Видимо сознавая, что ее вмешательство в этот тонкий и деликатный процесс, где решающую роль играют партийные организации избирательных округов и руководство парт аппарата, может вызвать болезненную реакцию тех и других, она предпочла оставить все как есть. Тем более, что изменить сколько-нибудь заметно состав парламентской партии с помощью такого вмешательства было явно нереальным делом. Практически во всех избирательных округах имелись либо уже избранные в парламент деятели, либо кандидаты в таковые, и согласно давно установившейся традиции лишь в случае выбытия по возрасту или по иной причине производилась замена. Учитывая нарастающее влияние неоконсервативной волны в партии, и особенно ее местных организациях, Тэтчер могла особенно не беспокоиться по поводу позиций "новичков".
    Гораздо в большей степени ее интересовало происходившее в самой парламентской партии. Будучи избранной на пост лидера благодаря "бунту заднескамеечников" и отчетливо сознавая зависимость ее положения как лидера партии и потенциального премьер-министра от их поддержки, она с первых же дней своего лидерства стала устанавливать особо доверительные отношения именно с этой частью партии. К такого рода усилиям ее подталкивало и то обстоятельство, что она не могла рассчитывать на их автоматическую лояльность. Согласно проведенным в тот период исследованиям, лишь около 30 консервативных парламентариев, т.е. порядка 10%, относились к "жестким неолибералам". После выборов 1979 г. этот процент несколько возрос, однако ненамного. И даже после выборов 1983 г. число таких парламентариев составило от 80 до 100 человек, т.е. всего около четверти всей фракции. Примерно такая же часть заднескамеечников занимала хотя и менее жесткую, но все же в целом неоконсервативную позицию. Остальные принадлежали либо к группе "умеренных", либо "центристских", колеблющихся парламентариев[98].
    Поскольку противники Тэтчер, причем не только из числа сторонников Хита, не были намерены сдавать свои позиции, а скорее, наоборот, считали ее избрание явлением временным, случайным и, как мы увидим дальше, продолжали активнейшим образом пропагандировать свои взгляды, завоевание лояльности парламентариев-заднескамеечников стало той главной стратегической целью, которую она начала преследовать в качестве высшего должностного лица парламентской партии. В отличие от всех своих предшественников, Тэтчер включила в круг своего общения едва ли не всех заднескамеечников. Она, в частности, взяла себе за правило пользоваться буфетом для рядовых парламентариев с тем, чтобы, стоя в общей очереди и сидя за столиком во время ланча или даже во время короткого перерыва на чай или кофе, пообщаться с возможно более широким кругом членов фракции, выяснить проблемы, волнующие их и их избирателей, выслушать те или иные просьбы. Поскольку такие мимолетные встречи и беседы носили регулярный и отнюдь не формальный характер, Тэтчер была всегда прекрасно информирована о настроениях основной массы заднескамеечников, могла влиять на эти настроения и, что немаловажно, зарабатывала на этом немалый авторитет и поддержку. Большую помощь в поддержании тесных контактов с парламентариями оказывали ей парламентские организаторы партии (именуемые по традиции "кнутами"[99]), а также ее личный парламентский секретарь, в функции которого входит обеспечение связей лидера с парламентской партией, информирование его о настроениях заднескамеечников, их пожеланиях и требованиях. Согласно информации, полученной от этих должностных лиц и от самих парламентариев, Тэтчер реагировала на такого рода пожелания и просьбы с поразительной быстротой, уже через пару дней, причем нередко письменно.
    Усиленное внимание к заднескамеечникам и налаживание тесных отношений с ними сопровождалось стремлением несколько поднять их роль в выработке партийной политики. Делалось это, в основном, через участие последних в исследовательских группах или комитетах, создаваемых внутри фракции. Помимо самих парламентариев в эти группы обычно включаются видные ученые, эксперты, представители бизнеса, некоторых других общественных групп. Число таких комитетов при Тэтчер заметно возросло и составило около 60-ти. Стремясь повысить престиж парламентариев в комитетах, Тэтчер изменила статус "аутсайдеров", оставив в качестве полноправных членов этих групп только членов парламента. Остальные должны были представлять "свидетельства" и рекомендации, и выступать лишь в роли экспертов[100].
    Новации Тэтчер, однако, мало что изменили в реальном распределении ролей внутри парламентской партии. Во-первых, наиболее важные исследовательские группы (около 20 из 60-ти) возглавлялись, как и прежде, членами теневого кабинета. Во-вторых, согласно установленному порядку, после того как та или иная группа подготавливала доклад, он должен был представляться теневому кабинету, и именно этим последним, являющимся и формально, и фактически основной руководящей инстанцией парламентской фракции, должны были приниматься те или иные решения. А это означало, что от отношений с этим органом зависели прежде всего те "степени свободы", которые могла позволить себе Тэтчер и в своем качестве лидера партии, и в качестве теневого премьер-министра'.
    Как и во многих других своих действиях, она и здесь была связана установившимися правилами игры и традициями, которым она, естественно, должна была более или менее скрупулезно следовать. И все же по крайней мере одно существенное новшество она позволила себе ввести. Летом 1975 г. она санкционировала создание внутри теневого кабинета неформального политического подкомитета из девяти его членов. Председателем комитета был назначен К. Джозеф, его заместителем -А. Мод. Именно в рамках этого комитета проводились обсуждения подготавливаемых исследовательскими группами документов, а также регулярные дискуссии с директором исследовательского отдела К. Паттеном и главой экономического сектора А. Ридли. Как утверждалось в содержащей эту информацию статье в "Экономисте", "мало что обсуждается теперь в полном составе теневого кабинета, с которым Тэтчер сильно расходится"[101]. На заседания комитета, сообщал еженедельник, приглашаются и другие теневые министры, но только в случае, если обсуждаемый вопрос относится к их компетенции.
    Однако, судя по составу подкомитета (помимо Тэтчер и Джозефа в него входили У. Уайтлоу, Дж. Прайер, Дж. Хау, П. Дженкин, лорд Каррингтон, Я. Гильмор и Ст. Джон-Стивас), вряд ли и здесь Тэтчер и Джозеф могли навязывать свои взгляды. Из семи "рядовых" его членов лишь Дж. Хау относился к твердым ее сторонникам. Неудивительно, что сама Тэтчер принимала участие только на заключительных стадиях дискуссий, да и то только по самым критическим вопросам, таким как налоги и иммиграция.
    Возможно, Тэтчер и хотела бы сделать что-то более существенное для укрепления своих позиций в теневом кабинете, однако при существовавшем соотношении сил в парламентской фракции и особенно в нем самом свобода рук у нее была ограничена. Наиболее влиятельной силой, с которой ей приходилось считаться, был тот круг влиятельнейших партийных и государственных деятелей, которым традиционно принадлежала основная власть в партии. И тот факт, что Тэтчер, несмотря на свою успешную парламентскую и министерскую карьеру, продолжала оставаться скорее аутсайдером по отношению к этому кругу, побуждал ее проявлять по отношению к нему особую осторожность.
    Отличительной чертой людей этого круга было то, что подавляющее их большинство принадлежало (большей частью по рождению) к политизированным кругам "высшего общества", воспитывались, как правило, в престижных частных школах и старинных университетах Оксфорда и Кембриджа и представляли собой своего рода элиту "избранных", спаянную зачастую и тесными родственными узами.
    Избрание Э. Хита на пост лидера партии было расценено многими наблюдателями как начало новой эры в истории консервативной партии, своего рода рубеж, клавший если не конец, то начало конца господству старого, патерналистского истэблишмента. В их глазах Хит олицетворял собой новое поколение лидеров партии, отличительной чертой которых являлось то, что они сами пробились наверх. То, что такое обновление имело место, не подлежало сомнению, однако основные рычаги власти оставались у прежней элиты. Не в малой степени этому способствовало и то, что Хит не только не пытался противопоставить и себя самого, и других подобных ему политиков этой последней, но, напротив, стремился идентифицироваться с ней. Вот что писал, к примеру, орган британских деловых кругов "Менеджмент тудей", подводя итог правлению Хита и оценивая его роль в партийной иерархии. В начале его лидерства, говорилось в статье, многие "полагали, что он представлял новых тори, бесклассовую меритократию [102]. И в определенном смысле это было так. Он окончил грамматическую школу и сам сделал свою карьеру в политике. Но если в социальном плане он был своего рода правофланговым нового поколения, то в интеллектуальном плане он замыкал ряды старого. Настоящая разграничительная черта проходит между Хитом и Тэтчер, а не между Хитом и Макмилланом или Хитом и Хьюмом"[103].
    За десять лет, прошедших после избрания Хита лидером в 1965 г., произошла определенная консолидация старой партийной элиты и новой меритократии, причем преимущественно на позициях, занимавшихся первой. Не только сам Хит, но и целый ряд привлеченных им в руководству партией и страной деятелей превратились к середине 70-х годов в ревностных защитников "макмиллановской" традиции. Неудивительно, что престарелый, но все еще политически активный бывший премьер решительно встал на сторону Хита в развернувшейся вскоре внутрипартийной борьбе.
    Разумеется, такого рода смычка отнюдь не упрощала задач, стоявших перед Тэтчер. Риск оказаться пленницей обновленной консервативной элиты был вполне реальным, и она, разумеется, прекрасно сознавала это. Тем более что сила и влияние этих людей были отнюдь не только в упомянутых выше связях и поддержке извне, т.е. со стороны большого бизнеса, влиятельных аристократических кругов, членов престижных клубов, "квалифицированной" прессы. Каждый из них был и сам по себе достаточно крупной фигурой, накопил огромный опыт парламентской и министерской деятельности, являлся деятелем национального масштаба. Многие из них были известны не только как политические деятели, но и как авторы книг, публицисты. Почти все они были прекрасными ораторами, благодаря газетам, радио и телевидению их знала в лицо вся страна, и не просто знала, но и принимала их за "естественных" лидеров.
    К середине 70-х годов в составе элиты тори наряду с уже сходившими с политической арены деятелями типа Гарольда Макмиллана и лордов Батлера и Хэлшема, а также рядом зрелых, многоопытных политиков (У. Уайтлоу, Р. Модлинг, лорд Торникрофт, лорд Каррингтон) наиболее многочисленной, да и, пожалуй, наиболее влиятельной была группировка сравнительно молодых, энергичных деятелей, уже вкусивших власть, но еще не реализовавших в полной мере свои политические амбиции. Это были прежде всего Ян Гильмор, Джеффри Хау, Питер Уокер, Джемс Прайор, Норман Джон Стивас, Кит Джозеф, Майкл Хезелтайн, Дэвид Хауэлл и еще несколько менее известных в то время имен.
    Хотя у Тэтчер и было несколько твердых сторонников среди этой группы, они составляли явное меньшинство. Из перечисленных выше к ним можно было отнести К. Джозефа, а также с известными оговорками - Дж. Хау и Д. Хауэлла. Остальные же, принимая в той или иной мере неолиберальную фразеологию, в то же время достаточно твердо придерживались традиционного, основанного на консенсусе и активной роли государства подхода к решению обострившихся социально-экономических проблем страны. Исключение здесь составлял лишь один М. Хезелтайн, который не относился ни к твердым тэтчеристам, ни к убежденным реформистам.
    В этой ситуации, казалось бы, Тэтчер должна была сплотить вокруг себя правоверных своих сторонников из указанной верхушки и срочно продвигать их наверх. Тем более что формирование теневого кабинета было и остается единоличной прерогативой лидера партии. Однако скорее всего такая мысль даже не приходила ей в голову, ибо любая попытка обойти, проигнорировать основной торийский истеблишмент не была бы понята не только в консервативной партии, но и в обществе в целом. Вся политическая история Британии научила ее жителей исключительно высоко ценить опыт политического управления страной и людей, таким опытом располагающих.
    И все же определенное поле для маневра, пусть и крайне ограниченное, у Маргарет Тэтчер было. Во-первых, как уже отмечалось, в среде консервативной элиты у нее было некоторое число сторонников. Во-вторых, пользуясь своим правом лидера, она могла, не вызывая особых нареканий, возвысить двух-трех способных и перспективных заднескамеечников из числа своих приверженцев. Такого рода инъекции "свежей крови" делали практически все лидеры партии, включая и ее предшественника Хита, и было бы странно, если бы Тэтчер не сделала того же самого. Одновременно она не нарушила бы никаких табу, если б отодвинула в тень или же несколько снизила роль некоторых из влиятельных деятелей партии.
    И Тэтчер, конечно же, постаралась использовать все эти возможности, избегая в то же время искушения зайти слишком далеко. Более того, по мнению многих наблюдателей, она действвовала чересчур осторожно. Формируя теневой кабинет, она включила в его состав почти всех членов прежнего, назначенного Э. Хитом. Помимо самого Хита, высокомерно отказавшегося от предложения войти в состав кабинета и тут же пересевшего на задние скамьи, исключенными из нового состава оказались всего пять человек, т.е. четвертая его часть. И это были далеко не самые влиятельные фигуры.
    В числе привлеченных Тэтчер новых "теневых министров" выделялся Реджинальд Модлинг, который не был сторонником Тэтчер, он являлся типичным политиком старой, "макмиллановской" и "батлеровской" школ. Однако в момент, когда необходимо было поднять престиж партии и ее руководства, назначение его на один из ключевых постов теневого министра иностранных дел было не просто жестом в сторону старой гвардии, но и диктовалось тонким политическим расчетом.
    Из числа своих сторонников, не входивших ранее в теневой кабинет, они включили лишь Э. Нива, которому, как помнит читатель, Тэтчер была многим обязана в деле организации кампании за ее избрание, и Дж. Биффена. В состав кабинета также вошел новый председатель партии лорд Торникрофт.
    Заметно более решительно действовала Тэтчер при назначении "второго эшелона" переднескамеечников, из которого обычно формируется состав младших министров и который одновременно служит свого рода резервом для пополнения "первого эшелона", т.е. теневого кабинета или же кабинета министров. Одним из новых "назначенцев" здесь оказался Джон Нотт, уже занимавший пост младшего министра в правительстве Э. Хита, но отказавшийся от сотрудничества с ним после поражения партии на октябрьских выборах 1974 г. Уже спустя год Тэтчер сделала его членом теневого кабинета, ответственным за торговлю. Подобный же старт обеспечила она Сесилю Паркинсону, Норману, Теббиту, Николасу Ридли и ряду других близких ей по духу парламентариев.
    Практически не изменив соотношения сил в теневом кабинете, Тэтчер в то же время распределила обязанности в нем таким образом, что на ключевые позиции были назначены люди, на которых она могла положиться. К. Джозефу было поручено отвечать за разработку партийной политики, на пост заместителя лидера партии назначен не склонный к фронде У. Уайтлоу. Располагая большим политическим весом и влиянием, Уайтлоу был типичным центристом, правда явно тяготевшим по своим взгядам к реформистскому крылу партии. Он был против того, чтобы огульно охаивать курс правительства Хита. В одном интервью он предостерег от "опасности полной смены курса при новом руководстве", высказался в пользу "конструктивной оппозиции" лейбористскому правительству, не исключающей поддержку тех или иных проводимых им мероприятий[104]. При всем том он, как и при Хите, ни разу не изменил своему принципу поборника единства партии. Пожалуй, это было одно из самых удачных, если не самое удачное назначение М. Тэтчер, во многом облегчившее ей задачу нейтрализации своих влиятельных оппонентов и одновременно позволившее занять определенную дистанцию по отношению к ним. Достаточно лояльную позицию по отношению к новому лидеру занимали также такие крупные деятели, как лорд Каррингтон и лорд Торникрофт, лорд Сомс и лорд Хэлшем.
    К числу явных оппонентов М. Тэтчер в теневом кабинете относились прежде всего Я. Гильмор, Дж. Прайор, Фрэнсис Пим, Р. Модлинг.
    Прекрасно сознавая, что любая попытка "завоевать" весь теневой кабинет на свою сторону не только нереальна, но и крайне опасна, Тэтчер предоставила его членам возможность оставаться при собственных взглядах и убеждениях. Вместе с тем ни она сама, ни другие партийные деятели не хотели создавать впечатление, что у партии и ее руководства нет четкой политической линии. Поэтому уже в 1976 г. Исследовательский отдел представил теневому кабинету программный документ "Правильный подход", который после небольшой доработки был издан от имени Центрального бюро[105]. Осенью 1976 г. его одобряет, правда неофициально, де-факто, ежегодная конференция партии. Спустя год публикуется еще один документ, названный "Правильный подход к экономике"[106]. На этот раз в качестве авторов выступила группа теневых министров - К. Джозеф, Дж. Хау, Дж. Прайор и Д. Хауэлл. Оба эти документа представляли собой довольно причудливую смесь правого радикализма и традиционного реформизма, причем содержавшаяся в них неолиберальная риторика создавала у читателя ощущение альтернативности и по отношению к установкам и политике лейбористов, и политике правительства Э. Хита. Что же касается сугубо конкретных предложений, то они были выдержаны в достаточно умеренном духе и не содержали ни требований широкомасштабной приватизации, ни демонтажа государства благосостояния, ни жесткого антипрофсоюзного законодательства. Провозглашалось лишь достаточно общее намерение осуществить заметный сдвиг во всех этих сферах в антиэтатистском, антибюрократическом направлении, а также обосновывалась линия на существенное снижение налогов, повышение конкурентоспособности и прибыльности предприятий и корпораций, поддержку мелкого бизнеса и других подобных мер по возрождению утраченного экономикой динамизма на преимущественно частнопредпринимательской основе.
    Публикацией указанных документов одновременно решались две задачи. Во-первых, партия получала своего рода новый ориентир, пусть и не очень последовательный и четкий. Во-вторых, создавалась видимость единства партии, достижения согласованной и приемлемой для основных ее течений и группировок позиции. Как то, так и другое вполне устраивало и радикалов, включая Тэтчер, и реформаторов. Как те, так и другие ощущали свою причастность к выработке авторитетных программных документов и одновременно получали свободу рук и возможность вести собственную игру в надежде на каком-то этапе взять верх над своими оппонентами. Что же касается самой М. Тэтчер, то как лидер партии она уже могла не заботиться о достижении согласия, и, хотя ее имя не фигурировало ни в том, ни в другом документе, было очевидно, что оба они обсуждались с ней и публиковались с ее согласия. Эту свою причастность она четко обозначила в выступлении на конференции 1976 г., назвав "Правильный подход" документом, в котором выражена точка зрения высшего партийного руководства[107]. Сделано это было, правда, в весьма сдержанном тоне, походя и без каких-либо комментариев и оценок, что также понятно, учитывая содержание документа и ее растущую приверженность к праворадикальному курсу.
    Примечательно, что обе стороны уже в процессе подготовки указанных документов не теряли времени и начали срочно готовить плацдармы для разработки и утверждения своего идейно-политического кредо. О том, что конкретно предприняли в этой ситуации Тэтчер и Джозеф, речь пойдет в следующем разделе. Здесь же отметим лишь, что, сделав упор на деятельности вне существующих партийных и парламентских структур и предоставив фактически полную свободу рук реформаторам, они в чем-то притупили бдительность последних и создали у них впечатление едва ли не изначального их превосходства. Во всяком случае, именно такое впечатление оставляют многие выступления представителей "старого" истеблишмента, относящиеся к тому времени. В них четко сквозит менторский, поучительный тон по отношению к человеку, лишь по воле случая оказавшегося на столь высоком посту, но явно не способного осилить редкое искусство большой политики. В какой-то мере такая оценка нового лидера возникала и укреплялась как следствие стремления Тэтчер вникать в детали той или иной проблемы, идти от факта. Склонность к "копанию в мелочах", не свойственная никому из ее предшественников, вызывала подозрение, а часто и уверенность в том, что это лидер, которому вообще недоступно крупномасштабное, "мужское" мышление и который нуждается если не в опеке широко и по-государственному мыслящих людей, то по меньшей мере в их помощи и поддержке.
    Вспоминаю состоявшуюся у меня весной 1978 г. встречу с британским политологом, профессором Лондонской школы экономики и политических наук Р. Маккензи, хорошо известного всем тогдашним телезрителям по изобретенному им "электоральному барометру". С помощью этого нехитрого, но очень понравившегося зрительской аудитории устройства он доносил до массовой аудитории результаты опросов, выборов, оценивал шансы той или иной партии на всеобщих выборах. На мой вопрос, что он думает о Тэтчер как о лидере партии, этот отличавшийся недюжинным аналитическим умом и проницательностью человек[108] начал с нескрываемой досадой сетовать на то, что Тэтчер крайне ограниченный, неспособный к стратегическому мышлению деятель, все время которого уходит на выяснение деталей и который за деревьями не видит леса. Будучи связан с влиятельными кругами консервативной партии, Маккензи, конечно же, выражал отнюдь не только свое личное мнение. В этом убеждает, кстати, не только подтекст упомянутых мною статей и выступлений, но и то, что говорилось и писалось тогда открытым текстом. Так, солидная газета деловых кругов "Файненшл таймс" в 1975 г. отмечала, что в случае прихода партии к власти задача умеренных деятелей партии, объединившихся в "Торийскую группу реформ" (о которой речь пойдет чуть ниже), будет состоять в том, чтобы "образовать" Тэтчер, чье пребывание на посту лидера является "аберрацией". В случае же, если партия проиграет, писала газета, то необходимо будет в срочном порядке от нее освободиться[109].
    Примерно в то же время в статье, частично основанной на доверительной информации, исходившей от высшего эшелона партийных политиков и опубликованной в журнале "Экономист", утверждалось: "Как говорят некоторые из ее (Тэтчер. - Авт.) ближайших коллег, неумение схватывать политическую суть является серьезным минусом ее лидерства"[110].
    Вполне вероятно, что такая оценка политических потенций нового лидера объяснялась отчасти и тем, что содержавшиеся в изобилии в ее речах и выступлениях обобщающие политические оценки и положения праворадикального, неоконсервативного толка воспринимались этими людьми лишь как популистская риторика и даже демагогия, не имеющая ничего общего с реальной политикой и пригодная лишь для "пропаганды".
    Тэтчер, конечно же, наверняка была прекрасно осведомлена о такого рода отношении к ней окружавших ее "патронов". Тем не менее она даже не пыталась ни опровергать эти оценки, ни менять что-то в стиле своего поведения, предпочитая вести свою собственную игру. Тем более что свобода, которой пользовались ее оппоненты, оправдывала ее собственную "самодеятельность", которая, как мы увидим ниже, отнимала у нее все больше времени и сил.
    Уже спустя несколько месяцев после избрания Тэтчер сторонники традиционных подходов предприняли ряд шагов, нацеленных на укрепление своих позиций и в самой консервативной партии, и в стране в целом. Наиболее серьезным из этих шагов было создание в сентябре 1975 г. "Торийской группы реформ", непосредственным организатором и руководителем которой стал Питер Уокер. Как уже отмечалось, он не скрывал своего несогласия с Тэтчер и имел установившуюся репутацию "человека Хита". Активную роль при создании группы играл и другой бывший министр правительства Хита, не включенный в теневой кабинет М. Тэтчер, - Роберт Карр. В заметке об образовании группы "Таймс" называла в качестве ее руководителей также Я. Гильмора и некоторых других деятелей партии меньшего калибра[111]. Непосредственным предшественником группы являлась упоминавшаяся в предыдущем параграфе группа "За экономический и социальный торизм", руководителем которой был, кстати, все тот же Питер Уокер.
    Сообщая о создании группы, обозреватель "Таймс" Р. Батт отмечал, что, хотя группа и отрицает, что она против Тэтчер, намеченная ее инициаторами линия на "средний путь в духе традиций, Дизраэли и Макмиллана, решительным образом расходится с той монетаристской доктриной, которую она берет на вооружение"[112]. Как сообщала "Файненшл таймс", к лету 1978 г. группа располагала 35-60 сторонниками в парламенте, причем 25-30 из них платили взносы. Всего в составе группы насчитывалось около 340 человек, входящих непосредственно в национальную организацию, и примерно 800 членов, организованных в местные группы (в основном в университетах).
    Как состав руководства группы, так и ее ориентация создавали поначалу впечатление, что она образована едва ли не в поддержку Э. Хита. С течением времени, однако, деятельность группы и ее общая ориентация обретают более солидный, "центристский" характер. Сообщая о выходе первого номера журнала группы "Reformer" (спустя примерно два года после ее основания), "Тайме" отмечала, что журнал занял более примирительную позицию по отношению к Тэтчер, которая, как и Э. Хит, послала приветствие новому изданию[113]. Наряду с уже упоминавшимися именами руководителей группы к этому времени появляется и несколько новых. В частности, в числе вице-президентов наряду с Я. Гильмором назывались лорд Каррингтон, У. Уайтлоу, а также лорд Батлер. В числе членов группы упоминался и еще один член теневого кабинета Ф. Пим, о котором "Тайме" писала как о возможном наследнике Тэтчер. Примечательно, что У. Уайтлоу уже с самого начала заявил о своей поддержке группы и решительно возражал против мнения о ее "антитэтчеристском" характере[114].
    Несмотря на то что все большее влияние в группе приобретала примиренческая линия Уайтлоу, нацеленная на "интеграцию" Тэтчер в старый истеблишмент или же на компромисс с ней, содержание и общая направленность публикаций группы практически не изменились. Так, выражая несогласие с неолиберальной трактовкой проблемы рынка, исходившей от тэтчеристского крыла партии, "патрон" группы П. Уокер заявил в одном из своих выступлений, что "свободный рынок бьет по слабым и тем самым становится мощным источником беспорядков". "Как и социализм, - заявил он, - свободный рынок разделяет людей"[115].
    В унисон с группой, но не идентифицируя себя с ней, исключительно активно отстаивал "центристскую" линию и особенно линию на примирение с профсоюзами член теневого кабинета Дж. Прайер. Постоянным рефреном его многочисленных статей и выступлений было налаживание конструктивных отношений между правительством, бизнесом и тред-юнионами, привлечение наемных работников к решению вопросов, непосредственно затрагивающих их производственную деятельность. Будет "безумием", заявлял он в одном из выступлений в 1977 г., если тори отвергнут политику доходов и возвратятся к "свободе для всех" в отношении заработной платы и цен.
    В том же духе, но одновременно и с почти незавуалированной критикой линии Тэтчер и Джозефа выступали два бывших премьера - Г. Макмиллан и Э. Хит, и особенно последний из них. Однако резкий, язвительный тон многочисленных выступлений Хита в прессе и парламенте скорее вредил, чем помогал реформаторам, создавая у читательской и иной аудитории, и особенно у той ее части, которая была склонна прислушиваться к Тэтчер, впечатление предвзятости и субъективизма.
    Не ограничиваясь потоком статей, речей, интервью, реформаторы выступили и с более солидными разработками концептуального и политического характера. Наиболее значительными из них были две появившиеся почти одновременно осенью 1977 г. книги П. Уокера и Я. Гильмора. Первая из них, озаглавленная "Согласие Британии" ("The Assent of Britain"), была посвящена обоснованию тезиса о том, что для решения резко обострившихся социально-экономических проблем страна нуждается в национальном согласии и "единой нации". Именно нацеленность на создание такого рода национальной общности, утверждал автор, и есть истинный консерватизм. В числе других мер он выдвигал идею создания "промышленного парламента", который действовал бы параллельно с традиционным парламентом. Предлагалась также передача муниципального жилья в собственность квартиросъемщикам, поощрение различных форм участия в собственности и управлении, афишировался лозунг качества жизни.
    Хотя некоторые положения книги были созвучны идеям радикалов (расширение частного домовладения, другие предложении, нацеленные на расширение "демократии собственников"), основное содержание книги, весь ее настрой свидетельствовали о приверженности автора к традиционному социал-реформизму. Как отмечала печать, они сильно расходились не только с идеями правых радикалов, но и с официальной партийной линией, зафиксированной в "Правильном подходе".
    Несмотря на стремление автора по возможности острее поставить вопрос о путях выхода страны из кризиса, книга не вызвала большого интереса ни в партии, ни в стране в целом. Возможно, что причиной тому была явно прохитовская исходная позиция, которая в обстановке тех лет скорее вызывала реакцию отторжения.
    Значительно больше повезло в этом плане книге Я. Гильмора "В лагере правых: исследование консерватизма" ("Inside the Right:А Study of Conservatism"). Книга эта привлекла большое внимание уже тем, что ее автор входил в узкий круг высшего консервативного руководства и обладал утвердившейся репутацией одного из ведущих интеллектуалов страны. Кроме того, сам подход Гильмора, его попытка изложить свои позиции и взгляды не напрямую, а через анализ ситуации внутри партии, оказался гораздо более удачным и привлектальным для читателя. Однако в том, что касается точки зрения автора, то она мало чем отличалась от взглядов Уокера. Гильмор утверждал, что сила консервативной партии прежде всего в ее умеренности, что консерватизм - это никакой не "изм", а скорее система принципов и норм, составляющих в своей совокупности цельностную концепцию. К числу таких принципов он относил: свободу, патриотизм, национальное единство, авторитет, власть, основанную на законе, улучшение экономических и социальных условий жизни людей, сбалансированную модернизацию общественных отношений, учет меняющихся обстоятельств.
    Анализируя ситуацию в партии, Гильмор утверждал, что ее реальную политику определяет не идеологизированная риторика, а основанный на перечисленных им принципах политический прагматизм. Происшедший в начале 70-х годов при правительстве Хита сдвиг вправо носил большей частью поверхностный характер, и поэтому вскоре все вновь встало на свои места. То же самое, заявлял он, произойдет, и с теперешним радикализмом. По сути дела это было равносильно заявлению о том, что нового лидера партии не следует воспринимать всерьез и что бы она сейчас ни говорила и ни делала, со временем все вернется на круги своя.
    При всей своей интеллектуальной и политической активности, реформаторы старого закала тем не менее не предложили сколько-нибудь разработанной общей программы действий, пусть даже и сугубо неофициальной.
    Видимо, они отдавали себе отчет в том, что такого рода инициатива была бы воспринята как недопустимое проявление фракционности. Соответственно свое влияние на программные и политические установки партии они стремились реализовать путем инкорпорирования своих взглядов и своих концепций как в конкретные партийные документы и заявления, так и в общий поток генерируемых партией и ее интеллектуальными кадрами идей.
    Невмешательство и даже видимое безразличие Тэтчер по отношению к литературным упражнениям своих коллег они воспринимали, скорее всего, либо как признак близорукости лидера, либо как проявление ее покладистости и даже слабости. Между тем она, конечно же, прекрасно понимала, куда они ведут дело. И если они имели свою игру, то она также имела свою, причем в чем-то более глубоко продуманную и изощренную.
    2. Оппозиция в оппозиции
    Ситуация, сложившаяся и в партийном аппарате, и в верхах парламентской фракции, по сути дела обрекала на неудачу любые попытки Тэтчер выработать и утвердить близкий ей по духу праворадикальный курс в рамках официальных структур. В то же время она отдавала себе отчет в том, что если по примеру своего предшественника она ограничится лишь радикальной риторикой, ее окружению будет действительно несложно "переобучить" ее. А это менее всего входило в ее планы.
    Но коли так, выход напрашивался сам собой. Нужно было действовать в обход партийного истеблишмента и в какой-то мере в обход всей партии. Принять это неординарное решение ей было тем легче, что начало "обходным" действиям было положено еще до ее избрания лидером. Теперь же предстояло развить эту деятельность, придать ей подобающий размах, к чему она без промедления и приступила.
    Избрав столь необычный для лидера партии образ действий, Тэтчер стремилась решить одновременно две крайне важные для нее задачи: во-первых, подобрать "команду" способных и преданных людей, свою будущую интеллектуальную опору и непосредственное окружение, и, во-вторых, создать достаточно прочную идейно-теоретическую основу для своих действий на посту премьер-министра. Такого рода работа была крайне важна для Тэтчер и в чисто личном плане, ибо только освоив необходимый багаж знаний, "подковавшись" теоретически, могла она отразить натиск своих оппонентов, встать наравне с ними или даже выше их на том интеллектуальном поле, на котором они столь уверенно и даже высокомерно демонстрировали свое превосходство. Главным опорным пунктом в решении обеих задач стал Центр политических исследований, одним из руководителей которого Тэтчер осталась и после своего избрания лидером. Центр должен был стать по замыслу его организаторов мощным генератором идей, способных "изменить интеллектуальный климат Британии". Ему предназначалась примерно та же роль, какую сыграло в свое время Фабианское общество, сделавшее стране нечто вроде "социалистической прививки". Теперь же, как были убеждены радикалы, нужно было, наоборот, отвратить страну от социализма, заводящего ее в тупик.
    Для решения столь амбициозных задач необходимы были, естественно, не просто убежденные радикалы и дисциплинированные исполнители, но личности, способные не только на разработку идей, но и на доведение их До широкой публики. Подбор таких людей начался еще в 1974 г., и ключевую роль здесь играли К. Джозеф и А. Шерман.
    Действительно, располагая всего восемью постоянными сотрудниками, часть которых загружена техническими и организационными делами, ЦПИ сам по себе не мог претендовать на сколько-нибудь серьезную политическую и исследовательскую роль. Понимая это, его организаторы и спонсоры начали усиленно превращать его в своего рода базу, центр притяжения влиятельных или потенциально влиятельных научных и интеллектуальных сил, призванный организовать и скоординировать наступление нового торизма.
    Вполне естественно, что особый интерес ЦПИ и его руководства вызвали уже существующие средоточия праворадикальной научной мысли. Одним из них являлся Институт экономических проблем, имевший установившуюся репутацию ревностного сторонника свободного предпринимательства и минимального государственного вмешательства в экономику и социальные отношения. В течение целого ряда лет этот, созданный еще в 1957 г., институт был чем-то вроде аутсайдера в британской экономической науке, следовавшей в русле кейнсианской традиции. Идея его создания исходила от известного экономиста и философа австрийского происхождения Ф. Хайека, зарекомендовавшего себя к тому времени в качестве наиболее авторитетного представителя школы экономического либерализма. Отталкиваясь от трудов Хайека, которые он, кстати, настойчиво пропагандировал и публиковал, институт выступал с разработками и рекомендациями в области налоговой политики, политики в области образования и здравоохранения, приватизации и либерализации внешнеэкономических связей, дерегулирования экономики, повышения роли конкуренции. В течение довольно длительного времени его разработки не получали сколько-нибудь широкого отклика ни среди научной общественности, ни в политических кругах. Однако с конца 60-х годов и особенно начала 70-х годов деятельность института начинает привлекать к себе все большее внимание и вызывать повышенный интерес, особенно среди новой волны праворадикальных политиков и публицистов. Такие известные и пользующиеся репутацией серьезных экономических обозревателей фигуры, как Питер Джей из "Таймс" и Самуэль Бриттен из "Файненшл таймс", пропагандируют и развивают идеи института на страницах этих газет, их поддерживает тогдашний редактор "Тайме" Рис Могг. И хотя круг ученых, вовлеченных в деятельность института, оставался по-прежнему узким, к нему начинают проявлять повышенный интерес ряд молодых экономистов из Лондонской школы экономики и политических наук при Лондонском университете, некоторых других университетов. Одним из этих экономистов был преподаватель Лондонской школы экономики и политических наук Алан Уолтере, ставший впоследствии одним из наиболее близких Тэтчер ее советников. В 70-е годах растет интерес к институту и со стороны политиков, наиболее заметными фигурами среди которых были К. Джозеф и Дж. Хау[117]. Став лидером партии, Тэтчер всячески поощряет эти связи, а также устанавливает сама довольно тесные отношения с его руководством.
    Другой исследовательский центр того же неолиберального направления возник уже на набиравшей силу неоконсервативной волне. Это был Институт Адама Смита (ИАС), созданный в 1977 г. рядом радикальных экономистов - сторонников концепций Хайека и Фридмана. Именно Хайек стал председателем консультативного совета этого института, определявшего основные направления его исследований. Институт начал осуществлять ряд проектов, призванных на практике способствовать далеко идущей деэтатизации, снижению роли профсоюзов и других "групп давления" в разработке и принятии государственных решений, "разгрузке" местных органов власти. Особое внимание в разработках института уделялось проблеме приватизации, причем наряду с денационализацией государственной собственности разрабатывались проекты приватизации пенсионного обслуживания, расширения частного сектора в образовании. Немало усилий затрачивал институт и на пропаганду своих идей и проектов, организацию публичных дебатов вокруг них. За сравнительно короткий период ИАС прочно утвердился в качестве одного из влиятельных интеллектуальных центров неоконсервативного толка.
    Тесный контакт и сотрудничество Центра политических исследований и его руководства с обоими институтами способствовали тому, что последние фактически стали составной частью интеллектуального ядра конституировавшегося тэтчеристского течения.
    Однако концептуальная, теоретическая основа этого течения, его философия была все же создана не этими центрами, скорее они взяли ее уже в готовом виде у уже упоминавшихся Ф. Хайека и М. Фридмана. Труды обоих этих ученых стали наиболее весомой, "основополагающей" частью багажа, на котором базировался зарождавшийся тэтчеризм. Но оба они имели и более непосредственное касательство к становлению нового "изма". В середине 70-х годов каждый из них имел установившуюся репутацию ученого с мировым именем. Причем если Хайек почитался уже как классик неолиберализма, то звезда Минтона Фридмана еще только приближалась к зениту. Его главный труд "Монитарная история Соединенных Штатов" был опубликован в 1974 г., и взлет его популярности был еще впереди. Однако если говорить о политическом влиянии обоих этих ученых, то пик его приходится на одни и те же 70-е и 80-е годы. Не случайно, что оба они почти одновременно становятся лауреатами Нобелевской премии по экономике (Хайек - в 1974 г., Фридман - в 1977 г.).
    Как Хайек, так и Фридман выступили решительными противниками учения Кейнса и основывающейся на нем политике государственного вмешательства в экономику и социальную сферу. Помимо своих экономических работ Хайек широко известен своими трудами, направленными против "коллективизма", будь то марксистского или социал-демократического толка. Его с полным основанием можно назвать певцом индивидуализма и одним из самых бескромпромиссных противников социализма и коммунизма. Его наиболее известный антикоммунистический и антисоциалистический труд "Путь к рабству"[118] был опубликован еще в 1944 г., и он до сих пор входит в круг самых читаемых в мире книг этого направления.
    Примечательно, что уже в 1945 г., будучи студенткой Оксфордского университета, Тэтчер знакомится с этой книгой, которая произвела на нее сильнейшее впечатление.
    Не будучи столь разносторонним, М. Фридман главный вклад в науку сделал в виде разработанной им монетарной теории, в соответствии с которой главным инструментом воздействия государства на экономические процессы должно стать не регулирование экономики (и тем более не ее планирование), а контроль за количеством денег в обращении. Именно отсутствием такого рода контроля он объяснял как "великую депрессию" конца 20-х - начала 30-х годов, так и набиравшие силу инфляционные процессы 60-70-х годов. Отстаивая ориентацию на "дорогие", "полноценные" деньги, он утверждает в своих трудах, что в сочетании с "дерегулированием" и "свободой предпринимательства" жесткая монетарная политика является действенным средством против инфляции, разбухания государственного бюджета, высоких налогов и социального паразитизма. Одновременно такая политика способствует повышению эффективности экономики, придает ей необходимый динамизм. Одним из важнейших тезисов, отстаиваемых Фридманом, является утверждение, что существует "естественный уровень" безработицы, который может на какое-то время возрастать в результате ограничения денежной массы в обращении, но затем по мере нормализации экономической ситуации возвращается к "норме". Естественно, что политика "полной занятости", ставящая во главу угла недопущение массовой безработицы, им самым решительным образом отвергается. Фридман- также обосновывает "естественный" уровень заработной платы, соответствующий оптимальному уровню занятости. Тем самым "вина" за рост безработицы может ложиться не на правительство, а на профсоюзы, выдвигающие необоснованные требования повышения заработной платы.
    Как и Хайек (умерший в 1991 г.), Фридман выступал активным пропагандистом своих идей. На быстро поднимавшейся волне популярности во второй половине 70-х - начале 80-х годов он широко публикуется в периодической печати, выступает по радио и телевидению, совершает пропагандистские турне, отдавая особое предпочтение Великобритании.
    Значение трудов Хайека и Фридмана для нарождавшегося тэтчеристского течения и его формировавшегося ядра было тем более велико, что в отличие от Фабианского общества, сравнение с которым так льстило самолюбию основателей ЦПИ, в составе этого ядра не было фигур, хотя бы отдаленно сопоставимых с фигурами супругов Вебб, Б. Шоу, Г. Уэлса и другими отцами - основателями общества.
    Как уже упоминалось, с момента своего создания Институт экономических исследований начинает публиковать работы Ф. Хайека. Однако если в 60-х годах он издает всего одну его работу - "Повестка дня для свободного общества" ("Agenda for a Free Society"), то на 70-е годы приходится уже публикация целой серии его книг, статей, курсов лекций. В 1978 г. в Лондоне издается один из основополагающих трудов Хайека "Новые исследования в области философии, политики, экономики и истории идей"[119]. Эта книга, представляющая сборник статей и эссе автора, получила широкий резонанс как в самой Англии, так и за рубежом. Все упомянутые работы пришлись как нельзя кстати для набиравшего силу неоконсервативного поветрия и существеннейшим образом подкрепляли его идеологически и теоретически. Не меньшее значение имела и широкая публикация трудов М. Фридмана, особенно после присуждения ему в 1977 г. Нобелевской премии.
    Отталкиваясь от трудов Хайека и Фридмана, развивая и конкретизируя их анализ и выводы применительно к британской ситуации 70-х годов, ученые и публицисты неолиберального, правоконсервативного направления за сравнительно короткий срок смогли опубликовать серию книг, брошюр, статей, памфлетов как научного, так и пропагандистского характера. Все эти публикации серьезно содействовали формированию идейно-политического кредо тэтчеризма, причем некоторые из авторов сыграли столь видную роль, что их можно с полным правом зачислить в разряд его создателей.
    К числу таких людей, бесспорно, относился уже упоминавшийся обозреватель "Файненшл таймс" Самуэль Бриттен. Помимо регулярных публикаций в газете он излагал свои взгляды в журнальных статьях, брошюрах и книгах. Примечательно, что именно его брошюрой "Переосмысливая политику полной занятости" Центр политических исследований открывал серию своих публикаций антикейнсианского, неолиберального характера. Как писал в предисловии к этой брошюре Альфред Шерман, назначение этой серии - "решительно сражаться на фронте борьбы идей"[120].
    В 1976 г. Бриттен публикует статью "Экономические противоречия демократии", вошедшую в сборник "Почему стало трудно управлять Британией?"[121] В следующем году появляется его глава "Может ли демократия управлять экономикой?" в книге под не менее красноречивым названием "Конец кейнсианской эры"[122]. В том же году выходит его книга "Экономические последствия демократии"[123].
    Во всех этих работах он решительно выступает против доктрины полной занятости, чрезмерного бремени перераспределительных функций государства, неоправданно завышенных ожиданий, порождаемых засилием "эгоистических групп", против "развращающих идей" равенства и "деления пирога". Написанные в остром, полемическом стиле, эти и другие его работы привлекали внимание широкой читательской аудитории. Сам же их автор, оставаясь беспартийным, стал одним из наиболее известных и влиятельных апостолов неоконсерватизма. Небезынтересно отметить, что еще не так давно, примерно десять лет до описываемых событий, Бриттен служил лейбористам в только что созданном ими министерстве экономики, призванном с помощью пятилетнего плана и жесткого государственного вмешательства вывести страну из экономического застоя. Однако, как писал в 1971 г. еженедельник "Экономист" в рецензии на только что вышедшую его книгу "Правительство и рыночная экономика", Бриттен был полностью разочарован в «позитивном и динамичном государственном вмешательстве и приводит в своей книге "ужасные примеры" политики Бенна»[124] (занимавшего в лейбористском правительстве 60-х годов пост министра технологии). Как писал сам Бриттен, своим переходом на неолиберальные позиции он обязан влиянию М. Фридмана, который "убрал шоры" с его глаз[125].
    Особенностью большинства работ Бриттена являлось то, что в них не просто постулировались и пропагандировались известные тезисы неолиберализма, но и разрабатывалась основанная на анализе конкретной британской действительности система доказательств и выводов. Труды классиков "заземлялись" на ситуацию Британии 70-х годов, и создавалась основа для выхода на практическую реализацию их идей и рекомендаций.
    Казус Бриттена, поменявшего символ веры, был достаточно типичным для того времени, и без такого рода новообращенцев вряд ли вообще могло конституироваться и окрепнуть праворадикальное консервативное, а затем и тэтчеристское течение.
    Еще одной достаточно крупной и незаурядной фигурой такого плана был известный историк и публицист Пол Джонсон. В начале 70-х годов он становится редактором известного лейбористского еженедельника "Нью стейтсмен" и довольно успешно им руководит. Однако спустя некоторое время он круто меняет свои взгляды и начинает публиковать статьи, резко критикующие сначала левых лейбористов и профсоюзы, а затем и сам "демократический социализм". Лидером тред-юнионов он называл "надменными боссами", уверовавшими во "всесилие тяжеловесных батальонов своих коллективных членов", людьми, приверженными к "материализму и слепому и всеохватывающему классовому сознанию, с отвращением и завистью взиравшими на выбивающийся из обычного ряда интеллект". Лейбористская партия, и особенно ее левое крыло, обвинялась в принятии "синдикалистской идеологии", а сами профсоюзы - в приверженности к "тоталитарной идее"[126]. Спустя некоторое время Джонсон публикует другую статью, в которой в столь же категоричной манере обрисовывает преимущества капитализма над социализмом. Тем не менее он еще больше года оставался на посту редактора еженедельника, и лишь в 1977 г. порывает с ним, став одним из наиболее ревностных сторонников и пропагандистов нового консерватизма. Как и С. Бриттен, он широко публикуется в прессе, тонких и толстых журналах, пишет брошюры и книги, расходившиеся немалыми тиражами. При этом его сотрудничество с командой Тэтчер носит гораздо более тесный и постоянный характер, он становится по сути дела одним из "игроков" этой команды.
    В числе влиятельных "новообращенцев" этого периода, в немалой степени способствовавших и оформлению, и укреплению правого радикализма, следует назвать имена таких известных общественных деятелей и публицистов, как бывший лейбористский министр Реджинальд Прентис, историк Хью Томас. Что касается последнего, то он был ветераном гражданской войны в Испании, долгое время был связан с лейбористским правительством, активно выступал против социального неравенства, требовал упразднения частных школ. В 1959 г., будучи к тому времени уже авторитетным историком и публицистом, Томас организовал симпозиум, посвященный критическому анализу британской элиты, именуемой обычно истеблишментом. Вскоре выступления на симпозиуме были опубликованы в виде книги под заголовком "Истеблишмент", получившей необычно широкое для научных изданий паблисити. К середине 70-х годов, однако, Томас уже проделал достаточно серьезную эволюцию и из убежденного сторонника реформизма превратился в не менее убежденного защитника правого радикализма. Вступив в тесный контакт с Джозефом и ЦПИ, он вскоре становится одним из наиболее авторитетных его деятелей, а в 1979 г. после занятия Джозефом поста министра промышленности "наследует" его пост председателя центра, становится его фактическим главой.
    Не менее существенным "приобретением" центра стал и бывший член парламента от лейбористской партии, известный публицист Вудро Уайят. После продолжительной беседы с М. Тэтчер, состоявшейся у нее на дому, он, по его собственным словам, был "покорен" ею и стал одним из активных членов ее "команды".
    Тяготевшие к Тэтчер и Джозефу ученые, публицисты и политические деятели стремились не просто разработать основательную альтернативу традиционной реформистской политике, но и склонить на свою сторону преобладающее общественное мнение, завоевать "интеллектуальную гегемонию". Совершенно особая роль при этом отводилась самому Центру политических исследований, который начал выступать в роли своего рода штаба тэтчеристского течения.
    В целях более глубокого изучения проблем в центре был создан ряд исследовательских групп, призванных вырабатывать конкретные предложения по основным направлениям политики будущего консервативного правительства. Однако такого рода группы развернули свою Деятельность в основном уже после прихода партии к власти. В период же пребывания ее в оппозиции их главной задачей, равно как и центра в Целом, стала не столько детальная проработка основных направлений правительственной политики, сколько их общая прорисовка и своего рода идеологическое обеспечение неоконсервативной стратегии, убедительное ее обоснование. Общее руководство всей этой деятельностью взяли на себя Джозеф и отчасти Тэтчер, конкретная же организация дела пала на директора цента Альфреда Шермана.
    Роль этой весьма своеобразной и наделенной недюжинными способностями личности в праворадикальном течении тех лет была столь значительна, что о ней следует сказать особо. Родившийся в известном прибежище лондонских бедняков Ист-энде в семье убежденных лейбористов, он в юности сблизился с коммунистами, участвовал в гражданской войне в Испании. Окончив Лондонскую школу экономики, он становится журналистом, его публикации отличает яркий, полемический стиль. Увлечение марксизмом, через которое он прошел в свои молодые годы, уже в 50-х годах сменяется глубоким разочарованием в нем, и он обрушивается с резкой критикой как на марксистский, так и на реформистский социализм. Но с не меньшей решимостью он отвергает и консервативный реформизм макмиллановского толка. Его идеалом становится свободная рыночная экономика, и он начинает играть все более заметную роль в группе "новых правых" журналистов. Убедившись в неспособности правительства Хита направить страну по пути "свободного предпринимательства", Шерман обращает свои надежды на людей, которые, по его мнению, могут проявить большую последовательность. Еще во время пребывания Хита у власти он встречался с Джозефом, пытаясь убедить его в бесперспективности политики правительства и в необходимости разрыва с кейнсианством. После провала консерваторов на выборах в феврале 1974 г. инициатива новых встреч уже исходит от самого Джозефа, между ними устанавливаются довольно тесные отношения. Как отмечал М. Харлоу, оба они были в этот период очень нужны друг другу. Джозеф нуждался в "мозгах" Шермана, Шерман - в политических связях. Именно Шерману, свидетельствует Харлоу, обязан был Джозеф более других своим обращением к "истинному консерватизму" весной 1974 г.[127] Продолжительные их беседы убедили Джозефа в необходимости более глубокого и основательного "самообразования", и именно по его рекомендации Джозеф завязывает тесные отношения с Институтом экономических проблем и его директором Харрисом. В ходе тех же бесед рождается и сама идея создания Центра политических исследований, определяются его роль и предназначение, намечаются кандидатуры на руководящие посты. После создания центра Шерман становится одним из его директоров, ответственным за исследовательскую работу. На него ложится и значительная часть бремени непосредственного руководства ЦПИ.
    С победой Тэтчер в борьбе за пост лидера Центр политических исследований обретает своего рода второе дыхание, ее участие и активная поддержка придают ему гораздо более высокий престиж. ЦПИ притягивает к себе все новых и новых людей. Прибавляется работы и у его руководства, которое в этот период организует многочисленные встречи, семинары, обеды с участием в них видных или подающих надежду ученых, журналистов, публицистов, бизнесменов. Естественно, что наиболее крупные фигуры привлекались Джозефом и самой Тэтчер. Однако планирование "операций", идентификация лиц и групп, представляющих интерес, непосредственная организация встреч - все это было главным образом делом Шермана и его помощников.
    В результате такого рода деятельности вокруг ЦПИ быстро формируется достаточно устойчивый и энергичный актив, призванный разрабатывать и распространять ценности нового радикализма по всем доступным каналам или, выражаясь языком фабианцев, "пропитывать" общество своими идеями, "образовывать" его и привлекать на свою сторону.
    Одним из основных способов реализации задач было издание памфлетов, в которых ЦПИ и сотрудничавшие с ним деятели излагали собственные идеи и взгляды и резко критиковали своих противников -реформаторов и социалистов. Несмотря на полемический, публицистический характер значительной части этих изданий, они отнюдь не были лишь пропагандой. В ряде брошюр содержался достаточно ощутимый теоретический и концептуальный компонент, и это делало ЦПИ прямым конкурентом Исследовательского отдела партии. Неудивительно, что между ними и их руководством вскоре установились отношения соперничества и даже взаимной неприязни. Как свидетельствуют те, кто общался и с теми и с другими, Шерман считал основное детище Исследовательского отдела - "Правильный подход" "лишь немногим лучше", чем социал-демократический документ[128], директор же отдела К. Паттен называл ЦПИ группой "фанатичных еретиков", а К. Джозефа - "фанатичным монахом"[129]. Впрочем, даже явно симпатизировавший Джозефу обозреватель "Таймс" Хатчинсон писал в тот период о нем как о "несколько эксцентричном" деятеле, оговариваясь при этом, что считает его человеком "выдающихся интеллектуальных способностей и глубоких убеждений"[130].
    Если Шерман был преимущественно организатором, действовавшим в основном "за сценой", то Джозеф выступал фигурой номер один в сфере отношений центра с широкой общественностью. Освоив основы и принципы неолиберальной и монетарной теорий, он стал их наиболее активным и даже одержимым популяризатором. В ряду многих опубликованных им в этот период статей и брошюр особо выделяется произнесенная им в 1976 г. престижная "стоктонская лекция", озаглавленная "Монетаризм сам по себе недостаточен" ("Monetarism is not enough"). Смысл ее сводился к тому, что при наличии большого государственного сектора и непомерно разросшегося государственного вмешательства осуществление монетарного контроля должно идти бок о бок с линией на разгосударствление и дерегулирование, что только при этом условии экономику страны можно вывести из застойного состояния и придать ей необходимый динамизм. По сути дела это была попытка синтезировать монетаризм Фридмана и рыночную экономику Хайека, а заодно и наметить отправные моменты политики будущего консервативного правительства. Поскольку в этот период под давлением обстоятельств и по рекомендации Международного валютного фонда, должником которого стала Великобритания, правительство Дж. Каллагена стало проводить меры монетаристского характера, Джозефу и Тэтчер важно было показать, что консерваторы не считают эти меры достаточными и выступают за куда более решительный отход от традиционного реформизма, за целенаправленную атаку на государственный сектор экономики и государство благосостояния. «Национализированные отрасли, - писал он в другой своей работе 1976 г., - это "камень на шее нации", тянущий ее на дно»[131]. Хотя критический запал этих статей и брошюр был направлен против лейбористов, они явно метили и в умеренных деятелей в самой консервативной партии, многие из которых увидели в отходе лейбористского правительства от "социалистической ортодоксии" повод для поисков консенсуса с ними.
    В числе других получивших широкий отклик выступлений Джозефа этого периода можно упомянуть его брошюру "Против течения" ("Reversing the Trend") и сборник речей "Севший на мель центризм" ("Stranded in the Middle Ground"), опубликованных соответственно в 1975 и 1976 гг. Если а первой из них довольно в общих чертах говорилось о необходимости разрыва с кейнсианским прошлым, то во второй уже напрямую атаковался центризм, который, по мнению Джозефа, своей политикой компромисса препятствует осуществлению назревших перемен, парализует волю и является главным препятствием на пути освобождения от отживших тянущих общество назад идей и концепций.
    Одной из излюбленных тем Джозефа в этот период становится корпоративизм или, точнее, антикорпоративизм. Воспользовавшись публикацией в "Таймс" статьи двух британских социологов - Уинклера и Паля, в которой они предсказывали создание в Великобритании в скором времени "корпоративного общества", основанного на тесном взаимодействии профсоюзов, предпринимательских ассоциаций и государства, Джозеф тут же подхватывает этот сюжет. Однако в отличие от упомянутых авторов он выступает решительным критиком корпоративизма, заявляя, что этот последний лишает человека "свободы выбора" и ограничивает свободу вообще, препятствует развитию "социальной рыночной экономики"[132].
    Разумеется, публикации и выступления Джозефа были лишь малой толикой той обширной печатной продукции, которая исходила от ЦПИ. Одни только официальные, т.е. изданные под эгидой центра, брошюры исчислялись к концу 70-х - началу 80-х годов десятками. Тем не менее упомянутые здесь публикации Бриттена и Джозефа, по мнению автора, достаточно адекватно отражают характер научно-пропагандистской деятельности центра, его все более обострявшуюся полемику с социал-реформизмом и в руководстве правящей партии, и в рядах самих консерваторов.
    Задавая тон в печатной полемике, Джозеф стремился делать то же самое и в устной пропаганде. За три с половиной года он прочитал около 150 лекций в университетах и политехнических институтах. В основном это были краткие импровизации, сопровождавшиеся нередко довольно острыми и нелицеприятными дискуссиями. Иногда реакция аудитории была настолько бурной, что дело не ограничивалось словесной перепалкой и на сцену летели кое-какие предметы. Тем не менее ему почти всегда удавалось завязать диалог вокруг постулатов и ценностей нового консерватизма и изложить свою аргументацию. В ходе лекций не только достигался тот или иной пропагандистский эффект (что было, кстати, не таким уж простым делом, особенно если учесть, что университеты еще не остыли от студенческих волнений конца 60-х - начала 70-х годов)[133], но и отрабатывались аргументация, приемы и методы полемики с оппонентами самых разных взглядов.
    Роль Джозефа как "запевалы" в становившемся все более стройном и уверенном в себе хоре новых консерваторов отмечала впоследствии и сама Тэтчер. Оценивая ситуацию тех лет, она говорила биографу Джозефа: "Кит был тем, кто начал реально поворачивать интеллектуальный поток назад от социализма. Он нес наши интеллектуальное послание студентам, профессорам, журналистам, интеллектуалам вообще"[134]. В другой раз, говоря об этой его же роли, она заявила: "Если б Кит не проделал всей этой работы, все, что мы сделали после того, возможно, никогда не увенчалось бы успехом"[135].
    Наверняка в этих словах и есть преувеличение. Но то, что деятельность Джозефа в тот период являлась своего рода "образцом", которому охотно и с энтузиазмом следовала растущая кагорта напористых и уверенных в себе и своей правоте приверженцев нового консерватизма, не вызывает сомнения.
    Помимо издания брошюр, памфлетов, статей, а также деятельности чисто пропагандистского характера одной из важнейших функций ЦПИ являлось составление речей для видных деятелей партии, и прежде всего для самой Тэтчер. Особое внимание при этом уделялось речам на ежегодных конференциях партии, в ходе предвыборных кампаний и т.п. При составлении речей особенно тщательно отрабатывались формулировки и словосочетания, призванные произвести впечатление, остаться надолго в памяти. Существовали даже асы "словотворчества", и, судя по речам Тэтчер, трудились они не напрасно. Одновременно с текстом речей продумывалась наиболее убедительная аргументация тех или иных их положений, репетировались ответы на "каверзные" вопросы, причем опять-таки формулировкам придавалось не меньшее значение, чем содержанию.
    Далеко не вся публицистическая, пропагандистская и "прикладная" деятельность новых тори была непосредственно связана с ЦПИ и его руководством. Тем не менее, если рассматривать ее в целом, в широком плане, то не будет преувеличением сказать, что она в значительной степени генерировалась, поощрялась и направлялась ЦПИ.
    Но какова, же все-таки была роль самой Тэтчер во всей этой интеллектуальной и пропагандистской активности?
    Не будучи склонной к теоретизированию и не считая это необходимым качеством политического и государственного деятеля, Тэтчер не делала никаких попыток утвердиться на этом поприще. Ее вполне устраивало, что такого рода деятельностью занимались люди типа Джозефа, Томаса, Джонсона, ученые Института экономических проблем и Института Адама Смита. Не считала она полезным для дела и взвалить на себя непосредственную организацию всего предприятия. Вполне достаточно было того, что ее имя стояло в ряду имен других руководителей центра, придавая и ему, и его деятельности достаточно высокий статус и престиж. Разумеется, принципиальные решения, определявшие деятельность центра, принимались с ее непосредственным участием, она активно участвовала также в наиболее ответственных его семинарах и встречах, а иногда и выполняла функции вербовщика влиятельных и нужных людей (о чем уже говорилось выше).
    Однако главная ее роль и в ЦПИ, и во всей системе праворадикальных организаций и группировок заключалась скорее в роли "потребителя", видевшего в них, прежде всего средство для достижения как непосредственных, сиюминутных, так и стратегических, более широких задач.
    Понимая, что сама по себе вера и убеждения мало что стоят и могут обеспечивать успех, если только за ними стоит достаточно серьезное и глубокое знание, Тэтчер стремилась использовать ЦПИ и родственные ему центры не в последнюю очередь ради собственного образования. Если Джозеф прошел этот "университет" еще в 1974 г. и уже в 1975 г. мог сам выступать в роли достаточно подготовленного наставника и пропагандиста, то Тэтчер еще только предстояло освоить азы неолиберализма. Как и Джозеф, она в спешном порядке изучает труды Адама Смита, Хайека и Фридмана. В ее речах того периода все они, и особенно первые два, часто упоминаются и цитируются[136], их авторитетом она подкрепляет рассуждения о "свободе выбора", конкуренции, личной инициативы, предпринимательстве, частной собственности. Судя по всему, наибольшее впечатление на нее производили труды Ф. Хайека, импонировавшие ей и острой полемичностью стиля, жесткостью и бескомпромиссностью антиколлективистских концепций. Недаром, по ее собственным словам, именно Хайека она считает своим главным учителем. Однако, понимая все значение экономической теории, она стремится постичь и монетаризм Фридмана. Не ограничиваясь чтением его трудов, она встречается с ним лично, используя для этого его визиты в Лондон.
    Роль своего рода "классов"играли и те многочисленные беседы и дискуссии, в которых она участвовала. Помимо эпизодических семинаров, проводившихся в ЦПИ, был организован и специальный, регулярно собиравшийся "философский" семинар, одним из участников которого она являлась.
    Прекрасно сознавая, что, даже освоив наилучшим образом преподанные ей "уроки", она все равно не сможет обойтись без помощи профессионалов. Тэтчер внимательно присматривается к своим собеседникам, особенно выделяя тех из них, кто обладал не только знаниями, но и умением предлагать на их основе практические решения.
    Одним из таких людей, сыгравших впоследствии далеко не последнюю роль в формировании экономической политики правительства Тэтчер, являлся уже упоминавшийся экономист Алан Уолтерс. Несмотря на то что во второй половине 70-х годов Уолтерс, получив приглашение от одного из американских университетов, покидает на некоторое время Великобританию. Тэтчер хорошо запомнила этого незаурядного и не лишенного политических амбиций приверженца монетаристских доктрин[137].
    Внимательно присматривается Тэтчер в этот период и к ряду других интеллектуалов, которых она использует либо для написания своих речей, либо для консульнаций по тем или иным вопросам.
    Однако свое главное внимание она уделяет людям другого круга, которых можно было бы охарактеризовать как "политически ангажированных бизнесменов". Одним из таких попавших в поле ее зрения людей был преуспевающий в компьютерном бизнесе бывший кадровый военный Джон Хоскинс. В начале 70-х годов он пытается найти собственный ответ на вопрос о причинах пресловутой "английской болезни", т.е. хронической неспособности страны преодолеть экономическое отставание. Опубликованная им на сей счет статья привлекает внимание Шермана, который, познакомившись с ним, убеждается, что это человек дела, который может помочь практической реализации неоконсервативных идей. Джозефу особенно импонировало убеждение Хоскинса о том, что опыт бизнеса и бизнесменов может очень и очень пригодиться в государственном управлении. Решительную поддержку идеям Хоскинса выражает и Тэтчер, которую вскоре знакомят с ним.
    Из бесед Тэтчер с Хоскинсом выясняется, что, несмотря на свой парламентский и министерский опыт, она довольно смутно представляла себе, как избежать того, чтобы обсуждаемые в рамках ЦПИ и вокруг него подходы и установки не остались втуне после прихода партии к власти. В частности, Хоскинс весьма скептически отнесся к рассуждениям Тэтчер о том, что, став премьером, она сможет "командовать госаппаратом по своему усмотрению" и что все пойдет так, как задумано. Поворот "социалистического течения" вспять, убеждал он ее, - это сложнейшая задача, требующая тщательного планирования, системного анализа, глубокой проработки деталей. Далеко не во всем с ним соглашаясь, Тэтчер тем не менее приходит к выводу, что именно его советы и предложения в данной области наиболее разумны и заслуживают внимания.
    Общение с Тэтчер и Джозефом вплотную втягивает Хоскинса в разработку принципиальных вопросов политики будущего консервативного правительства, и он становится одним из наиболее близких лидеру партии фигур. В 1978 г. он назначается на пост официального политического советника лидера партии, а еще до этого вместе с другим бизнесменом Н. Страусом кооптируется в комитет по подготовке рекомендаций для теневого кабинета (steering committee). Председательствовал в комитете У. Уайтлоу, из членов кабинета в него входили также Тэтчер, Джозеф и Хау. Секретарем комитета был X. Паттен, но с приближением выборов и выдвижением его кандидатуры в парламент он был заменен на этой должности еще одним рекрутом ЦПИ из числа бизнесменов Д. Вольфсоном.
    Поначалу заседания комитета напоминали чем-то те же семинары, причем, как свидетельствует Харлоу, "солировали" на них Хоскинс и Страус. Судя по всему, и в дальнейшей работе комитета ключевую роль играли эти двое, и особенно Хоскинс. Во всяком случае, именно под его руководством был подготовлен документ, который в 1977 г. был представлен на рассмотрение коллег Тэтчер по теневому кабинету. Документ этот, красноречиво озаглавленный "Камни через стремнину" ("Stepping stones"), был нацелен на решительное изменение социально-экономической ситуации в стране. В нем, в частности, предлагалось, чтобы новое консервативное правительство повело решительное наступление на профсоюзы как главных виновников экономической стагнации. В документе также намечались далеко идущие меры по сокращению налогов, снижению государственных расходов. Весь документ, судя по отрывочным сведениям о нем (как "рабочий" документ он так и не был опубликован), был выражен в неолиберальном, монетаристском духе и представлял собой что-то вроде манифеста нового торизма. Неудивительно, что, ознакомившись с ним, многие члены теневого кабинета восприняли его весьма критически. Не желая обострять ситуацию, Тэтчер не стала настаивать на принятии выводов документа в качестве "руководства к действию", и он был положен под сукно.
    В унисон "Камням"звучал и доклад о приватизации, подготовленный в 1978 г. одним из выдвиженцев Тэтчер младшим теневым министром Н. Ридли. Документ этот также был воспринят с изрядной долей скептицизма. Тем не менее известную роль в расширении плацдарма "нового торизма" он, как и документ 1977 г., сыграл. Хотя до успеха здесь было далеко, инициатива в противоборстве с реформаторами явно переходила к Тэтчер.
    Помимо Хоскинса Тэтчер в этот период знакомится и с другими представителями большого бизнеса. Наиболее перспективными их них с точки зрения их будущего сотрудничества оказались Дэвид Янг и глава всемирно известной торговой фирмы "Марк энд Спенсер" Дерек Рейнер.
    Конечно же, интерес Тэтчер к менеджериальной элите, не ослабевший и после прихода ее к власти, отнюдь не был чем-то из ряда вон выходящим и вполне вписывался в консервативную традицию. Ее недавний партнер - Э. Хит, в частности, проявлял не меньшую склонность приближать к себе и выдвигать на ответственные, в том числе и министерские, должности представителей верхушки бизнеса. Не кто иной как Хит в начале 70-х годов создал при кабинете министров Группу по изучению политики, которую возглавил представитель всемирно известного дома Ротшильдов лорд Ротшильд.
    Что, отличало, однако, в этом плане Тэтчер и от Хита, и от других ее предшественников, так это попытки собрать вокруг себя бизнесменов "новой формации", людей, не обладавших традиционным для британского истеблишмента комплексом "социальной ответственности" перед теми, кто стоит ниже на социальной лестнице.
    Примечательно, что, не ограничиваясь теми или иными персоналиями, Тэтчер пытается установить достаточно тесные связи и с некоторыми из близких ей по духу организаций бизнесменов, заручиться их поддержкой. Одной из таких организаций явился Институт директоров, объединяющий в своих рядах около 40 тыс. предпринимателей и менеджеров и традиционно отличающийся право консервативной ориентацией. Показательно, что едва ли не на следующий день после своего избрания на пост лидера партии Тэтчер уже присутствует на завтраке, устроенном институтом[138].
    Поддержка в среде бизнеса и его политизированной верхушки была нужна Тэтчер и по другим, еще более существенным причинам. Понимая, что без опоры в предпринимательской среде такой страной, как Британия, управлять невозможно, она в то же время хотела избежать чересчур большой зависимости от тех "представителей публичных (т.е. государственных) монополий и частных картелей", которые, по ее словам, "чужды идеям рынка как движущей силы"[139]. В свою очередь значительная часть большого бизнеса, и особенно его промышленных кругов, с недоверием и подозрительностью относилась и к ней самой, и к ее окружению. Как писал "Экономист" в июне 1978 г., "ирония состоит в том, что огромные анклавы большого бизнеса находят некоторые заявления миссис Тэтчер и Кита Джозефа... все более неуместными"[140]. Неудивительно, что встречи Тэтчер с руководством Конфедерации британской промышленности - головного объединения предпринимателей, придерживавшегося традиционной, "интервенционалистской" философии, не обнаружили той степени взаимопонимания, которая установилась у нее с Институтом директоров[141]. Так что еще в оппозиции Тэтчер достаточно четко уясняет себе, на какие круги бизнеса ей следует прежде всего опираться, а с какими вести более тонкую игру.
    Предпринимая серьезнейшие усилия по мобилизации и укреплению родственных ей сил в политических, интеллектуальных и деловых кругах, Тэтчер отдавала себе отчет в том, что для осуществления ее планов внедрения новой модели развития Британии ей потребуется нечто более действенное, нежели поддержка части истеблишмента, сколь бы влиятельной она ни была. Поэтому она с самого начала решила не ограничиваться лишь "верхушечными" комбинациями, а задействовать куда более серьезные силы. Не удар "по штабам", а своего рода обходной маневр, призванный ослабить их сопротивление, создать нечто вроде блока правого радикализма наверху и радикального активизма внизу. Причем опять-таки не блок сам по себе, а оспаривающий у реформаторов идейно-политическую гегемонию и прокладывающий путь к сильной и дееспособной власти.
    3. Электоральная мобилизация
    Наипервейшей заботой любого лидера крупной оппозиционной партии является завоевание массовой поддержки, достаточной для победы на выборах, и Тэтчер, конечно же, не была здесь исключением. Что отличало ее от всех ее предшественников, так это выбор путей и способов завоевания поддержки избирателя. Как политик, не только понимающий, но и отлично чувствующий ситуацию, Тэтчер лучше, чем кто-либо другой, осознала, что прежние, рутинные методы привлечения масс уже не срабатывают и что настал момент, когда требуются иные, более действенные средства воздействия на них.
    Выше уже было показано, с какой решимостью и целеустремленностью начала опробовать Тэтчер новый стиль общения на собственной партии и ее активистах. Однако это был лишь один из каналов такого общения, который, при всей его важности, все же не решал дела. Партийная машина консерваторов, да и партия в целом, все еще оставалась достаточно инертной и малоэффективной. Как отмечала уже спустя два года и после избрания Тэтчер газета "Файненшл таймс", "нынешнее состояние умов (в партии тори) представляет собой удивительную смесь фрустрации и эйфории". Несмотря на меры по привлечению новых членов, роста партийных рядов не происходит. Агенты в партийных организациях избирательных округов находятся в состоянии "глубокой деморализации, их число уменьшается, а здоровая, молодая кровь не приливает..." Как утверждалось в статье, "консервативный избиратель (но не консервативный активист) предпочтет единство, умеренность и стабильность, и это объясняет, почему Хит так часто оказывается в состоянии превзойти своего соперника"[142].
    Несмотря на явно антитэтчеристский настрой этой статьи, состояние неопределенности, раздвоенности партии подмечено им достаточно верно. В значительной мере это состояние было характерно и для общества в целом, которое, разочаровавшись в старой, реформистской политике, в то же время еще не было готово принять новые, неоконсервативные ценности.
    Помимо общеполитической и внутрипартийной ситуаций, требовавших неординарных решений и действий со стороны нового лидера, к тому же побуждала ее и новая роль средств массовой информации, открывшая перед ведущими государственными и партийными деятелями невиданные ранее возможности для воздействия на массы.
    Но дело, конечно же, не только и даже не столько в новой роли средств массовой информации и в мастерском их использовании. Чтобы новые методы общения с массами работали хорошо, должны быть в наличии определенные общественно-политические предпосылки, и такие предпосылки во второй половине 70-х годов были налицо.
    Одна из них - "полувозбужденное" состояние, в котором оказалась к этому времени значительная часть "молчаливого большинства" британских граждан, все с большим раздражением реагировавшая на ухудшающуюся ситуацию и на попытки правительств решить обостряющиеся социально-экономические проблемы за счет относительно благополучной части общества, т.е. в том числе и за их собственный. Пожалуй, наиболее наглядным внешним проявлением такого состояния умов явилась начавшая набирать силу волна нового правого активизма, в основном по линии организаций и объединений средних слоев. Самой многочисленной из них стала образованная в июне 1974 г. Национальная ассоциация налогоплательщиков, численность которой достигла всего за полгода 350 тыс. человек. Ассоциация была создана на формально непартийной и даже "неполитической" основе, ее главной целью стала борьба за ограничение резко возросшего при лейбористах местного налога, взимаемого с граждан, имеющих недвижимость, и идущего в основном на покрытие социальных нужд. Ассоциация развернула бурную лоббистскую деятельность и во многом способствовала политическому сплочению праворадикальной оппозиции, обретению этой последней организованного и массового характера.
    В подобном же формально неполитическом, но фактически неоконсервативном ключе развертывалась и деятельность также созданных в том же, 1974, году организаций, как "Национальная федерация самостоятельных работников", "Ассоциация среднего класса", а также "Ассоциация самостоятельных работников". Как отмечали исследователи поведения британского "среднего класса" этого периода, намеренное подчеркивание указанными организациями своей политической нейтральности фактически было способом выражения их недовольства "умеренной" линией, проводившейся тогдашним руководством партии тори[143].
    Своего рода апогеем активности консервативно настроенных слоев и групп стала деятельность созданной в 1975 г. "Национальной ассоциации за свободу" (позднее - "Ассоциация свободы"). Ассоциация начала широко практиковать различного рода акции, нацеленные на срыв стачек, стала активнейшим образом вмешиваться в трудовые конфликты на стороне предпринимателей, особенно мелких и средних. Как подчеркивалось в одном из документов ассоциации, ее члены "единодушны в том, что чрезмерная мощь тред-юнионов является самым большим из всех зол, препятствующих процветанию Британии"[144]. Ассоциация повела также шумную пропагандистскую кампанию против "марксистов" в профсоюзах и лейбористской партии, резко выступала против осуществлявшихся лейбористским правительством уступок тред-юнионам, организовывала антисоветские митинги и манифестации, высказывалась в поддержку расистских режимов в Южной Африке. Помимо индивидуальных членов и активистов (всего около 15 тыс. человек в феврале 1977 г.) в сфере притяжения ассоциации оказались и некоторые из упомянутых выше организаций мелкого и среднего бизнеса, а также ряд центров типа "Цели свободы и предпринимательства", "Промышленные исследования" и др. Не имея формальных связей с консервативной партией, ассоциация со всей решительностью поддерживала деятелей ее правого крыла, многие из которых активнейшим образом с ней сотрудничали и даже входили в ее руководящий костяк.
    Деятельность праворадикальных сил вне консервативной партии или на "пограничных" с ней территориях сочеталась с возросшей активизацией тех же сил внутри самой партии, и не в последнюю очередь в ее местных организациях.
    Тот факт, что новый активизм средних слоев стал проявляться преимущественно в виде протеста против налоговой политики государства и деятельности профсоюзов, был, конечно же, далеко не случайным. Рост социальных расходов государства потребовал дальнейшего увеличения подоходного налога и местных налогов, и только в 1974 г. этот последний увеличился на 30%[145]. Еще в большей мере, чем рост налогов, на положении указанных слоев стал отражаться рост потребительских цен. Если в 1961 г. среднегодовые темпы этого роста составляли 4,1%, то в 1971-1975 гг. - уже 13, а в 1976 г. - 16,5%. В значительной мере в результате инфляции в 1974-1975 гг. наблюдалось абсолютное сокращение потребительских расходов в стране[146], причем сплошь и рядом наиболее сильно оно затрагивало именно средние слои[147]. Инфляция превратилась в одну из наиболее острых социальных проблем, и естественно, что вопрос о ее "виновниках", о путях борьбы с ней становился в центр политических дебатов, во многом определял политические предпочтения различных слоев и групп населения. Упорство и настойчивость, с которыми британские тред-юнионы боролись за повышение заработной платы, непрерывно возраставшая и достигшая рекордного для послевоенного времени уровня стачечная активность приводили к тому, что в глазах все большего числа англичан такими виновниками становились именно профсоюзы. Как показывают опросы общественного мнения, антипрофсоюзные настроения в этот период получили самое широкое распространение, причем отнюдь не только в среднем классе[148].
    Одной из главных причин, обусловивших столь необычное для такой "тред-юнионистской" страны, как Британия, антипрофсоюзное поветрие, стало то, что категория "средних" граждан к этому времени довольно резко расширилась, в основном за счет приобщения к ней весьма многочисленных представителей рабочего класса. Как писал журнал "Марксизм тудей", новые, связанные с высокой технологией и вышедшие на более высокий уровень потребления группы рабочего класса уже не приемлют старого стиля руководства, основанного на корпоративной солидарности, иерархичности и этатизме[149]. Если при этом учесть, что быстрый рост цен и соответственно номинальной заработной платы обусловили приобщение относительно высокооплачиваемых рабочих к числу несущих основное налоговое бремя граждан, то мотивы антиколлективистских и антиэтатистских настроений среди них станут еще более понятными.
    В дальнейшем изложении мы еще не раз будем возвращаться к изменениям в умонастроениях тех наемных работников, которые обычно причислялись к рабочему классу, но во все большей мере тяготели к средним слоям. Здесь же важно лишь подчеркнуть резко возросщую зону неустойчивого политического поведения традиционно "пролетарского" социума и открывшиеся в связи с этим возможности воздействия на него справа.
    Довольно существенные изменения произошли и на другой, противоположной стороне социального спектра Великобритании. Если на протяжении большей части послевоенного периода, вплоть до 70-х годов, антиэтатистские, либералистские настроения, т.е. недовольство растущим вмешательством государства в социально-экономическую сферу, были характерны в основном для мелкого и среднего предпринимательства, то начиная с этого времени они получают все более широкое распространение и в кругах "большого бизнеса", опасавшихся, что если не положить предел этой экспансии государства, может наступить момент, когда оно окажется в состоянии диктовать ему свою волю.
    Разумеется, ни масштабы распространения "либертаристских", антиэтатистских и антиколлективистских настроений, ни степень их интенсивности и глубины не были одинаковыми для всех упомянутых здесь слоев и групп британского общества. Даже в средних слоях новый активизм захватил в основном их мелкобуржуазную часть, тогда как многочисленные слои гуманитарной интеллигенции, государственных служащих, научно-технических работников остались приверженцами старой, традиционной системы ценностей. Еще в большей мере это относилось к рабочему классу и "рабочей аристократии", далеко не поголовно утратившей приверженность к солидарности, коллективистским ценностям и принципам. Как уже отмечалось, сохранила прежние, этатистские настроения и значительная часть крупного капитала, особенно связанная с промышленностью.
    При всем том размывание социальных и социально-психологических основ влияния традиционного лейбористского и консервативного реформизма к середине 70-х годов зашло достаточно далеко. Создались реальные предпосылки массовой политической переориентации, способной коренным образом изменить укоренившуюся модель политического поведения, при которой одна реформистская партия сменяла у кормила правления другую и в результате которой обеспечивалось сохранение в неизменном виде возникшей после войны модели общественных отношений.
    Превратить эти предпосылки в политическую реальность и призваны были новые, популистские методы мобилизации массовой поддержки, взятые на вооружение Тэтчер, а вслед за ней и многими ее единомышленниками. Преимущество Тэтчер как партийного и политического деятеля перед многими ее коллегами и оппонентами состояло в том, что она лучше их всех осознала важность изменений, происшедших в обществе, ощутила потребность значительной его части в новом стиле политического лидерства и, не жалея сил и энергии, стала насаждать этот стиль.
    Хотя сфера потенциального воздействия этой тактики была достаточно широкой, Тэтчер отнюдь не пыталась апеллировать одновременно ко всей этой достаточно разнообразной аудитории. Опять-таки чисто интуитивно она избрала в качестве своего рода референтной группы гораздо более узкий спектр социальных сил, умонастроения и психология которых ей были наиболее близки и язык которых она усвоила еще с детства. Что же до остальных, то в силу отмеченных выше особенностей их положения им также могла в той или иной степени импонировать мелкобуржуазная риторика Тэтчер, хотя захватить их целиком она вряд ли могла. Однако и временное, непрочное притяжение в сложившихся условиях обеспечивало высокие шансы на успех. Судя по целому ряду высказываний Тэтчер, с приходом к власти она надеялась осуществить такую глубокую трансформацию от "полусоциализма" к "народному капитализму", которая в скором времени превратила бы едва ли Не все население страны в ее единоверцев. Несмотря на элемент утопии или, точнее, антиутопии, во всем этом был и свой трезвый расчет, нацеленный на то, чтобы превратить потенциальных временных союзников в постоянных и тем самым не просто взойти на политический олимп, но и надолго там закрепиться.
    Выбор сравнительно узкой "референтной группы" позволил Тэтчер довольно быстро освоить одну из наиболее характерных черт ее популизма, а именно сугубо доверительный, почти интимный стиль общения с аудиторией. Прежде всего она стремилась максимально упростить сюжеты бесед и выступлений, ввести в них элемент "бытовой" проблематики. Нужно сказать, что здесь она выступила в полном смысле этого слова как пионер, первопроходец "бытовизированного" стиля общения.
    Излюбленным ее приемом было обращение к временам своего детства, из которых она любила черпать примеры "добродетельного" поведения и высокой, викторианской морали. Однако это не было просто обращением к истокам и тем более ностальгией по усвоенным в детстве и юности жизненным правилам и установкам, а нечто гораздо более сложное, своего рода политизация и идеологизация жизненного среза, казалось бы никакого отношения к политике и идеологии не имеющего. За простыми, "примитивными" рассуждениями и примерами прослеживалась умело замаскированная избирательность, четкая привязка к принципам и концепциям, которые должны были лечь в основу будущей политики. "Воспоминания" детства и юности помогали найти верный тон, интонацию, форму общения. Так что примитив здесь был всего лишь кажущимся, в действительности же это была самая что ни на есть высокая политика и даже, без преувеличения, высокое искусство. Тэтчер так органично и непосредственно входила в роль умудренного опытом наставника, что никому из ее политических противников так и не удалось использовать, казалось бы, столь очевидную "примитивизацию" и "вульгаризацию" против нее.
    Главная сфера, где Тэтчер наиболее преуспела в "бытовизированном" стиле общения, была сфера экономики. Своего рода коньком, который она прочно оседлала, было разъяснение принципов и постулатов экономического либерализма и монетаризма на примерах "семейной экономики" и отношений между продавцом и покупателем. Сравнивая государственный бюджет, национальные финансы с семейным бюджетом и заявляя, что тратить нужно не более, чем зарабатываешь, а лучше и откладывать что-то на будущее, она пыталась популяризировать, сделать азы монетаристской доктрины понятными для миллионов британцев. Вот лишь одно из таких ее рассуждений: "Я хотела бы, чтобы (консерваторы) стали партией бережливых людей. Моя бабушка, муж которой был охранником на железной дороге, оставила после своей смерти в 1935 г. 600 фунтов сбережений. То поколение умело это делать. И смотрите, мои дорогие, правительство за правительством обкрадывали их с помощью того, что они называли рефляцией. В результате на 100 фунтов, сбереженных в 1935 г., сейчас можно купить ровно столько, сколько тогда на 8 фунтов и 70 пенсов"[150].
    Не ограничиваясь такого рода "историческими" экскурсами, она и в своих публичных выступлениях, и во время различного рода встреч приводила примеры собственной бережливости, того, как она сама делает покупки, готовит для семьи еду, стремится создать теплоту семейных уз и т.д. и т.п.
    В условиях, когда значительная часть британцев проявляла все большее беспокойство по поводу эпидемии вседозволенности, которая с конца 60-х годов с пугающей быстротой распространялась среди подростков, молодежи и уже повзрослевших мужчин и женщин, такого рода пропаганда "викторианской" нравственности прочно привязывала многих не только к системе ценностей, которую она пропагандировала, но и к ней лично.
    Конечно же, доверительный стиль общения Тэтчер с массами далеко не у всех, и даже не у большинства встречал благожелательный отклик. Больше того, многих он отталкивал, вызывал неприязнь, а то и прямую враждебность. Согласно данным опросов, спустя два года после ее избрания лидером 34% сторонников консерваторов были по тем или иным причинам недовольны ею. Что касается страны в целом, то лишь немногим более 1/3 избирателей (35%) позитивно оценивали ее деятельность[151].
    Однако такого рода сдержанность не только не останавливала ее, но, напротив, побуждала ко все более настойчивым и целеустремленным действиям, заставляла оттачивать и совершенствовать свой пропагандистский инструментарий.
    Ни в коей мере не заблуждаясь по поводу возможных пределов своей популярности, Тэтчер вполне сознательно шла на прямую кофронтацию с теми, кто органически не мог стать ее сторонниками. Это тоже была достаточно необычная новация, ибо, пожалуй, ни один из политических деятелей столь высокого ранга не осмеливался до нее выступать с призывами нарушать, а не укреплять гражданское согласие. Как уже отчасти упоминалось выше, лейтмотивом многих ее выступлений, интервью, реплик становится решительное неприятие так называемой политики согласия, или консенсуса, практиковавшейся как консерваторами, так и другими крупными партиями, будь то либералы или лейбористы. Однако из наиболее часто повторяющихся ее высказываний этого периода звучало примерно так: "Я не политик согласия или прагматичный политик. Я политик убеждений. Моя задача - убеждать людей в том, во что я верю..."[152] К вопросу о том, прагматик Тэтчер или нет, нам еще придется вернуться. Да и ее неприятие политики консенсуса, как мы увидим в дальнейшем, не являлось столь уже однозначным. Тем не менее, если говорить о стиле ее публичных выступлений и пропаганды, то он, безусловно, с самого начала носил демонстративно конфрон-тационный характер. С тем же конфронтационным подходом связано и резкое, категорическое неприятие Тэтчер и ее сторонниками центризма, к которому тяготели ее предшественники и который лежал в основе политики согласия, практиковавшейся ими.
    В этой связи уместно привести разговор, который состоялся у Тэтчер с одним из наиболее влиятельных приверженцев традиционного, консенсус-ного подхода Джеймсом Прайором. После довольно продолжительного спора относительно того, в какой мере обстановка второй половины 70-х годов требует принятия радикальных мер, Прайор заявил ей, что, к сожалению, он должен прервать беседу, так как приглашен на презентацию книги Г. Макмиллана "Средний путь". Как пишет автор, этим он хотел уязвить Тэтчер, однако в ответ услышал: "Стоять на середине дороги очень опасно, вас могут сбить как с одной, так и с другой стороны". - "Не очень оригинально, - замечает, приведя этот разговор, Прайор, - но это была точная констатация ее позиции".
    Основной мишенью для критики Тэтчер, естественно, стала лейбористская партия, и уже в ее первом крупном политическом выступлении на конференции партии она не преминула обрушиться на нее с серией обвинений, возложив на нее и ее руководство всю ответственность за переживавшиеся страной трудности. Пожалуй, одно из самых резких высказываний в адрес лейбористов прозвучало на следующей ежегодной партийной конференции. Заклеймив лейбористскую партию как источник "социалистической угрозы", Тэтчер в усвоенной ею патетической манере обвинила партию в том, что она приняла "марксистскую программу", которую трудно отличить от коммунистической. В результате, по словам Тэтчер, "теперь у британцев только один выбор: или последовать за лейбористами к восточноевропейской модели, иди же откликнуться на призыв консервативной партии, которая отныне апеллирует к глубоко укоренившимся инстинктам людей"[153].
    Действительно, принятая в 1976 г. лейбористской партией программа была достаточно радикальным документом, составленным в основном представителями левого, "беннистского" крыла партии. Однако несмотря на фразы о "социалистических приоритетах", "кризисе капитализма", решимости партии "трансформировать экономические институты и изменить характер экономической власти в интересах народа"[154], что касается реальной политики лейбористского правительства, то именно в 1976 г. она стала решительно сдвигаться в направлении "практического монетаризма" и порывать с "беннизмом". Примечательно, что еще до принятия программы А. Бенн был перемещен с ключевого поста министра промышленности на значительно более второстепенный пост министра энергетики. Ни о каком "социализме", тем более в марксистском его понимании, лейбористское правительство не помышляло, его заботили иные, куда более прозаические проблемы, и прежде всего поиски путей преодоления экономического кризиса и социального мира.
    Чтобы придать своим утверждениям большую убедительность, Тэтчер изображала таких известных и уважаемых в стране лейбористских деятелей, как Вильсон, Каллаген, Хили и им подобных, которых даже при большом желании было трудно заподозрить в симпатиях к марксизму и "восточному социализму", в качестве "пленников" левого крыла, якобы неспособных сопротивляться его натиску.
    Как видим, стремясь любыми путями укрепить и расширить набиравшее силу правоконсервативное течение, Тэтчер не гнушалась идти на откровенную вульгаризацию образа своего главного политического соперника, превращать сложную политическую мозаику в черно-белый пропагандистский плакат.
    Одной из излюбленных тем ее выступлений стала тема свободного предпринимательства, противопоставлявшегося ею обюрокраченной и опутанной государственной регламентацией экономике. Не удовлетворяясь словесной пропагандой, Тэтчер с готовностью принимает приглашения на встречи и мероприятия, носившие иногда откровенно рекламный характер. Так, спустя всего полгода после ее избрания на пост лидера, она участвует в проведении "Дня свободного предпринимательства", призванного символизировать подъем новой, предпринимательской субкультуры. Мероприятие это было противопоставлено традиционным первомайским торжествам профсоюзов, и к нему был даже сочинен гимн "Флаг свободы", написанный в пику гимну рабочего движения "Красный флаг". Гимн был положен на музыку Моцарта из "Свадьбы Фигаро" и, как писали газеты, с энтузиазмом распевался присутствовавшими в зале бизнесменами, политиками и партийными активистами.
    Естественно, что главной фигурой и главным оратором на торжествах стала Тэтчер. Наибольший энтузиазм и возгласы одобрения вызвали следующие ее слова: "День свободного предпринимательства, 1 июля, знаменует начало битвы за возвращение свободы. Это битва, которую я горда возглавить и которую мы не должны проиграть"[155].
    В своем стремлении укрепить, расширить новое социальное движение Тэтчер уделяла особое внимание его наиболее активной части, каковой является мелкий бизнес. Тема "освобождения" мелкого предпринимателя, торговца, от притеснения со стороны бюрократии и государства, от непосильного налогового бремени регулярно присутствует в ее речах, интервью, беседах. Известное изречение Шумпетера "Малое - прекрасно" становится на долгое время ее излюбленным выражением. Превознося независимость, чувство собственного достоинства, инициативность, свойственные представителям малого бизнеса, те неформальные, уважительные отношения, которые завязываются между торговцем, ремесленником, хозяином ремонтной мастерской, с одной стороны, и заказчиком и покупателем - с другой, она не имела себе равных в умении и даже артистичности, с которыми это делалось. Как и в случаях, описанных выше, она не упускала возможности, чтобы привязать эти рассуждения к воспоминаниям своего детства, воспроизвести атмосферу ее родного городка, лавки, вокруг которой вращалась вся жизнь семьи. Недаром некоторые наблюдатели утверждали, что ее цель - это насаждение в стране как можно большего числа "процветающих Грэхемов". Конечно же, Тэтчер вовсе не была столь наивна, чтобы всерьез стремиться к такого рода мелкобуржуазной утопии. Скорее подобные умозаключения свидетельствуют о том, сколь увлеченно и убедительно пропагандировала будущий премьер-министр свойственные мелкому бизнесу образ жизни и ценности, как легко и свободно она входила в роль.
    Апеллируя к мелкому бизнесу, Тэтчер одновременно стремилась пробудить "вирус предпринимательства" и в тех, кто потенциально мог бы приобщиться к такого рода деятельности. Это ее стремление не в последнюю очередь проистекало из убеждения, что численность лиц наемного труда в стране явно превышает ту, которая необходима для функционирования существующих производственных и управленческих структур. "Вместо того чтобы держать людей на работе, не приносящей прибыли, - заявляла она, - было бы гораздо лучше дать им выходное пособие, которое позволило бы завести свой собственный малый бизнес, который в дальнейшем мог бы стать и большим"[156]. Хотя это и ему подобные высказывания очень часто интерпретировались в тот период как образец предвыборной демагогии, в действительности за ними стояло нечто большее. И рациональная оценка ситуации, и инстинкт политика приводили Тэтчер к осознанию того факта, что в условиях переживаемого экономикой структурного кризиса и растущей массовой безработицы мелкий бизнес мог сыграть немалую роль в качестве сферы приложения значительной части рабочей силы. Если при этом учесть, что увлечение Тэтчер пропагандой достоинств малого бизнеса совпало с объективной тенденцией к возрастанию его роли и места и в экономике, и в общественном развитии в целом, то станет очевидным не сводящийся к пропаганде смысл ее "млекобуржуазной риторики".
    Среди "болевых точек", на которых Тэтчер акцентировала свое внимание, одно из первых мест занимала проблема законности и порядка, обеспечения условий для нормальной, "привычной" жизнедеятельности. Широкую общественность все больше беспокоило нарушение социальной стабильности, связанное главным образом с усилением стачечной активности в государственном секторе и сфере социальных услуг. Не меньшее беспокойство вызвал быстрый рост преступности, и особенно преступлений против личности, неспособность полиции, других правоохранительных органов должным образом защитить честь и достоинство граждан. На эти настроения наслаивалось недовольство падением нравственности, моральной распущенностью и вседозволенностью, о которых уже шла речь выше.
    Объявив себя решительной противницей любых отступлений от общепризнанных норм поведения и морали, Тэтчер сделала лозунг "закона и порядка" одним из основных лозунгов своей кампании по завоеванию идейно-политического лидерства в стране. Хотя в самом этом лозунге не было ничего нового, частота, с которой он начал повторяться и упор, который стал на него делаться, должны были убедить широкую публику в том, что Тэтчер и ее единомышленники намерены предпринять самые радикальные меры для выправления положения. Отвергая заявления, будто во всем виновата среда, окружение, в котором ныне живет и действует индивид, Тэтчер утверждала, что если б дело было только в среде и в условиях жизни, то сейчас было бы меньше преступлений, чем в 30-х годах. В действительности же их много больше, и ответственность за это, утверждала она, несут люди, находящиеся у власти[157].
    Знаменательно, что уже в первой своей большой речи после избрания лидером партии она сочла необходимым не просто упомянуть об этой проблеме, но и торжественно пообещать: "До тех пор, пока я буду лидером консервативной партии, я намерена стоять твердо на страже закона и власти и разверну войну против нарушителей закона"[158].
    Мессианская тональность ряда выступлений Тэтчер, несомненно, импонировала многим реальным и потенциальным ее сторонникам, внушала им уверенность в серьезности ее намерений, обещала им самим более активную роль в процессе грядущих перемен. В уже цитировавшейся речи на конференции 1976 г. она возвестила: "Я призываю нынешнюю консервативную партию к крестовому походу. И не только консервативную партию. Я обращаюсь ко всем мужчинам и женщинам доброй воли, которые не хотят марксистского будущего для себя, своих детей и детей своих детей. Это не просто борьба за сохранение национальной дееспособности. Это борьба за сами основы социального порядка. Это не борьба за то, чтобы временно приостановить наступление социализма, но за то, чтобы остановить его наступление раз и навсегда. Чтобы сделать это, мы должны не только повлиять на умы, но и на сердца и чувства, на глубинный инстинкт нашего народа... Мы очень часто одерживаем верх в споре, но проигрываем на выборах. Мы завоевываем умы, но теперь мы должны еще завоевывать и сердца"[159].
    Думается, что этими словами Тэтчер наилучшим образом выразила "сверхзадачу" своей кампании по завоеванию избирателей, во многом предопределившую и стиль, и форму, и само ее содержание.
    Реагируя на рост антистачечных и антипрофсоюзных настроений населения[160], Тэтчер поставила проблему наведения порядка в индустриальных отношениях в самый центр своей кампании за восстановление законности и порядка.
    Однако ее отношение к тред-юнионам, являющимся главными организаторами и "возбудителями" забастовок, оказалось намного гибче и изощреннее, чем отношение к лейбористской партии, в которой она видела только источник угрозы "восточноевропеизации". Ни в одном выступлении Тэтчер как этого, так и последующего периода мы не найдем осуждения профсоюзов как таковых. Напротив, буквально во всех ее речах и интервью, где так или иначе затрагивалась профсоюзная тематика, она подчеркивала в целом позитивную роль профсоюзов в британском обществе, их необходимость в качестве одного из институтов британской демократии. Как заявила она в одном из своих выступлений: "Наша (т.е. консервативная. - Авт.) философия гораздо более сродни основополагающей философии тред-юнионизма, чем та, которую исповедует контролируемый из центра социализм"[161]. По ходу дела отметим и тот факт, что при ее активном содействии партийный аппарат консерваторов затратил немало усилий для вовлечения части тред-юнионов в орбиту влияния тори. Эта деятельность не принесла сколько-нибудь ощутимых успехов в чисто организационном плане, и созданное в 1975 г. объединение "Консервативные тред-юнионисты" (КТЮ) не превратилось в весомое образование, хотя бы в какой-то степени сравнимое с конгломератом коллективных членов лейбористской партии[162]. Тем не менее свою роль во внесении разлада в находившиеся под преимущественным влиянием лейбористов профсоюзные движения они сыграли. А это как раз и было главной целью "антипрофсоюзной" стратегии Тэтчер, нацеленной отнюдь не на уничтожение, а на трансформацию, "перестройку" профсоюзного движения и на привлечение симпатий значительной его части к идеям и ценностям консерваторов.
    Все это предопределило двойственность популистской апелляции Тэтчер и к наемным работникам в целом, и к самим профсоюзам. С одной стороны, она, как только что отмечалось, выступала в качестве едва ли не протагониста "истинного" тред-юнионизма и тем самым стремилась привлечь на свою сторону тех, кто был заинтересован в сохранении и даже расширении профсоюзного движения в стране. Однако по сути дела тут же и одновременно с этим она предпринимала гораздо большие усилия, направленные на то, чтобы посеять семена недоверия к профсоюзам, противопоставить их "корпоративные" интересы интересам нации в целом. Повторявшаяся в самых разных вариантах и по самым разным поводам критика корпоративизма была призвана не только дискредитировать профсоюзное руководство как эгоистичное и не считающееся с национальными интересами, но и представить могущественные "корпорации" в качестве антиподов парламентской демократии, узурпирующих государственную власть.
    Особым, можно даже сказать благодатным полем для конфронтационных атак Тэтчер с первых же месяцев пребывания ее на посту лидера стали отношения между Востоком и Западом, а точнее Советским Союзом и странами НАТО. Уже в первых своих выступлениях на внешнеполитические темы, произнесенных как у себя дома, так и во время визитов в США и страны Западной Европы, она взяла тон, резко отличавшийся от иногда жесткого, но всегда достаточно корректного, уравновешенного тона публичных выступлений других западных лидеров. Наряду с естественным для нее стремлением как можно громче и определеннее заявить о себе, за шокирующей манерой Тэтчер стояло ее искреннее убеждение, что за разговорами и переговорами о разрядке и разоружении идет крайне опасный для Запада процесс нарушения баланса сил и создается ситуация, когда Запад, и прежде всего Западная Европа, окажется не в состоянии противостоять потенциальному агрессору.
    Впервые Тэтчер бросила вызов самоуспокоенности Запада на одном из заседаний в парламенте после совещания в Хельсинки летом 1975 г., когда она, вопреки ожиданиям и собственного партаппарата, и премьер-министра Вильсона, поставила под сомнение его оптимистическую оценку соглашениям в Хельсинки. Назвав детант и разрядку "хорошими словами", она заявила, что в течение этого "десятилетия детанта" вооруженные силы СССР продолжают расти и нет признаков их уменьшения. В то же время Брежнев утверждает, что детант не означает снижения идеологической борьбы и ему вторят такие деятели, как Суслов и Пономарев. "Они, в принципе, выступают против всего, что дорого нам", - подытожила она. Выступая в сентябре 1975 г. в Нью-Йорке, она заявила, что в отношениях с Востоком Запад "теряет уверенность в себе в правоте нашего дела. Мы проигрываем оттепель... и Запад стоит перед опасностью потерять свой путь в истории"[163]. Выступление это, прозвучавшее явным диссонансом в ряду успокоительных речей других западных лидеров, встретило благожелательный отклик не только среди американских "ястребов", но и более широкой аудитории. Несмотря на попытки британского посольства ограничить круг ее общения в США[164], она и в этот и в другие свои визиты стремилась использовать любую возможность для демонстрации своего неприятия курса на расширение "взаимного доверия" Востока и Запада и тех губительных последствий, к которым, как она считала, этот курс может привести.
    Свою "коронную" антисоветскую речь, заставившую заговорить о ней всерьез и ее друзей и врагов, она произнесла в своей собственной стране, в одном из знаменитых лондонских залов - Кенсингтон Таун Холл. Как заявила она в этой речи, опубликованной ею вскоре под названием "Пробудись Британия!", "стратегическая угроза для Британии и ее союзников со стороны экспансионистской державы сейчас куда более серьезна, чем в какой-либо момент после последней войны. Военные постоянно предупреждают нас, что стратегический баланс изменяется в ущерб интересам НАТО и Запада... Посмотрите, что делает Россия. Она управляется диктатурой терпеливых и расчетливых людей, которые быстро превращают свою страну в самую мощную морскую и военную державу мира... Русские поставили своей целью установить господство над миром... Люди в Политбюро не беспокоятся насчет спадов и подъемов общественного мнения. Они ставят пушки впереди масла, тогда как мы ставим пушки позади всего остального... И если мы не сможем понять, почему русские быстро превращаются в величайшую морскую и военную державу, которую когда-либо видел мир... мы обречены, по их собственным словам, оказаться на свалке истории"[165].
    Чтобы этого не случилось, Тэтчер призвала и Запад в целом, и свою собственную страну не жалеть усилий и средств для "защиты свободы", заверив при этом, что консервативная партия, в отличие от лейбористской, политика которой делает страну все более уязвимой, преисполнена решимости внести свой вклад в решение этой задачи. «Через всю нашу историю мы пронесли факел свободы. Теперь же, когда я бываю за границей, люди спрашивают меня снова и снова: "Что случилось с Британией?" Они хотят знать, почему мы зарываем голову в песок»[166].
    Речь Тэтчер произвела сильнейшее впечатление и в Британии и за ее пределами. Местная печать опубликовала ее полный текст, подробное изложение и пространные комментарии появились в Соединенных Штатах, странах Западной Европы, советские же средства массовой информации, не удовлетворившись резкой критикой речи, навесили на ее автора ярлык "железной леди". Примечательно, что едва это "прозвище" появилось в печати, как Тэтчер сама упомянула его в одной из очередных своих речей и тем самым способствовала его распространению. Судя по всему, она быстрее других осознала, что "кличка" эта может в скором времени обрести совсем иной, позитивный смысл, и, как стало вскоре ясно, не ошиблась в этом.
    К слову сказать, советские комментаторы не были так уж оригинальны. Еще в феврале 1975 г., т.е. почти за год до цитировавшейся речи, газета "Дейли миррор" назвала Тэтчер "железной девой" (The Iron Maiden)[167], однако тогда этот "титул" не был никем подхвачен.
    Как видим, не многие годы потребовались Тэтчер для того, чтобы ее имя и ее личность начали символизировать политический стиль, отличный от того, который утвердился и в национальной, и в мировой политике. Правда, пока это был только стиль, проявившийся главным образом в словах, а не в делах, и многие умудренные опытом политики, журналисты и комментаторы считали, что словами в основном дело и ограничится.
    О том, насколько серьезной была недооценка "ученичества" Тэтчер в годы оппозиции, особенно со стороны сторонников традиционного, консенсусного подхода, свидетельствует хотя бы то, что в своей статье, озаглавленной "Выработка политического курса в оппозиции", директор Исследовательского отдела партии К. Паттен (ставший в 1979 г. членом парламента, а впоследствии и членом кабинета) даже не упоминет ни Центра политических исследований, ни Института экономических проблем, ни кого-либо из известных интеллектуалов неолиберальной ориентации из тогдашнего окружения Тэтчер[168].
    Несколько упрощая ситуацию, можно сказать, что сложившееся в годы оппозиции тэтчеристское кредо представлялось многим, если не большинству наблюдателей, комментаторов и политиков, в виде некоего легковесного айсберга, не имевшего сколько-нибудь основательной подводной части. Если сказать еще проще и грубее, то оно рассматривалось как достаточно привлекательный для многих избирателей мыльный пузырь, пригодный в лучшем случае для набирания очков в предвыборной борьбе. И то обстоятельство, что Тэтчер, в отличие от Хита, всячески избегала конкретизации прокламировавшихся общих положений, опять-таки воспринималось как отрыв теории от практики, идеологии и пропаганды от реальной политики и соответственно как основание для того, чтобы не принимать ее популистскую риторику всерьез.
    Между тем за каждым популистским "выбросом", будь то в области внутренней или внешней политики, стояла четкая и недвусмысленная политическая позиция и политическое убеждение, идущее не просто от инстинкта политика правоконсервативного толка, но и от слияния, синтеза этого инстинкта с теоретическим знанием и основывающегося на нем. Именно в годы оппозиции Тэтчер обрела это новое качество, и ее ученичество в эти годы отнюдь не было лишь школярством усердного "зубрилы".
    При всем значении собственной популистской активности Тэтчер задача "завоевания умов и сердец" соотечественников имела хоть какие-то шансы на успех лишь при условии одновременного подключения к ее решению достаточно многочисленной и целеустремленной группы партийных функционеров, пропагандистов и активистов. И такое подключение происходило, причем довольно быстро. Пример Тэтчер не только вдохновлял, стимулировал, но и служил своего рода эталоном, 1 образцом для подражания. Не все из ее популистского арсенала было взято на вооружение, и автор не знает ни одного случая, чтобы кто-то из последователей Тэтчер воспользовался ее манерой и "бытовизации" и "персонализации" пропагандируемых идей. Зато ему не раз приходилось наблюдать на предвыборных собраниях и в дебатах по телевидению, с какой убежденностью, уверенностью они развивали перед аудиторией типично тэтчеристскую систему аргументов, причем, как правило, в той же, броской, тэтчеристской, манере их презентации. Несмотря на свою I простоту, а может и благодаря ей, эти аргументы чаще всего сраба-тывали. И даже в тех случаях, когда большинство аудитории оказывалось в конечном итоге на стороне их оппонентов, последнее слово чаще всего оставалось за ними и покидали зал они с видом победителей. Ощущая себя на гребне подымавшейся неоконсервативной волны, они и вели себя соответствующим образом.
    Если теперь попытаться охватить весь спектр интеллектуальной и пропагандистской активности возглавленного Тэтчер праворадикального течения, то нетрудно увидеть, что между лидером партии и ее многочисленными последователями и имитаторами, с одной стороны, и интеллектуальным ядром этого течения - с другой, установилось довольно четкое разделение труда. Последние взяли на себя задачу отработки основных направлений правоконсервативного курса и его популяризации среди "образованной" части общества. На долю же Тэтчер и ее последователей в парламенте, прессе, в местных партийных организациях выпала куда более сложная задача приобщения к ценностям нового консерватизма массы "обычных" граждан. Соответственно различались и методы, которые они брали на вооружение. Каждая из этих сил имела свое собственное поле и свои собственные успехи и завоевания. Однако совокупный эффект их деятельности был куда более весомым, нежели их простая сумма.
    4. Битва за Даунинг-стрит, 10
    Завоевание правительственной власти является, как известно, сверхзадачей любой политической партии, и неудивительно, что, не сумев привести партию к победе на двух подряд выборах, Эдвард Хит поплатился за это постом лидера. Приход Маргарет Тэтчер к руководству I партии пришелся на время, когда вопрос стал уже не просто о победе или поражении, но и о том, быть ли партии "естественной правительственной партией", каковой она считалась вплоть до середины 70-х годов, или же она должна уступить эту роль лейбористам. Опираясь на факт правления страной в течение 10 из последних 15 лет, эти последние стали все более решительно заявлять, что именно они, а не консерваторы являются "партией власти". Резко обострившаяся у консерваторов чувствительность к вопросу о власти не могла не сказаться и на отношении к новому лидеру, и в канун очередных всеобщих парламентских выборов никто из серьезных наблюдателей не сомневался в том, что, если партия и на этот раз потерпит поражение, Тэтчер не будет позволено остаться на своем посту. Не заблуждалась на этот счет наверняка и сама Тэтчер.
    Острота борьбы за власть в стране определялась в какой-то мере и тем, что на предстоящих выборах не только Тэтчер, но и лидеры двух других партий впервые вступали в противоборство в этом своем качестве. Почти ровно через год после вступления Тэтчер на пост лидера консерваторов, в середине марта 1976 г. неожиданно для всех, и в том числе для членов своего собственного кабинета, подал в отставку с поста премьера и соответственно лидера лейбористской партии Гарольд Вильсон. Правда, как выяснилось вскоре, еще в сентябре 1975 г. он проинформировал королеву, что по достижении 60-летнего возраста, т.е. примерно через 6 месяцев он намерен уйти со своего поста. В заявлении об отставке Вильсон мотивировал свой уход тем, что, находясь в общей сложности уже восемь лет на посту премьера, т.е. больше, чем кто-либо из его предшественников в послевоенные годы, он не хочет закрывать дорогу другим претендентам. Главный же его аргумент заключался в том, что, возглавляя столь длительное время правительство, он чувствует, что утрачивает способность выходить за пределы уже апробированных ранее, но необязательно оптимальных подходов и решений[169].
    Неожиданность отставки премьера породила массу сомнений в истинности названных им мотивов, не развеянных до конца и до сих пор. Как представляется автору, одной из причин такого рода неверия было и остается то, что многими из тех, кто высказывал или продолжает высказывать свои сомнения на этот счет, не были приняты во внимание сами обстоятельства отставки, о которых Вильсон напрямую ничего не сказал, но которые явно ощущаются в подтексте его заявления. А обстоятельства эти были таковы, что в середине 70-х годов Великобритания переживала не просто кризисную ситуацию, но кризис политического лидерства, методов, форм, да и самого содержания проводимой облеченными высшей государственной властью людьми политики.
    Будучи крупным, умудренным опытом государственным деятелем, Вильсон, очевидно, своим инстинктом политика ощутил невозможность "управлять по-старому", посчитал, что и в интересах страны, и в его собственных интересах "разморозить" ситуацию, открыть дорогу новым людям и тем самым ускорить процесс перемен. Вполне вероятно, что происшедшая в феврале 1975 г. смена руководства консервативной партии в какой-то мере подтолкнула его на этот шаг.
    Основная борьба за пост лидера лейбористов развернулась между представителем умеренно правого ее крыла - Джеймсом Каллагеном и умеренно левого - Майклом Футом. В результате трех туров победу одержал Каллаген, набравший в последнем туре 176 голосов (против 137 у Фута). Что касается выступавшего от леворадикального крыла Тони Бенна, за него в первом туре было подано всего 37 голосов, и он не смог продолжать борьбу дальше. Избрав Каллагена, лейбористские парламентарии высказались за продолжение прежнего "консенсусного" курса. Тем не менее определенные изменения в политике правительства произошли, и, хотя Каллаген был на четыре года старше Вильсона, он, как мы увидим ниже, оказался способен на достаточно нетрадиционное для лейбористов политическое поведение.
    Обновленческое поветрие не оставило в стороне и третью партию, претендующую на реальное участие во власти, - партию либералов. Весной того же, 1976, года лидер этой партии Джереми Торп вынужден был в связи с распространившимися слухами о его неэтичном поведении в частной жизни подать в отставку, и на его место был избран более молодой и энергичный парламентарий Дэвид Стил. Хотя эта смена выглядит скорее как случайная, судя по дальнейшему развитию событий, она оказалась весьма своевременной. Набравшая на выборах 1974 г. почти 20% голосов (19,3% в феврале и 18,3% в октябре), либеральная партия нуждалась в лидере, ориентированном на более решительное и широкомасштабное политическое маневрирование, в человеке, способном преодолеть "изоляционистский" синдром, довлевший над Торпом. Именно таким лидером вскоре и проявил себя Стил.
    Однако при всей той роли, которую играют в политическом противоборстве партийные лидеры, выборы выигрывают и прогрывают партии в целом, и потому самое время ознакомиться, с каким противником предстояло сразиться партии тори в решающей для нее битве за Даунинг-стрит, 10. Тем более что исход ее отнюдь не был предрешен и сражаться предстояло вовсе не с "бумажными тиграми".
    Несмотря на тяжелейшее наследство, принятое лейбористами от предшествующего правительства, они менее всего склонны были пассивно взирать на продолжавшую обостряться социально-экономическую ситуацию. Нормализовав с помощью социального контракта отношения с профсоюзами, они повели энергичное наступление на инфляцию, предприняли ряд мер по стимулированию капиталовложений в экономику, поощрению научно-технического прогресса. Достаточно быстро и эффективно отреагировало правительство Дж. Каллагена и на свалившиеся на него почти одновременно финансовый и политический кризисы, сделавшие прямое продолжение взятого в 1974 г. социал-реформистского курса практически невозможным.
    Первый из них возник почти тут же после смены лидера партии, поставив правительство перед серьезнейшим испытанием. Непосредственной причиной кризиса послужило резкое, более чем на 5% падение курса фунта стерлингов по отношению к доллару и другим валютам Запада, более глубокая же его подоплека заключалась в подрыве доверия международного капитала к британской экономике. Из двух возможных вариантов ответа на кризис - возведение протекционистского барьера на пути разорительного импорта и утечки капиталов (предлагавшегося Бенном и его сторонниками) и ограничения государственных расходов и оздоровления на этой основе финансового положения страны (на чем настаивали министр финансов Д. Хили и его единомышленники) -правительство и премьер решительно избрали второй вариант. Это позволило заручиться финансовой поддержкой Международного валютного фонда и некоторых других финансовых учреждений Запада, опираясь на которую уже к концу следующего, 1977, года, удалось стабилизировать ситуацию и восстановить нарушенное равновесие. Общая сумма сэкономленных казной средств (в основном за счет урезания ассигнований на социальные нужды) составила примерно 2,5 млрд ф.ст.[170] - по мнению многих наблюдателей, не такая уж дорогая цена за финансовое оздоровление оказавшейся в критическом состоянии экономики. Однако дело было не только и даже, скорее всего, не столько в сумме этой экономии и не в том повышении налогов, на которое сознательно пошло правительство, но и в отказе от казавшихся до того незыблемыми принципов социал-демократической политики, а именно антикризисного дефицитного финансирования и приоритетного развития государства благосостояния. Вопреки своей приверженности к кейнсианству правительство фактически пошло на антикейнсианские, монетаристские методы "лечения" и, как мы видим, достаточно преуспело в этом. Тем не менее, осуществив на практике монетаристский маневр, ни правительство Каллагена-Хили (как его тогда многие называли), ни тем более партия и ее исполком не перешли на позиции монетаризма и по крайней мере на словах остались верны кейнсианству. И все же фактически именно лейбористское, социал-демократическое правительство впервые в послевоенной истории прибегло к мерам нетрадиционного монетарного контроля и применило те меры жесткой экономии, которые в 80-х годах получили распространение почти во всех странах Запада.
    Столь же успешно преодолело правительство Каллагена и подстерегавший его политический кризис. Суть его состояла в том, что минимальный перевес в три мандата, который имело правительство в Палате общин после выборов в октябре 1974 г., стал после проведения ряда дополнительных выборов взамен выбывавших по тем или иным причинам лейбористским парламентариям довольно быстро сходить на нет, и уже к весне 1977 г. правительство полностью его утратило. Поэтому, когда, воспользовавшись этой ситуацией, консерваторы внесли в парламент вотум недоверия правительству, Каллагену пришлось пойти опять-таки на беспрецедентный в послевоенной истории партии шаг и предложить либералам заключить "пакт" о взаимной поддержке. После непродолжительных переговоров между лидерами партий был найден компромисс, и в день, когда на обсуждение парламента был поставлен вотум недоверия, Каллаген огласил уже одобренное кабинетом заявление двух партий. Согласно этому заявлению создавался совместный консультативный комитет, полномочный обсуждать важнейшие вопросы правительственной политики и выносить свои рекомендации. Важной уступкой со стороны Каллагена и его кабинета было согласие на свободное, т.е. не обусловленное обычной партийной дисциплиной, голосование в парламенте по вопросу об избирательной системе, по которой должны были проводиться выборы 1979 г. в Европарламент. В случае, если бы парламент высказался за пропорциональную систему выборов, был бы создан прецедент, способный облегчить либералам борьбу за замену существующей мажоритарной системы, дискриминирующей "третьи" партии на такую же систему и на выборах в национальные органы власти. Подобного рода замена имела для них принципиальное значение, поскольку обеспечила бы им ту же долю парламентских мест, что и доля полученных на выборах голосов. При существующей же мажоритарной системе, когда в каждом округе побеждает кандидат, набравший относительное большинство (отсюда и само название системы: английское "majority" означает "большинство"), кандидаты "третьих" партий чаще всего оказываются на третьем или втором месте и не проходят в парламент. Так, набрав на выборах 1974 г. около 1/5 всех голосов, либералы получили лишь 2% мест, т.е. почти в 20 раз меньше, чем если бы они имели при пропорциональной системе. Нет нужды доказывать, сколь серьезные последствия имела бы не только для либералов, но и для всех других партий и для политической системы страны в целом подобная замена, и недаром вопрос об избирательной системе продолжает и поныне оставаться одним из наиболее серьезных вопросов внутриполитической жизни Великобритании.
    Примечательно, однако, что, собрав в 1974 г. почти в 3 раза больше голосов, чем в среднем на выборах 1945-1970 гг., либералы все же смогли провести более десятка своих представителей в парламент (14 в феврале и 13 в октябре 1974 г.). Этих тринадцати дополнительных голосов в поддержку правительства оказалось вполне достаточно, чтобы отразить атаку консерваторов и продлить еще на два года деятельность парламента.
    Пакт лейбористов с либералами позволил правительству Каллагена продолжить борьбу за оздоровление экономики и финансов, причем к осени 1978 г. появились и первые ощутимые результаты этой борьбы. Главным из них явилось значительное снижение инфляции - с 30% в конце 1975 г. до 10% в 1978 г. Одной из причин столь резкого, почти беспрецедентного сокращения роста цен явилось в целом достаточно успешное функционирование социального контракта правительства с профсоюзами, позволившего снизить давление на заработную плату и тем самым ограничить один из главных источников инфляционного процесса. Сказалась и политика жесткой экономии, нацеленная на сокращение государственных расходов и ограничение количества денег в обращении.
    Пакт с либералами заметно усилил общий крен правительственной политики вправо, достаточно четко наметившийся уже при Вильсоне. Были окончательно отвергнуты проекты широкомасштабной национализации и перераспределения доходов и богатств, содержавшиеся в программе партии 1973 и 1976 гг.
    Принятые лейбористским правительством энергичные меры по стабилизации как экономической, так и политической ситуации позволили ему существенно упрочить свое положение. Так, если вплоть до осени 1977 г. доля тех, кто был удовлетворен деятельностью правительства, составляла всего 22-25%, а тех, кто неудовлетворен, - 62-68%, то в июне же 1978 г. впервые с весны 1976 г. оно вышло на примерно тот же уровень поддержки, что и у консерваторов (45,5%). К осени 1978 г. некоторые опросы уже фиксировали небольшое преимущество лейбористов, правда весьма неустойчивое. К этому времени уровень инфляции составил всего 8%, и правительствое, судя по всему, рассчитывало на дальнейшее улучшение ситуации. Иначе трудно объяснить, почему Дж. Каллаген 7 сентября 1978 г. выступил с категоричным заявлением, в котором решительно опроверг многочисленные спекуляции о том, что правительство в ближайшее время распустит парламент и назначит выборы, скорее всего, на октябрь 1978 г., т.е. на год раньше истечения срока полномочий парламента. Судя по всему, он предпочел дождаться еще более благоприятной для партии ситуации.
    Надеждам этим, однако, не суждено было сбыться, и, как уже стало вскоре ясно, отложив выборы, правительство совершило грубый политический просчет. Как это случалось уже не раз в недавнем прошлом, слабым местом правительства вновь оказались отношения с профсоюзами. Пойдя на заключение социального контракта и проявив неожиданную для них сдержанность в своих требованиях, британские профсоюзы в течение трех с лишним лет соблюдали достигнутые договоренности. Тем не менее уже в 1977 г. они фактически отказались от продления контракта, а состоявшийся в сентябре 1978 г. съезд Британского конгресса тред-юнионов (БКТ) подавляющим большинством голосов одобрил резолюцию, в которой заявлял о своей "оппозиции политике правительства, направленной на вмешательство в переговоры о заработной плате, включая правительственные санкции"[171].
    Судя по всему, правительство не придало значения этой декларации и посчитало, что сможет еще какое-то время рассчитывать на лояльность профсоюзов или же обеспечить сдерживание роста заработной платы с помощью принудительной политики доходов. Еще в июне 1978 г., т.е. до съезда БКТ, Каллаген объявил о том, что правительство устанавливает 5%-ный потолок на повышение заработной платы в течение ближайшего года. Но возможности реализации этого решения оказались весьма ограниченными, и правительство могло воздействовать на переговорный процесс лишь в случаях, когда руководство предприятий или учреждений в той или иной степени от него зависело. В основном это были предприятия и учреждения государственного сектора или же те частные предприятия, которые работали по государственным контрактам. Однако они составляли явное меньшинство, и, когда с осени 1978 г. начался процесс повышения заработной платы в частном секторе, профсоюзы государственного сектора стали проявлять возрастающую агрессивность. Началась так называемая жаркая зима 1979 г., в ходе которой забастовки работников государственных служб приобрели столь массовый и Деструктивный характер, что оказали самое негативное влияние и на престиж правительства, и на общую социально-политическую обстановку в стране. В результате стачек мусорщиков улицы и площади многих городов стали превращаться в залежи отходов, становившихся источниками антисанитарии. Крысы стали появляться даже поблизости от славящейся своей изысканностью и чистотой лондонской Пикадилли-стрит. У ворот кладбищ начали скапливаться нагромождения незахороненных гробов с покойниками. Во многих случаях переставала выезжать даже по самым экстренным вызовам скорая помощь. Надолго задерживались операции в больницах. В результате стачек водителей грузовых машин в ряде мест ощущалась серьезная нехватка горючего. Нервозную обстановку усугубляли перебои с пассажирским и грузовым транспортом. "Тревожная зима" ("the winter of disonten"). как она вошла в историю страны, серьезно нарушила установившийся к осени 1978 г. баланс в предпочтениях избирателей и во многом способствовала резкому повышению ставок консерваторов. Сохранявшееся вплоть до начала забастовок лидирующее положение лейбористов быстро сменилось превосходством тори. Как рассказывал впоследствии один из помощников Дж. Каллагена, когда однажды он увидел по телевидению, как похоронная процессия, подъехав к воротам кладбища, встретила группу преградивших ей дорогу пикетчиков и вынуждена была повернуть обратно, он понял, что лейбористы уже проиграли предстоящие выборы. Примерно вдвое упала популярность премьер-министра, а недовольство и даже враждебность к профсоюзам охватила значительную часть их собственных членов.
    На настроениях населения сказалось, бесспорно, не только то, что стачками оказались охвачены наиболее задевающие его повседневную жизнь службы, но и общий рост забастовочной борьбы. Количество потерянных рабочих дней достигло небывалого в послевоенный период уровня - 29,5 млн. Даже в 1974 г., т.е. в год поражения правительства Хита на выборах, эта цифра была вдвое меньше. В последующие же четыре года она составила соответственно: 6 млн в 1975 г., 3,5 млн в 1976 г., 10,1 млн в 1977 г. и 9,4 в 1978 г.[172]
    Наряду с общим ухудшением социально-экономической ситуации столь беспрецедентный скачок стачечной активности, сопровождавшийся "незапланированным" ростом заработной платы (в среднем на 16% вместо "нормы" в 5%), и соответственно издержек производства, обернулся реальной угрозой нового витка инфляции.
    Правда, к весне 1979 г. положение в стране стало понемногу стабилизироваться, стачечная волна пошла на снижение, рейтинг правительства и его главы стал расти. У лейбористов появилась надежда, что в течение ближайшего времени оно сможет вновь поднять свои шансы на победу на выборах и в случае успешного проведения предвыборной кампании вновь одержать верх. Тем более что до истечения сроков полномочия парламента, т.е. до середины октября 1979 г. оставалось еще несколько месяцев.
    Однако здесь его подстерегали непрятности уже иного, чисто политического характера. Одним из условий, на которых был заключен пакт правительства с либералами, было всемерное содействие автономии Шотландии и Уэльса и созданию там региональных законодательных ассамблей. Такого рода ориентация обеспечивала также лояльность Национальных партий Шотландии и Уэльса, имевших после выборов 1974 г. 14 парламентариев (11 - от Шотландской национальной партии и 3 - от Плейд Кимру, как именует себя национальная партия Уэльса). Но, после того как в ходе состоявшегося 1 марта 1979 г. референдума предложение о предоставлении автономии не собрало необходимого процента голосов[173], положение правительства тут же пошатнулось. Хотя никакой "вины" правительства в неблагоприятном исходе референдума не было, национальные партии тут же почувствовали себя свободными от каких-либо обязательств по отношению к нему и, наоборот, стали все резче критиковать его действия. Что же касается либералов, то те еще ранее, почувствовав, что их пакт с правительством не только не укрепляет их положения, но, напротив, делает их менее популярными, еще задолго до референдума заявили, что с весны 1979 г. будут считать себя свободными от взятых обязательств.
    Почувствовав шаткость позиций правительства, консерваторы тут же внесли в Палату общин резолюцию с вотумом недоверия правительству, и при состоявшемся 28 марта 1979 г. голосовании большинством в один голос резолюция была принята. Это означало, что у правительства не оставалось иного выбора, как распустить парламент и назначить новые выборы за пять месяцев до истечения срока его полномочий. 13 апреля парламент был распущен и была определена дата выборов - 3 мая 1979 г. Несмотря на столь неблагоприятное стечение обстоятельств, правительство отнюдь не растерялось и проводило избирательную кампанию достаточно энергично. Тем не менее ему не удалось свести на нет преимущество консерваторов, и объяснялось это отнюдь не только эффектом "горячей зимы", но и тем, что партия тори к этому времени обрела достаточную уверенность в себе и была готова к решительной борьбе за избирателя. Причем готова еще задолго до мая 1979 г., иначе было бы трудно объяснить колебания Каллагена и его решение не проводить выборы осенью 1978 г. Шансы на победу лейбористов в тот момент были, безусловно, намного выше, однако и тогда уже консерваторы выглядели противником, к схватке с которым нужно очень и очень серьезно подготовиться.
    Существенным моментом, игравшим на руку консерваторам, оказалась и все более ощутимая тенденция к снижению роли социально-классового фактора в партийных предпочтениях избирателей. Судя по опросам, тенденция эта к концу 70-х годов резко усилилась, и выборы 1979 г. полностью подтвердили это. В ходе проводившихся в предвыборный период обследований выявилось и такое немаловажное для исхода борьбы обстоятельство. По данным на апрель 1979 г., большинство традиционно голосующих за лейбористов избирателей (от 52 до 95%) поддержали 6 из 7 основных требований предвыборной платформы консерваторов, касающихся укрепления законности и порядка, ограничения права на вторичное пикетирование и отмену выплаты пособий семьям забастовщиков, снижения подоходного налога, права выкупа муниципального жилья на льготных условиях, снижения численности государственной бюрократии. Лишь требования о приватизации государственной собственности поддержало менее половины лейбористских избирателей (40%), однако менее половины (49%) высказалось и против[174]. Если в октябре 1974 г. 56% лейбористских избирателей высказывались в поддержку дальнейшей национализации британской промышленности, то в 1979 г. - лишь 32%[175].
    Пожалуй, единственным козырем лейбористов в начавшейся ибира-тельной кампании был относительно высокий рейтинг их лидера -Джеймса Каллагена, который, несмотря на снижение его престижа в результате "жаркой зимы", продолжал достаточно уверенно опережать по уровню популярности Маргарет Тэтчер. В своей кампании лейбористы пытались всячески обыгрывать тот факт, что у них уже имеется когорта опытных и доказавших свою компетентность политиков, тогда как у консерваторов нет ни достаточно авторитетного и признанного даже всей партией лидера, ни сплоченной группы крупных государственных деятелей. Особый акцент делался на политический "экстремизм" и экономический либерализм Тэтчер и ее единомышленников, угрожавших, как утверждали лейбористы, новым взлетом цен, ростом безработицы и общей экономической дестабилизацией. Конфронтация же с профсоюзами, к которой, как утверждали лейбористы, неизбежно приведет политика консерваторов, чревата новым взрывом стачечной активности и может породить настоящий социальный хаос.
    Аргументация эта, однако, мало кого убеждала. Еще до начала официальной кампании консерваторы захватили инициативу в свои руки и прочно удерживали ее вплоть до выборов. Особая миссия при этом выпала на долю самой Тэтчер, которой пришлось не просто бороться за победу собственной партии, но и утверждать свой собственный имидж в качестве будущего главы правительства и фактического главы государства. И ту и другую задачу она успешно выполнила, не допустив, по признанию наблюдателей, ни одной непоправимой ошибки (на что так рассчитывали ее противники)[176].
    Как лидер партии, определявший стратегию и тактику предвыборной борьбы, она сосредоточила и собственные усилия, и усилия своих единомышленников прежде всего на завоевании на сторону тори так называемого колеблющегося избирателя, причем не избирателя вообще, а принадлежащего в основном к "верхней" части рабочего класса. При этом они опирались на отмеченные выше изменения в настроениях данных категорий трудящихся, их тяготение к образу жизни среднего класса, износ традиционного коллективизма и притягательность для многих из них "нового индивидуализма". И сама Тэтчер, и ее коллеги нередко напрямую апеллировали к членам профсоюзов и рабочим. Так, в самый канун выборов Тэтчер и Прайор выступили на собрании, где присутствовало 2300 членов профсоюзов. По отзывам наблюдателей, это был один из наиболее успешных митингов за всю кампанию, конечно же, присутствовали в основном консервативно настроенные члены профсоюзов.
    Одна из главных задач Тэтчер в процессе кампании состояла в том, чтобы укрепить свой собственный рейтинг среди избирателей, который, как уже отмечалось, заметно уступал рейтингу Каллагена и от которого не в малой степени зависел исход выборов. Для этого ей пришлось несколько изменить тон и стиль своих выступлений, носивших вначале чересчур жесткий, намеренно конфронтационный, идеологизированный характер, пришедшийся не по вкусу значительной части британцев. Как отмечают наблюдатели, Тэтчер довольно быстро сориентировалась в этой ситуации и отказалась от "жесткого догматизма" первых дней избирательной кампании, особенно в области социально-экономической политики. Это, однако, была именно коррекция стиля, но не содержания выступлений.
    За время избирательной кампании Тэтчер посетила целый ряд городов и местечек Великобритании и покрыла расстояние, равное в общей сложности около 3 тыс. миль, или 5 тыс. км. Примерно треть всего времени, отпущенного на кампанию, она провела в дороге. Ежедневно делалось примерно шесть остановок для проведения митингов и встреч, причем нередко к ночи она возвращалась в Лондон, чтобы участвовать в пресс-конференциях, консультироваться с непосредственными организаторами предвыборной борьбы.
    Уже к концу апреля Тэтчер удалось приостановить обозначившуюся с начала кампании тенденцию к снижению ее популярности. Более того, судя по результатам опросов, ее рейтинг с конца апреля круто пошел вверх, тогда как рейтинг Каллагена и Стила начал заметно снижаться. Правда, сравняться с Каллагеном ей так и не удалось, однако существовавший между ними разрыв сократился в течение первых дней мая примерно наполовину. Не удалось Тэтчер и добиться того, чтобы ее популярность стала выше популярности партии, и это дало повод некоторым комментаторам утверждать, будто факт смены лидера сыграл скорее негативную роль.
    В то же время практически все наблюдатели были единодушны в том, что аргументация лейбористов оказалась слабее, чем аргументация консерваторов, и, прежде чем одержать победу на выборах, последние взяли верх в споре.
    Состоявшиеся 3 мая 1979 г. выборы принесли весьма убедительную победу консерваторам. За партию было подано на целых 7% голосов больше, чем за лейбористов, - соответственно 43,9 и 36,9%. Такого рода разницы в распределении голосов между главными партиями не наблюдалось, как видно из табл. 1, с 1945 г. Если лейбористы утратили власть, то либералы понесли значительные потери в количестве завоеванных голосов, потеряв почти треть полученной в 1974 г. поддержки.

Результаты весобщих парламентских выборов

Общее число избирателей

Консерваторы

Лейберисты

Либералы

Прочие

    Результаты выборов подтвердили обоснованность ориентации тори на завоевание той части электората лейбористов, который и по своему положению, и по умонастроениям все более сближался со средним классом. Согласно проведенным в день выборов опросам за консервативную партию на сей раз проголосовало 44% всех квалифицированных рабочих, всего на 1% меньше, чем за лейбористов, и на целых 18% больше, чем голосовало за тори в октябре 1974 г. Среди полу- и неквалифицированных рабочих консерваторы получили 31% (на 9% больше, чем в 1974 г.), среди членов профсоюзов - 30% (на 8% больше, чем в 1974 г.). Наибольший прирост поданных за них голосов наблюдался среди безработных - с 19% в 1974 г. до 38% в 1979 г., т.е. вдвое. Объяснялось это прежде всего тем, что подавляющая их часть потеряла работу при последнем лейбористском правительстве, и голосованием за тори многие из них выражали свой протест против правительства, не сумевшего защитить их права на труд. Помимо факторов долгосрочного плана, одним из которых явилось прежде всего ослабление приверженности к "своей" партии, а также продвинувшаяся "тэтчеризация" консерватизма, немалую роль сыграли и такие обстоятельства, как поддержка тори со стороны основных средств массовой информации, уже отмечавшийся выше эффект "горячей зимы" 1979 г., ослабление позиций либералов, поплатившихся за свое сотрудничество с лейбористами.
    Несмотря на всю убедительность победы консерваторов, это не была экстраординарная и даже выдающаяся победа, особенно на фоне результатов выборов 1945-1970 гг., когда партия-победительница завоевывала (за исключением выборов 1964 г.) от 46 до 49% поданных голосов. И тем не менее в сравнении с результатами февральских и октябрьских выборов 1974 г. это был весьма существенный успех, особенно если принять во внимание внушительный абсолютный перевес тори в палате общин, дававший им возможность практически без оглядки на оппозицию проводить собственный социально-экономический и политический курс. Это отнюдь не означало, что Тэтчер и ее единомышленники имели полную свободу рук, особенно учитывая тот расклад сил, который существовал внутри самой консервативной партии.

Глава третья ПРЕМЬЕР-МИНИСТР ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВА

    1. Вхождение во власть
    Заняв пост главы правительства, Тэтчер, как и любой другой британский премьер до нее, оказывалась вовлеченной в сложнейшую систему властных отношений в стране. Премьер-министр и возглавляемый им кабинет стоят в самом центре принятия важнейших политических решений и являются инстанцией, на которую так или иначе замыкаются все другие властные и управленческие структуры (кроме судебной) - монархия, парламент, государственный аппарат, органы местного управления. В основе взаимодействия с ними лежат освященные традицией и законом правила игры, которым Тэтчер надлежало неукоснительно следовать. Однако в силу уже упомянутых в предыдущей главе императивов она не могла, да и не хотела удовлетвориться лишь тем, чтобы просто подключиться к отлаженному до нее механизму, и мало-помалу начала вводить новшества, которые, ни в коей мере не разрушая этого механизма, в то же время в некоторых отношениях довольно существенно его модифицировали.
    Наименьшей ревизии при этом подверглись отношения с институтом монархии и его главой - королевой, что объясняется прежде всего преимущественно ритуальным характером этих отношений. Основной формой общения двух первых лиц государства, т.е. его главы и главы правительства, являются их еженедельные встречи, в ходе которых премьер информирует монарха о деятельности кабинета и правительства, отвечает на его вопросы и выслушивает советы и пожелания. В начале каждой парламентской сессии, начинающейся в середине октября, премьер-министр вручает монарху текст тронной речи, в которой излагается законодательная программа правительства на предстоящий год. Как известно, готовится эта речь под непосредственным руководством премьера, а монарх лишь зачитывает ее со своего трона в палате лордов (члены Палаты общин в это время находятся у входа в палату, не преступая ее порога)[177].
    Хотя монарх практически не участвует в выработке правительственной политики, его авторитет, равно как и авторитет института монархии в целом, является одним из существенных элементов устойчивости политической системы страны. Отсюда стремление глав правительства всемерно поддерживать и укреплять этот авторитет, и Тэтчер, естественно, не была здесь исключением. Отчетливо сознавая, сколь важен ее собственный, личный пример, она скрупулезнейшим образом соблюдала установившийся ритуал общения с королевой и членами королевской семьи. В течение всех лет своего пребывания на посту премьера она всячески оберегала двор от попыток, особенно со стороны леворадикальной оппозиции, урезать более чем щедрые траты государства на содержание многочисленной королевской семьи, принадлежащих ей дворцов, поместий и прочего недвижимого и движимого имущества.
    Несмотря на строго регламентированный характер отношений между монархом и премьер-министром, это не были чисто формальные, деполи-тизированные отношения. И значительный политический вес института монархии, и исключительно высокий личный авторитет Елизаветы II, и, наконец, естественные различия в восприятии реалий социально-экономической и политической жизни страны неизбежно вносили в эти отношения элемент высокой политики, делали их органической частью, пусть далеко не самой важной, более широкого политического процесса.
    В какой-то мере указанное соображение распространяется на отношения монарха с любым премьером, сколь бы схожих взглядов и позиций они ни придерживались. Ибо даже при максимальном совпадении последних само это согласие становится фактором политическим, поскольку усиливает позиции премьера в его противостоянии оппозиционным силам. Когда же взгляды монарха и премьера существенно расходятся, а именно такое положение дел сложилось с приходом Тэтчер на этот пост, возникающая разность потенциалов имеет тенденцию превратиться в куда более весомую составляющую политического процесса.
    И в силу своего жизненного опыта, и в силу воспитания и характера Елизавета II разделяла воззрения той части правящего класса, которая идентифицировала себя с консерваторами-"патерналистами" 50-60-х годов. Тех же позиций придерживалась и большая часть королевской семьи, которую X. Янг без обиняков называет "собранием west"[178].
    Имея за плечами опыт продолжавшегося более четверти века сотрудничества с деятелями типа Макмиллана и Вильсона, Елизавета II вряд ли чувствовала себя комфортно, произнося пронизанные тэтчеристским духом тронные речи или же ощущая в ходе еженедельных встреч жесткость и напористость нового премьера.
    Как глава англиканской церкви, с представителями которой она постоянно общается, Елизавета II не могла, в частности, не разделять обеспокоенности становившегося все более открытым недовольства церковных кругов политикой, ведущей к углублению социального неравенства, росту числа людей, находящихся за чертой бедности, бездомных и безработных[179]. Не могло устраивать королеву и недостаточно "почтительное" отношение нового премьера к интересам Содружества, которые для нее, как мы увидим ниже, не входили в число наиболее приоритетных.
    Вместе с тем и Тэтчер вряд ли могла нравиться, скажем, попытка наследного принца Уэльского выступать в необычной для его положения роли общественного деятеля[180], а также те "истории", в которые время от времени попадали члены королевской семьи.
    Наличие этих и им подобных "дифференций", очевидных для любого мало-мальски сведущего наблюдателя, не раз побуждало британскую печать сообщать о натянутых и не очень дружеских отношениях между монархом и премьером. Больше того, появлялись даже спекуляции о якобы причастности королевы к публикациям в печати, осуждавшим чрезмерную жесткость Тэтчер в ряде вопросов внутренней и внешней политики[181].
    В действительности же ни с той, ни с другой стороны не предпринималось никаких попыток начать даже подобие публичной полемики. Что касается королевы, то она была весьма многоопытной и трезвомыслящей, чтобы "опуститься" до этого. Для Тэтчер же, воспитанной в викторианском духе почтительности к институтам власти, покуситься на престиж монарха было бы верхом святотатства.
    Конечно же, это ни в коей мере не означает, что в своих сугубо конфиденциальных[182] беседах две дамы не пытались влиять друг на друга. Но если это и делалось, то в рамках строжайше соблюдаемого этикета. При этом нет оснований полагать, что такого рода попытки были абсолютно безрезультатны. Как будет показано ниже, в качестве главы правительства Тэтчер отнюдь не вела себя как уверовавший в идею догматик. И мы с полным на то основанием можем заключить, что ее прагматизм и в целом, и в ряде конкретных вопросов усиливался, "стимулировался" в результате общения с королевой. Тем более что по общему признанию сведущих людей Елизавета II не только самый информированный в стране политик, но и человек, сознающий свое место в политической системе и свою ответственность за положение дел в стране и в Содружестве, официальным главой которого она является.
    Гораздо больший простор для инициативы и "самодеятельности" премьера представляли ее отношения с другим, куда более важным институтом государства, каковым является парламент.
    В противоположность Э. Хиту Тэтчер, вступив на пост премьера, не только не отдалилась от массы заднескамеечников, но, напротив, сделала все, чтобы еще больше укрепить связи с ними. К этому ее, естественно, подталкивали и те непростые отношения, которые сложились у нее с членами кабинета (о чем пойдет речь несколько ниже).
    Задача упрочения опоры в парламенте облегчалась для Тэтчер тем, что, став премьер-министром, она в полном соответствии с традицией и законом продолжала оставаться и лидером партии, и лидером парламентской фракции. Как премьер-министр она получала также в свое распоряжение личного парламентского секретаря, призванного служить полномочным представителем премьера среди заднескамеечников.
    Вступив в должность, Тэтчер не приминула тут же резко повысить статус назначенного ею нового секретаря, освободив его от ряда других, менее существенных обязанностей. Как отмечал известный британский политолог Дж. Джоунс, за первые четыре года пребывания Тэтчер у власти занимавший этот пост Ян Гоу приобрел беспрецедентное влияние. Он действовал не только как глаза, уши и уста премьер-министра, но и выступал в качестве ее политического советника[183].
    Не удовлетворяясь непосредственными контактами, Тэтчер, особенно в первые годы своего премьерства, продолжала поддерживать и тесные личные отношения с рядовыми консерваторами, используя тот опыт, который накопила за годы пребывания в оппозиции. Наличие специальной резиденции премьера в Вестминстере давало ей благоприятную возможность, используя перерывы или же обычные отлучки с заседаний парламента, постоянно общаться с заднескамеечниками. Предметом особой гордости премьера было, по ее словам, то, что ей не припомнится случай, чтобы она отказала кому-то из них в приеме[184]. Продолжала она общаться с заднескамеечниками и в кулуарах, в столовой, причем благодаря необыкновенной своей памяти она знала по имени не только их, но и их жен, помнила предмет последней беседы с каждым из них и т.п. Благодаря всем этим "мелочам" личностный элемент отношений превращался в весомый политический фактор.
    Достаточно интенсивно использовала Тэтчер и службу парламентских "кнутов", назначая на эти должности, как правило, молодых, подающих надежды парламентариев. По традиции главный "кнут", имеющий помимо своего основного кабинета в парламенте специальную резиденцию на Даунинг-стрит (соединенную прямым коридором с резиденцией премьер-министра), ежедневно докладывает премьеру о ситуации в Палате общин и получает от него необходимые указания. Тэтчер не только использовала эту традицию, но и поддерживала регулярные контакты с "младшими кнутами", что редко когда делали ее предшественники. Примечательно, что ее первый серьезный разговор с нынешним премьером Джоном Мейджором состоялся как раз в бытность того младшим "кнутом", и произошло это во время обеда, на котором присутствовали ее ближайшие коллеги и единомышленники.
    Отдавая себе отчет в исключительной важности парламента как органа, формирующего общественное мнение и мнения избирателей о профессиональных и политических качествах ведущих политических деятелей, Тэтчер не жалела времени и сил на подготовку к дебатам вокруг законопроектов, ответам на вопросы, парламентским дуэлям с лидером оппозиции, другими ее ведущими деятелями. Именно при Тэтчер парламентские дебаты стали транслировать по радио и телевидению, и то обстоятельство, что они передавались выборочно, неизбежно концентрировало внимание слушателей и зрителей на выступлениях премьера и других видных государственных деятелей. В результате каждый мало-мальски интересующийся политикой гражданин мог составить пусть и не очень глубокое, но свое собственное представление о том, кто есть кто в британской политике.
    Не будучи выдающимся оратором, Тэтчер тем не менее благодаря своей подготовке, темпераменту, находчивости, знанию фактов и умению оперировать ими с честью выходила из самых сложных ситуаций, не давая загнать себя в угол и почти всегда оставляя за собой последнее слово. Ее резкий, временами пронзительный голос перекрывал почти любой шум в зале, и не было случая, чтобы она стушевалась и не высказала того, что хотела. Острота наскоков и обвинений лишь возбуждала и подзадоривала ее, и даже недоброжелатели вынуждены были признать, что в споре ей нет или почти нет равных. Примечательно, что в ходе детального обследования, проведенного, правда, уже после того, как ее популярность достигла достаточно высокого уровня, 43% опрошенных заявили, что считают ее "хорошим оратором"[185]. Этот показатель оказался намного выше, чем у любого другого из семи самых известных политических деятелей в стране. Что же касается лидера лейбористов Майкла Фута, то, несмотря на его репутацию выдающегося оратора, его рейтинг оказался заметно ниже. Видимо, одно дело было выступать с речами на традиционных людных митингах единомышленников, чем и славился прежде всего Фут, и совершенно другое дело -участвовать в жарких схватках, требующих не столько ораторского мастерства, сколько знания предмета, напористости, уверенности в своей правоте, даже в своем моральном и политическом превосходстве. По всем этим статьям лидер оппозиции, общий рейтинг которого среди избирателей был также крайне низок на протяжении всех двух с половиной лет его пребывания на этом посту (1980-1983), явно уступал Маргарет Тэтчер, и ей было сравнительно легко его переигрывать.
    И все же в деле отстаивания своих позиций решающее значение для Тэтчер имела не Палата общин, а ее собственный кабинет министров, и неудивительно, что некоторые обозреватели считали возможным в тот период говорить о последнем как о "малом парламенте"[186].
    В механизме государственной власти Великобритании именно кабинет министров, как уже упоминалось выше, является тем средоточием реальной политической власти, из которого исходят и основные управленческие решения, и основная законодательная инициатива. Это отнюдь не только орган исполнительной власти, но и по существу вершина власти законодательной. И это не только потому, что от его имени вносятся в парламент наиболее важные законопроекты, но и потому, что входящие в него министры являются одновременно наиболее влиятельными парламентариями, занимая в Палате общин самые престижные, передние скамьи на стороне правящей партии. Именно с передних скамей парламента вносится бюджет, подавляющая масса биллей, и именно на занимающих их министров ложится основная тяжесть их обоснования и парирования критики, в которой никогда не бывает недостатка.
    Хотя чисто формально премьер-министр является не более чем "первым министром" (таково буквальное значение этого титула), в действительности он далеко не просто "первый среди равных". Уже то, что, возглавляя правительство и кабинет, он одновременно является лидером партии, лидером парламентской фракции и главой всей административной машины, именуемой "государственной службой" (civil service), ставит его в совершенно особое положение по отношению к другим членам кабинета. Как утверждал сразу же после отставки Тэтчер в ноябре 1990 г. упоминавшийся в предыдущей главе обозреватель "Файненшл таймс" С. Бриттен, "британский лидер и премьер концентрирует в своих руках больше власти, чем любой другой западный лидер", включая и американского президента. В Соединенных Штатах, аргументировал он свой тезис, президент обладает большей властью непосредственно в кабинете, поскольку его члены обладают только консультативными полномочиями. Однако зато там президент имеет дело с сильным независимым Конгрессом, чего нет в Великобритании[187].
    Вряд ли утверждение Бриттена является столь уж бесспорным, особенно учитывая наличие ситуаций, когда правящая партия не имеет в парламенте твердого большинства. Он тем не менее абсолютно прав, заявляя об исключительности положения британского премьера и огромной важности тех рычагов влияния, которые находятся в его распоряжении. Эта уникальность положения дает возможность даже склонным к компромиссам премьер-министрам ощущать себя достаточно уверенно в своем кресле и без особого труда утверждать свое верховенство. Уже само по себе право премьера единолично решать вопросы назначения и смещения министров кабинета и правительства[188], в том числе в процессе проводимых им периодических "перетрясок" (reshuffles), является весьма сильным дисциплинирующим средством. Хотя согласно неписанной британской конституции кабинет принимает важнейшие решения коллективно и несет за них коллективную ответственность, последнее слово остается за премьер-министром, который к тому же единолично формулирует повестку дня проводимых не реже чем раз в неделю заседаний. В конце обсуждения обычно не проводится формального голосования, и именно премьер подытоживает его результаты. Он имеет также достаточно широкие возможности влиять на ход обсуждения как своими высказываниями по существу вопроса, та и предоставлением слова в первую очередь сторонникам угодной ему точки зрения. На заседаниях кабинета присутствуют только члены кабинета, располагающиеся за общим столом, напоминающим, согласно Г. Вильсону, "форму гроба"[189]. Если тот или иной член кабинета отсутствует, его может заменить другой министр возглавляемого им министерства, однако ему разрешается присутствовать только во время обсуждения вопросов, затрагивающих сферу компетенции данного министерства. На заседаниях присутствует также секретарь кабинета, который ведет протокол и согласовывает его затем с премьер-министром и членами кабинета. Для участия в обсуждении тех или иных вопросов на заседания могут приглашаться министры или официальные лица из различных министерств и ведомств, но правилом являются полностью закрытые заседания. Это не только обеспечивает неформальный, в чем-то "интимный" характер обсуждений, но и поднимает престиж и авторитет кабинета, окружает его ореолом таинственности и недоступности. Как известно, протоколы заседаний становятся достоянием гласности лишь спустя 30 лет, хотя благодаря откровениям министров, а иногда и самих премьеров многое становится известным и значительно ранее.
    Для более углубленной проработки тех или иных проблем при кабинете создаются, большей частью на временной основе, специальные комитеты, формируемые, как правило, исключительно из его членов. Названия и количество этих комитетов, не говоря уже о содержании их заседаний, не подлежат огласке, хотя, конечно же, какие-то сведения время от времени и просачиваются в печать. Неформальный характер заседаний кабинета и всей системы выработки и принятия его решений, равно как право премьер-министра формировать не только сам кабинет, но и его комитеты, представляет немалый простор для маневра, и неудивительно, что личность каждого из них накладывала тот или иной отпечаток на функционирование этого средоточия власти. Естественно, не преминула сделать это и Маргарет Тэтчер, тем более что она имела на то особые причины.
    Первое, что предприняла Тэтчер, так это изменила сам характер заседаний кабинета. В отличие от своих предшественников, которые после вводных замечаний общего характера обычно предоставляли слово члену кабинета, ответственному за подготовку внесенного на обсуждение вопроса, выслушивали с теми или иными репликами мнение присутствующих и только после этого высказывались сами, Тэтчер с самого начала повела заседания принципиально иным способом. Выражаясь ее словами, она "не ждет, когда прыгнет кот", она точно знает, куда он должен направиться, и соответственно этому ведет себя[190]. Не рассчитывая на то, что ей удастся с помощью чистой дипломатии склонить присутствующих на свою сторону (как это не без успеха делали ее предшественники, опиравшиеся на лояльность членов кабинета и их принципиальное согласие по стратегически важными направлениями политического курса правительства), Тэтчер сразу же формулировала свою принципиальную позицию по обсуждавшемуся вопросу. Это давало ей возможность активно и решительно отстаивать свою точку зрения на протяжении всего заседания. Подобного рода манера, естественно, была чревата риском поражения, и по ряду вопросов она действительно оставалась в меньшинстве. Тем не менее она сознательно шла на такой риск, предпочитая возможности единодушия сохранение принципиальной позиции.
    Казалось бы, такого рода проблемы не должны были возникать в кабинете, единолично формируемом премьер-министром. Однако, так же как и при формировании теневого кабинета, она все же вынуждена была включить в его состав не просто отдельных, не разделявших ее убеждений деятелей, но фактически всех сколько-нибудь влиятельных из них. Как пишет она в своих мемуарах, следуя традиции и здравому смыслу, она должна была "принять во внимание спектр мнений партии"[191].
    Хит, по существу, оказался единственным, хотя и весьма неординарным исключением (она предложила ему пост посла в Вашингтоне, от которого он, не желая оставлять политическую арену, отказался). Обойденными оказались и некоторые из второстепенных ее оппонентов.
    Единственное, что в этой ситуации могла позволить себе Тэтчер, так это назначить своих ближайших единомышленников на ключевые посты в экономических министерствах. И она, конечно же, не преминула сделать это. Так, на наиболее влиятельный в правительстве пост министра финансов ("канцлера казначейства" по английской терминологии) был назначен активно сотрудничавший с ней в оппозиции и убежденный сторонник неолиберальной экономической стратегии сэр Джеффри Хау. Пост министра промышленности и торговли был отдан ее ближайшему сподвижнику Киту Джозефу. На посту председателя партии остался сохранивший лояльность лорд Торникрофт. Ряд ответственных должностей в кабиинете и правительстве был отдан менее известным, но уже достаточно основательно зарекомендовавшим себя "тэтчеристам" (Дж. Нотт, Н. Теббит, С. Паркинсон, Р. Бойсон, Дж. Биффен и др.). В числе деятелей, придерживавшихся скорее антитэтчеристской или, точнее, традиционно "макмиллановской" ориентации, назначенных в кабинет, выделялись такие известные фигуры, как министр по делам занятости Дж. Прайор, министр иностранных дел лорд Каррингтон, министр обороны Ян Гильмор, министр сельского хозяйства П. Уокер, министр, ответственный за гражданскую службу, лорд Соме, министр обороны Фр. Пим, лидер палаты общин Н. Джон Стивас. Некоторые из членов кабинета и правительства не были ни стопроцентными "тэтчеристами", ни убежденными последователями "макмиллановской" традиции. К ним относились прежде всего заместитель премьера Уильям Уайтлоу и министр окружающей среды Майкл Хезелтайн. Хотя печать того времени нередко причисляла их обоих к группе противников Тэтчер, в действительности они были в течение всего срока пребывания в составе кабинета скорее ее сохранявшими собственное лицо сторонниками. Правда, Хезелтайн впоследствии рассорился с ней и стал ее главным соперником. Однако и тогда он не идентифицировался с деятелями типа Прайора и Уокера и, как мы увидим ниже, сумел остаться самим собой. На первых порах некоторые обозреватели причисляли к группе оппозиционеров Тэтчер и Дж. Хау, но, как вскоре выяснилось, он оказался одним из наиболее последовательных сторонников "тэтчерист-ской" экономической политики. Тем не менее определенные основания для сомнений его лояльности были, ибо не кто иной, как Хау, после десятка лет верной службы подставил ей осенью 1990 г. роковую подножку (о чем подробно будет сказано в последней главе).
    Учитывая столь неблагоприятное для Тэтчер соотношение сил в кабинете, удивляет не то, что она нередко оставалась в меньшинстве и даже, по мнению некоторых наблюдателей, находилась в оппозиции к своему собственному правительству[192], а то, что по большинству принципиальных вопросов она одерживала верх. Очевидно, помимо отмеченных выше преимуществ премьера немалую, а может быть даже и решающую, роль играло срежиссированное ею распределение ролей в кабинете. Занимавшие ключевые посты в экономических министерствах деятели, естественно, предлагали решения и законопроекты, которые вписывались, хотя и не всегда идеально, в "тэтчеристский" курс, и, после того как они становились на обсуждение, отклонить их даже большинству было не так-то просто.
    Как мало кто другой, она умела использовать слабости своих оппонентов, заключавшиеся отнюдь не в их "мягкотелости", но прежде всего в разобщенности и отсутствии четкой и убедительной альтернативы отстаивавшейся ими стратегии. Это, бесспорно, сказывалось на их аргументации, заставляло сплошь и рядом пасовать перед напором и доводами премьера.
    Конечно же, подобного рода агрессивная манера ведения дискуссий требовала от Тэтчер по крайней мере столь же глубокого знания обсуждавшегося предмета, что и у ее оппонентов, и она прилагала огромные усилия, чтобы не выглядеть менее информированной, чем ее министры. Ее феноменальная работоспособность поражала даже самых крепких и усидчивых деятелей из ее окружения. Рабочий день Тэтчер начинался обычно с 6.30 утра и продолжался с небольшими перерывами до 1-2 часов ночи. На намеки о том, что она чрезмерно увлекается мелочами и хочет до всего докопаться сама, она обычно отвечала: "Или вы оседлаете факты, или факты оседлают вас"[193]. При всем этом она выглядела всегда бодрой, энергичной и не считала, что делает что-то сверх того, что ей "положено" или необходимо.
    Напористость и прекрасное знание фактической стороны дела позволяли ей одерживать верх даже, казалось бы, в безнадежных ситуациях. При всем том существовавший в кабинете расклад сил серьезно мешал Тэтчер проводить собственную политику, и это вынуждало ее искать обходные пути выработки и принятия необходимых с ее точки зрения решений. Широкие возможности здесь предоставляла ей отмечавшаяся выше возможность формировать комитеты кабинета, которые она начала все шире использовать для проработки, а иногда и принятия ответственных правительственных решений. Особая роль при этом была отведена ею комитету экономической политики, куда, естественно, вошли все ее единомышленники. Правда, наряду с ними ей пришлось включить туда и министра по вопросам занятости Дж. Прайора, поскольку в ведении его министерства находились вопросы, связанные с использованием рабочей силы, ее подготовки и переподготовки, с политикой в области безработицы и, что было важнее всего, отношений с профсоюзами.
    Широкое использование комитетов, создававшихся по наиболее важным направлениям правительственной политики, не только существенно укрепляло позиции премьер-министра, но и позволяло осуществлять более глубокую и профессиональную проработку принимаемых решений. Именно на эту сторону дела обращают внимание авторы исследования, посвященного изменениям в политическом механизме в первые годы пребывания Тэтчер у власти. В отличие от кабинета, обсуждающего уже практически готовые законопроекты и другие важные политические предложения, комитеты осуществляют длительную профессиональную экспертизу, привлекают компетентных государственных служащих и специалистов из различных ведомств и учреждений, консультируются с представителями влиятельных заинтересованных групп. В результате вся система выработки и принятия решений становится более эшелонированной в глубину и одновременно опирается на более широкую профессиональную проработку. Логическим завершением этой системы должно было бы быть принятие окончательных решений всем составом кабинета, однако Тэтчер этой последней стадии по возможности старалась избежать. Более того, в целом ряде случаев решения принимались узкой группой членов кабинета во главе с премьером, минуя кабинет и комитеты. Так, в частности, было принято одно из важнейших внешнеполитических решений о покупке американских ракет "Трайдент" для обновляющегося подводного флота в июле 1980 г., обошедшееся налогоплательщику более чем в 10 млрд ф. ст.[194] В феврале 1981 г. таким же образом было принято решение об отказе от закрытия двадцати с лишним угольных шахт.
    Правда, нельзя сказать, что Тэтчер была здесь очень уж оригинальна. В ряде случаев премьер-министры и до нее принимали ответственнейшие решения в обход кабинета. Так, в частности, решение о производстве британской атомной бомбы было принято первым послевоенным премьером К. Эттли лишь при консультации с министрами - членами подкомитета по обороне. Кабинет же был впоследствии только поставлен об этом в известность, причем довольно оригинальным способом - путем ознакомления его членов с соответствующим протоколом. Как писал один из них - Р. Кроссмэн, "не было произнесено ни одного слова"[195]. Члены же парламента узнали об этом уже от сменившего Эттли У. Черчилля в 1951 г., т.е. после того, как была успешно испытана первая английская ядерная бомба. Аналогичным образом сменивший Черчилля А. Иден провел подготовку к англо-французскому вторжению в Порт-Саид, а затем принял решение об этом вторжении, положившем начало печально известной Суэцкой акции, лишь в узком кругу наиболее приближенных членов кабинета и советников. Без обсуждения в кабинете преемником Идена Г. Макмилланом был осуществлен в конце 50-х - начале 60-х годов кардинальный поворот во внешнеполитической ориентации страны в сторону сближения с Европой[196]. То же самое, наконец, можно сказать и о решении Э. Хита осуществить знаменитый поворот на 180°, реализованный им спустя два года после прихода к власти.
    Так что ничего нового в установившуюся практику игнорирования кабинета при подготовке и принятии важнейших политических решений Тэтчер не внесла, и удивляет здесь скорее не столько сама эта практика, сколько то, что, оставаясь в меньшинстве в кабинете и еще не упрочив как следует своих позиций в системе власти, Тэтчер начала столь широко ее использовать. Естественно, что это сказывалось на ситуации внутри кабинета и правительства и обостряло и без того не слишком корректные ее отношения с рядом министров. Более того, создавалось впечатление, что Тэтчер вполне сознательно идет на это.
    Впрочем, не оставалась в долгу и "противная" сторона. Чисто внешним проявлением подобного рода взаимной нетерпимости стало то откровенно неуважительное отношение, которое начали демонстрировать по отношению друг к другу обе главные группировки. Оппоненты Тэтчер в частных беседах, а иногда и более открыто нередко весьма нелестно отзывались о ней, отпускали язвительные шуточки, давали обидные прозвища. В то же время с подачи тэтчеристов и самой Тэтчер к ним самим прочно прилипла кличка "wets", или "мягкотелые" (буквально -"сырые")[197], от которой они так и не смогли "отмыться".
    В свою очередь лиц, принадлежащих к тэтчеристской группировке, вскоре стали именовать по принципу от противного "жесткими" или, точнее, "сухими" ("dryies"). Так новая политическая реальность тут же сказалась на британском политическом лексиконе, традиционные штампы которого типа "левые", "правые", "центр" оказались в новой ситуации неспособными отразить усложнившуюся политическую палитру.
    Дело, однако, не ограничивалось чисто словесными дуэлями. Ставки с обеих сторон были слишком высоки, и это неизбежно ставило вопрос в куда более серьезную плоскость: "кто кого".
    Самый серьезный кризис, во многом предопределявший и все последующее развитие событий, произошел летом 1981 г., в момент, когда позиции Тэтчер оказались под особенно сильным огнем критики в стране (о чем подробнее ниже). Воспользовавшись этим, ее оппоненты добились того, чтобы экономическая политика обсуждалась кабинетом в полном его составе[198]. Как рассказывает она в своих мемуарах, в середине июня кабинет в течение двух часов обсуждал экономическую стратегию, основанную на материалах, представленных министерством финансов и обосновывавших правильность жесткого монетаристского курса. Однако некоторые министры пытались дать иную, преимущественно негативную оценку ситуации. Новое, решающее столкновение произошло на заседании 23 июля. Перед заседанием, признается она, "я сказала Денису (мужу), что мы зашли так далеко не для того, чтобы повернуть назад. Я не останусь премьер-министром, если не смогу отстоять принятую стратегию"[199]. "Произошедшее на заседании столкновение мнений, - пишет она далее, -явилось одним из самых острых не только по вопросу экономики, но и по любому другому вопросу, о котором я могу вспомнить за все время моего премьерства. Даже те, кто, как Дж. Нотт, выступал за здоровые финансы, атаковали предложения Хау как чрезмерно жесткие. Это было так, будто терпение внезапно лопнуло. Я тоже страшно обозлилась... И я просто бросилась на защиту канцлера казначейства со всей своей силой и решимостью... Я была убеждена, что стратегия должна сохраняться. Но когда я закрывала заседание, я знала, что слишком много членов кабинета не разделяют этой точки зрения. Больше того, после всего, что было сказано, мы уже не сможем действовать как одна команда"[200].
    Впрочем, Тэтчер и не думала сдаваться, тем более что в "резерве" у нее оставался такой мощный рычаг воздействия на министров, как упомянутое выше право на "перетряски" (reshuffles) состава кабинета и правительства. И Тэтчер, конечно же, постаралась в полную силу его использовать. Еще в январе 1981 г. она нанесла первый, скорее предваряющий удар по своим противникам в кабинете, довольно бесцеремонно удалив из его состава лидера палаты общин Дж. Стиваса. Причиной отставки послужила не только публичная критика им некоторых действий премьер-министра, но и то, что он позволял себе нелицеприятные колкости в ее адрес. Как пишет она сама, Стивас "имел первоклассный ум и отличался остроумием. Но он обратил неуважительность в политический принцип". Главное же заключалось в том, что некоторые министры не ограничивались нюансами в презентации правительственной политики, а "пытались дискредитировать саму стратегию. Такое, -подытоживает она, - нельзя было терпеть дальше"[201]. Естественно, что не оставила она без ответа и тот вызов, о котором шла речь выше. Причем на сей раз она уже не ограничивалась предупредительным ударом, а била, что называется, "на поражение"[202].
    Жертвами произведенной ею в сентябре "большой перетряски" стали такие влиятельные фигуры, как главный идеолог традиционалистов министр обороны Ян Гильмор, лорд-президент - глава государственной службы Соумс, а также министр образования М. Карлисп. Одновременно был отстранен с поста председателя консервативной партии и член кабинета, не выдержавший летом 1981 г. испытания на лояльность, лорд Торникрофт. Оставив наиболее влиятельного из оппозиционных ей министров Дж. Прайера в составе кабинета, она тем не менее переместила его на пост министра по делам Северной Ирландии, и он был обречен на относительную изоляцию, особенно от социально-экономических министерств. На место смещенных и перемещенных деятелей Тэтчер ввела в кабинет "второе поколение" решительных и энергичных своих сторонников - Нормана Теббита, Леона Бриттана, Николаса Ридли и Сесиля Паркинсона.
    Используя весь имеющийся в ее распоряжении арсенал давления на "непокорных" и наглядно показав, чем может эта непокорность обернуться, она получила значительно большую свободу рук, нежели прежде.
    Как будет подробно показано ниже, действуя столь решительно, Тэтчер опиралась на далеко не символическую поддержку "внешних" сил. К тому же элемент особой, "тэтчеристской" хватки, ее умение использовать права и прерогативы "первого министра" были далеко не последними факторами, решившими исход дела.
    Держать в повиновении своих коллег по кабинету Тэтчер помогал в меру своих сил ее пресс-секретарь, на должность которого она назначила бывшего журналиста, а затем высокопоставленного государственного служащего Бернарда Ингхэма. В отличие от лиц, занимающих эту должность при прежних премьер-министрах, Ингхэм нередко выходил за рамки информирования прессы о решениях, принимаемых премьер-министром и кабинетом. В ходе его еженедельных встреч с журналистами он, информируя их (со слов премьера или секретаря кабинета) о только что окончившемся заседании и отвечая на их вопросы, время от времени высказывал в довольно бесцеремонной форме замечания, по которым присутствующие довольно легко могли судить о том, насколько прочно тот или иной министр сидит в своем кресле. Именно он в канун отставки Дж. Стиваса обвинил его в утечке информации и таким образом предварил решение о его отставке. Примерно такую же роль сыграл он в момент отставок Ф. Пима, М. Хезелтайна, Л. Бриттана, Дж. Биффена, Дж. Хау и некоторых других членов кабинета. Как писал известный обозреватель Р. Харрис после отставки Тэтчер и вслед за ней Ингхэма, он участвовал в вытеснении из состава кабинета примерно четверти всего его первоначального состава[203]. Естественно, делал все это он не по собственной инициативе. По словам Харриса, Тэтчер имела обыкновение спрашивать своего пресс-секретаря: "Не пора ли нам отказать в наших симпатиях такому-то?" После нескольких отставок, пишет Харрис, многие министры стали изучать прессу как "нервные крелинологи", пытаясь определить, не настал ли их черед.
    Немалую роль в укреплении позиций Тэтчер сыграли члены кабинета, которые по своим убеждениям были скорее ближе к "мягким" тори, однако ставили лояльность по отношению к лидеру партии выше своих личных пристрастий. Особенно большую роль в этом плане играл такой многоопытный и авторитетный деятель, как Уильям Уайтлоу. Назначенный Тэтчер на пост заместителя премьер-министра и министра внутренних дел и занимая второе после нее место в министерской иерархии, он служил одновременно и "амортизатором", смягчающим наскоки сторон друг на друга, и надежным плечом премьера. Оценивая роль Уайтлоу уже после драматической отставки Тэтчер в ноябре 1990 г. (к этому времени он уже переместился в палату лордов и не входил в состав правительства), некоторые журналисты отмечали поистине уникальную роль, которую он играл особенно в первые годы правления Тэтчер, когда страсти с обеих сторон накалялись до предела. Используя свой авторитет в партии и стране, он способствовал поддержанию реноме премьер-министра в качестве деятеля, опирающегося не на секту, а на влиятельных представителей основных группировок партийного истеблишмента. По мнению некоторых обозревателей, без поддержки Уайтлоу Тэтчер вряд ли вообще смогла бы удержаться у власти[204].
    Помимо кабинета и его комитетов важное место в системе выработки и принятия решений исполнительной власти в Британии занимает институт политических советников премьера и кабинета. Получив от своих предшественников группу личных советников (Polict unit) и группу планирования центральной политики (Central Policy Review staff), созданную Хитом в качестве "мозгового треста" при кабинете мнистров, Тэтчер не преминула внести существенные коррективы в функционирование этих структур. На место группы политических советников из десяти человек она назначила, не упраздняя саму группу как официальное подразделение, всего двух своих ближайших единомышленников. Один из них - Джон Хоскинс (получивший пост главы подразделения), другой - Норман Страус, специалист по системным исследованиям из всемирно известной фирмы "Юниливер". В помощь им была придана пара высокопоставленных государственных служащих, сохранивших свои посты в министерствах. Кроме того, время от времени она привлекала в качестве политических советников лиц, близких ей по годам оппозиции, на временной, "разовой" основе (Хью Томас, Альфред Шерман и некоторые другие). В качестве своего личного экономического советника она привлекла в январе 1981 г. Алана Уолтерса. При преемнике Хоскинса Ф. Маунте численность группы личных политических советников достигла девяти, т.е. стала такой же, как и при Хите. Больше того, в результате привлечения советников на временной основе фактическое их число даже возросло, и это, естественно, не могло не сказаться на общей расстановке сил на Даунинг-стрит, 10. Дело, однако, было отнюдь не только в количестве, но и в той особой, исключительной роли, которую стали некоторые из них играть в системе власти. Влияние Хоскинса и Уолтерса можно без преувеличения сравнить с влиянием близких к Тэтчер членов кабинета. Им были предоставлены самые широкие права в области разработки основных направлений правительственной политики. Как сообщала "Санди таймс" в ноябре 1979 г., Хоскинс представил от имени своей группы конфиденциальный документ, в котором предлагал собственную версию правительственной политики по таким вопросам, как поощрение мелкого бизнеса путем распределения в нем правительственных заказов; меры, направленные на ослабление профсоюзов, снижение влияния защитников окружающей среды на предпринимательскую активность, ограничение привилегий государственных служащих. Примечательно, что. несмотря на прямое вторжение в сферу компетенции министерства занятости, его глава, Дж. Прайор, которого газета называла "наиболее важным потенциальным критиком экономической политики Тэтчер-Хау", не вошел в узкую группу министров, приглашенных для обсуждения представленных Хоскинсом предложений[205].
    Еще большим влиянием стал пользоваться А. Уолтерс, советы которого по существу легли в основу экономической политики Тэтчер. Само приглашение его на пост экономического советника было результатом стремления Тэтчер укрепить свои позиции и свою аргументацию в том противостоянии с ее оппонентами, которое началось сразу же после сформирования кабинета и в котором Тэтчер не всегда чувствовала себя достаточно хорошо подготовленной. Примечательно, что в свое время Вильсон, сформировав в 1964 г. лейбористское правительство, также почувствовал необходимость в советах и рекомендациях экономистов, симпатизирующих лейбористам и разделяющих их стремление начать проводить активную политику экономического роста и научно-технического прогресса. На учрежденный новым премьером пост экономического советника был приглашен тогда всемирно известный экономист Томас Балог (впоследствии лорд Балог). Однако, испытывая мощнейшее давление со стороны финансовых кругов Сити и министерства финансов, Вильсон предпочел оставлять советы Балога без последствий и так и не решился на то, чтобы пойти на радикальные меры по стимулированию научно-технического обновления британской промышленности. Предлагавшаяся его ближайшими коллегами и Балогом девальвация фунта стерлингов была отложена им на два года, момент был упущен. Как заявлял потом, как бы извиняя Вильсона, Балог, "дело эксперта - говорить политику, что нужно делать, но не его дело определять, насколько это политически возможно"[206].
    Не в пример Вильсону, Тэтчер и ее личные советники, напротив, считали, что задача экспертов состоит не просто в том, чтобы давать рекомендации, но и добиваться того, чтобы они осуществлялись на деле. Во всяком случае, мнение Алана Уолтерса для Тэтчер значило подчас куда больше, чем мнение любого из ее министров, и в том числе -непосредственно ответственного за экономическую политику - канцлера казначейства[207]. Как мы увидим позже, один из них - Н. Лоусон, не желая быть на вторых ролях, не выдержал такого унижения, хлопнул дверью и подал в отставку.
    Помимо института политических советников Тэтчер получила в наследство от своих предшественников созданный Хитом "мозговой трест". Поскольку ее явно не устраивала "приписка" к кабинету министров, она вначале попыталась использовать его в качестве части своего личного аппарата[208]. Однако и официальный статус этого учреждения, и, главное, довольно быстрое освоение премьером собственных каналов получения экспертизы побудили ее в скором времени принять решение об упразднении "Группы планирования центральной политики". Так, поставив вначале группу в положение, при котором она мало что могла добавить к политическому весу кабинета, а затем и ликвидировав ее, Тэтчер нанесла еще один, пусть и в чем-то символический, удар по реальному весу кабинета как института власти.
    Помимо использования в качестве "сил поддержки" института профессиональных советников Тэтчер не прекратила и усилий, нацеленных на более прочное идеологическое и теоретическое обоснование своей политики. Важную роль здесь играл организованный ею семинар по вопросам теории и практики современного консерватизма, основными участниками которого были те лица, которые составляли ее интеллектуальное окружение в годы пребывания в оппозиции. Эпизодическое участие в семинаре принимал Милтон Фридман, которому во время его визита в 1980 г. был обеспечен широкий доступ к средствам массовой информации. По его работам и при его участии были снята серия телевизионных фильмов под общим названием "Свобода выбора", издана его книга под тем же названием. Однако главным событием визита явились посещения Даунинг-стрит, 10, во время которых, как сообщала печать, он консультировал Тэтчер и ее коллег по кабинету[209].
    Успехи Тэтчер в утверждении своей доминирующей роли в системе власти тем более впечатляют, что они одержаны были без каких-либо существенных изменений в самом механизме принятия решений. Она наотрез отвергла предложения некоторых своих ближайших советников о создании "департамента премьер-министра", который служил бы ей опорой для более решительных и самостоятельных действий. Скорее всего, она почувствовала в этом предложении опасность институциона-лизации конфликта и предпочла действовать более привычными и гибкими неформальными методами. Тем более что их эффективность оказалась столь высока, что позволила ей уже спустя два года после выборов стать одним из наиболее "крепких" премьер-министров страны. Как мы увидим ниже, этому способствовал и ряд других, чисто политических и социально-экономических факторов. Тем не менее и после этого Тэтчер продолжала достаточно широко использовать описанные выше методы "дистанцирования" от своих коллег по кабинету, причем, как оказалось впоследствии, не без нежелательных последствий уже и для самой себя.
    Об этих последствиях, кстати, заранее предупреждали некоторые из наиболее проницательных британских политологов. В опубликованной в 1984 г. и переизданной в 1985 г. книге "Британский премьер-министр" ее редактор и один из основных авторов Антоний Кинг, в частности, писал: "По мере того как пребывание на Даунинг-стрит, 10 продолжается, возрастает опасность того, что она (Тэтчер) может в будущем попасть в ловушку преувеличения собственного политического веса... Как отмечал много времени тому назад Макиавелли, страх является самым эффективным из всех политических средств, но только до тех пор, пока он может поддерживаться. Если же по каким-то причинам люди перестают бояться, они одновременно перестают быть послушными и, более того, становятся способными проявить жестокость по отношению к тому, кто однажды наводил на них страх"[210].
    В свете случившегося позднее последние слова звучат особенно пророчески, однако в период, о котором здесь идет речь, до исполнения этого пророчества было еще очень далеко. Тэтчер только осваивала механизм власти, и один из важнейших государственных институтов, который ей также предстояло взять под свой контроль, был постоянный чиновничий аппарат, официальным главой которого она как премьер становилась.
    Роль и место "гражданской службы" (как обычно именуется в Британии этот аппарат) определяется прежде всего тем, что она осуществляет функции предварительной проработки и реализации основных управленческих решений. С одной стороны, она как бы выдает "черновые" проекты этих решений, а с другой - обеспечивает их выполнение уж после того, как они прошли окончательную доводку и апробацию в вышестоящих институтах исполнительной и законодательной власти. Иначе говоря, она выполняет важнейшую часть обеих составляющих управленческого процесса, который без ее участия вообще не мог бы состояться.
    Несмотря на лежащую в основе всей деятельности гражданской службы доктрину политической нейтральности, эта деятельность отнюдь не носит чисто технического или вспомогательного характера. Нейтральность эта понимается и по возможности соблюдается лишь в плане дистанцирования от партийно-политических пристрастий и партийно-политической борьбы с тем, чтобы постоянный госаппарат был готов к конструктивному сотрудничеству с правительством любой партийной окраски[211]. Учитывая же выполняемые этим аппаратом функции политического управления, его роль как политического института очевидна. Помимо масштаба и характера выполняемых функций она вытекает также из тех политических пристрастий, которые в нем неизбежно проявляются как в силу определенной корпоративной общности государственной бюрократии, имеющей собственные интересы, так и в силу доминирующих в его среде общественно-политических взглядов и концепций.
    Как и в любой другой стране, и, может быть, даже больше чем где-либо, административно-бюрократический аппарат в Великобратинии строго иерархизирован. Вплоть до конца 60-х годов он был разбит на многие десятки достаточно изолированных друг от друга "классов", высшим из которых являлся "административный" класс, насчитывавший около 3-4 тыс. человек. Общая же численность государственных служащих в послевоенный период составляла (включая служащих местного управления) 500-600 тыс. человек. По рекомендации комиссии Фултона, созданной в 1966 г. тогдашним лейбористским правительством Вильсона классы были упразднены, сохранилось деление на укрупненные категории. Растворения элиты в основной массе госслужащих не произошло и "высшая гражданская служба", как стал именоваться несколько расширившийся административный класс, начала насчитывать примерно 6 тыс. человек.
    Наиболее влиятельная группа "гражданской службы" - это постоянные секретари министерств и их заместители, возглавляющие весь административно-бюрократический аппарат и выполняющие функции "передаточного звена" от этого аппарата к соответствующим министрам. Влияние этих людей, аккумулирующих немалый политический вес госаппарата и связанных с мощными группами интересов, настолько велико, что многие исследователи приравнивают его (а иногда и ставят выше) влиянию правительства и кабинета министров. Как писал, например, Иван Майский, много лет проведший в качестве посла СССР в Великобритании и проявлявший глубокий интерес к политической жизни этой страны, "хотя де-юре Великобританией правит парламент и выдвигаемый из его среды кабинет министров, де-факто эту задачу выполняет высшая бюрократия..." Помимо своих собственных наблюдений Майский ссылается на мнение одного из основателей Фабианского общества Беатрису Вебб, также считавшую, что "действительно управляет Англией и Империей высшая бюрократия"[212]. Сторонников подобной точки зрения немало и среди современных британских политиков и обществоведов[213].
    Представляется, однако, что ближе к истине те из них, которые не противопоставляют представительные органы власти (каковыми по существу являются не только парламент, но и кабинет министров) и постоянный госаппарат, а считают их взаимодополняющими друг друга. Причем не столько в том смысле, что одни дают указания, а другие их выполняют, сколько в смысле их взаимного политического влияния друг на друга.
    В основе власти, которой располагает госаппарат и его верхушка, не только огромный опыт управленческой и законотворческой деятельности, но и прекрасное знание социальной и политической обстановки в стране, уже упоминавшиеся тесные связи и контакты с миром бизнеса, профсоюзами, экологистами, другими общественно-политическими силами. При каждом министерстве в Великобритании, как, впрочем, и в других странах Запада, существуют исчисляемые иногда десятками комитеты, в которых регулярно вместе с чиновниками и независимыми экспертами заседают представители различных групп и объединений по интересам[214]. Осуществляя консультативные функции по тем или иным направлениям деятельности министерств, они вырабатывают рекомендации, учитывающие не только назревшие общественные потребности, но и расстановку социально-политических сил в стране. В деликатной сфере отношений министра, особенно начинающего, с постоянным аппаратом министерства и его главой каждая сторона располагает своими позициями силы и своими "эшелонами поддержки", и, как свидетельствует накопленный за многие годы опыт, верх далеко не всегда одерживает министр. То же самое можно сказать и об отношениях правительства и государственной службы в целом, которые складываются далеко не просто. Именно постоянный госаппарат, как уже отмечалось, непосредственно подготавливает законопроекты и другие государственные акты и решения. И хотя в принципе он должен при их разработке руководствоваться общими политическими установками правительства, не менее важным для него является учет других факторов, о которых шла речь выше и которые имеют для него самое первостепенное значение.
    По общему мнению исследователей британской системы власти, политическая роль госаппарата обычно сводится к тому, что он выступает как сдерживающая, "выравнивающая" сила. Лейбористам он не дает отклоняться чересчур влево, в направлении излишней уравнительности, а консерваторов удерживает от чрезмерного "правого склонения", особенно в вопросах социально-экономической политики. В целом его "философия", как она сложилась в течение ряда довоенных и особенно послевоенных десятилетий, вполне укладывалась в рамки той умеренно-реформистской политики, которую проводили и консервативные, и лейбористские правительства. И это вполне устраивало и тех и других.
    Из всего, что мы уже знаем о Тэтчер и ее единомышленниках, такой подход вступал в серьезные противоречия с их философией, и потому одной из задач, вставшей перед новым премьер-министром, была далеко идущая переориентация госаппарата в угодном ей направлении.
    Хотя премьер-министр является "политическим шефом" министерства государственной службы (Civil Service Department), повседневное практическое руководство этим органом, ведающим прежде всего кадровыми перемещениями, структурной реорганизацией и вопросами финансирования госаппарата, осуществляется назначаемым им министром по делам гражданской службы, являющимся одновременно членом кабинета. Двойное подчинение государственных служащих, и, в частности, тот факт, что министр не имеет права назначать и смещать служащих собственного министерства, ставит последних, и особенно их высший эшелон, в особое положение по отношению к соответствующим министрам, позволяя верхушке постоянного аппарата действовать как своего рода полунезависимый клан, имеющий собственные приоритеты.
    Придя к власти, Тэтчер унаследовала положение, при котором обычной практикой было чисто формальное утверждение премьер-министром наиболее ответственных изменений в составе и формировании госаппарата. И на первых порах многие полагали, что так оно останется и впредь. А некоторые из бывших министров даже публично заявляли, что пройдет совсем немного времени и давление государственной службы вынудит Тэтчер свернуть на проторенную дорожку политики консенсуса и забыть о предвыборных обещаниях[215].
    Однако еще до выборов Тэтчер и ее ближайшие соратники, предвидя возможную обструкцию со стороны чиновничества, продумывали меры, которые помогли бы им ее преодолеть.
    Первым и, пожалуй, наиболее серьезным нововведением Тэтчер было то, что сразу же по вступлении в должность она поломала практику автоматического утверждения премьером предлагавшихся изменений в структуре и составе госаппарата. При первых же новых назначениях она завернула подготовленный специальным комитетом по отбору кандидатур на высшие посты этого аппарата список перемещений и стала непосредственно контролировать весь этот процесс. Причем не просто контролировать, но предлагать собственные кандидатуры и отвергать те, которые по тем или иным причинам не устраивали ее. Главная цель при этом состояла в том, чтобы поставить на ключевые посты энергичных и близких ей по духу и по подходам специалистов и одновременно освободиться от людей, олицетворявших "старый" реформистский режим. По сути дела это была еще одна линия наступления на позиции умеренных в кабинете и правительстве, попытка обойти их с тыла. Линия эта выдерживалась настолько последовательно, что уже летом 1980 г. еженедельник "Нью стейтсмен" писал о "настоящей войне", объявленной против "мандаринов" гражданской службы (так нередко называют в Британии наиболее влиятельных и высокопоставленных ее представителей). Цель этой войны, писал еженедельник, состоит в том, чтобы трансформировать политику консенсуса "батскеллистского" типа. Высшие государственные служащие, утверждал он, смещаются дюжинами, идет перетряска администраторов внутри департаментов[216]. В чем-то еженедельник, встревоженный начавшейся "тэтчеристской революцией" сгущал краски, ибо основной костяк государственных служащих сохранялся. По сообщению газеты "Таймс", к февралю 1980 г. было заменено 17 постоянных секретарей и их заместителей, что составило менее десятой части лиц этой категории[217]. Тем не менее перемещения, производившиеся Тэтчер на наиболее важных постах, создавали в высших эшелонах государственной бюрократии обстановку неуверенности, резко усиливали позиции протэтчеристски ориентированных "мандаринов", меняли общий политический и психологический настрой в угодном премьер-министру духе.
    Не удовлетворяясь персональными перемещениями, Тэтчер в 1981 г. решила избавиться от "посредника" в виде главы государственной службы в ранге министра и распорядилась упразднить министерство гражданской службы. Ответственность за положение дел в ней была возложена на министерство финансов (которое осуществляло эти функции до 1968 г.) и, что крайне важно, на Канцелярию кабинета (Cabinet Office), глава которой - постоянный секретарь кабинета непосредственно подотчетен премьер-министру. В таком же подчинении главе кабинета оказался и заместитель постоянного секретаря министерства финансов, ответственный за руководство гражданской службой. В 1983 г.
    Тэтчер пошла еще дальше, сделав после ухода в отставку последнего единственным главой государственной службы постоянного секретаря кабинета Роберта Армстронга. Все это позволило ей не только упростить процедуры кадровых изменений, но и развязать себе руки и для других, не менее существенных инициатив.
    Наиболее далеко идущая из них была нацелена на повышение эффективности управленческой деятельности госаппарата и его персонала путем использования в этих целях богатейшего опыта, накопленного в процессе "управленческой революции" в крупнейших корпорациях частного бизнеса. Другим существенным ее приоритетом была "разгрузка" "перегруженного государства" путем уменьшения численности чиновничества, сокращения его функций, рационализации его структуры. Для разработки рекомендаций во всех этих областях она пригласила директора всемирно известной торговой фирмы "Марк энд Спенсер" Дерека Рейнера своим личным советником по проблемам эффективости, создав для этого специальную должность при канцелярии кабинета. Заняв этот пост, Рейнер вместе с двумя помощниками развернул, по выражению еженедельника "Экономист", настоящую военную кампанию против неэффективности и расточительства на Уайтхолле. Уже осенью 1979 г. он представил серию предложений, которые настолько понравились Тэтчер, что она посвятила им специальное заседание кабинета. Согласно этим предложениям министры должны были активно вмешиваться в деятельность своего аппарата, уточняя круг обязанностей и функций различных его подразделений в духе рекомендаций, предлагавшихся Рейнером.
    Министры должны были также один раз в году проверять хотя бы один из отделов своих министерств с точки зрения их эффективности и приносимых результатов. Кабинету министров рекомендовалось один раз в году рассматривать обзор административных расходов для выявления возможных мер по их экономии. Наконец, предлагалось подвергнуть тщательному анализу условия функционирования правительства, взаимоотношения министров и государственных служащих, а также взаимодействия ведомств, курирующих гражданскую службу, со всеми остальными министерствами и ведомствами[218].
    Не ограничившись разработкой предложений общего характера, Рейнер и его команда занялись поисками резервов для сокращения численности госаппарата и составлением рекомендаций по приданию некоторым из его структур полунезависимого статуса. Уже к декабрю 1979 г. в соответствии с этими рекомендациями численность государственных служащих была сокращена на 20 тыс., 6 декабря было объявлено о дальнейшим сокращении еще на 40 тыс., причем значительная их часть производилась за счет только что упомянутого перевода отдельных подразделений госаппарата на положение автономных агентств[219]. Примечательно, что в сфере деятельности Рейнера оказалось и министерство обороны, численность аппарата которого была уменьшена на 7,5 тыс человек. Несмотря на протесты и изнутри госаппарата, и извне, главным образом со стороны профсоюзов[220], линия на "разгрузку" и дебюрократизацию госаппарата продолжалась, и весьма успешно.
    Примечательно, что, принимая поистине драконовские меры по сокращению госаппарата, Тэтчер не только не стремилась подорвать престиж "гражданской службы", но немало делала для его поддержки и укрепления. Одной из первых ее мер после занятия поста премьер-министра было повышение жалованья высшим государственным служащим почти на 40%[221]. И это при жесткой финансовой политике, которую правительство проводило в целях обуздания инфляции и оздоровления экономики. Там, где того требовали ее политические цели, Тэтчер никогда не останавливалась перед нарушением ею же установленных приоритетов.
    Если попытаться подвести какой-то общий итог действий Тэтчер по "освоению" государственного механизма, то напрашиваются два вывода. Первый, наиболее очевидный, заключается в том, что она не только смело, но и умело использовала огромные возможности своего поста премьер-министра для завоевания и утверждения командных позиций во всех трех институтах политической власти - парламенте, кабинете и постоянном госаппарате. Это позволило ей обрести репутацию сильного и авторитетного руководителя страны и, что еще более существенно, достаточно последовательно, хотя и не без отклонений, начать осуществление стратегии, выработанной в годы пребывания в оппозиции.
    Другой, менее бесспорный с точки зрения многих ее критиков, вывод состоит в том, что процесс вхождения во власть был использован ею в целях рационализации и совершенствования государственного управления, особенно на уровне постоянного госаппарата. На решение этой задачи были направлены и меры по ликвидации или автономизации перегружавших его звеньев, и внедрение рекомендованных Рейнером и его командой управленческих методов, оправдавших себя в мире большого бизнеса и больших корпораций. В этой связи нельзя не отметить и того факта, что, вмешиваясь в процесс обновления кадров, Тэтчер руководствовалась не только тем, являются ли ее выдвиженцы на ответственные посты преданными тэтчеристами, но и тем, насколько они профессионально подготовлены. Причем согласно некоторым наблюдателям главным критерием для нее являлся именно этот последний. Заслуживает упоминания и то, что сам стиль нового премьера, ее вмешательство в деятельность основных центров выработки и принятия политических решений способствовал если не ломке, то по крайней мере нарушению той бюрократической рутины, которая была характерна для привыкшего двигаться по накатанной колее аппарату. Как писал осенью 1981 г. "Экономист", "вмешательство премьер-министра в обычные каналы Уайтхолла может казаться грубым, но она вернула эти каналы к жизни"[222].
    Серьезный отпечаток наложили Тэтчер и ее сподвижники и на деятельность парламента. Поставив в центр дебатов в нем вопрос о путях выхода страны из казавшейся многим тупиковой ситуации, они перенесли на парламентский уровень тот "большой спор", который начали в оппозиции и кульминационным пунктом которого была избирательная кампания 1979 г. Оборонительные позиции, которые заняла в этом состязании лейбористская оппозиция и ее лидеры, вынудила их начать процесс переосмысления принятых после поражения на выборах леворадикальных, основанных на идеологических догмах подходов, а это в свою очередь приводило к далеко идущей переориентации всего общественно-политического развития страны.
    Главным итогом предпринятых Тэтчер мер в механизме политической власти явилось не только усиление ее собственных позиций в этом механизме, но и повышение способности госаппарата вырабатывать и принимать неординарные политические решения, нацеленные на переориентацию общественно-политического развития страны в направлении нового консерватизма.
    Однако произошло это далеко на сразу, и в течение довольно длительного времени новой власти и ее главе пришлось действовать в обстоятельствах, требовавших от их не просто выдержки и самообладания, но также немалой гибкости и умения идти на компромиссы, не теряя при этом лица.
    2. Испытание на прочность
    Положение, в котором находилась страна и в момент выборов, и сразу после них, было таково, что новое правительство практически не имело времени на "раскачку". Британия пребывала в тисках глубокого экономического спада, снижалось промышленное производство, росла безработица. Возникала масса внешнеполитических проблем, нужно было принимать множество ответственных и срочных решений. Неудивительно, что обычные после столь внушительных побед на выборах "сто дней", в течение которых вновь избранный премьер или президент и его ближайшее окружение позволяют себе расслабиться и насладиться ощущением одержанной победы, пришлось ужать до минимума, если не забыть о них вообще. "Медовый месяц" Тэтчер оказался, как писала в те дни пресса, удивительно коротким, ибо уже через три-четыре недели кредит доверия, полученный на выборах, стал неожиданно быстро утрачиваться[223].
    "Беспокоющим" фактором номер один по-прежнему оставалась инфляция, которая не поддавалась быстрому лечению и вызывала все более серьезные нарекания со стороны избирателя. Продолжала быстро расти безработица, особенно среди молодежи. Полученная в наследство армия безработных, составившая во II квартале 1979 г. 1,24 млн. человек, вскоре увеличилась до 1,5 млн., а в 1980 г. уже превысила двухмиллионную отметку. В конце же 1981 г. число безработных составило 2,8 млн., превысив 10% рабочей силы. Среди молодых людей 18-25 лет это доля достигла 40%.
    Помимо молодежи в наиболее тяжелом положении оказывались работники старых, традиционных отраслей промышленности, не выдержавших обострившейся международной конкуренции и требовавших либо полной реконструкции, либо решительного свертывания. В течение 1979-1982 гг. промышленное производство в стране снизилось на 17%.
    Все сильнее давала о себе знать проблема "оздоровления внутренних городских территорий". Еще в недавнем прошлом это были относительно благополучные рабочие районы, однако после переселения в 50-60-х годах значительной части квалифицированных рабочих в пригороды и заполнения освободившихся домов и кварталов семьями иммигрантов и люмпенами, они стали утрачивать свойственный им первоначальный облик и превращаться в трущобные или полутрущобные анклавы. Доля проживающих "нормальных" рабочих семей быстро сокращалась, и в них стало складываться "новое большинство", состоящее из безработных и полубезработных, иммигрантов, живущих на скудные государственные пособия пенсионеров, матерей-одиночек, лиц без особых занятий, неприкаянной молодежи. Кризис 70-х и начала 80-х годов резко ускорил процессы люмпенизации этих районов, многие из которых стали обретать недобрую славу рассадников попрашайничества, вымогательства и преступности.
    Казалось бы, первой заботой правительства в сложившейся ситуации должно было быть принятие неотложных мер по смягчению кризиса, помощи попавшим в тяжелое положение фирмам, социальной защите малоимущих. Собственно, именно так и поступали предшествующие правительства, стремившиеся свести к минимуму последствия спада, максимально облегчить выход из него. Однако как раз такой способ реагирования, основанный на кейнсианских подходах к политике консенсуса, и был подвергнут жесточайшей критике Тэтчер, Джозефом и их единомышленниками в годы пребывания в оппозиции. Согласно взятым ими на вооружение доктринам наилучшим лекарством должны были стать свободный рынок и свободная конкуренция, а также ограничение государственного расхода, призванное вновь сделать деньги дорогими и вернуть им роль "элексира", взбадривающего весь рыночный механизм.
    Разрабатывая эти подходы, Тэтчер и тэтчеристы, скорее всего, предполагали, что применять их на практике придется в более или менее нормальных условиях, когда неизбежные негативные последствия не окажутся чересчур тяжелыми и не затронут столь значительную часть наемной рабочей силы и предпринимательства. Однако в условиях "жесткого мирового спада"[224], с собой силой ударившего по слабозащи-щенной британской экономике, применение этого курса было чревато издержками, которые вполне могли оказаться чрезмерными даже для не избалованных экономическим чудом англичан.
    И тем не менее ни сама Тэтчэр, ни ее ближайшее окружение даже в мыслях не допускали возможности отказа, пусть временного, от разработанной ими стратегии.
    Среди ряда британских "тэтчероведов", особенно придерживающихся центристской ориентации, стало едва ли не общим методом утверждение о том, что первые годы пребывания Тэтчэр у власти не ознаменовались ничем таким, что позволяло бы говорить о проведении в этот период последовательной стратегической линии, нацеленной на реализацию приоритетов нового консерватизма[225].
    Подобного рода вывод не учитывает всей сложности и противоречивости процесса "тэтчеризации" Британии, который не был и не мог быть одномоментным.
    В свете всей истории тэтчеристского правления (включая и период оппозиции) представляется целесообразным рассматривать феномен тэтчеризма как прошедший различные стадии, отличающиеся немалым качественным своеобразием. С момента прихода партии к власти начинается новый этап становления тэтчеризма как особой разновидности политического лидерства и политической практики, не имеющей аналогов ни в современной, ни тем более в более отдаленной истории Британии. Описанные выше меры по модификации системы власти премьера и правительства явились важнейшей составной частью "тэтчеристской революции", о которой британские политологи чуть ли не в один голос заговорили чуть позднее.
    В первые же недели и месяцы работы нового парламента правительство провело через него законы, резко снижающие налоги с высоких доходов и прибылей, добилось отмены контроля над ценами и дивидендами. Было положено начало мерам по приватизации некоторых находящихся в ведении государства компаний и корпораций. В целях борьбы с инфляцией был введен режим жесткой экономии государственных средств на социально-экономические цели. Несмотря на глубокий экономический спад, бюджеты, предложенные парламенту летом 1979 и особенно весной 1980, 1981 гг., носили ярко выраженный монетаристский характер. Традиция искусственного стимулирования потребительского спроса и инвестиций в промышленность путем снижения учетной ставки и увеличения государственных расходов была решительным образом отвергнута.
    Как мы увидим ниже, Тэтчэр не удалось выдержать на все 100% выработанные в оппозиции подходы, и в ряде существенных моментов она вынуждена была от них отступить. Тем не менее ориентация на жесткую экономию государственных средств, на минимальное вмешательство в социально-экономические процессы упорно сохранялась, и это, естественно, не могло не вызвать соответствующей реакции со стороны тех, кто так или иначе чувствовал себя ущемленным.
    Несмотря на спад рабочего и профсоюзного движения после "горячей зимы" 1979 г. и отсутствие активных действий с его стороны, социальная напряженность в стране нарастала. Все чаще появлявшиеся в печати, по радио и телевидению репортажи о безысходном, отчаянном положении лиц, оказавшихся без работы, особенно из числа здоровых и сильных молодых людей, были лишь одним из наиболее очевидных симптомов растущего социального неблагополучия и быстро накапливавшегося недовольства, которое в той или иной форме должно было прорваться наружу. Правда, случилось это не сразу, и в течение целых двух лет после выборов страна жила внешне спокойной жизнью. Зато события, которые произошли летом 1981 г., отпечатались в памяти многих англичан не с меньшей силой, чем события "жаркой зимы" 1979 г.
    Эпицентром протеста стали упомянутые выше бедняцкие городские кварталы крупных городов, включая Лондон, Манчестер, Бирмингем, Ливерпуль и некоторые другие. Внезапно, словно по какому-то сигналу, их буквально захлестнула волна необузданных молодежных бунтов, особенностью которых явилось полное отсутствие какого-либо организованного начала. Хотя главным объектом атак молодых бунтарей явилась полиция, происходило это не потому, что участники выступлений (в основном это была безработная и полубезработная молодежь) сознательно стремилась к подрыву основ существующих порядков, но прежде всего потому, что в силу своих обязанностей полиция пыталась остановить волну погромов, грабежей, поджогов и восстановить порядок. Основной потерпевшей стороной были владельцы расположенных в этих кварталах лавочек и магазинов, а также оказавшихся на улицах автомашин, другого имущества. Но опять-таки не в силу какой-то особой ненависти к ним, а по той простой причине, что имущество это оказывалось наиболее доступным для агрессивных действий и на нем можно было как-то вымещать обуревавшие толпу страсти.
    Поскольку среди "бунтарей" было немало цветной молодежи, некоторые органы печати пытались вначале квалифицировать эти вспышки насилия как чисто расовые. Однако участие значительного числа белой молодежи побудило вскоре практически всех наблюдателей признать преимущественно социальной характер протеста.
    Бунты 1981 г. нанесли серьезнейший удар по престижу правительства и его главы. Но одновременно они продемонстрировали и весьма низкий потенциал активного общественного противодействия политике правительства. Никакой цепной реакции они не вызвали. Напротив, дикий, необузданный, нецивилизованный характер поведения их участников вызывал у большинства англичан осуждение, симпатии же скорее оказывались на стороне стремившейся навести порядок полиции и владельцев разгромленного или разграбленного имущества. Становилось очевидным, что цивилизованные формы протеста, по крайней мере на этапе кризисного развития 70-х - начала 80-х годов, исчерпали себя и что опасность "больших волнений" правительству не угрожает.
    Тем не менее сигнал тревоги прозвучал, причем не только с этой стороны. На фоне драматических событий лета 1981 г., а в какой-то мере и под их влиянием стала быстро расти и принимать угрожающие размеры для Тэтчэр и тэтчеристов и до того достаточно высокая волна общего недовольства политикой правительства и его главы. 1981 год стал годом рекордной непопулярности консервативного правительства и консервативной партии. До беспрецедентно низкой отметки упал и уровень популярности премьер-министра[226]. По уровню поддержки избирателей консервативная партия оказалась позади не только соперничавшей лейбористской партией, но и возникшей весной 1981 г. коалиции (Альянса) центристских партий, т.е. либералов и отколовшихся от лейбористов социал-демократов[227]. Партии Альянса одержали в 1981 г. Ряд сенсационных побед на дополнительных парламентских выборах, а их поддержка избирателями, судя по данным опросов, нередко превышала сорок процентов. И хотя инициаторы и создатели Альянса замышляли его как альтернативу ушедшим далеко влево лейбористам, его успехи на выборах и в обретении популярности одерживались, особенно в начальный период его существования, главным образом за счет консерваторов.
    Недовольство политикой правительства Тэтчэр отнюдь не ограничивалось "низами" общества и рядовыми избирателями. Чем дальше, тем нагляднее стали выражать свое неприятие правительственной политики собственники и менеджеры промышленных корпораций которых
    явно не устраивала ориентация на свертывание государственной поддержки, отказ от стимулирования экономического роста. Оказавшиеся в затруднительном положении и уверенные в необходимости активной промышленной политики, они требовали снижения учетной ставки процента (для удешевления кредита и поощрения инвестиций),субсидий переживавшим трудности фирмам, поддержки приходящих в упадок регионов. Уже в июле 1989 г. руководство основной предпринимательской организации страны - Конфедерации британской промыщлености (КБП) - выступило с заявлением, в котором отмечалось что снижение помощи регионам ведет к уменьшению инвестиции и прибылей, росту безработицы[228]. Одобряя политику правительства, направленную на со кращение расходов на социальные цели, уменьшение пособий безра ботным, ограничение прав профсоюзов, КБП в то же время высказы валась против жесткого монетарного контроля, в результате которо го промышленность несет неоправданно большие потери. Bce чаще стали звучать и намеки на то, что КБП имеет большой опыт давле ния на правительство и что в случае нужды она может им воспользоваться
    Своей кульминации накал антиправительственных настроений достиг на состоявшейся в ноябре 1980 г. ежегодной конференции КБП участники которой представляли около 300 тыс. входящих в конфе-дерацию компаний и ассоциаций бизнеса. Выражая преобладавщие в зале настроения, генеральный директор организации сэр Т. Бекетт в заключение своей речи заявил: "Мы должны лучше осознать тот жестокий факт, что консервативная партия представляет собой узкую группу лиц. Многие ли из тех, кто заседает в парламенте и вошел правительство, имеют опыт предпринимателя?.. Они не принимаю вас всерьез... Мы можем выиграть битву против инфляции, но проиграть битву за процветание... Мы должны снять перчатки и вступить в настоящий кулачный бой - потому что мы должны иметь эффективную и процветающую промышленность"[229].
    Конечно же, говоря об узости партийного руководства и правительства и непонимании им интересов бизнеса, глава КБП явно сгущал краски. Представительство бизнеса в кабинете Тэтчер было ничуть не меньшим, чем в любом другом консервативном кабинете[230], и дело было не в составе правительства, а в той общей идейно-политической ориентации деятелей, которые задавали в нем тон. Тот же К. Джозеф, назначенный Тэтчер на пост министра промышленности и являвшийся одним из главных архитекторов экономической политики правительства, являлся главой крупной строительной фирмы "Бовис", да и сама Тэтчер, являясь супругой бизнесмена, была не так уж далека от интересов "промышленности" (этим словом англичане часто обозначают не промышленность как таковую, а "промышленников", т.е. когорту лиц, владеющих и управляющих ею). Другое дело, что среди членов кабинета не было профессиональных менеджеров, имевших опыт непосредственного управления компаниями и предприятиями. Но такого рода практиков не было и в предшествующих правительствах, исключая, быть может, одного-двух членов правительства Хита.
    Тот факт, что внутри кабинета отсутствовало единство по кардинальным, стратегическим вопросам правительственной политики, естественно, не мог не осложнять положения Тэтчер и тэтчеристов. Тем более что несогласные с ней деятели могли опереться, как мы только что видели, на серьезную поддержку извне.
    Хотя наклеенный на умеренных тори уничижительный ярлык, равно как и сама их реформистская, нацеленная на достижение общественного согласия "консенсусная" психология, предполагали склонность к уступкам и компромиссам, это вовсе не означало, что они были изначально обречены на поражение и что с ними можно было не церемониться. Все они действительно отличались более "мягкими", "воспитанными" манерами, проявляли завидную выдержку даже в экстремальных ситуациях. Но и в чисто личном плане, и в плане отстаивания своих убеждений это были люди в высшей степени принципиальные, и как политические деятели они не только не уступали, но сплошь и рядом превосходили своих зачастую менее опытных и выдержанных коллег из окружения Тэтчер. Большинство наблюдателей были почти уверены в том, что перед Тэтчэр не остается иного выбора, как либо уйти в отставку (или же быть "свергнутой"), либо совершить тот самый поворот на 180°, который после двух лет пребывания у власти совершил ее предшественник Э. Хит.
    Примечательно, что уже с лета 1979 г. в прессе появляются первые спекуляции на этот счет, причем чаще всего поводом для них служили те или иные конкретные шаги правительства, не укладывавшиеся в жесткую схему неолиберальной политики. Как писал уже в августе 1979 г. еженедельник "Нью сосаяти", почти никто ни в прессе, ни в мире бизнеса не верит в стратегию Тэтчэр. Отсюда "бесконечные поиски признаков поворота на 180°"[231]. Вскоре, однако, оказывалось, что "генеральная линия" сохранялась и отклонения от нее - не более чем тактика. Тем не менее спекуляции возобновлялись. Больше того, где-то с конца 1980 г. стали появляться слухи о возможности своего рода дворцового переворота, причем "альтернативным лидером" обычно называли либо Э. Хита, либо Ф. Пима[232].
    О настроениях, царивших в тот период в консервативном истеблишменте, да и не только в нем, красноречиво говорят слова Макмиллана, который, согласно некоторым свидетельствам, в частных разговорах жаловался: "Эта женщина не только угробит страну, она угробит нас"[233].
    Примерно в это же время Тэтчер была атакована еще с одной стороны: 31 марта 1981 г. в газете "Таймс" было опубликовано пространное письма 364 видных британских экономистов, решительно осуждавших взятый ею курс и настаивавших на принципиальном его пересмотре. Как утверждали авторы письма, политика правительства чревата тяжелыми социально-экономическими последствиями, ведет страну в тупик, и чем скорее оно от нее откажется, тем лучше.
    В этот наиболее сложный для нее период Тэтчер в полную силу продемонстрировала перед всей страной одно из наиболее характерных для нее качеств, а именно способность отвечать на вызов еще более сильным вызовом, на наступление - контрнаступлением.
    Как писал осенью 1981 г., в момент наивысшего накала страстей, еженедельник "Экономист", несмотря на критическую ситуацию, "Тэтчер держится так, будто ничего не замечает, всегда подтянута, решительна... Идет как паровой каток".
    При всем том было бы верхом субъективизма утверждать, будто в своем противостоянии оказывавшемуся на нее давлению Тэтчер опиралась лишь на собственную волю, политический талант и сознание своей правоты. Помимо группы единомышленников в кабинете и правительстве в ее активе был целый ряд "факторов силы", которые она активнейшим образом использовала.
    Пожалуй, на первое место среди них следует поставить поддержку, оказывавшуюся ей со стороны влиятельных кругов британской экономической элиты. Знаменательно, что сразу же после упомянутого драматического выступления главы КБП руководители пяти крупных фирм в знак протеста заявили о своем выходе из Конфедерации. Однако не эти корпорации делали погоду в мире бизнеса и, хотя в политическом плане их жест имел отнюдь не символическое значение, общей ситуации они изменить не могли. Несравненно важнее было другое, а именно позиция, которую последовательно отстаивала та часть британского бизнеса, которая обычно идентифицируется с лондонским Сити. Представляющее интересы британского финансового капитала руководство банковских учреждений Сити традиционно оказывало сильнейшее влияние на экономическую политику правительств - консервативных или лейбористских. Причем это давление было значительно более весомым, нежели то, которое исходило от кругов, связанных с промышленностью. Неоднократные попытки последних покончить с традиционным размежеванием между финансовым и промышленным капиталом, и в частности создать на базе Конфедерации британской промышленности единую Конфедерацию британского бизнеса, неизменно оканчивались провалом. Руководству КБП удавалось привлечь лишь отдельные, причем далеко не самые влиятельные банки и страховые компании. Что же до тех, кто делал погоду в Сити, то, располагая мощными рычагами воздействия на правительство и используя издавна установившиеся каналы связей с ним через Банк Англии и министерство финансов, эти круги явно не желали лишиться своего особого положения в системе экономической и политической власти. Предлагавшийся КБП механизм согласования интересов промышленного и финансового капитала, безусловно, еще более укрепил бы общие позиции бизнеса, особенно в противовес профсоюзам и другим массовым общественным организациям. Но одновременно Сити пришлось бы пожертвовать известной долей самостоятельности, на что оно явно не желало идти.
    Естественно, что монетаристская ориентация Тэтчер и ее ближайших единомышленников как нельзя более устраивала влиятельные круги Сити, и нет ничего удивительного в том, что они оказывали ей самую решительную поддержку. Правда, поддержка эта никак не афишировалась, если, конечно, не считать воздействия на общественное мнение через находящуюся под влиянием этих кругов прессу.
    Все это позволило Тэтчер довольно спокойно реагировать на угрозы со стороны КБП и ее руководства. Как писала в конце 1980 г. газета "Морнинг стар", там, где раньше слово КБП было "законом для консервативных правительств, нынче, как кажется, оно пропускается мимо ушей"[234].
    Разумеется, слово КБП и раньше не было "законом" для консерваторов, однако факт существенного снижения влияния этой организации и представляемого ею промышленного капитала при М. Тэтчер подмечен газетой в принципе верно. Примечательно, что, критикуя правительство Тэтчер и требуя от него тех или иных уступок, КБП одновременно не уставала заверять его в своей общей поддержке. Это относилось прежде всего к его линии на снижение налогов и высвобождение предпринимательской инициативы, жесткой экономии расходов на социальные цели, ослабление рабочего движения и профсоюзов. По всем этим вопросам КБП была гораздо ближе к Тэтчер, Хау и Джозефу, чем к их оппонентам, и неудивительно, что уже к июлю 1981 г. наметившийся было союз умеренных и КБП распался. Не желая идти на принципиальную конфронтацию с премьером, КБП предпочла добиваться от него частичных уступок в области налогообложения и создания более благоприятного инвестиционного климата[235].
    Ослабление влияния промышленных кругов бизнеса вовсе не вело автоматически к повышению зависимости правительства от финансового капитала и Сити, и, судя по дальнейшим его шагам и по мерам по наведению порядка в сфере финансовых операций, оно отнюдь не превратилось в марионетку этой влиятельнейшей части истеблишмента. Существовавшие в мире бизнеса противоречия помогали тэтчеристскому руководству сохранять свободу рук, хотя, разумеется, и весьма относительную.
    В политическом плане наиболее серьезную поддержку Тэтчер получала от рядовых парламентариев - тори, общению с которыми она отдавала немало времени. Особенно активно держали ее сторону заднескамеечники из "группы Боу", объединяющей парламентариев в возрасте 35 лет и меньше. Знаменательно, что, выступавшая в течение большой части послевоенного периода с умеренно-левых, "прогрессистских" позиций, эта группа заняла с конца 70-х годов жесткую протэтчеристскую линию и, как писала "Таймс", "превратилась в один из активных монетаристских мозговых трестов правительства"[236].
    Лишь отдельные заднескамеечники осмеливались открыто выступать с критикой линии, занятой премьером, да и то большей частью по конкретным вопросам (сокращение ассигнований на те или иные социальные и социально-экономические программы, жесткая линия в области иммиграции[237] и т.п.). В целом же, судя по тому энтузиазму, с которым встречали Тэтчер участники заседаний Комитета 1922 г.[238], объединяющего всех заднескамеечников, поддержка парламентского большинства ее политике даже в самые критические для правительства 1980 и 1981 гг. была практически гарантирована. Это же подтверждали и более основательные изыскания. Согласно обследованию, проведенному в мае - июле 1980 г. по инициативе еженедельника "Нью стейтсмен", лишь около 100-120 консервативных членов парламента, т.е. трети всей фракции, можно было бы отнести к категории умеренных тори, причем менее половины из них (от 40 до 50) относились к разряду "твердых антитэтчеристов". По наиболее важным проблемам (монетаристские методы контроля над денежной массой, снижение налогов на прибыли, антипрофсоюзное законодательство, снижение правительственного контроля над промышленностью, ключевая роль крупного и мелкого частного бизнеса) тэтчеризм поддерживало от 71 до 94% членов парламента - консерваторов[239]. Статья называлась "Тэтчеризм: что думают члены парламента". Видимо, что было одно из самых первых, если не самое первое появление слова "тэтчеризм", которое вскоре стало общепринятым термином для обозначения всех тех новаций, которые внесли в политическую жизнь страны новый премьер и ее единомышленники.
    Не менее существенное значение имела для Тэтчер и тэтчеристов поддержка партийного актива, задающего вместе с заднескамеечниками тон в партийных организациях избирательных округов и в партии в целом. Описывая состоявшиеся в марте 1981 г. в Кардиффе ежегодные заседания Совета консервативной партии, в котором приняло участие 500 делегатов, газета "Файнэншл таймс" отмечала, что собравшиеся на форум руководители местных ассоциаций, председатели женских групп, другие подобные объединения резко высказывались против тех, кто пытался "раскачать лодку", настаивали на проведении жесткой линии по отношению к государственным расходам, решительно выступали в поддержку линии премьера. Суммируя общие настроения этих "сверхлояльных" делегатов, газета писала, что для них "правительственная политика не имеет альтернативы"[240].
    Сторону М. Тэтчер взяли некоторые из наиболее влиятельных представителей "четвертой ветви власти", т.е. средств массовой информации. Обычно умеренно-консервативная "Таймс" с переходом ее в конце 70-х годов к космополитическому магнату Мёрдоку почти тут же заняла жесткую, протэтчеристскую линию практически во всех вопросах внутренней и внешней политики. С таких же позиций выступала и купленная им еще раньше газета "Сан" - одна из самых многотиражных газет страны. Линию премьера активно поддержали и такие влиятельные традиционно консервативные газеты, как "Дейли телеграф", "Санди телеграф", еженедельник "Спектейтор".
    Несколько особняком от "протэтчеристской" печати стояли такие солидные издания, как "Файнэншл таймс" и "Экономист". Стремясь соблюдать дистанцию и публикуя как про-, так и антитэтчеристские статьи, они в то же время не давали ни малейшего повода считать их выразителями взглядов умеренных тори, которые так и не смогли обрести свой собственный голос в средствах массовой информации.
    Что же касается печати, поддерживавшей лейбористов, либералов, социал-демократов, и в том числе таких солидных, как "Обсервер", "Гардиан", а также еженедельников "Нью стейтсмен", "Нью сосаяти", популярной "Дейли миррор", то, во-первых, их совокупный тираж заметно уступал тиражу перечисленных выше изданий, а во-вторых, и это главное, им так и не удавалось перехватить инициативу у "протэтчеристских" газет и журналов.
    Парадоксально, но факт - несмотря на ухудшавшееся социально-экономическое положение страны и растущую непопулярность правительства и премьер-министра, инициатива в "пропагандистской войне" прочно удерживалась тэтчеристами и именно они выступали в качестве группировок не только стоящих у руля, но и задающих тон в идейно-политическом противоборстве.
    Не в малой степени этот парадокс объяснялся состоянием, в котором пребывала лейбористская оппозиция. Не оправившись от поражения на выборах, лейбористская партия оказалась в состоянии жесточайшего кризиса, вызванного резким обострением борьбы между ее правым и левым крылом. После того как под мощным напором со стороны левого крыла, взвалившего на находившихся у власти деятелей умеренного и правого толка вину за поражение и за отступление от намеченной в оппозиции программы, в партии и ее руководстве произошел серьезный сдвиг влево, в результате чего из нее вышла группа деятелей, образовавших в начале 1981 г. уже упоминавшуюся выше Социал-демократическую партию Великобритании. И хотя раскол этот носил верхушечный характер, он еще более ослабил партию и отнюдь не привел к консолидации ее рядов.
    Популярность партии продолжала падать, чему не в малой степени способствовали максималистские требования, которые удалось навязать ей левому крылу, в основном в духе программы 1976 г. На пост лидера партии в 1980 г. был избран известный деятель левого крыла М. Фут. И хотя он еще в 70-х годах заметно поправел, в глазах большинства англичан он олицетворял тот самый левый лейборизм, который предоставил чрезмерную свободу рук профсоюзам, способствовал огосударствлению экономики, росту бюрократии и социального иждивенчества.
    Казалось бы, серьезным идейно-политическим соперником сторонников Тэтчер станет созданный в 1981 г. избирательный союз (Альянс) либеральной и социал-демократической партии, взлет популярности которых, как уже отмечалось, пришелся на первые годы тэтчеровского правления. Однако ничего подобного не произошло, поскольку ни социал-демократы, ни либералы, ни Альянс в целом не смогли разработать программ и подходов, существенно отличавшихся от тех, которые уже были опробованы в недавнем прошлом лейбористами и умеренными консерваторами. Их успех у избирателей объяснялся прежде всего резким расхождением позиций двух главных партий, полевением одних и поправением других. Не склонный к радикализму избиратель в этой ситуации предпочитал держаться "золотой середины", что ни в коей мере не означало его уверенности в том, что партии центра способны управлять страной лучше, чем их предшественники.
    Как видим, несмотря на критическую ситуацию, в которой оказались Тэтчер и тэтчеристы, ее оппоненты ни вне, ни внутри партии не смогли пересилить сохранявшую свой наступательный порыв неоконсервативную волну. "Решительный подход", провозглашенный Тэтчер, оказался важнейшим фактором силы, без которого тэтчеризм как политическая стратегия и как социально-экономический проект вряд ли мог состояться. Примечательно, что в самый тяжелый для себя период лета и осени 1981 г., когда, казалось бы, все указывало на то, что правительство зашло в тупик, Тэтчер не только не потеряла голову, но и нашла в себе силы выступить с одной из самых ярких и впечатляющих деклараций о решимости продолжать взятый на вооружение курс. Выступая на ежегодной конференции партии в октябре 1981 г., она в самой резкой форме осудила "маловеров" и заявила, что ни за что не изменит своей политики лишь для того, чтобы "обрести популярность". "Леди, стоящая перед вами, - воскликнула она, - не для разворотов!" Если вспомнить, сколь многие внутри и вне партии только и ждали тогда, что поворот на 180° вот-вот произойдет, то станет понятным тот прилив верно подданнических чувств, который эти слова вызвали у радикально настроенной публики в зале конференции и за его пределами[241].
    Сохранение Тэтчер и тэтчеристами идейно-политической инициативы вовсе не означало, что они могли позволить себе роскошь полностью игнорировать те влиятельные социальные и политические силы, которых не устраивал либо полностью, либо частично взятый правительством курс. Да и объективные обстоятельства требовали внесения существенной поправки в ту идеологизированную и порой упрощенную до пропагандистских штампов версию неоконсервативной стратегии, с которой они пришли к власти.
    И эти поправки были действительно внесены. Одной из наиболее существенных уступок, на которые пошли Тэтчер, Джозеф и их единомышленники, был отказ от немедленной ликвидации созданного лейбористами Национального управления промышленности (НУП) -органа, призванного осуществлять прямое вмешательство в частнопредпринимательскую деятельность в целях поддержания "на плаву" крупных корпораций и технологического обновления промышленности. Хотя находящиеся в распоряжении НУП пакеты акций наиболее прибыльных фирм - "Бритиш петролеум", "Бритиш эрвейз", "Ферранти" были проданы и ему было запрещено приобретать и контролировать новые крупные фирмы и предприятия, за ним сохранялись функции поддержки деловой активности в терпящих кризис регионах, гаранта рисковых капиталовложений в высокие технологии, а также поддержки находившихся на его попечении корпораций, банкротство которых могло бы нанести существенный ущерб национальной экономике[242]. Крупнейшей среди такого рода корпораций была автомобилестроительная фирма "Бритиш Лейланд". Автор биографии К. Джозефа М. Холкроу подробно описывает ту полную драматизма ситуацию, которая возникла в правительственных и околоправительственных кругах в связи с "делом Лейланд". Требования об оказании помощи этому гиганту автостроения шли вразрез с главным принципом провозглашенной самим же Джозефом неолиберальной экономической стратегии, а именно невмешательства государства в конкурентную борьбу и борьбу предприятий и корпораций частного бизнеса за выживание.
    Подробно излагая дискуссии, развернувшиеся в правительственных кругах в 1979-1981 гг. в связи с положением в "Бритиш Лейланд" и НУП, автор биографии не без сочувствия пишет о той незавидной роли, которая выпала на долю Джозефа, вынужденного поступать вопреки своим убеждениям и принципам и даже подумывавшего в какой-то момент об отставке с поста министра промышленности. Однако в сложившейся ситуации от него мало что зависело. И дело было отнюдь не только в том, что банкротство компании и прекращение деятельности НУП оставило бы страну почти без собственного автомобилестроения и нанесло бы удар по ряду других производств. Не меньшую роль в изменении первоначальных замыслов оказало давление на него со стороны собственного министерства, коллег по кабинету, руководства компании и НУП. Глава же НУП сэр Л. Мерфи настаивал даже на расширении инвестиций управления в передовые в технологическом отношении производства. Вынужденный вступить в изнурительный диалог, Джозеф, как не без сарказма писал еженедельник "Обсервер", показал себя человеком, который "любит дискутировать", но очень не любит (буквально "ненавидит") принимать решения[243].
    Как стало позднее известно из откровений бывших министров, Джозеф, когда он еще склонен был отказать фирме в помощи и обречь ее на банкротство, не получил поддержки в кабинете и был "заголосован". Даже Тэтчер, опасаясь серьезных политических последствий такого решения, не поддержала его[244]. В итоге на помощь корпорации была ассигнована огромная сумма - 900 млн ф. ст., и она смогла выжить. Среди других аналогичного рода решений, на которые была вынуждена пойти премьер-министр, были дотации угольной и сталелитейной отраслям промышленности, уступки горнякам, менее резкие, чем намечалось, сокращения расходов на социальные нужды.
    В числе уступок, на которые пошла Тэтчер, следует упомянуть и снижение учетной ставки на два процента после встречи с представителями КБП сразу по окончании конференции 1980 г., о которой шла речь выше[245]. После конференции Т. Бекетт и его коллеги вынуждены были принести извинения за некорректные выражения и им пришлось выслушать довольно нелицеприятные слова в свой адрес.
    Хотя решения, которые Тэтчер и ее сподвижникам приходилось принимать в нарушение провозглашенных ими же самими принципов, касались отнюдь не мелочей, они все же носили строго дозированный характер. В большинстве случаев им удавалось стоять на своем, иногда прибегая к довольно рискованным методам. Так, когда во время стачки государственных служащих летом 1981 г. министр, ответственный за гражданскую службу, лорд Соумс при поддержке своих коллег начал на заседании кабинета упорно настаивать на том, чтобы пойти навстречу бастующим и повысить им жалованье на 7,5%, она пригрозила своей отставкой[246].
    Идя на риск и проявляя исключительное упорство, Тэтчер в то же время инстинктом политика ощущала ту грань, за которой может наступить срыв того шаткого, крайне неустойчивого равновесия, которое установилось тогда в высших эшелонах правительственной власти. Оценивая сложившуюся ситуацию, газета "Таймс" писала в марте 1981 г.: "Сила Тэтчер в том, что ее критики внутри кабинета не могут свалить ее, не отстраняя фактически от власти и саму партию. Они не сделают этого, но при условии, что и она в свою очередь не будет толкать их за черту, где неизбежно наступит конец их терпению"[247]. Черты этой Тэтчер не преступила ни в этот критический для нее период, ни в последующие годы. Лишь в самом конце ее политической карьеры политический инстинкт изменил ей, но это уже было другое время, когда "эпоха Тэтчер" подходила к концу. Пока же оптимальное сочетание "догматизма" и прагматизма строго выдерживалось, причем побудительным мотивом для прагматизма служила отнюдь не только активность критиков тэтчеризма.
    Важнейшим направлением политики правительства, в котором Тэтчер также пришлось не раз отступать от занятой ею первоначально жесткой линии, была политика в отношении профсоюзов. Вопрос об ограничении влияния тред-юнионов и их руководства был одним из ключевых в планах правительства, причем и сама Тэтчер и сами солидарные с ней "жесткие" тори настаивали на его быстром и радикальном решении. Однако ответственным за проведение профсоюзной политики и соответствующего законодательства оказался один из наиболее влиятельных и твердых ее оппонентов министр по вопросам занятости Дж. Прайор. Уже с первых дней своего назначения Прайор повел себя отнюдь не так, как того хотела Тэтчер и тэтчеристы. Подготовленный им законопроект оказался, с их точки зрения, чересчур мягким и недостаточно далеко идущим. В нем, в частности, отсутствовал целый ряд жестких запретов и санкций, на которых настаивали радикальные тори (ограничение стачечной активности профсоюзов путем наложения штрафов, аресты на профсоюзные фонды и другие подобные миры). Конфронтационному стилю, усвоенному профсоюзами и властями, он противопоставлял не ответную конфронтацию правительства и бизнеса, а серию мер, постепенно ограничивающих свободу рук профсоюзного руководства и переключающих их активность в более консервативное русло. Отсюда и ставка не на обуздание или, точнее, главным образом не на обуздание, а на демократизацию профсоюзов, на то, чтобы поставить их актив и руководство под контроль куда менее "агрессивной" членской массы.
    Вокруг проекта Прайора и в кабинете, и в партии развернулась острая борьба, причем разногласия в кабинете тут же стали достоянием гласности[248]. Прайор, однако, твердо стоял на своем и даже публично пригрозил в начале марта 1980 г. своей отставкой в случае, если кабинет не одобрит его принципиальных подходов и будет настаивать на более жесткой линии[249]. Примечательно, что в дискуссию включился даже сам теоретик неолиберализма Ф. Хайек, опубликовавший в июне 1980 г.
    письмо правительству с выражением недовольства курсом кабинета и рекомендацией исправить, пока не поздно, этот курс. "Я... убежден, -писал он, - что реформа профсоюзов должна предшествовать монетарной реформе. При тех позициях силы, которыми в настоящее время располагают профсоюзы, никакое правительство не будет в состоянии регулировать денежную массу. Поэтому столь необходимое ограничение инфляции не может быть достигнуто до тех пор, пока сила профсоюзов не будет сломлена"[250].
    Несмотря на мощное давление, оказанное на него со стороны и самой Тэтчер, и ее радикально настроенных сподвижников, Прайор, поддерживаемый другими единомышленниками, упорно продолжал держаться своей линии, и первые два законопроекта были приняты почти в том виде, в котором он их представил. В сентябре 1981 г. он, как уже отмечалось, был отстранен от руководства министерством занятости и перемещен на сравнительно второстепенный пост государственного секретаря по делам Уэльса (оставаясь в составе кабинета). Тем не менее метод постепенного закручивания гаек не был отброшен целиком и его преемником на этом посту - убежденным тэтчеристом Н. Теббитом.
    До поры тот же прагматический подход преобладал и при решении конкретных вопросов трудовых отношений и отношений с профсоюзами. В условиях создавшейся в 1980-1981 гг. "предгрозовой" ситуации, разрядившейся молодежными бунтами 1981 г., Тэтчер и ее правительству буквально как воздух была необходима хотя бы видимость социального мира. Именно поэтому, а не только из-за давления со стороны умеренных критиков в кабинете, правительство очень быстро пошло на перемирие с шахтерами в 1981 г., когда, объявив о намерении закрыть ряд нерентабельных шахт, оно осознало, что просто так профсоюз горняков не уступит и что предстоит длительная борьба, исход которой отнюдь не предопределен. Решение о закрытии шахт было взято обратно, и ситуация быстро разрядилась. Еще раньше, весной 1980 г. правительство пошло на уступки профсоюзу сталелитейщиков, требовавшему существенного повышения заработной платы. Тем самым наступательный порыв профсоюзов был сбит и обстановка довольно быстро нормализовалась.
    Это было тем легче сделать, что профсоюзы с конца 70-х годов вступили в период затяжного кризиса, вызванного упадком основных индустриальных отраслей, где они были наиболее сильны, ростом безработицы и угрозы увольнения, утратой четких ориентиров деятельности. Как жаловался в своем письме в газету "Морнинг стар" один местный профсоюзный деятель, "очень трудно поднять рабочих на борьбу, когда они подвергаются столь изощренной пропаганде со стороны прессы, радио и телевидения. Рабочим трудно не принять мизерных прибавок к зарплате, когда им угрожают увольнениями и когда они являются свидетелями закрытия возрастающего числа предприятий... Где же, - вопрошал он, - то массовое рабочее движение, которое должно показать Тэтчер, как оно показало правительству Хита, что рабочие не потерпят понижения зарплаты, закрытия предприятий и массовой безработицы?"[251]
    Таким образом, осуществив целую серию мер, направленных на либерализацию экономических отношений, правительство одновременно стремилось не обострять ситуации и не идти напролом там, где это могло обернуться либо невосполнимыми экономическими потерями, либо серьезным социальным конфликтом. С начала 1982 г. ситуация в экономике страны начала меняться к лучшему, появились первые признаки экономи-ческого оживления, пошла на убыль инфляция. Становилось очевидным, что худшие времена либо уже позади, либо вот-вот останутся позади.
    Однако весной 1982 г. на пути успешной реализации тэтчеристского проекта возникло еще одно, на этот раз мало кем прогнозировавшееся препятствие.
    3. Фолклендский кризис, "фактор Тэтчер" и выборы 1983 года
    Нет нужды говорить, что и для самой Тэтчер, и для ее правительства это было жесточайшее испытание, и от того, как они его выдержат и какими они из него выйдут, во многом зависела их собственная судьба и судьба всей их стратегии.
    Высадке аргентинских войск на острова 2 апреля 1982 г. предшествовал приход к власти в стране в декабре 1981 г. военной хунты во главе с генералом Галтиери, установившим режим жесточайшей диктатуры. Но еще задолго до этого аргентинские власти проявляли растущее нетерпение в затяжных переговорах с британской стороной, тщетно добиваясь существенных уступок от нее и в области суверенных прав на острова, и непосредственного их освоения и эксплуатации[253]. Еще в июле 1981 г. британская разведка предупреждала правительство, что, если Аргентина "будет сильно разочарована ходом переговоров, возникнет риск того, что она прибегнет к силовым приемам решения проблемы, причем сделает это внезапно и без предупреждения"[254].
    Несмотря на такого рода сигналы, министерство иностранных дел продолжало делать ставку на мирное решение спора и лишь затягивало переговоры. Принятая лордом Каррингтоном в сентябре 1981 г. установка на то, чтобы вести переговоры, не определяя границы возможных уступок, сохранялась, и это еще более запутывало ситуацию. И даже после того, как в феврале 1982 г. зашедшие в тупик переговоры были прерваны, а на одном из островов высадилась аргентинская команда якобы для сбора металлолома (что явно было сделано с целью прощупать реакцию англичан), никаких серьезных шагов с британской стороны не последовало.
    Неожиданное вторжение аргентинских войск на острова буквально взорвало политическую атмосферу в стране. Лорд Каррингтон и министр обороны Джон Нотт тут же подали в отставку. Однако Тэтчер настояла на том, чтобы Нотт остался на своем посту. Каррингтон же, несмотря на все уговоры Тэтчер, не изменил своего решения, взяв, таким образом, на себя всю полноту ответственности за допущенные промахи. Сыграли свою роль и ожесточенные нападки, обрушившиеся на него со стороны резко активизировавшегося имперского лобби в Палате общин.
    В противоположность поведению до 2 апреля реакция британской стороны на вторжение оказалась необычайно быстрой и энергичной. Через Совет безопасности ООН в спешном порядке была проведена резолюция, осуждавшая действия Аргентины, получена поддержка от Европейского Сообщества, начались интенсивные консультации с Соединенными Штатами, некоторыми латиноамериканскими государствами. Были прозондированы и возможные способы мирного решения конфликта. Однако чем дольше новый министр иностранных дел Пим и его министерство занимались этим "зондажем", тем большее недовольство это вызывало у тех, кто хотел как можно быстрее перейти от слов к делу. Склонность Пима к занятию более осторожной позиции (при полной публичной солидарности с действиями премьера) вызывала все большее раздражение и у самой Тэтчер.
    Судя по действиям премьер-министра, она не сомневалась в том, что никакого иного способа решить проблему, кроме применения силы, в сложившихся условиях не существовало. Поэтому не препятствуя поискам мирного решения, которые призваны были показать готовность Британии к переговорам, она с первых же дней после оккупации островов встала на путь подготовки крупномасштабной военной операции. Уже в первый день после вторжения она провела через кабинет решение о формировании экспедиционного корпуса для посылки в район конфликта. Почти одновременно она создала военный кабинет для стратегического планирования и руководства военными действиями. В состав кабинета, который возглавила она сама, вошли министры обороны и иностранных дел Нотт и Пим, заместитель премьера Уайтлоу и председатель партии Паркинсон. На заседаниях комитета постоянно присутствовали также начальник Генерального штаба адмирал флота сэр Теренс Левин. Именно к его советам и рекомендациям Тэтчер прислушивается более всего. Постоянные контакты устанавливаются ею с командующим военно-морскими силами сэром Генри Личем, другими высокопоставленными военными. Примечательно, что в число членов военного кабинета не был включен даже министр финансов Хау, причем мотивом такого решения было, как отмечает в своих воспоминаниях Тэтчер, стремление иметь полную свободу рук в вопросах финансирования кампании и избежать возможных возражений главного держателя государственного кошелька.
    Посвящая целых две главы своих мемуаров Фолклендскому кризису, Тэтчер подробнейшим образом описывает те действия, которые ей как руководителю операции приходилось предпринимать по ее политическому, дипломатическому и материальному обеспечению. Причем всю ответственность за принимаемые принципиальные решения она брала на себя лично.
    По мере того как экспедиционный корпус двигался к цели, принимались решения о посылке дополнительных подкреплений. О масштабе всей операции говорит хотя бы тот факт, что всего в ней было задействовано свыше 100 надводных и подводных кораблей, а их команды насчитывали свыше 25 тыс. человек. При всем том это была весьма и весьма рискованная операция. Однако, взяв курс на возвращение островов силой, Тэтчер решительнейшим образом отклоняла все предложения о компромиссе, как бы соблазнительны они ни были и от кого бы они ни исходили (наибольшую активность в этом направлении проявлял тогдашний госсекретарь Хейг и правительство Перу).
    Начало активным военным действиям было положено неожиданным торпедированием 2 мая 1982 г. британской подводной лодкой аргентинского крейсера "Генерал Белграно", в результате которого корабль затонул, погиб 321 член его экипажа. Нападение было непосредственно санкционировано М. Тэтчер и военным кабинетом. Согласно одной из версий в основе данного решения лежало стремление положить конец неопределенности и исключить возможность принятия Аргентиной перуанского проекта компромисса, на который якобы Аргентина вот-вот была готова согласиться. Тот факт, что крейсер был затоплен за пределами 200-мильной зоны вокруг островов, т.е. в международных водах, причем на пути не к островам, а в обратном направлении, вызвал в скором времени острейшую полемику, в том числе и в парламенте, относительно целей этого нападения и его правомерности с точки зрения международного права и военной целесообразности. В ответ на обвинения противников Тэтчер в том, что ее действия носили безответственный характер и она повинна в гибели людей, не участвовавших в военных операциях, Тэтчер и ее сторонники возражали, что приказ о нападении был отдан в обстановке, когда находившиеся поблизости два британских авианосца "Гермес" и "Инвинсибл" опасались атаки со стороны "Белграно" и аргентинского авианосца, причем "Белграно" двигался не по прямой, а зигзагами.
    Как бы то ни было, торпедирование "Белграно" развеяло все иллюзии относительно невоенных способов урегулирования конфликта, и теперь ничто уже не могло предотваратить прямого вооруженного столкновения сторон. Спустя два дня аргентинскими морскими силами был потоплен британский эскадренный миноносец, 21 член его экипажа погиб, и десятки других были ранены.
    Несмотря на отдельные голоса, "примиренцев" и те или иные оговорки, касавшиеся в основном отношения к переговорам, фактом оставалось то, что посылку экспедиционного корпуса одобрили все представленные в парламенте партии и "военный кабинет" Тэтчер стал фактически выступать как выразитель общенациональной воли. Своим политическим инстинктом Тэтчер чутко уловила набиравшее силу недовольство британцев снижением престижа и авторитета страны в мире, их нежелание смириться с ролью второстепенной и даже третьестепенной державы в мировом сообществе, превращением "Великой Британии" в "Малую Англию". Как и она сама, большинство населения страны воспринимало вспыхнувший конфликт не столько как столкновение двух противников, не поделивших между собой конкретную территорию, сколько как вызов национальному достоинству, попытку унизить "великую нацию" и заставить ее склонить голову перед фашиствующим диктатором. Именно такой политический и психологический контекст сделал фолклендский конфликт событием, значение которого вышло далеко за рамки чисто военного эпизода.
    Твердость и высокий профессионализм военно-политического руководства и оперативного командования обусловили быстрое продвижение экстраординарного экспедиционного корпуса, который уже к середине мая, преодолев расстояние в 8 тыс. миль, достиг театра военных действий. Существенная помощь в снабжении, предоставлении разведывательных данных и средств транспорта, базирования и связи была оказана американскими вооруженными силами. Немалую роль сыграла и политическая поддержка, оказанная Тэтчер и ее правительству Соединенными Штатами и странами Западной Европы.
    25 апреля у аргентинцев был отобран о. Южная Джордания. После ряда успешных маневров 21 мая был осуществлен десант в порте Стэнли, главном опорном пункте архипелага. Сопряженная с немалым риском, эта операция прошла на редкость успешно. Поддержанный с моря и воздуха десант довольно быстро сломил сопротивление аргентинских войск и, водрузив британский флаг над административным центром, восстановил британский суверенитет над архипелагом.
    Блистательно завершенная операция при минимальных потерях (255 убитых с британской и 650 с аргентинской стороны) серьезнейшим образом повлияла на политическую ситуацию в стране. "Фолклендский фактор" на несколько месяцев как бы заслонил собой большинство других факторов и обстоятельств, определявших внутриполитический климат в стране, и обеспечил консерваторам лидирующее положение в общественном мнении. Если в конце 1981 г. рейтинг консерваторов и Тэтчер, согласно опросам, составлял всего 27 и 25%, то сразу же после фолклендской операции он подскочил соответственно до 48 и 59%.
    Для понимания роли и значения операции по освобождению Фолклендских островов важно иметь в виду, что вся эта акция была проведена не просто как чисто военная, но и как политическая. Тот факт, что организовавший вторжение на острова аргентинский режим был авторитарного, полуфашистского толка, придал этой акции в глазах многих англичан оттенок "освободительной миссии", и потому распространившееся в некоторых британских и зарубежных газетах утверждение, будто весной 1982 г. страну охватил "джингоистский ажиотаж", лишь в очень малой степени отражало реальное положение дел. Автору этих строк довелось присутствовать на параде победы, устроенном в лондонском Сити в честь войск, участвовавших в операции, и зрелище огромных масс людей, запрудивших прилегающие улицы и площади и буквально свисавших из окон близлежащих зданий, вызывало скорее ощущение возрожденного национального достоинства, нежели шовинистического угара. Хотя, безусловно, элементы шовинизма и джингоизма также присутствовали, и отрицать это - значило бы не говорить всей правды.
    При всем том огромном значении, которое имел "фолклендский фактор" в переломе общественных настроений в пользу консерваторов и их лидера, он тем не менее был лишь одной, пусть и самой очевидной, составляющей целой совокупности идейно-политических, экономических и социально-психологических факторов, обусловивших этот перелом. Если попытаться определить эту совокупность одним словом, то наиболее подходящим здесь будет "тэтчеризм" и лежащий в его основе "решительный подход", демонстрировавшийся Тэтчер и ее сторонниками во всех основных сферах общественно-политической жизни. Из преимущественно идеологического и политического течения, каким был он в 1974-1979 гг., в начале 80-х годов неоконсерватизм превратился в осязаемую, персонифицированную политическую практику.
    Выше уже говорилось об изменении к лучшему экономической ситуации в стране. Стала снижаться инфляция, остановился рост налогов. И хотя во многом эти изменения, и особенно оживление экономической активности, мало зависели от действий правительства и носили объективный характер, чисто психологически это воспринималось значительной частью населения как результат нового курса и нового стиля руководства, олицетворявшихся с Маргарет Тэтчер. Не случайно, что где-то с середины 1982 г. в политическом лексиконе англичан появляется новое словосочетание "фактор Тэтчер", а понятие "тэтчеризм" становится одним из самых распространенных и широко дискутирующихся.
    Тем самым были созданы предпосылки для продолжения взятого курса и выхода на "новые рубежи" неоконсервативной стратегии, которую во многом еще предстояло реализовать. А для этого, естественно, нужно было получить новый мандат от избирателя, и чем скорее, тем лучше.
    Хотя срок полномочий избранного весной 1979 г. парламента истекал лишь весной 1984 г., Тэтчер и ее ближайшие советники предпочли не рисковать и назначить выборы годом раньше[255], в момент, когда и "фолклендский фактор", и "фактор Тэтчер" еще не утратили своей силы и новизны.
    Состоявшиеся 9 июня 1983 г. выборы не принесли консерваторам сенсационных успехов, на которые, возможно, они рассчитывали. Доля полученных ими голосов в сравнении с выборами 1979 г. даже несколько снизилась (с 43,9 до 42,4%). Тем не менее число завоеванных в парламенте мест существенно возросло - с 339 до 397. Причина подобного несоответствия в том, что в отличие от всех других послевоенных выборов на сей раз в них участвовали не две, а фактически три партии. Наряду с консерваторами и лейбористами за победу боролась "третья партия" или, точнее, избирательное объединение - Альянс либералов и социал-демократов. В результате подобного раздвоения оппозиции действовавшая в стране мажоритарная система сработала в пользу партии, сумевшей оторваться от обоих своих соперников и выйти на первое место во многих округах.
    В целом обе оппозиционные консерваторам партии получили около 55% всех голосов, причем разделились эти голоса между ними почти поровну. Лейбористы завоевали 28,3, а партия Альянса - около 26%. При этом, однако, лейбористы, опять-таки благодаря мажоритарной системе, набрали относительное большинство голосов в 209 округах, тогда как партия Альянса, голоса избирателей которых распределялись более равномерно по всей стране, - всего в 23 округах. В результате парламент сохранил свой двухпартийный характер, и это стало одной из причин последующего кризиса Альянса.
    Одним из примечательных результатов выборов 1983 г. стало то, что впервые за послевоенный период консерваторы определили лейбористов по числу поданных за них голосов квалифицированных рабочих (за тех и других было подано соответственно по 36 и 37% всех голосов данной категории избирателей). И даже среди членов профсоюзов, большая часть которых входит в лейбористскую партию на правах коллетивного членства, лейбористам удалось собрать всего 39% (за консерваторов проголосовало 32, за партии Альянса - 28%). Особенно заметный успех одержали консерваторы в борьбе за голоса рабочих, имеющих собственные дома или квартиры, т.е. тех, кто переселился в пригороды или в более благополучные районы. За них проголосовало 47% рабочих данной категории, тогда как за лейбористов - всего 28%.
    Таким образом, выборы 1983 г. не только дали новый мандат на власть правительству Тэтчер, но и зафиксировали заметное расширение его социальной базы за счет традиционных противников тори - лейбористов.

Глава четвертая ТЭТЧЕРИЗМ В НАСТУПЛЕНИИ

    Успех на выборах 1983 г. и слабость расколотой оппозиции создавали благоприятные условия для продолжения разработанной в оппозиции неолиберальной социально-экономической и основанной на приоритете державных интересов политической стратегии. Однако на пути ее реализации правительству и его главе пришлось столкнуться с массой проблем как внутри -, так и внешнеполитического плана. Нередко эти проблемы обострялись настолько, что оттесняли на второй план решение задач более крупного, стратегического порядка. В результате и у сторонников радикальных мер, и у беспристрастных наблюдателей порой складывалось впечатление, что правительство погрязло в конъюнктуре, топчется на месте и даже теряет четкие ориентиры[256]. Схожие заключения делались и рядом исследователей позднее, когда они анализировали более длительные периоды деятельности Тэтчер и ее кабинета[257].
    Существуют, однако, и другие оценки тэтчеристского правления тех лет, довольно резко расходящиеся с приведенной. Одна из них представляет это правление как своего рода триумфальное шествие тэтчеризма, в результате которого наступил, как пишет один из авторов, "коллапс древнего режима".
    Не разделяя ни той, ни другой точки зрения, автор считает, что истинную оценку положения дел следует искать где-то между этими крайностями. По его глубокому убеждению, как до выборов 1983 г., так и в последующий за этими выборами период ни сама премьер, ни сплотившееся вокруг нее ядро государственных деятелей не теряли ориентации на осуществление принципов и постулатов тэтчеризма, как они были сформулированы еще в период оппозиции. Однако в ходе реализации этой стратегии первоначальные цели порой серьезнейшим образом корректировались, и конечный результат порой далеко не совпадал с первоначально задуманным.
    1. Приватизация и "демократия собственников"
    Поставив во главу угла своей социально-экономической стратегии задачи разгосударствления экономики и освобождения ее от пут бюрократической регламентации, правительство Тэтчер уже в первые годы пребывания у власти осуществило ряд мер, направленных на частичный демонтаж механизма государственного регулирования и приватизацию ряда находящихся в государственной собственности фирм. Наиболее крупными из них были авиационная корпорация "Бритиш эрспейс", "Кейбл энд Вайрлесс" и нефтяная корпорация "Бритиш петролеум", в которой правительство располагало контрольным пакетом акций. Приватизация этих и большинства других фирм осуществлялась поэтапно, путем продажи акций. Так, первая партия акций "Бритиш петролеум" была продана еще осенью 1979 г., а последняя - осенью 1983 г. Приватизация двух других упомянутых корпораций началась в 1981 г., а закончилась лишь в 1985 г. Всего в 1979-1983 гг. было продано государственной собственности на сумму, превышающую 1,7 млрд.ф.ст. После победы на выборах 1983 г. темпы приватизации значительно ускорились. В 1983-1984 гг. сумма продаж государственной собственности составила 1,1 млрд.ф.ст., в 1984-1985 гг. - 2,1 млрд., в 1985-1986 гг. - 2,7 млрд. и в 1986-1987 гг. -4,4 млрд.ф.ст. В числе приватизированных в этот период оказались такие гиганты, как "Бритиш портс", в ведении которой находятся основные портовые службы, сооружения и оборудование, сталелитейная корпорация "Бритиш стил", автомобилестроительные фирмы "Ягуар" и "Роллс Ройс", крупнейшая авиационная корпорация "Бритиш эрвейс", национальная корпорация грузовых перевозок, корпорация по переработке и снабжению газом - "Бритиш газ", "Энтерпрайз ойл" и ряд др.
    Но, пожалуй, наиболее существенным актом такого рода явилась приватизация в ноябре 1984 г. телефонной и телеграфной связи ("Бритиш телеком"). Из 3,5 млрд.ф.ст., вырученных от распродажи акций государственных корпораций и фирм в 1983-1985 гг., на долю последней пришлось 1,34 млрд.ф.ст., причем эта сумма включала выручку только первой, правда наиболее весомой, партии акций.
    Всего к выборам 1987 г. было приватизировано свыше трети промышленных, транспортных и коммерческих структур, находившихся в государственной собственности[258]. Доля государственного сектора снизилась с конца 70-х годов к 1987 г. с 10 до 6,5% совокупного общественного продукта. Численность занятых в нем сократилась с 8 до 5,5% (на 655 тыс. рабочих мест).
    После столь широкомасштабной приватизации в собственности государства остались в основном отрасли и предприятия экономической инфраструктуры (водоснабжение, электроэнергетика, почта, железнодорожный транспорт), а также угольная промышленность и пассажирский транспорт Большого Лондона. Однако правительство отнюдь не считало принадлежность той или иной отрасли к экономической инфраструктуре
    Консерваторы провели также резкое снижение других форм субсидирования и государственной помощи фирмам частного и государственного сектора. Если в 1980 г., когда правительство еще только готовилось к осуществлению своих программ разгосударствления, национализированные отрасли и фирмы получили 3 млрд.ф.ст. субсидий, то в 1987 г. - всего 300 тыс., т.е. в 10 тыс. раз меньше. Что же касается частных фирм, то их субсидирование также было почти что прекращено. Приведенный в предшествующей главе пример с "Бритиш Лейланд" был скорее исключением, которое подтверждает, а не опровергает это правило. Как заявила после успешного завершения операции по ее спасению Тэтчер, «я никогда не захочу взять на себя еще одну "Бритиш Лейланд"»[259].
    Негативное отношение к государственной собственности для Тэтчер и "тэтчеристов" отнюдь не означало безразличия к тому, как идут дела в государственном секторе экономики. Скорее наоборот, вмешательство в эту сферу заметно возросло. Однако суть и характер его довольно резко изменились. Если прежние правительства заботились преимущественно о том, чтобы поддерживать этот сектор "на плаву" путем все новых и новых вливаний государственных средств, то правительство Тетчер свою главную задачу видело в том, чтобы повысить его эффективность и конкурентоспособность, поставив в те же жесткие экономические условия, в которых действуют и фирмы частного сектора. Это происходило главным образом за счет обновления их руководства и внедрения режима жесткой экономии, ведущего к "удушению" нерентабельных предприятий. Если в "Бритиш Лейланд" подобного рода линия проявилась в основном во внутренней технологической ломке и закрытии отдельных производств, то в сталелитейной и угольной отраслях она обернулась ампутацией целого ряда устаревших предприятий и шахт. Первой корпорацией, на которой был впервые в широких масштабах испытан этот метод, явилась сталелитейная корпорация "Бритиш стил", которая к концу 70-х годов оказалась настолько технически и организационно отсталой, что могла существовать лишь с помощью всевозрастающих государственных дотаций. Преисполненное решимости резко изменить ситуацию в отрасли, правительство Тэтчер пошло на то, что пригласило на пост председателя правления корпорации крупного американского менеджера (родившегося и выросшего в Шотландии и бывшего в течение нескольких лет заместителем председателя правления "Бритиш Лейланд") Яна Макгрегора. Чтобы привлечь его, правительство установило ему небывало высокий по британским стандартам оклад, а фирме, которой он руководил, было заплачено 1 млн. 825 тыс.ф.ст. отступного. Даже такая протэтчеристская газета, как "Таймс", была против этой сделки, а один лейбористский член парламента во время дебатов по этому вопросу спросил К. Джозефа, ответственного в качестве министра промышленности за эту операцию, "чувствует ли себя высокочтимый джентльмен в порядке", т.е. в своем ли он уме. Тем не менее бурные дебаты в парламенте окончились победой консерваторов, решительно парировавших ожесточенные нападки лейбористов.
    Пользуясь данными ему полномочиями, Я. Макгрегор осуществил далеко идущую реорганизацию сталелитейной промышленности, закрыл ряд наиболее устаревших производственных комплексов, произвел реконструкцию оставшихся на новейшей технологической базе, сократив при этом 55 тыс. ставших ненужными рабочих мест. Увольняемым были выплачены солидные пособия, что наряду с повышением зарплаты основному контингенту работающих способствовало разрядке опасной напряженности трудовых отношений.
    С середины 80-х годов британская сталелитейная промышленность и по качеству продукции и по эффективности и производительности труда вышла на одно из первых мест в Западной Европе и мире, а опыт ее реорганизации и модернизации начал рассматриваться как едва ли не образец лечения "хромых уток".
    Неудивительно, что, когда Тэтчер решила наконец "вылечить" страдавшую от тех же болезней британскую угольную промышленность, она пригласила на пост председателя национального управления угольной промышленности того же Я. Макгрегора. Начав свою деятельность с закрытия 20 нерентабельных шахт и увольнения работавших на них горняков, Макгрегор и подобранные им менеджеры, опираясь на полную и всестороннюю поддержку правительства, смогли в течение года противостоять мощнейшему нажиму забастовавших горняков (о чем подробнее ниже), а после поражения забастовки добились существенного повышения эффективности отрасли, опять-таки при резком сокращении персонала.
    Приведенные примеры отнюдь не единичны. Они характеризуют политику правительства в отношении всего государственного сектора, эффективность которого при правительстве Тэтчер существенно возросла.
    Парадокс ситуации заключался в том, что, добившись эффективной и прибыльной работы находившихся в собственности государства корпораций и отраслей и резко ослабив "поводок", привязывавший их к государству, правительство тем самым, хотело оно того или нет, демонстрировало возможность их возрождения и без прямого и полного разгосударствления. Именно это обстоятельство, судя по всему, послужило одной из главных причин растущего сопротивления, на которое позднее, уже к концу 80-х годов, стали наталкиваться приватизаторские планы правительства. Однако в обстановке тэтчеристского наступления 1982-1987 гг., когда преобладал стереотип громоздкого, дорогостоящего и неэффективного государственного сектора, все хуже и хуже справлявшегося со своими функциями, приватизаторская активность правительства лишь укрепляла его политические позиции.
    Эта активность теснейшим образом увязывалась с его же линией на предоставление большой свободы от государственного вмешательства частному сектору. Одним из важнейших средств реализации этих целей являлось ослабление налогового бремени, тяжелым грузом давившего на бизнес и бизнесменов и сковы вашего предпринимательскую активность.
    Наряду со снижением максимальной ставки подоходного налога с 83 до 63%, первое правительство Тэтчер уменьшило среднюю ставку налогообложения с 33 до 30%. После выборов 1983 г. эта ставка была снижена до 27%. Одновременно снижались налоги на прибыли корпораций и фирм, что существенно укрепляло их экономическую самостоятельность и способность к маневрированию ресурсами.
    У этой политики была и своя негативная сторона, поскольку нарушался механизм перераспределения прибылей в пользу наукоемких отраслей и фирм, связанных с высокой технологией. Однако, несмотря на порой достаточно острую критику действий правительства и со стороны лейбористов, и со стороны значительной части промышленных кругов бизнеса, правительство упорно следовало избранной им линии.
    Наряду с облегчением налогового бремени были сняты практически все ограничения на вывоз капиталов, равно как и на ввоз товаров и капиталов из других стран. Тем самым не только достигалась большая свобода для британских и зарубежных транснациональных корпораций, банков и других финансовых учреждений, но и повышался барьер выживаемости британских фирм, ужесточались условия конкуренции.
    Всячески превознося роль собственности и делая максимум возможного для поднятия ее роли и роли собственников, М. Тэтчер и ее сторонники ставили перед собой весьма амбициозную цель приобщения к собственности в том или ином виде практически всего дееспособного населения Британии, превращения британского общества в "нацию собственников".
    Особенно близкой сердцу М. Тэтчер была идея расширения мелкого предпринимательства, будь то производство, торговля или сфера услуг. Уже в бюджете 1980 г. был предусмотрен ряд налоговых скидок для мелких бизнесменов, и особенно для тех, кто открывал свое небольшое дело. В ряде случаев эти люди вообще освобождались от уплаты налогов на тот или иной срок. Были также облегчены условия кредитования мелкого бизнеса, созданы консультационные и иные службы, помогавшие новичкам организовывать и вести незнакомое дело.
    Конечно же, далеко не все требования и пожелания мелкого бизнеса правительство выполняло. Несмотря на его стремление способствовать подлинному процветанию мелкого предпринимательства, главной его заботой было тем не менее создание "наибольшего благоприятствования" для развития большого бизнеса, от состояния которого в решающей степени зависело и зависит экономическое положение страны. Для широкомасштабной программы развития млекого предпринимательства потребовалось бы не просто "скрытое субсидирование" типа того, о котором речь шла выше, а гораздо более впечатляющие меры поощрения и поддержки. Отметим, что предпринятые правительством шаги дали свои результаты, и результаты весьма ощутимые. Если в 1979 г. количество лиц, имеющих собственное дело, составляло 1,9 млн. человек, то к выборам 1987 г. их уже насчитывалось почти 3 млн.
    Число мелких предпринимателей в обрабатывающей промышленности возросло с 62 тыс. в 1979 г. до 106 тыс. человек в 1988 г.[260] В целом же в секторе малого бизнеса к концу 80-х годов оказалась занятой четвертая часть всего самодеятельного населения. Он уже не рассматривался даже самыми скептически настроенными деятелями как некий "рудимент" эпохи "свободного капитализма", а его престиж и авторитет поднялись практически во всех слоях британского общества, и в том числе - в рабочем классе. В не малой степени этому способствовал и рост безработицы, вынуждавший тех, кто получал сравнительно высокое выходное пособие или же имел накопления, попытать счастья на новом поприще.
    Одной из форм поощрения бизнеса, в том числе мелкого и среднего, явилось создание "предпринимательских зон" в старых городских районах. Проживавшим и пожелавшим участвовать в восстановлении и развитии этих зон бизнесменам, помимо налоговых скидок и кредитования, предоставлялась большая свобода от бюрократического контроля местных властей, на льготных условиях предоставлялись помещения или площади под застройку, оказывалась другая помощь. Согласно выдвинувшему идею создания зон П. Холлу, они должны были стать своего рода мини-Гонконгами в пришедших в запустение городских районах и послужить очагами их возрождения. Как сам П. Холл, так и подхватившие его идею тэтчеристы рассматривали предпринимательские зоны как альтернативу линии на "городское планирование", активно пропагандируемую левыми лейбористами и проводившуюся рядом лейбористских городских советов. Уже в первом бюджете было объявлено о создании 11 таких зон. В 1983 г. их число было доведено до 23. Как писали авторы книги "Местное управление и тэтчеризм", несмотря на далеко не равноценные результаты внедрения предпринимательских зон, "большинство их заметно способствовало восстановлению нормального облика территорий, в известной степени стимулировало экономическую активность"[261].
    О том, на сколь благоприятную почву упали семена тэтчеристской "демократии собственников", свидетельствует и успех еще одной инициативы правительства, связанной уже с прямым приобщением наемных тружеников к владению капиталом. Речь идет о политике "распыления собственности", проводимой в основном с помощью широкой распродажи населению акций приватизируемых корпораций и фирм. Согласно установленным правительством правилам, значительная часть этих акций была пущена в продажу мелкими партиями с тем, чтобы как можно больше людей могло стать акционерами. Акции такого рода продавались на льготных условиях, причем каждый гражданин мог купить лишь строго ограниченное их количество. Был даже случай, когда обнаружилось, что один член парламента через подставных лиц скупил весомый пакет подобных акций, за что и поплатился вскоре весьма неприятным для него разбирательством.
    Особенно поощрялась покупка акций рабочими и служащими самих приватизировавшихся корпораций, с тем чтобы повысить их заинтересованность в их успешной деятельности и одновременно создать прецедент Для распространения этой практики и на фирмы частного сектора.Некоторые из солидарных с консерваторами владельцев и менеджеров частных фирм стали предпринимать и собственные усилия, нацеленные на приобщение персонала к собственности и участию в прибылях.
    Так, идея "народного капитализма", усиленно насаждавшаяся М. Тэтчер и ее сподвижниками, как бы получала второе рождение (как известно, первая волна "народного капитализма" прошла по странам Западной Европы в 50-х годах, и ее эпицентрами были ФРГ и США), причем на этот раз она захватила гораздо более широкий круг лиц, наемного труда.
    Несмотря на то что значительная часть новоиспеченных акционеров поспешила при первом же удобном случае с выгодой продать свой "пакет", основная их масса предпочла не расставаться с ним. В результате доля акционеров, пусть даже и в значительном числе символических, выросла с 7% взрослого населения в 1979 г. до 20% в 1987 г., а их число достигло внушительной цифры в 10 млн. человек. Согласно официальным данным, число компаний, целиком выкупленных персоналом и менеджерами у их собственников, составило в 1982-1988 гг. около 1 1900. Число же трудящихся, задействованных в различных системах соучастия в прибылях, в конце 80-х годов достигло 1 млн. 750 тыс.[262]
    Характеризуя отношение правительства к участию персонала в национальном капитале, газета деловых кругов "Файненшл тайме" писала: "Правительство приветствует их, поскольку оно является сторонником идеала народного капитализма, для развития которого само по себе распыление акций еще недостаточно". Отсюда, указывала газета, подготовляемые им меры по введению налоговых льгот на компании, встающие на этот путь. При приватизации Национальной корпорации грузового автотранспорта правительство содействовало передаче ее целиком в собственность персонала. Поощрялась также деятельность организаций, созданных для стимулирования такого рода активности, а также для пропаганды более богатого опыта, накопленного предпринимательскими кругами США[263].
    Было бы, конечно, серьезным преувеличением истинного влияния тэтчеризма полагать, что процесс "распыления собственности", об интенсивности которого красноречиво свидетельствуют приведенные цифры, являлся лишь следствием целенаправленной политики М. Тэтчер и ее правительства. Успех этой политики был обусловлен прежде всего тем, что она имела под собой прочную основу в виде объективных тенденций общественного развития, сдерживавшихся до поры насаждением этатистских, бюрократических форм псевдообобществления. Понимая "демокра- -тию собственников" весьма широко, М. Тэтчер и ее правительство отнюдь не желали ограничиться лишь мерами по рассредоточению собственности на капитал, являющийся основой народного хозяйства. Не менее серьезные усилия были приложены ими и для того, чтобы поощрять расширение владения имуществом, находящимся в непосредственном пользовании населения и определяющим уровень его благосостояния домом, легковым автомобилем, теле- и аудиоаппаратурой, и т.д. и т.п. При этом отчетливо сознавалось, что приобщение все большего числа граждан к владению этим имуществом будет стимулировать их стремление к совладению капиталом и наоборот. Как заявила еще в 1981 г. М. Тэтчер, "наш метод - экономика, наша цель - изменить душу"[264].
    Не удовлетворяясь приведенными выше мерами по стимулированию "накопительства", правительство предпринимало и более целенаправленные усилия по расширению числа обладателей собственностью. Одной из таких мер явилась предусмотренная еще в разработках конца 60-х годов распродажа муниципального жилья, находящегося в собственности государства.
    Как известно, обладание собственным делом или квартирой традиционно является предметом особой заботы и устремлений англичан. Неудивительно, что уже к началу 70-х годов добрая половина их жила в собственных домах, хотя многим новым собственникам еще предстояло выплатить немалые суммы по закладным, т.е. кредитным обязательствам, выданным в обмен на построенное жилье. Из другой половины семей свыше 30% проживало в муниципальных домах, предоставляемых за сравнительно небольшую плату, примерно 10% снимали квартиры у частных домовладельцев (в 1914 г. эта доля составляла 90%)[265]. При этом число последних имело тенденцию к снижению, а первых - к довольно быстрому росту. Муниципальное жилищное строительство являлось одним из приоритетных направлений социальной политики как лейбористов, так и консерваторов и было признано наиболее эффективным средством решения жилищной проблемы. Благодаря этому миллионы английских семей смогли получить после войны сравнительно благоустроенные дома или квартиры, а острота нехватки жилья довольно быстро стала смягчаться.
    Однако по мере роста благосостояния населения набирал силу и другой упоминавшийся выше процесс исхода наиболее преуспевающей части трудящихся, и в первую очередь высококвалифицированных рабочих и специалистов, из старых городских районов в пригороды, где частные строительные компании развернули весьма интенсивное жилищное строительство. Благоустроенные отдельные домики с небольшим полисадником, а иногда и крошечным садиком или лужайкой, гаражом разительно отличались от даже самых лучших муниципальных домов, где, несмотря на наличие элементарных удобств, а иногда и двух этажей, правил бал "его величество" стандарт. Длинные ряды этих домов, отгороженных друг от друга капитальной перегородкой, поражали и поражают до сих пор удивительным однообразием и монотонностью. Особенно же неприглядную картину представляли собой почерневшие от копоти и пыли построенные еще в прошлом веке многоэтажные жилые Дома в рабочих районах старых индустриальных городов - Лондона, Глазго, Манчестера, Бирмингема и многих др. И неудивительно, что как только появилась возможность сменить это унылое жилье на новое, значительно более комфортабельное и, что не менее существенно - свое, миллионы людей не преминули ею воспользоваться.
    Как известно, явление это было не только британским, обширные при- городы в 50-60-х годах стали создаваться и в других странах Запада, и многие из читателей, наверное, помнят, как наша пропаганда умудрялась видеть в этом исходе населения из центра на периферию признаки "упадка" и чуть ли не деградации образа жизни горожан. Слов нет, у жизни в пригородах есть и свои минусы, и главные из них - отдаленность от культурных центров, сложности с сообщением, растянутость коммуникаций. Однако, если учесть, что переселявшиеся семьи, как правило, имели собственный автомобиль, а часто и не один, а также все средства массовой информации, эти проблемы в подавляющем большинстве случаев решались относительно легко.
    Был у этой миграции и другой, социально-политический аспект. Разру-шение некогда компактных рабочих "коммьюнити" (общин) с их сложившейся социальной инфраструктурой и специфической субкультурой, приводило к ослаблению, а нередко и распаду наиболее надежных бастионов профсоюзного и лейбористского влияния. Автору этих строк во время кратковременного пребывания в г. Лидсе в гостях у известного исследователя британского лейборизма Люиса Минкина привелось воочию убедиться в поистине опустошительном воздействии, которое исход в пригороды оказывал на традиционные рабочие районы. Бывшие некогда очагами спайки и солидарности бары, клубы, школы, церкви, спортивные площадки либо обрели уже иную "мультирасовую" жизнь, либо пришли в запустение. Тон в микрорайоне стали задавать наиболее энергичные, склонные к коммерции выходцы из Пакистана и отчасти Индии, что особенно наглядно проявлялось в оживлении, царившем вокруг многочисленных принадлежавших им закусочных и магазинчиков, превратившихся в своеобразный центр нового сообщества. Как объяснил мне профессор Минкин, практически распались и прекратили существо- , вание некогда жизнестойкие и активные местные партийные и профсоюзные организации.
    Подобную же картину полного или частичного разрушения традиционных рабочих субкультур мне приходилось наблюдать и в ряде других некогда процветающих промышленных центров страны.
    Естественно, что переселявшийся в пригород рабочий и его семья уже оказывались совершенно в иной социальной среде, среде "среднего класса". Да и его собственный образ жизни и особенно образ жизни его детей мало чем напоминал их прежнее, "пролетарское" существование. Отсюда - и ослабление заинтересованности в поддержании связей с некогда столь близкими ему и по духу, и по требованиям лейбористами, превращение "естественных" связей с партией в связи "инструментальные", основанные на рациональной оценке той "выгоды", которую дает ему поддержка этой партии и ее приход к власти. А отсюда всего один шаг и до перехода на сторону другой партии, что, как мы уже видели, стало происходить все чаще и чаще.
    Еще быстрее ослаблялись или утрачивались прежние политические связи у тех, кто полностью порывал с рабочей профессией и либо становился "мелким буржуа", либо превращался в хронически безработного.
    Преисполненное решимости реализовать свою программу разгосударствления жилья, сформированное в 1979 г. правительство в срочном порядке провело через парламент законодательство, согласно которому каждый желающий мог на сравнительно льготных условиях (рассрочка выплаты стоимости дома, невысокая оценка и т.п.) приобрести занимавшееся им жилище в собственность со всеми вытекающими отсюда правами. И практически тут же началась распродажа. Десятки, а затем и сотни тысяч семей становились домовладельцами, а к концу 80-х годов число их превысило миллион. Это составило около пятой части всего муниципального жилого фонда, доля которого сократилась с 30% в конце 70-х годов до 25% в 1988 г.
    Популярность мер по продаже муниципальных домов во многом объяснялась тем, что у новых домовладельцев оказывались развязанными руки для всякого рода улучшений, перестроек и даже реконструкций ставших их собственностью домов. В периодической печати начала 80-х годов нередко встречались снимки традиционной муниципальной застройки, на которых унылая и однообразная череда домов то и дело прерывалась выбивавшимися из общей картины домиками или секциями с новыми, более широкими и нестандартными оконными рамами, красивым крыльцом с верандой, веселой раскраской фасада и т.п. В дальнейшем такие картинки уже перестали быть новинкой, и каждый житель страны или иностранный визитер, не поленившийся посетить такие районы, мог легко убедиться в этом.
    Описанные изменения - отнюдь не мелочь и не экзотическое украшение тэтчеристской Британии. Они наглядно свидетельствовали о том, что и психология "демократии собственников" стала укореняться в сознании все более широких масс британцев, готовых ради удовлетворения своих "мелкособственнических" инстинктов платить деньги, и порой немалые, за право жить в своем, а не наемном жилище и распоряжаться им по собственному усмотрению.
    Продажа муниципальных домов была, бесспорно, наиболее крупной и результативной мерой поощрения частного домовладения. Однако она не была единственной. Несмотря на заметно улучшившееся экономическое положение страны, консерваторы вдвое снизили ассигнования на государственное жилищное строительство, тем самым вызвав немалое недовольство малоимущих слоев населения. Центр тяжести своей жилищной политики они сосредоточили на поощрении частного домостроения, введении ряда льгот на выплату процентов за кредит, субсидий и налоговых льгот строительным кампаниям. Целью всех этих мер, во-первых, было ускорение частного строительства и, во-вторых, недопущение повышения цен на рынке жилья.
    "Собственнический" или "частнособственнический" дух в не малой степени стимулировался и общим ростом потребительского спроса в стране, начавшимся еще в конце пребывания у власти первого правительства М. Тэтчер, но ставшим особенно заметным после выборов 1983 г. К моменту новых выборов 1987 г. средний уровень доходов в стране возрос в сравнении с 1979 г. примерно на 25%, причем в наибольшем выигрыше оказались состоятельные слои населения, включая и часть квалифицированных рабочих. "Обуржуазивание" рабочего класса, которое многие левые авторы пытались либо отрицать, либо рассматривать как нечто преходящее, пошло еще более быстрым ходом, чем когда-либо прежде, приобрело отчетливые, видимые невооруженным глазом черты. Стало очевидным, что это не какое-то отклонение от нормального развития, а естественный процесс, который, как бы к нему ни относиться, уже нельзя было остановить и который приносит силам, стимулирующим его, ощутимые политические дивиденды. Дух предпринимательства, конкуренции, успеха переносился из сравнительно узкой сферы собственников и менеджеров на значительно более широкие общественные слои и в какой-то мере - и на общество в целом.
    Ниже мы познакомимся с теми новыми противоречиями, к которым привела политика форсированного насаждения и поощрения собственнических устремлений и "обуржуазивания". Однако прежде попытаемся проследить другие, выходящие за пределы отношений собственности аспекты тэтчеристской политики.
    2. Антиколлективизм и посткорпоративизм
    Среди ценностных ориентаций неоконсерватизма вообще и тэтчеризма в частности особое место принадлежит индивидуализму, или, что почти то же, антиколлективизму. По существу индивидуалистическая, антиколлективистская философия лежит в основе всей социально-экономической политики тэтчеризма, включая и те ее составляющие, которые были рассмотрены выше. Однако наиболее решительно и даже агрессивно эта философия стала проявлять себя после выборов 1983 г. в сфере, где коллективизм и "коллективистская политика" непосредственно реализуется, а именно - в отношениях между трудом и капиталом.
    Основным носителем коллективистских начал здесь являются, как известно, профсоюзы, от действий и поведения которых во многом зависит состояние трудовых отношений и уровень социального согласия в обществе в целом.
    Имея у себя за плечами долгую и полную драматизма историю борьбы за права и благосостояние своих членов, британские профсоюзы обрели довольно сильные позиции как в отношениях с работодателями, так и в общественно-политической жизни вообще. Можно сказать, что они превратились в своего рода классический образец силы и организованности рабочего движения, его способности, не прибегая к революционным действиям, добиваться существенных уступок со стороны предпринимателей и государства.
    Как в руководстве консервативной партии, так и среди части лейбористов еще в конце 60-х годов сложилось твердое убеждение в том, что одной из главных причин "английской болезни", или болезни британской экономики, являлась чрезмерная власть и влияние профсоюзов, добивающихся неоправданно высокого прироста заработной платы, поощряющих
    "излишнюю занятость" и препятствующих повышению интенсивности труда, организационно-техническим нововведениям и тем самым снижающих конкурентоспособность британской промышленности. Естественно, что одним из приоритетных направлений социально-экономической политики правящих кругов в этой ситуации становится политика, направленная на ограничение власти и влияния профсоюзов.
    Неспособность предшествующих правительств решить эту проблему побуждала М. Тэтчер поставить свою антиколлективистскую стратегию во главу угла всей внутренней политики. Однако, наученная горьким опытом своих предшественников, она, несмотря на радикальную риторику, не пошла по линии немедленного и быстрого "закручивания гаек". Как уже отмечалось, на пост министра занятости, ответственного за отношения с профсоюзами, был назначен представитель умеренного крыла партии Дж. Прайор, а каждый из подготовленных им и сменившим его Н. Тэббитом законопроектов вводил сравнительно небольшую, хотя и достаточно жесткую дозу ограничений на стачечную активность, пикетирование, "солидарные действия", свободу действий профсоюзных организаций на предприятиях и т.д. Более того, при проведении законов о профсоюзах правительство и особенно сама премьер-министр не уставали подчеркивать, что предпринимаемые ими меры нацелены не против их рядовых членов, а скорее на защиту их от экстремистов из числа профсоюзного руководства и актива. Именно этой цели демократизации британских профсоюзов, утверждали они, служат такие меры, как голосование по почте при выборах руководства (которое дает возможность всем членам профсоюзов, а не только узким группам активистов, участвующим в профсоюзных собраниях, влиять на состав этого руководства). Точно так же интерпретировались и статьи законов, согласно которым решения о проведении забастовок могли вступать в силу лишь с одобрения большинства членов профсоюза, намеревавшегося бастовать (также в том числе и путем голосования по почте). Законодательство запрещало забастовки солидарности, массовое пикетирование и пикетирование объектов, персонал которых не участвовал в забастовках, а также вводило жесткую систему штрафов за нарушение новых правил.
    Отдавая себе отчет в том, что принятие законов само по себе еще мало что значит, правительство Тэтчер стремилось создать общественную атмосферу, которая позволила бы ему противостоять давлению профсоюзов. Этой цели служили и многочисленные выступления самой Тэтчер, не устававшей варьировать фразы о "тирании профсоюзов", и публиковавшиеся в изобилии статьи и другие материалы в средствах массовой информации, в том числе и многие из тех, которые не были сторонниками консерваторов. Одной из излюбленных тем выступлений Тэтчер и ее сторонников был "антикорпоративизм", т.е. острая критика системы выработки и принятия социально-экономических решений, в которой профсоюзы получали возможность не только быть вхожими в "коридоры власти", но и оказывать существенное влияние на политику правительства. Корпоративизм, по словам Тэтчер, не только предоставлял непомерную и ничем не обоснованную власть и влияние профсоюзам и предпринимательским организациям, но и одновременно вел к выхолащиванию традиционной представительной демократии, лишая парламент реальной власти.
    Тэтчер пошла на существенное ограничение функций и полномочий Национального совета экономического развития (НСЭР), его отраслевых ответвлений, в рамках которых реализовывалось корпоративистское взаимодействие. Число этих последних было сокращено, а их статус, равно как и статус НСЭР, был на несколько порядков снижен. В отличие от прежних времен на заседаниях советов присутствовали, как правило, лишь второстепенные должностные лица, сама же М. Тэтчер ни разу не удостоила НСЭР своим посещением. (Тогда как Вильсон, Хит и Каллаген нередко председательствовали на его заседаниях.) Соответственно и перечень обсуждавшихся проблем был низведен до сравнительно частных вопросов преимущественно технико-экономического свойства (охрана труда, переподготовка и трудоустройство свободной рабочей силы и т.д.). Было также ограничено участие профсоюзов во множестве других органов такого рода (именовавшихся для краткости "кванго")[266], и в частности в Комиссии по рабочей силе, региональных и местных органах социально-экономического регулирования. Целый ряд "кванго" был снят с бюджетного финансирования, и многие из них были вынуждены прекратить свое существование. Нередко это были органы, в составе которых были особенно сильны позиции профсоюзов и местных органов власти левой ориентации.
    Своими законами, регламентирующими деятельность профсоюзов, и линией на вытеснение профсоюзов из полугосударственных структур и их деполитизацию правительство существенно ограничило свободу действий тред-юнионов, их возможности влиять на социальный климат и политическую ситуацию в стране. Немалую роль в этом процессе сыграла упомянутая выше антипрофсоюзная пропаганда, а также общее довольно резкое снижение престижа и авторитета профсоюзов в британском обществе.
    На руку правительству действовал и обострившийся в тот период кризис профсоюзов, проявившийся, в частности, в довольно резком снижении как их общей численности, так и особенно численности тех из них, которые объединяли занятых в традиционных отраслях экономики, тем более что именно они отличались наибольшей силой и боевитостью.
    Тем не менее правительство Тэтчер сознавало, что прямого столкновения с профсоюзами ему не избежать. К тому же иногда создавалось впечатление, что, выиграв выборы 1983 г., оно лишь ищет повода для такого столкновения, провоцирует его. Именно так даже правая печать интерпретировала решение о ликвидации профсоюзной организации и запрещении персоналу вступать в профсоюз в военном разведывательном комплексе в местечке Челтенхэм, принятое правительством в начале 1984 г. Даже обычно подталкивавший правительство вправо еженедельник "Экономист" фактически осудил это решение премьера, квалифицировав его как "неуместное"[267]. Вызванная этим решением волна критики в адрес премьера, которая, судя по всему, хотела лишь продемонстрировать серьезность своих намерений, вскоре, однако, улеглась, не причинив Тэтчер и ее правительству особого вреда.
    Куда более драматичные события развернулись в ходе конфликта типографских рабочих с владельцем "Таймс", "Сан" и ряда других газет страны - Мёрдоком. Поставив целью превратить эти и другие издания в прибыльные, Мёрдок повел линию на замену устаревшего типографского оборудования новой, гораздо более эффективной и трудосберегающей техникой. После безуспешных попыток склонить профсоюз типографских рабочих к соглашению о радикальном сокращении рабочих мест, серии забастовок, нацеленных на срыв задуманной операции, Мердок неожиданно для профсоюза объявил о закрытии старого издательского комплекса на Флит стрит в Лондоне и о переносе места печатания газет в один из пригородных районов столицы, где в тайне от профсоюза была подготовлена новая, оснащенная самым современным оборудованием издательская база и нанят новый технический персонал, состоящий в основном из специалистов-электронщиков. Хотя комплекс был предусмотрительно обнесен ограждением из колючей проволоки, только поддержка правительства помогла Мердоку выстоять в этой борьбе. Используя положения закона о противоправности массового пикетирования и солидарных действий, власти бросили на разгон тысячных толп разгневанных типографских рабочих и поддержавших их работников других отраслей, пытавшихся заблокировать новый комплекс, мощные отряды конной и пешей полиции. Именно тогда впервые за послевоенный период британская общественность стала свидетельницей сцен насилия и ожесточенных столкновений, напоминавших скорее картины из книг о сражениях почти столетней давности, нежели цивилизованные методы разрешения конфликтов, возобладавшие во второй половине XX в.
    "Осада" построенной Мердоком "крепости" продолжалась несколько месяцев, однако организовать ее блокаду профсоюзам типографских рабочих так и не удалось, и им пришлось отступить.
    Победа Мердока одновременно была и победой властей, впервые применивших в ходе конфликта новые методы подавления массовых действий и убедившихся в их эффективности в случае, если они применяются достаточно решительно и бескомпромиссно. В отличие от правительства Вильсона, которому впервые пришлось столкнуться с методами массового пикетирования, и правительства Хита, испытавшего эти методы в их наиболее отработанном, "классическом" варианте, правительство М. Тэтчер не было застигнуто врасплох. И идеологически, и политически, и организационно оно было готово к самым жестким методам борьбы и, когда час настал, без колебаний применило их.
    Однако главное испытание для Тэтчер и ее правительства было еще впереди. И они тщательнейшим образом к нему готовились, тем более что первая попытка сломить или резко ослабить профсоюз горняков, предпринятая еще в начале 1981 г., окончилась неудачей. Тогда в ответ на решение правительства о закрытии 23 нерентабельных шахт профсоюз горняков тут же дал понять, что не остановится перед самыми решительными действиями и добьется отмены этого решения. Взвесив все за и против и оценив общую ситуацию в стране, правительство Тэтчер, даже не попытавшись прощупать противника, взяло свое решение о закрытии шахт обратно. Руководство профсоюза горняков восприняло это решение как свою победу, но, как выяснилось впоследствии, явно преждевременно. Через три года борьба возобновилась, правда теперь уже на ином плацдарме. За эти годы правительство не только провело законы, резко ограничивающие возможность активных действий профсоюзов, но и предприняло ряд мер иного, так сказать "материального" порядка. На электростанциях были накоплены большие запасы топлива, которые могли обеспечить длительную их работу без подвоза извне. В результате быстрого роста добычи нефти и Северном море резко снизилась общая зависимость экономики от добычи угля. Укрепились и прошли тренировку силы, готовые противостоять массовому пикетированию важных объектов и обеспечить подъезд к ним. Наконец, ряду профсоюзов, и прежде всего профсоюзу электриков, работников водоснабжения и некоторым другим, были сделаны довольно щедрые уступки, чтобы не допустить распространения забастовки на смежные отрасли. Что же касается сталелитейщиков, то незадолго до забастовки горняков была закончена упомянутая реорганизация отрасли, которая исключила по меньшей мере на ряд лет опасность нового конфликта.
    Как видим, подготовка к схватке с профсоюзом горняков была проведена по правилам, более напоминающим военное, нежели политическое, планирование. И едва только эта подготовка была завершена, началась бескомпромиссная борьба, за драматическими перипетиями которой с напряженным вниманием следила не только британская публика, но и общественность многих других стран.
    Оставаясь якобы в стороне от конфликта и неоднократно заявляя, что он имеет место не между правительством и горняками, а между Национальным управлением угольной промышленности (НУУП) и Национальным союзом шахтеров, Тэтчер в то же время не уставала осуждать "противозаконные" действия профсоюза, организовывала мощное идеологическое и политическое давление на него. Больше того, как выясняется из ее мемуаров, вся эта деятельность, и в том числе меры организационного плана, направлялась и координировалась из единого центра, каковым стал созданный сразу же после начала конфликта в марте 1984 г. специальный комитет кабинета министров, возглавлявшийся непосредственно премьером. Воспроизводя во всех подробностях перипетии борьбы, Тэтчер особо подчеркивает ключевую роль комитета, тщательнейшим образом анализировавшего ситуацию и принимавшего основные решения. Были моменты, пишет она, когда Управление угольной промышленности было готово идти на компромисс, однако, как она дает понять, ее собственная непримиримость и способность держать ситуацию под личным контролем помогали пресекать в зародыше подобного рода поползновения[268].
    Как правительство, так и поддерживавшие его средства массовой информации в полной мере использовали тот факт, что, объявив в ответ на решение о закрытии двух десятков нерентабельных шахт забастовку, руководство шахтерского профсоюза не провело, как того требовало законодательство, голосования среди его членов, а также начало использовать такие противозаконные средства, как массовое пикетирование, блокирование дорог, неподчинение приказам властей. Шахтеры и их руководство были обвинены в действиях, идущих вразрез с национальными интересами страны, и не кто иной, как сама М. Тэтчер бросила крылатую фразу о "внутреннем враге", в борьбе с которым не должно быть проявлено никаких колебаний.
    В соответствии с принятым к этому времени законодательством на профсоюз горняков был наложен огромный штраф, а его счета в банках были арестованы. Что же касается силовых методов массового пикетирования и блокады подъездных путей, то на "расчистку" дорог и предотвращение проникновения пикетчиков на жизненно важные объекты были брошены отборные силы полиции, в том числе и конной.
    Масштабы, острота и длительность столкновений на этот раз намного превзошли все то, что происходило в период конфликта с типографскими рабочими. Тысячные "армии" противостоявших друг другу шахтеров и полицейских чуть ли не ежедневно в течение целого года пытались оттеснить друг друга со "спорных" территорий, будь то дороги, подъездные пути и т.д. В ответ на наезды конной полиции, использование служебных собак, резиновых дубинок шахтеры применяли палки, камни, железные пруты, другие "подручные" средства, наиболее эффективным средством защиты против которых оказывались пластиковые щиты. Иногда столкновения сторон напоминали рукопашные схватки воюющих сторон во времена средневековья, и можно только удивляться, как в этой раскаленной до предела обстановке острейшего силового противоборства ни та, ни другая сторона не прибегла к более "радикальным" средствам борьбы и не спровоцировала кровопролития. Судя по всему, срабатывали не только внутренние "табу", воспитанные длительной демократической традицией, но и оглядка на реакцию общественного мнения, которое тут же решительно осудило бы сторону, осмелившуюся преступить роковую черту. Показательно, что, когда пикетчики, стремясь преградить путь к одному из объектов, стали сбрасывать с моста на пролегавшую под ним шоссейную дорогу бетонные блоки, одним из которых был убит водитель грузовика, общественность единодушно осудила этот акт, ставший объектом длительного судебного разбирательства, а виновная сторона всячески доказывала неумышленность своих действий. Как бы то ни было, это был единственный смертельный случай за весь год забастовки.
    Лишенные возможности использовать средства профсоюза, шахтеры не получили сколько-нибудь существенной поддержки и от других профсоюзов. Их сдержанность во многом объяснялась неприязнью к лидеру горняков Скаргиллу, подчеркивавшему, что стачка носит политический характер и что, как и стачка 1974 г., нацелена на свержение "реакционного правительства". Подобного рода трактовка целей забастовочной борьбы в корне противоречила убеждениям лидеров БКТ и основной массы членов и активистов тред-юнионов. И неудивительно, что, заявляя о своей солидарности с горняками и их борьбой, профсоюзное движение страны мало что делало для практической помощи им. При всем своем неприятии тэтчеризма и тэтчеристских методов они тем не менее считали, что судьба самой Тэтчер и ее правительства должна решаться в ходе парламентских выборов, а не с помощью силы. Что же касается зарубежной помощи, то, как выяснилось позднее, Скаргилл пытался получить эту помощь не у родственных британским тред-юнионам международных и национальных профцентров, а у Советского Союза и лидера Ливии полковника Каддафи. Как бы то ни было, средства на поддержание жизни у шахтерских семей быстро оскудевали. Какую-то помощь пытались организовать, и порой небезуспешно, активистки женского и антивоенного движений, создававшие пункты бесплатного питания, собиравшие и раздававшие нуждающимся одежду и стремившиеся в первую очередь поддержать многодетные семьи.
    Всего этого, однако, было явно недостаточно, чтобы удовлетворять даже самые минимальные потребности десятков тысяч шахтерских семей в еде, одежде, топливе, других средствах существования. Особенно тяжело пришлось горнякам с наступлением холодов. Чтобы не оставлять им никаких надежд и побудить к скорейшей капитуляции, правительство Тэтчер провело через парламент законопроект, в соответствии с которым бастовавшие шахтеры лишались помощи, предусмотренной социальным законодательством для семей, которые по тем или иным причинам оказывались за чертой бедности и могли выжить лишь с помощью государства.
    По мере того как становилось очевидным, что правительство не думает отступать и соотношение сил все более склоняется в его пользу, Скаргиллу и его сторонникам в руководстве профсоюза становилось все труднее бороться с "пораженческими" настроениями. Особенно больно ударило по их позициям решение шахтеров наиболее преуспевающего угольного района - Ноттингемшира пойти на сепаратное соглашение с НУУП после того, как национальное руководство профсоюза отвергло их требование провести голосование среди шахтеров о целесообразности дальнейшей борьбы. Упорное нежелание Скаргилла и его сторонников осуществить эту акцию, равно как и репутация экстремистского, играющего судьбами сотен тысяч людей лидера, усиленно поддерживавшаяся средствами массовой информации и никак не опровергавшаяся им самим, серьезно снижала симпатии к горнякам, довольно широко распространенные вначале среди широкой британской общественности.
    Полная бесперспективность дальнейшей борьбы вынудила в конце концов и руководство НСГ в начале марта 1985 г. заявить о прекращении борьбы. В течение последующих месяцев НУУП закрыло одну за другой все находившиеся в списке нерентабельные шахты, в результате чего десятки тысяч горняков пополнили армию безработных, насчитывавшую к тому времени свыше 3 млн. человек. Так закончился этот беспрецедентный в послевоенной истории страны трудовой конфликт, результатом которого явилось дальнейшее укрепление позиций правительства и самой М. Тэтчер, продемонстрировавших свою способность одерживать верх не только над внешним, но и над внутренним "врагом". Правда, словечко это, вырвавшееся у Тэтчер в момент наивысшего обострения борьбы, больше не фигурировало в ее речах, а после поражения забастовки уволенным горнякам были выплачены довольно щедрые выходные пособия. Что же касается тех, кто вернулся на работу, то после осуществленной на шахтах реорганизации и реконструкции, позволившей поднять уровень производительности труда, они получили существенную прибавку, и по крайней мере до середины следующего десятилетия в угольной промышленности воцарился классовый мир.
    Сочетание жесткого, "решительного" подхода с курсом на строго дозированные уступки, продемонстрированное в ходе трудовых конфликтов с профсоюзом горняков и в ряде других случаев, оказалось характерным и для общего подхода Тэтчер к профсоюзам. Несмотря на антиколлективистскую и антикорпоративистскую риторику, М. Тэтчер даже в период наибольшей напряженности в отношениях с профсоюзами вовсе не стремилась к полному прекращению диалога и консультаций с ними, в том числе и на общенациональном уровне. Снизив роль и уровень представительства в Национальном совете экономического развития, отраслевых советах и даже распустив ряд наиболее раздражавших ее "кванго", она не пошла на полный демонтаж корпоративистских структур, которого, казалось бы, требовал ее антикорпоративизм. Идущие внутри этих структур диалог и консультации способствовали снятию социального напряжения, обеспечивали необходимый любому обществу минимум социального согласия.
    Однако наряду с этой "социальной" стороной проблемы корпоративизма существовал и другой, не менее важный аспект этой проблемы, заключающийся в том, что к моменту прихода правительства М. Тэтчер к власти система корпоративного взаимодействия превратилась в одно из важнейших звеньев политического управления общества, в рамках которого осуществлялся и осуществляется процесс согласования позиций влиятельных и заинтересованных групп и государства. Достаточно подробно эта система описана автором в других его работах[269]. Здесь лишь следует сказать, что эта система состоит из тысяч и десятков тысяч комитетов, советов и т.п. институтов, функционирующих при правительстве, министерствах, органах регионального и местного управления. Болышая их часть осуществляет консультативные и рекомендательные функции, однако наряду с этим возникла и масса "кванго" с административно-управленческими функциями. Замахнуться на всю эту явившуюся результатом длительной эволюции управленческих структур систему означало бы пойти против здравого смысла, и вполне естественно, что Тэтчер не могла и помыслить такого. Ее целью было лишь восстановить утраченное, по ее мнению, равновесие между двумя системами представительства, ликвидировать перекос, снизивший роль традиционной партийно-парламентской системы. Отсюда - и ограниченность антикорпо-ративистской стратегии Тэтчер, ее сугубо поправочный, а не радикальный характер. Главная же цель этой стратегии состояла все же не в восстановлении утраченной власти и авторитета парламента и других представительных учреждений, на что она имела обыкновение делать упор в своих публичных выступлениях, а в усилении роли исполнительной власти в институтах представительства интересов. Именно на это указывают как уже упомянутые меры против "строптивых кванго", так и меры по созданию целого ряда новых "кванго", отличительной чертой которых явились более весомое представительство и роль государства и, соответственно, более скромная, хоть и не сведенная к символической, роль профсоюзов, предпринимательских организаций и других заинтересованных групп. Именно в таком направлении была проведена Тэтчер реорганизация Комиссии по рабочей силе путем преобразования ее в Комиссию по подготовке рабочей силы. В процессе постоянной реорганизации комиссия, с одной стороны, утратила ряд своих прежних функций по обеспечению занятости, а с другой - взяла на себя функции в области образования и подготовки кадров, ранее принадлежавшие местным советам[270]. Одновременно сократились возможности профсоюзов влиять на ситуацию с занятостью и безработицей в стране. В конечном итоге с помощью реорганизованных и вновь созданных "кванго" правительство, вопреки провозглашенным целям, способствовало не расширению, а сокращению роли и функций представительных учреждений, в основном, правда, на местном уровне. Как пишут исследователи политики Тэтчер в отношении органов власти на местах, с помощью этих и других мер тэтчеризм осуществляет "централизацию и приватизацию функций местного управления"[271].
    Другим, еще более наглядным примером подобного же рода стратегии явилось создание правительством упомянутых выше корпораций городского развития, функционирующих также на принципах "кванго". Организованные на основе представительства государства и бизнеса, а также маргинального участия других организаций, эти органы фактически изъяли из компетенции местных властей, на территории которых они действовали и действуют, полномочия по планированию и контролю городского развития. Как бы ни оценивать целесообразность такого перераспределения власти и полномочий, остается фактом, что как это так и некоторые другие начинания правительства способствовали дальнейшему развитию корпоративистских тенденций в механизме государственного управления. Существенная разница с предшествовавшим периодом состоит, однако, в том, что если тогда преобладающей становилась версия "либерального" корпоративизма, то Тэтчер и ее кабинет стали насаждать иную, более жесткую версию "государственного" корпоративизма, что, кстати сказать, вполне соответствовало общей авторитарной тенденции, вносимой в государственное управление.
    Следует заметить, что изменение приоритетов в развитии механизма корпоративного взаимодействия с первых же месяцев правления Тэтчер испытали не только профсоюзы, но и предпринимательские организации о чем уже отчасти говорилось выше. И дело здесь отнюдь не сводилось к снижению их "представительских функций". Отказ от государственного протекционизма, осуществлявшегося с помощью субсидий, льготных условий кредитования и прочих поощрительных мер, угрожал не только банкротством и разорением отдельных фирм и корпораций, но и деиндустриализацией целых регионов и даже в известной мере - страны в целом. Недаром этот термин с середины 80-х годов прочно вошел в оборот и специальной и популярной экономической литературы и публицистики, а сама проблема "деиндустриализации" со временем стала одной из центральных в дискуссиях между тэтчеристами и их противниками. Естественно, что такого рода стратегия не могла не ослабить позиций предпринимательских организаций и их главного рупора - Конфедерации британской промышленности.
    После выборов 1983 г. перекос в сторону более тесных отношений правительства с финансовым, нежели промышленным, капиталом скорее усилился, чем ослаб. Как показали события уже второй половины 80-х годов, отношения Тэтчер с влиятельными кругами Сити также оказались не лишенными противоречий и даже известного драматизма, вызванных ее стремлением "навести порядок" в функционировании финансовых институтов и исключить участившиеся случаи коррупции, крупных спекулятивных операций, неэтичного поведения и т.д.[272]
    Как это последнее обстоятельство, так и анализ политической стратегии Тэтчер и ее правительства в целом не дают оснований полагать, что демонстрировавшаяся ими свобода действий явилась лишь результатом игры на противоречиях внутри правящего класса, своего рода политики "разделяй и властвуй". Важнейший источник этой свободы - относительная самостоятельность государства, которая в годы правления Тэтчер существенно возросла, в частности, в результате реализации тэтчерист-ской доктрины "сильного государства".
    Другим существенным моментом взаимодействия правительства с бизнесом явилось то предпочтение, которое начали оказывать М. Тэтчер и ее министры отношениям с отдельными крупными корпорациями, в значительной мере в обход предпринимательских организаций[273].
    Склонность правительства вести дела с отдельными корпорациями не в последнюю очередь вытекала из его стремления не столько ликвидировать или до крайности ослабить традиционный механизм корпоративного взаимодействия, сколько модифицировать его в указанном направлении, а также по возможности "индивидуализировать" его. Усилия Тэтчер по развитию партнерства с бизнесом преимущественно по этой, "компанейской" линии, вытекавшие из ее же антипатии к "большим профсоюзам", "большим организациям" и "большому государству", не разрушали корпоративизм, а лишь направляли его в русло более конкретных и деловых, "деполитизированных" отношений с бизнесом.
    Между тем само по себе наличие множества фирм в каждой отрасли и даже в производстве какого-то одного продукта делает объективно неизбежным посреднические или, точнее, представительские функции отраслевых, региональних национальных предпринимательских организации в их отношениях с государством. Поэтому ориентация на ограниченное число крупных и тем более сверхкрупных фирм, большая часть которых к тому же является транснациональными, неизбежно оттесняла на второй план средний и мелкий ассоциированный бизнес и поощряла опасную монополизацию производства. Неудивительно, что чем дальше, тем больше этот последний проявлял недовольство экономической политикой правительства. И если в первые годы правления Тэтчер в британской печати нердко можно было встретить утверждения, будто для нее и ее правительства превыше всего приоритеты малого бизнеса, то уже к концу первого срока пребывания ее у власти от этих иллюзий не осталось и следа.
    Как видим, антиколлективистская" стратегия Тэтчер, несмотря на сопровождавшую ее риторику, отнюдь не покончила ни с коллективизмом, ни с корпоративизмом. Правда, что касается первого, то он был серьезно ослаблен и идеаолигически психологически, и организационно. Тем не менее и профсоюзы как организации, и тред-юнионизм как элемент сознания и поведения лиц наемного труда никуда не исчезли и остались важной частью социального и политического ландшафта Британии. Что же до Корпоративизма, то здесь дело было не столько в ослаблении, сколько в модификации утвердившейся ранее модели отношении государства с организациями и объединениями по интересам. Роль массовых организаций была существенно ослаблена, тогда как влияние более узких групп представляющих интересы бизнеса и средних слоев, заметно возросло Сама же система представительства интересов не только сохранилась, но и получила дальнейшее развитие.
    3. "Государство благосостояния" и свобода выбора
    Одновременно с реформированием отношений собственности и ограничением роли коллективистских начал в политическом механизме страны важнейшей целью тэтчеристского наступления явилось преобразование систем государственных социальных услуг, или "государства
    благосостояния . В наиболее радикальном варианте тэтчеризма, неоднократно провозглашавшемя самой. Тэтчер и ее единомышленниками, место государства благосостояния" в том виде, в каком оно было создано в послевоенные годы, должны занять частные, дебюрократизированные Институты, будь то в области социального страхования, здравоохранения, образования и других социальных служб. По их убеждению, только такая коренная реорганизация этой системы могла
    бы избавить британских граждан от уравнительного характера существующего обслуживания и распространить свободу выбора и на социальную сферу. По замыслам тэтчеристов, это еще более стимулировало бы инициативу и предприимчивость, стремление во всем полагаться только на себя и свои собственные усилия. о государство благосостояния" не должно было исчезнуть бесслед- но, его место призвано было занять другое, гораздо более скромное социальное государство, призванное обеспечивать минимумом средств существования и услуг тех, кто оказывался по тем или иным причинам не в состоянии пользоваться полноценным (и дорогостоящим) рынком таких услуг, - безработных, живущих лишь на государственные пособия пенсионеров и инвалидов, лишенных нормального заработка матерей-одиночек и т.д.
    Радикализм тэтчеристских установок в социальной сфере, однако, подвергся еще более серьезному испытанию, нежели антиколлективистская и антикорпоративистская риторика. И тому были вполне весомые причины. Во-первых, даже в случае существенного снижения налогов средняя британская семья не могла бы позволить себе отказаться от большинства государственных социальных услуг в пользу частных. Недоступная для огромного большинства британцев стоимость лечения в платных поликлиниках и больницах, обучения в частных школах (за исключением ограниченного числа стипендиатов, содержащихся за счет налогоплательщиков) побуждала и побуждает их полагаться прежде всего на государственные системы. И это при том, что в период, когда Тэтчер и ее сторонники формулировали свои идеи "свободы выбора" в самых общих чертах, им удавалось добиться относительно высокого уровня их поддержки. Особенно популярной в тот период была идея снижения налогов, львиную долю которых съедало "государство благосостояния".
    Стоило, однако, британцам столкнуться с обострением проблем социального обслуживания в самых различных его областях, вызванным мерами правительства по экономии средств на его дальнейшее развитие, как их настроения стали довольно быстро меняться. Уже в середине 80-х годов большинство британцев были согласны даже на повышение налогов, лишь бы существующие системы социальных услуг отвечали своему назначению. В дальнейшем недовольство состоянием этих систем стало принимать все более ярко выраженный характер, и правительству Тэтчер, хотело оно того или нет, пришлось не сокращать, а наращивать объем средств, идущих на их поддержание и развитие. Идя же на выборы 1987 г., руководство тори уже не без гордости заявляло в своем избирательном манифесте, что за последние 8 лет правительство тратило на нужды здравоохранения больше, чем какое-либо другое из его предшественников[274]. Примерно то же самое было сказано относительно расходов на школьное образование, социальное страхование.
    Однако это вовсе не было "откатом назад", ибо чисто количественным ростом расходов на поддержание государства благосостояния проблему кризиса, в котором оно оказалось в конце 70-х - начале 80-х годов, решить уже было невозможно. Для поддержания социальных услуг на достойном человека уровне, оснащения их современным техническим оборудованием и высококвалифицированными кадрами требовались ассигнования, намного превышающие те, которые могло позволить себе государство. Больше того, это последнее зачастую не имело возможность обеспечить даже простого воспроизводства и сохранения достигнутых в 60-х и 70-х годах стандартов обслуживания, хотя бы в силу удорожания стоимости рабочей силы, роста расходов на используемые материалы и т.д. Ответ на эти трудности левых политических сил был предельно прост - нужно увеличивать налоги, наращивать поток ассигнований, осуществляя "перераспределение богатств и доходов в пользу трудящихся и их семей". Именно такая фраза содержалась в программных документах лейбористской партии, принимавшихся в 1973, 1976 и 1982 гг. Как мы видим, рецепты новых консерваторов были прямо противоположными, однако и они, будучи сверх меры идеологизированными, оказывались практически неосуществимыми. В то же время эти рецепты, если их не воспринимать буквально, обладали потенциями более позитивного свойства. Для этого нужно было, как и в случае с "антиколлективизмом" и "посткорпоративизмом", не просто приспособить провозглашенные идеи и принципы к реальной ситуации, но и основательно скорректировать сами эти принципы.
    Собственно, это и начало делать правительство М. Тэтчер, столкнувшись с ситуацией "непотопляемости государства благосостояния". Вместо противопоставления частных и государственных систем социального обслуживания стали мало-помалу реализовываться проекты их совмещения, главным образом путем постепенного внедрения первых во вторые.
    Следует отметить, что ничего принципиально нового во всем этом не было. Задолго до Тэтчер, еще прежними консервативными правительствами, и особенно правительством Э. Хита, в больницах, принадлежащих Национальной службе здравоохранения (НСЗ), часть коек (сравнительно небольшая) начала сдаваться пациентам за деньги. Одновременно и часть персонала стала получать наряду с государственной зарплатой оплату за счет таких пациентов. Довольно быстро пошел процесс создания частных поликлиник, больниц, санаториев и т.д. Некоторые из высококвалифицированных врачей стали также практиковать лечение больных (стационарное или на дому) за плату.
    Что касается системы школьного образования, то наряду с частными учебными заведениями ("паблик скулз") в стране издавна существовали другие виды частных или "получастных" школ, многие из которых, однако, получали субсидии от государства. Правда, если в здравоохранении в 70-х годах процесс приватизации стал идти по нарастающей, то в системе школьного образования, напротив, продолжалось вытеснение множественности учебных заведений однотипной "объединенной" школой, находившейся полностью на содержании государства.
    Наконец, не было правительство Тэтчер инициатором и частного социального страхования, получившего достаточно широкое развитие еще с 50-х годов, когда относительно высокооплачиваемые рабочие и служащие наряду с участием в государственной системе одновременно становились пайщиками частных страховых фондов. Тем самым в дополнение к мизерной государственной пенсии, составляющей всего от 1/4 до 1/5 средней заработной платы, они могли, в зависимости от взносов, получать в старости доход, обеспечивающий вполне сносное существование.
    Тэтчер и ее правительству не нужно было проявлять особой изобретательности для того, чтобы начать действовать в направлении дальнейшей приватизации социальных услуг. И тем не менее тэтчеристская политика в этой области - не простое продолжение уже установившейся практики. Ибо, в отличие от своих предшественников, целью ее правительства было достижение такой степени разгосударствления, которая придала бы ему новое качество.
    Подобная стратегия требовала, с одной стороны, настойчивости и политической воли, но с другой - постепенности и даже осторожности, что и обусловило длительный и порой мучительный для правительства характер перестройки социального государства. Особенно серьезных усилий стоило реформирование систем здравоохранения и школьного образования, где правительству пришлось не только изыскивать новые подходы, но и преодолевать сильнейшее сопротивление многочисленных оппонентов.
    Помимо уже упоминавшихся путей внедрения "рыночных" начал в Национальную службу здравоохранения, которые правительство Тэтчер стало настойчиво поощрять и стимулировать, им начали испробоваться и другие пути деэтатизации. Одним и, пожалуй, наиболее распространенным из них явилась сдача на контрактной и конкурентной основе различного рода вспомогательных служб и услуг на откуп частному бизнесу. Прежде всего это были стирка и глажка больничного белья, уборка помещений, рутинный меры по уходу за больными. Общая стоимость этих услуг определилась в 1983 г., когда руководство НСЗ издало соответствующую директиву, в огромную сумму, равную 1 млрд. ф. ст.[275] Неудивительно, что такой большой рынок тут же стал объектом острой конкурентной борьбы, в которой приняли участие как частные фирмы, так и соответствующие службы самой НСЗ. По данным британской печати, в марте 1984 г., когда необходимые контракты были заключены, от 74 до 90% всех сделок было оформлено с частным бизнесом и лишь от 10 до 26% пришлось на долю государственных служб. При этом, чтобы закрепить за собой столь перспективный рынок, многие фирмы шли на явно убыточные для себя сделки и соглашались на неоправданно низкие расценки.
    Острая конкуренция и угроза остаться не у дел заставила "подтянуться" и старые службы, которые в марте 1985 г. смогли получить половину, а в марте 1988 г., - уже 4/5 всех контрактов[276]. Согласно официальным данным, в результате введения системы конкурентного контракта на указанные вспомогательные службы чистая экономия государства на них составляет почти 100 млн. ф. ст. ежегодно.
    Однако снизившаяся доля частного сектора отнюдь не означала прекращения его экспансии, развернувшейся во второй половине 80-х годов на значительно более широком пространстве. Во-первых, ряд фирм стали заключать контракты не на какой-то один вид услуг, а на всю их совокупность, включая помимо перечисленных охрану зданий, обслуживание пациентов на дому, управление всем хозяйством больниц и поликлиник, поддержание чистоты вокруг помещений и мытье стекол, содержание парковочных стоянок, антиинфекционный контроль. Такого рода контракты позволили фирмам, их заключающим, маневрировать наемной рабочей силой, практиковать совмещение профессий. Во-вторых, частный сектор стал претендовать на значительно более широкий перечень услуг, подлежащих контрактации. Частные фирмы начали вторгаться уже не только во вспомогательные, но и в основные медицинские службы: дежурства в палатах, медицинская помощь на дому, отдельные виды лабораторных анализов и аптекарского обслуживания. Некоторые из управлений на местах в конце 80-х годов стали включать эти и им подобные услуги в перечень подлежащих сдаче в контракт, опять-таки на конкурентной основе. Число такого рода управлений росло, не в последнюю очередь в результате нажима со стороны министерства здравоохранения, требовавшего от них представления планов дальнейшей приватизации. Одним из последствий осуществляемых мер явилось сокращение персонала, в том числе и основного медицинского. Естественно, это стало вызывать растущее недовольство работников и их профсоюзов.
    Важным нововведением тэтчеристского правительства в деятельность НСЗ явилась также далеко идущая реформа его структуры и руководства, призванная инкорпорировать в управление медицинской службы методы и персонал из сферы частного бизнеса. Как указывалось в предвыборном манифесте тори 1987 г., Национальная служба здравоохранения - "это не бизнес. Однако она должна управляться теми же способами, что и бизнес. Мы ценим предпринимательство в общественных службах столь же высоко, как и в частном секторе"[277]. На руководящие должности в системе здравоохранения стали все чаще приглашаться квалифицированные управляющие частного сектора, привносящие в нее не только испытанные методы современного менеджмента, но и свойственный им предпринимательский дух, культ эффективности, коммерческого успеха. Стала также распространяться практика сдачи целых административно-управленческих структур частным фирмам. При этом нередко "старый" управленческий персонал или какая-то часть его переходили в состав соответствующих коммерческих фирм, условия службы в которых, как правило, были более жесткими. Наряду с "покупкой" целых управленческих подразделений стала распространяться практика передачи частным фирмам прав на управление теми или иными функциональными подразделениями в системе здравоохранения.
    Еще одним способом "ползучей" приватизации являлось поощрение партнерства существующих государственных подразделений с частными компаниями, специализирующимися в области здравоохранения. Обычно такие соглашения заключались на предмет передачи этим компаниям тех или иных служб в полное распоряжение с правом определения условий найма и содержания всего персонала соответствующих служб.
    Помимо коммерсализации государственного здравоохранения правительство Тэтчер всячески поощряло развитие частных больниц, клиник, аптек и частного медицинского страхования. В результате если в 1979 г. ими пользовались примерно 2 млн. англичан (около 5% населения), то в 1986 г. эти цифры возросли соответственно до 5 млн., или 9%[278].
    Несколько иной путь разгосударствления был разработан для системы школьного образования, состояние которой вызывало все более серьезные нарекания и родителей, и широкой общественности. Еще будучи министром образования в правительстве Э. Хита, М. Тэтчер вплотную познакомилась и с проблемой переполненных классов, и нехватки учителей, и с крайне скудной материальной базой многих школ, и со снижением "стандартов", т.е. качества преподавания и уровня знаний учащихся. Представители правого крыла партии тори того периода видели главную причину всех этих бед в проводившейся в те годы школьной реформе, нацеленной на форсирование создания "объединенных" школ, призванных дать полноценное среднее образование основной массе учащихся. Поскольку создание этих школ нередко приводило к слиянию существовавших ранее "грамматических"средних школ, в которые осуществлялся довольно строгий отбор на основе экзаменов[279], оппозиция "уравниловке" в образовании находила весьма благожелательный отклик и поддержку среди значительной части родителей, опасавшихся за уровень знаний и будущее своих детей. Как правило, это были родители из среднего класса, которые могли использовать различные, нередко дорогостоящие способы подготовки своих детей к экзамену. Но чаще всего им этого и не требовалось, поскольку сама среда, в которой вырастали их дети, обеспечивала более высокий уровень знаний и общего развития в сравнении с детьми из менее состоятельных, часто многодетных семей.
    У части населения росла тревога и по поводу судьбы частных школ, в которых обучается около 10% детей и которые также находились под угрозой со стороны наиболее радикально настроенных реформаторов. При этом наряду с самими родителями таких детей, большая часть которых принадлежали к верхушке британского общества, будущее частных школ волновало и тех, кто считал и считает, что именно они и пополняемые в значительной мере за счет их выпускников наиболее престижные университеты (и прежде всего Кэмбридж и Оксфорд) обеспечивают Британию авторитетной и высокоэффективной правящей элитой.
    При всем том не только лейбористским, но и консервативным правительствам 60-70-х годов становилось все более очевидным, что прежняя, основанная на жесткой селекции и не дававшая среднего образования основной массе англичан система становилась чем дальше, тем больше серьезным тормозом и экономического, и более широкого, общественно-политического развития страны и потому подлежала серьезному реформированию.
    Примечательно, что именно в бытность Тэтчер министром образования в правительстве Хита местными органами было создано наибольшее число объединенных школ. К началу 1975 г. их количество в сравнении с 1970 г. более чем удвоилось, а контингент учащихся составил почти 70% всех детей соответствующей возрастной группы страны.
    Как уже отмечалось выше, в 1970 г. руководимое ею министерство опубликовало циркуляр, приостанавливавший действие циркуляра ушедшего в отставку правительства, согласно которому объединенные школы в обязательном порядке вводились по всей Англии. Местным советам вновь предоставлялось право самим решать вопрос о создании объединенной школы на подведомственной территории. Министерство также выделило дополнительные ассигнования школам "прямого субсидирования"[280] и тем самым способствовало повышению жизнеспособности частного сектора в школьном образовании. В то же время министерство отказалось проводить меры по "позитивной дискриминации" (т.е. приоритетному финансированию и помощи) объединенных школ, расположенных в обездоленных районах. Иногда Тэтчер и напрямую вмешивалась в чересчур радикальные планы местных властей. Так, она даже вошла в конфликт с местным советом городка Эпсом, который намеревался преобразовать две крупные грамматические школы с высокой академической репутацией в объединенные, и, опираясь на поддержку части учителей и родителей, отменила план совета. Уже в тот период Тэтчер налаживает связи с влиятельными родительскими ассоциациями правого толка, стремившимися не допустить реализации идей "всеобщего и равного" среднего образования.