Скачать fb2
ФЭНТЕЗИ-2004

ФЭНТЕЗИ-2004

Аннотация

    Вновь отправляются в путь странствующие рыцари и древние герои. Вновь собираются несокрушимые армады, чтобы на поле великой битвы решить судьбы мира. Вновь плетут козни черные маги и поднимают голову исчадия мрака. Ведущие писатели, работающие в жанре фэнтези, представляют свои новые повести и рассказы о непрекращающейся борьбе Света и Тьмы, Добра и Зла, Правды и Лжи.


БЕСТИАРИЙ


СЕРГЕЙ БУЛЫГА
Старый Цимох

    Эта удивительная история, господа, произошла на самом краю цивилизованного мира, то есть буквально в десяти-двенадцати лигах от Харонуса, на противоположном берегу которого, как вам известно, начинается зловещее царство Тартар. Да уже и сами те места, о которых я собираюсь вам рассказать, тоже трудно назвать подходящими для нормальной жизни, ибо там все покрыто густым девственным лесом, растущим прямо на непроходимом болоте. Тамошние жители лес свой именуют пущей, а болото — дрыгвой. Жителей в тех местах очень мало. Как правило, они сконцентрированы в небольших лесных поселках и промышляют дарами леса, как-то: собирают грибы, ягоды, мед диких пчел и все это потом обменивают в ближайшем городе на муку и соль. Охотиться им позволено только на мелкую дичь. Однако и этой мелкой дичи в той пуще такое великое множество, что недостатка в мясе они не испытывают. Также не испытывают они никакой необходимости приобретать в городе одежду или обувь — все это они шьют из шкур вышеупомянутой мелкой дичи либо ткут из волокон дикого льна, которого там произрастает предостаточно. Болеть там никто не болеет. Там человек или здоров, или, чем-либо заразившись, быстро умирает. Если, конечно, ему не поможет колдун, по-местному ведьмак. Ведьмаков в том краю очень много, они весьма искусны в своем черном ремесле, и уж если который из них задумает кого извести, то это ему очень быстро удается.
    Как относится тамошний люд к иностранцам? Да никак! Потому что никакой здравомыслящий человек туда ни за что не поедет. Так что, не испытывая никакого стороннего влияния, тамошняя жизнь течет, ничуть не изменяясь, едва ли не с самого Дня Творения. Так же со Дня Творения растет и густеет, становясь все более и более непроходимым, тамошний лес, иначе — пуща. Не только мелкого, но и крупного зверя там столько, что пусть даже все наше имперское войско охотится там десять лет подряд, особого ущерба звериному поголовью от этого не случится. Тем не менее бить крупного зверя в пуще строжайше запрещено. За неукоснительным соблюдением этого запрета следят специально поставленные для этого егеря, по-местному полесовщики.
    Вот об одном таком полесовщике по имени Цимох и пойдет мой рассказ. Когда случилось интересующее нас событие, этот Цимох был уже довольно стар, но в то же время еще достаточно крепок для того, чтобы местные поселяне боялись его как огня. Властью, поставившей его на это место, Цимох имел право лишить жизни всякого, кто не только уличался, но лишь подозревался в нарушении правил охоты. Такой там обычай.
    Каков же собой был этот всемогущий егерь? Росту он был небольшого, в плечах тоже не очень широк, зато кисти рук у него были на редкость большие, пальцы же не то чтобы очень длинные, но чрезвычайно цепкие, а ногти на них до того крепкие, что они при необходимости легко прорывали волчью шкуру. Волосы у Цимоха были седые и длинные, на макушке сбитые в колтун, а борода, также седая, — жидкая, короткая. Черты лица Цимох имел простые, грубые, а выражение глаз обычно безразличное — то есть до той поры, пока дело не касалось его прямых егерских обязанностей. Тогда этот дикарь мгновенно преображался, становился быстрым и решительным, даже как будто выше ростом и шире в плечах. Кстати сказать, свое ремесло он знал в совершенстве, но никогда никто не упрекал его в бахвальстве умениями, либо в алчности, либо в излишней, по тамошним, конечно, меркам, строгости к пойманным им нарушителям порядка. Что же касается его характера, то об этом предмете судить очень трудно, ибо сей егерь был весьма сдержан в проявлении своих чувств и молчалив, что, впрочем, совсем не редкость в тех глухих малолюдных местах. Ну а уж если Цимох порой и заговаривал, то тут его не всегда понимала даже его супруга, старая Цимошиха, по тамошнему разумению женщина весьма умная и проницательная. Однако это непонимание — не поймите меня превратно — случалось не от того, что Цимох не мог ясно выражать свои мысли, нет, просто он зачастую не считал нужным высказывать их до конца и тогда сам обрывал себя на полуслове. Были у Цимоха и другие странности, однако они нас пока не интересуют. И вообще, по правде сказать, вряд ли нас когда-нибудь заинтересовал бы этот темный необразованный егерь, прозябавший в своей убогой лачуге на самом краю цивилизованного мира, если бы однажды, ровно пять лет тому назад, в самом конце лета к нему не явился пан Михал.
    Пан Михал был сыном тамошнего владетельного князя, которому тогда принадлежали и, я надеюсь, по сей день принадлежат описываемая нами пуща со всеми живущими там людьми, а также близлежащий город, тоже со всеми людьми, и все прочие пригодные и непригодные к хозяйству угодья вплоть до самого Харонуса. Иными словами, старый князь был весьма уважаемым человеком в тех диких местах.
    Являясь истинным сыном той земли, которая его взрастила и воспитала, старый князь имел нрав мрачный и решительный, был страшен в битвах и удачлив на охоте, разгулен в пирах и непредсказуем на судах, кои сам же и вершил над вверенными ему подданными. Судил он всякий раз по-разному, ибо, вынося окончательное решение, руководствовался не буквой закона, а единственно своим внутренним наитием, которое, в зависимости от самых разных обстоятельств, могло весьма сильно меняться. Короче говоря, законов старый князь не знал, знать не желал и даже не хотел читать. Он вообще книг не читал, хотя в детстве ему преподали некоторые знания в, надо полагать, весьма скромном объеме. Но и они, эти скромные знания, вскоре забылись старым, тогда еще совсем молодым князем за полной ненадобностью. Вот каков был собой тамошний дельный правитель.
    Иное дело его сын, пан Михал, который жил в пуще только до пятнадцати лет, после чего, в силу крайне счастливого стечения обстоятельств, попал в свиту Великого князя, верховного правителя тамошней державы, и был увезен им в свою столицу. Счастливый случай заключался в том, что юный пан Михал чрезвычайно поразил Великого князя своей на редкость меткой стрельбой из аркебуза. Посудите сами: с семидесяти пяти шагов с одного выстрела он вдребезги разнес полный вина хрустальный кубок, который Великий князь держал перед собой в руке. Если бы юный княжич промахнулся и поразил не кубок, а правителя, то его, княжича, тут же убили бы великокняжеские слуги. Убили бы они и старого князя, и всю его дворню и разорили бы, а после сожгли и замок, и город, и саму девственную пущу дотла, и все пригодные и непригодные угодья до самого Харонуса. Но, слава Создателю, юный пан Михал не промахнулся, и Великий князь забрал его с собой в свою столицу.
    Столица той приграничной державы представляла тогда (да и сейчас, не сомневаюсь, представляет) крайне жалкое зрелище. Город маленький, грязный и полный разбойников. Искоренять разбойников Великий князь не собирался, полагая, что жизнь в постоянном напряжении поддерживает в жителях столицы здоровый ратный дух. И тем не менее столица на то и столица, чтобы в ней собирались не только храбрейшие, но и мудрейшие люди державы. Общение с этими мудрейшими людьми весьма благоприятно сказалось на общем развитии пана Михала, который, как оказалось, имел не только острый глаз, но и пытливый ум. Великий князь по достоинству оценил такие скорые и, главное, похвальнейшие изменения в своем оруженосце (а именно на таковую должность тот и был вначале определен) и уже на следующий год включил пана Михала в состав посольства, отправленного им в цивилизованные страны на поиски союзников или хотя бы денежных средств, в которых он сильно нуждался, готовясь к очередному походу на Тартар.
    Отправленное сроком всего на одно лето, посольство сильно задержалось. Оно и неудивительно: вкладывать деньги, а тем более силы в сомнительное предприятие — дело весьма непривлекательное. Вот почему, стараясь во что бы то ни стало справиться с порученным ему делом, великокняжеский посол, переезжая из страны в страну, с каждым разом сулил все более и более заманчивые выгоды. Однако это не привело к желаемому результату, так как вскоре посулы его стали до того невероятными, что не стоило уже и надеяться на то, будто кто-либо поверит в них и пойдет на заключение воинского союза или раскроет свои сундуки. Надо полагать, господин великокняжеский посол и сам это вскоре прекрасно понял, однако не оставлял своих отчаянных попыток и продолжал скитаться от двора к двору. А что еще ему оставалось делать? Вернуться домой и сообщить о провале своей дипломатической миссии, после чего его, обвиненного в государственной измене, посадили бы на кол? Вот посол и продолжал неукоснительно выполнять возложенную на него миссию, казна, приданная ему, неумолимо истощалась, да и само его посольство становилось все менее и менее людным, ибо из каждой посещенной им столицы посол отправлял на родину гонца с — увы! — неутешительным известием.
    Возвращавшиеся к Великому князю гонцы также немало рисковали. Однако, к чести тамошних нравов, надо отметить, что все-таки никто из них не был лишен жизни. Также не лишили жизни и юного пана Михала, когда он после четырехлетнего отсутствия вернулся пред очи Великого князя. Отсидев положенный срок — две недели — в подвале великокняжеского замка на хлебе и воде, пан Михал был отпущен домой до, как было сказано, дальнейшей высочайшей воли. Так он оказался в родных пенатах, в пуще, в родительском замке. А вскоре, по прошествии десяти дней, он прибыл к Цимоху. Случилось это, как я уже отмечал, ровно пять лет тому назад, в самом конце августа.
    Михал приехал к Цимоху не один, а взял с собой своего верного слугу Змицера, ровесника, товарища еще по детским играм. Охотничьих собак Михал не брал, всецело надеясь на знания и опыт старого полесовщика. И действительно, еще с самого утра Цимох сказал жене:
    — Сдается мне, что едет к нам паныч.
    Старая Цимошиха в ответ на это только покачала головой.
    А зря! В полдень приехали пан Михал со Змицером. Цимох встречал их во дворе, помог спешиться, завел коней под навес и хотел было задать им сена, да Змицер запротивился, сказал, что кони будут есть только овес, овса у них с собой достаточно. Цимох все понял, но спорить не стал. Змицер боялся сглаза, ну и ладно.
    Проведя высоких гостей в дом и усадив их за стол, Цимох спросил у княжича, подавать им обед или, может быть, у них и для себя все запасено. На что пан Михал рассмеялся и сказал, что он всегда, сколько себя помнит, прекрасно относился к Цимоху и на этот раз тоже не собирается отступать от исстари заведенной привычки. Тогда Цимох дал знак, и Цимошиха накрыла на стол. Еда была такая: жареное мясо дикого кабана с гарниром из сладких кореньев, а питьем служил перебродивший медовый сок. Змицер ел молча, без аппетита, зато пан Михал то и дело нахваливал угощение. Иных разговоров во время трапезы не велось.
    Когда все было съедено и Цимошиха убрала со стола, пан Михал еще некоторое время молчал, внимательно разглядывая логово полесовщика (ибо назвать это человеческим жильем язык не поворачивался), а потом вдруг спросил:
    — Кабан сегодняшний?
    На что Цимох утвердительно кивнул головой. Тогда пан Михал опять спросил:
    — Значит, ждал меня? Цимох снова кивнул.
    — Так, может быть, ты еще и знаешь, зачем я приехал? — настороженно улыбаясь, спросил молодой господин.
    — Знаю, — сказал Цимох.
    — Ну так скажи!
    Однако на сей раз Цимох не спешил с ответом. Он сильнее обыкновенного нахмурился и долго не издавал ни звука, потом сказал:
    — Сдается мне, нехорошее ты задумал, паныч.
    — Что именно?
    — Сам скажи.
    На этот раз нахмурился пан Михал. Потом, стараясь казаться совершенно спокойным, сказал:
    — Я приехал за цмоком, Цимох.
    Старая Цимошиха охнула и прикрыла рот рукой. Змицер сидел, не поднимая головы. Он очень сильно побледнел. Цимох утер губы рукавом, тихо спросил:
    — Убить, что ли?
    — Не знаю, — ответил пан Михал. — Это уж как получится. Конечно, хотелось бы взять его живым. А? Что ты на это скажешь, Цимох? Возьмем цмока живым?
    Цимох молчал. Михал продолжил:
    — На тебя вся надежда, Цимох. Много денег дам, не пожалею. Живым хочу!
    — Э, нет! — сказал Цимох. — Живым тебе, паночек, не получится.
    — Почему?
    — А сожрет тебя цмок, вот почему! И что я тогда отвечу твоему отцу, ясновельможному пану князю, когда он спросит, где была моя дурная голова, когда я согласился отвести тебя к цмоку? Что я ему на то скажу? О, я буду молчать! А он тогда мне скажет так: «Дурной Цимох! Ты был тогда без головы. Так будь таким безголовым и дальше!» И саблей ш-шах!
    Тут Цимох даже вскочил — очень, очень быстро — и показал, как старый князь будет отрубать ему голову. А после, теперь уже медленно, вновь сел за стол и больше прежнего нахмурился, весьма недовольный собой за то, что так много в один раз сказал, а после еще и подскакивал, как городской. Цимох очень не любил болтливых и шумных людей.
    А пан Михал, наоборот, развеселился и сказал:
    — А! Так ты, значит, веришь в то, что в здешней дрыгве живет цмок?
    — Не только верю, — ответил Цимох.
    — Ты, значит, правда его видел?
    — Да.
    — И каков он?
    — Каждый раз разный.
    — Ого! — рассмеялся пан Михал.
    — А ты не смейся, паночек! — мрачно сказал Цимох. — Не веришь, так спросил бы у своего отца. Только ведь ты не спрашивал! Потому что не хотел, чтобы он узнал, куда и зачем ты поедешь. Ведь так, паночек?
    — Так, — нехотя согласился пан Михал.
    — А отчего это все?
    — Оттого, что… — Тут пан Михал запнулся, потом махнул рукой и продолжал: — Оттого, что хоть мой отец — князь и сын князя и все в его роду были князья, никто здесь не ровня ему, все вы грязь, а вот когда речь заходит о цмоке, тогда все вы — и мой отец, и вы, его грязные темные хлопы, — все вы становитесь равными в своем животном страхе перед цмоком. А вот какой он, этот цмок, из себя? Как он выглядел, когда ты видел его в последний раз, если уж ты настаиваешь на том, что он каждый раз выглядит по-разному? Ну, опиши мне его!
    Цимох долго морщился, явно не зная, как ему отвечать на этот вопрос. Он даже пару раз оглядывался на свою супругу, старую Цимошиху, что означало крайнюю степень озадаченности. А потом все же ответил. Сказал он так:
    — В последний раз он был нестрашный. Он же не знал, что я его вижу! Я очень тихо подошел. А он в траве лежал. Это на старых вырубках. Лежал себе, солнце было, тепло… А может, он и знал, что я рядом, да проверял меня. А я чего? Я — о! У меня голова! — И с этими словами старый полесовщик постучал себя ладонью по лбу, после чего продолжил: — Я упал перед ним на колени и начал говорить ему всякие добрые слова. Он тогда повернул ко мне голову, прищурился, вот так вот высунул язык, зашипел, как змея, а после шнырь в кусты — и как его и не было. Вот как я его, того цмока, видел в последний раз.
    Сказав это, Цимох замолчал. Но юного пана Михала такой ответ явно не удовлетворил. Он гневно воскликнул:
    — Ты, хлоп, не виляй! Ты мне прямо говори: какой он был из себя? Ну, я жду!
    — Нестрашный, я же говорил! — так же гневно ответил Цимох. — Об одной голове. И хвост один. Лап тоже четыре. Такая ящерица длинная, шагов на шесть в длину. И зубы вот такие, что мой палец. И острые! А на спине… ну как гребень. Гребешка — во, с ладонь. Пасть — во! Но ни дыма, ни огня из пасти не было. И это все.
    — А! — удовлетворенно воскликнул пан Михал. — Я же говорил! То никакой не цмок. То динозаврус. Понял?
    Цимох настороженно промолчал. Тогда пан Михал посмотрел на Змицера — а тот по-прежнему сидел не шевелясь, белый как мел, — и сказал:
    — Не дикозаврус, а динозаврус. И ты, Цимох, — тут он снова обратился к полесовщику, — и ты запомни: динозаврус. Я там, у них, ну, там, куда мы ездили с посольством, много чего об этих динозаврусах слышал. И даже видел их. Даже руками щупал, вот! — И пан Михал для наглядности даже показал, как он это делал.
    Цимох не поверил. Спросил насмешливо:
    — Живых, что ли?
    — Нет, — честно признался пан Михал, — только мертвых. Чучела. Этих динозаврусов давно нигде уже нет. Только у нас в пуще и остались.
    — Ха! — громко воскликнул Цимох. — Динозаврусы! Динозаврусы, может, там у них и были. Так то динозаврусы, паныч. А это цмок! Это…
    — Молчи, хлоп! — прикрикнул на него пан Михал. Цимох замолчал. Тогда пан Михал продолжил:
    — Слушай меня, дикарь! И ты, Змицер! И ты, женщина, тоже! Я опять говорю. Никогда нигде никаких цмоков, никаких леших, упырей и русалок не было, а были только динозаврусы, это такие дикие древние звери. А потом их срок прошел, все они вымерли. Везде, где мы с посольством ездили, их давно уже нет. Ну, только иногда кости от них находят, шерсть. Тамошние ученые люди очень этим всем интересуются, говорят, если знать, как раньше было, какая раньше жизнь была, тогда можно точно сказать, какая дальше будет жизнь, что нас ждет. Предсказания, поняли? И вот, когда я там у них был, они мне и чучела всякие показывали, и в книгах про тех динозаврусов читали, а я им про нашего этого зверя рассказывал, и они сразу догадались, кто это, и говорили: «Михал, привези его, хоть живого, хоть мертвого, это будет для нашей науки великая польза, а тебе большой почет, а тому, кто тебе поможет этого диковинного, может, последнего на всей земле зверя добыть, тому мы огромные деньги отвалим, так ты ему, Михал, и скажи, мол, не робей, Цимох…»
    Но тут пан Михал, поняв, что перестарался, замолчал и испытующе посмотрел на Цимоха. Цимох молчал. Тогда Михал спросил:
    — Понял меня?
    Цимох снова ничего не ответил. Зато старая Цимошиха, до этого скромно стоявшая в углу, вдруг тихо запричитала:
    — Паныч, паныч мой ясновельможный! Такой ты молодой, красивенький, зачем тебе тот цмок? Езжай, паныч, домой, скажи, чтобы тебя женили, чтоб дали тебе в жены панну распрекрасную с очами синими…
    — Ат! — гневно выкрикнул Цимох.
    Цимошиха не посмела его ослушаться и тотчас замолчала. Тогда Цимох еще раз многозначительно посмотрел на нее, и Цимошиха вовсе скрылась за печью. После чего Цимох нервно откашлялся, оборотился к пану Михалу и сказал так:
    — Две недели тому я опять пришел на старые вырубки и видел там его следы. Следы были очень большие. От лап вот такие следы, — тут он показал на столешнице, какие это были следы, выходило, что почти по два локтя длиной, никак не меньше. — А еще был след от брюха, — продолжил Цимох. — Это как будто двух волов тащили. Там все кусты поломаны. Как тебе это, пан?
    Однако пан Михал только усмехнулся в ответ. Да только Цимоха подобное недоверие нисколько не смутило. Он продолжал:
    — Этой весной у Петрока Дуды корова потерялась. Петрок пришел ко мне. Мы ходили, искали. Только кости нашли. И череп, кем-то перекушенный. Вот так вот, надвое! Все это, паныч, цмок, там и следы его были, тоже громадные. Я Петроку сказал: «Уйдем, Петрок, а не то мало ли!» И мы ушли. Только он не послушал меня. Назавтра он один туда пошел. И по сегодняшний день не вернулся. И ничего мы от него не нашли. Змицер, слыхал про то?
    Змицер кивнул.
    — А про пана Миколу слыхал? И ты, паныч, я знаю, слыхал!
    — Так то было когда еще! — рассерженно сказал пан Михал. — Десять лет тому, наверное!
    — Вот-вот! — сказал Цимох. — Десять лет! Да, с той поры ничего такого уже не было, не жрал цмок никого из панов, потому как твой отец, ясновельможный пан князь, сто лет ему еще жить-здравствовать, запретил панам на него охоту ладить! Всем запретил. Думаю, и тебе тоже не позволял и не позволит. Тогда какой был цмок? Трехголовый, паночек! Одной головой сожрал того Миколу, второй — его коня, а третьей — всех его собак. Было такое, пан?
    — Я не видел!
    — А твой отец? А остальное панство? Тогда их собралось — ого! Со всей округи. Тоже смеялись, помню я, тоже шпыняли меня, тоже кричали: «Веди, хлоп! Скорей!» А что они после того кричали, когда цмок пана Миколу заел? И ты еще теперь… И-и-и, паночек! Смерти моей хочешь? Ведь что мне старый князь назавтра скажет? А скажет так: «Ты безголовый был, Цимох, так и теперь безголовый ходи!» И саблей — ш-шах! Так, Змицер, а?
    Змицер молчал, только пожал плечами.
    Пан Михал тоже некоторое время молчал, потом сказал задумчиво:
    — Трехголовый — это им от страха тогда показалось. Да и пьяные они все были. Я у них спрашивал.
    После этого пан Михал опять крепко задумался и долго молчал. Потом пристально посмотрел на Цимоха и сказал:
    — Вижу я, ты, Цимох, свою службу исполняешь четко. Нельзя — значит, нельзя. Ну а если не охотиться, а просто посмотреть, это можно?
    Цимох ничего не ответил. Тогда пан Михал спросил напрямую:
    — А отвести меня к цмоку можешь? Чтобы я только посмотрел на него, и все? Это можно, Цимох? Чтобы я в него поверил?
    — Поверил. О! — сказал Цимох. — Я-то могу поверить, я чего. А цмока не обманешь, паныч. Цмок твое нутро сразу учует. Не боишься?
    — К чему ты это клонишь, хлоп?! — гневно вскричал пан Михал.
    — А к тому, еще раз повторю, что цмока не обманешь, пан. Цмок — это тебе не хлопы, понял? — храбро ответил старый полесовщик. — И не хватайся, пан, за саблю. Я твоей сабли не боюсь. Ну, зарубишь ты меня, а дальше что? Старый князь про это узнает и скажет: «Вот добрый был слуга старый Цимох! Не повел моего дурня на верную смерть, спас мне сына Цимох. А ну, слуги мои верные, выдайте старой Цимошихе новый кожух, обшитый бисером, да бурки новые, да нитку бус!» Так будет, Змицер, а?
    — Так! — сказал Змицер. — Так, Цимох! — А после решительно, даже отчаянно посмотрел на своего господина и только было снова открыл рот, как пан Михал гневно ударил кулаком по столу, и Змицер промолчал. И опустил голову. И не поднимал ее уже до самого конца разговора.
    Правда, сам дальнейший разговор был достаточно краток. Цимох в самых зловещих выражениях предупредил юного княжича о том, что этот загадочный цмок обладает невероятно чутким нюхом, он-де всегда безошибочно вынюхивает ту причину, с которой приходят к нему те или иные люди. Так что если пан Михал кривит душой и собирается на встречу с цмоком для того, чтобы пленить его или — тьфу, повернется же язык — и вовсе убить, то это уже сейчас, изначально обречено на неудачу. Вплоть до того, что они даже не успеют увидеть самого цмока, а уже завязнут в дрыгве и погибнут. А то и вообще провалятся сквозь землю, едва только сойдут с крыльца. В ответ на последнее сообщение пан Михал громко рассмеялся и сказал, что крыльца в Цимоховом логове он не видел и это вселяет в него некоторую надежду. Цимох на подобные слова крепко обиделся и заявил, что крыльцо у него есть, им ему служит та самая древняя замшелая колода, на которую пан Михал лично наступал, входя в его жилище. Колода эта, продолжал Цимох, непростая, и это оттого, что она…
    Однако пан Михал не пожелал слушать про колоду, а снова перевел беседу на цмока и продолжал ее до тех пор, пока Цимох, недовольно ворча, не уступил-таки его заверениям в том, что он, благородный пан Михал, не собирается причинять цмоку каких-либо повреждений и даже просто неудобств. Короче говоря, дело кончилось тем, что старый полесовщик согласился провести пана Михала и подпанка Змицера на старые вырубки, с тем чтобы они могли посмотреть там на цмока. Но только издалека! И чтоб никоим образом не выдавали своего присутствия! Пан Михал со всем этим согласился, и начались приготовления к походу. Поход — на этом опять же настоял Цимох — должен был быть пешим. Цмок-де очень не любит, точнее — очень любит коней. Он на них обязательно бросится, а там уж недолго и до нападения на них самих, на дурней любопытных. Именно такими грубыми и недвусмысленными словами выразился старый полесовщик, но пан Михал простил ему и это — вот до чего велико было у него желание увидеть цмока.
    Когда сборы были закончены, а случилось это очень скоро, Цимох и пан Михал со Змицером вышли из логова полесовщика. Старая Цимошиха молча смотрела им вслед. Выражение лица у нее было очень удрученное.
    Когда путники (ведь не охотники же!) зашли за первый поворот, Цимох вдруг остановился и строго спросил:
    — А аркебуз зачем?
    И действительно, если пан Михал был только при сабле, Цимох вовсе даже без ножа, то Змицер нес аркебуз. На вопрос Цимоха Змицер ничего не ответил. Цимох опять спросил:
    — Аркебуз зачем? Он же заряженный, я чую!
    — Ха! — сказал на то пан Михал. — А ты что, хочешь, чтобы я, как последний хлоп, безоружным ходил? А если он на меня первым кинется?
    — Он первым не кидается, — сказал Цимох.
    — Не кинется, и хорошо, — сказал пан Михал. — Тогда и я стрелять не буду.
    Цимох долго смотрел то на пана Михала, то на Змицера, на аркебуз, опять на пана Михала, думал о чем-то, прикидывал, а после сказал:
    — Ладно! Пусть будет так, как оно должно быть. Пошли!
    И они пошли дальше. Цимох шел впереди, показывал дорогу. Хотя назвать это дорогой или даже тропой не представляется возможным. Скорее всего, то, что они делали, было тяжким блужданием едва ли не по колено в грязи, по невероятно густой лесной чаще. День тогда был солнечный, однако, как нетрудно догадаться, солнечные лучи не пробивались сквозь густую листву, в пуще царил угрюмый полумрак. Цимох то и дело останавливался, отыскивал привычным к подобным обстоятельствам взором какие-то одному ему понятные приметы и двигался дальше. Именно двигался, а не шел, потому что ему то и дело приходилось либо перелезать через стволы поваленных деревьев, либо продираться через заросли колючего кустарника, а то и, наломавши веток или даже целых молодых деревьев (руки у Цимоха, как мы помним, были чрезвычайно крепкие), сооружать некое подобие шатких мостков, а затем с величайшей осторожностью переползать по ним через зловещие очи дрыгвы. Очи эти — не что иное, как бездонные прорвы тамошнего страшного болота. Жители тех мест убеждены, что попавшего в такое око человека засасывает прямиком в ад. Ад в их понятии — это вовсе не котлы с кипящей смолой, а холодная болотная грязь, кишащая всевозможными гадами.
    Да там и на поверхности дрыгвы полным-полно различных змей, ящериц, пиявок, жаб и прочей нечисти. Правда, ядовитых среди них не так уж и много, к тому же местный люд к тем ядам почти нечувствителен, а посему наши путники особого внимания на подобную живность не обращали. Иное дело — это опасение попасть в бездонную трясину. Тут все трое путников при каждом шаге проявляли предельную осторожность. Час или, может, даже два они двигались в полнейшем молчании.
    Потом, когда места пошли немного посуше, Цимох как бы исподволь, без особого вроде бы умысла, заговорил. Вначале он, ни к кому конкретно не обращаясь, словно сам с собою беседуя, вспомнил некоторые случаи, происходившие с ним в этих же примерно местах, — эти случаи, к слову сказать, были довольно пустячные, — а уж потом только, от раза к разу, тема его беседы самого с собой стала все более и более приближаться к цмоку, а тон этих воспоминаний становился все мрачней и мрачней… и в итоге все кончилось тем, что старый полесовщик рассказал — в очень зловещих и, надо отдать ему должное, в довольно-таки красочных выражениях — историю о том, кто такой цмок, что такое пуща и дрыгва и откуда взялись живущие здесь, то есть там, в пуще, люди. История эта очень древняя и для тех мест общеизвестная, ничего нового Цимох к ней не прибавил, в таком виде и пан Михал, и Змицер слыхали ее великое множество раз, так что слушать ее им было неинтересно, даже скорее неприятно, ибо уж очень неподходящее было Цимохом выбрано место для подобного рассказа. Но тем не менее пан Михал молчал, не перебивал старика. Более того, пан Михал, казалось, вообще не обращал на его слова никакого внимания. Иное дело его слуга Змицер. Тот чем больше слушал, тем больше мрачнел.
    И было от чего! Ибо вкратце суть этого тамошнего дикого поверья о цмоке сводилась к следующему…
    Нет! Прежде всего надо учесть то обстоятельство, что все это они воспринимают очень и очень серьезно. Ибо хотя они, жители тех далеких мест, расположенных на самом краю цивилизованного мира, формально и являются нашими с вами единоверцами, однако в душе своей они остались такими же закоренелыми язычниками, какими были их далекие предки в незапамятно давние времена. Поэтому многое в этом мире они воспринимают совсем иначе, нежели мы. Это, в частности, касается и такого основополагающего явления, как Сотворение Мира. По этому поводу у них имеется великое множество самых невероятных, с точки зрения здравого смысла, легенд или, точнее, басен. И вот одна из таких басен как раз и касается интересующего нас цмока. Опуская ненужные длинноты и варварские красоты стиля, изложим только ее суть. Итак, после того как Господь Бог создал земную твердь, на месте тамошней приграничной державы было море, ибо Бог так хотел. В скобках отметим, что и действительно, согласно последним научным изысканиям, эта дикая гипотеза во многом подтверждается, к примеру, сравнительным анализом почв, некоторыми весьма любопытными геологическими находками, а также немалым числом и других, трудно опровержимых фактов.
    Но я отвлекаюсь. Итак, Бог так хотел, и на месте нынешней приграничной державы изначально простиралось довольно-таки обширное море. В нем водилось много рыбы. Водился в том море и цмок — этакая персонификация всеобщего злого начала. Цмок был очень прожорлив, а посему вскоре сожрал в том море всю тамошнюю рыбу. Тогда в поисках дальнейшего пропитания цмок решил выбраться на сушу и ничего умнее не придумал, как поднять дно морское наверх и таким образом эту самую сушу создать. Абсурд! Ведь если в море ничего съедобного и так уже не было, то что он, цмок, мог отыскать на его дне, превращенном в сушу? Однако тамошние жители над подобным алогизмом не задумываются. Вместо этого они твердят: вот, мол, почему на нашей земле так много озер и болот — это оттого, что раньше она была морским дном. И свято верят в это. Дикари! О том, что подобная заболоченность почвы есть следствие ледникового периода, они даже не думают. Вместо этого они твердят: наша земля не Божья, но цмокова, ибо это он, цмок, поднял нашу землю со дна моря, он и сейчас нашу землю поддерживает, не дает ей вновь опуститься на дно, так что живем мы единственно цмоковыми стараниями, а Богу наша земля не нужна, Бог ее не создавал и создавать не собирался, она ему чужая, и потому, как только его, цмока, не станет, Бог снова нашу землю на дно морское опустит. Вот так, не больше и не меньше! Ну и, конечно, из всего вышеизложенного тамошние жители делают весьма логичный, на их взгляд, вывод: пока жив цмок, будут живы и они. По крайней мере, у них и их потомков будет своя земля. А не станет цмока, так у них немедленно начнется стремительное опускание суши, местный потоп, тектонический сдвиг катастрофического характера — и основная часть населения, без всякого сомнения, погибнет, а те немногие счастливчики, которым удастся спастись, останутся без крова и без родины. Что ж, в той системе координат, в которой все это замыслено, вывод вполне резонный.
    Примерно такой же вывод — только в корявых, диких выражениях — сделал в конце своей речи и старый полесовщик. А напоследок, для большего, надо полагать, воспитательного эффекта, он еще и добавил:
    — И все это из-за тебя будет, паночек! Из-за тех чучел тамтейших!
    — Да почему это из-за меня? — наигранно удивился пан Михал. — Не я, а ты всему виной. Я разве когда цмока один нашел бы? Нет! А это ты меня ведешь — тебе потом и отвечать!
    Цимоху эта шутка очень не понравилась. Он по-волчьи сдвинул брови и хотел было уже что-то сказать — без всякого сомнения, одну из своих нелепых варварских угроз… Но вдруг, что-то почуяв, замер, прислушался, потом сделал своим спутникам красноречивый знак рукой, чтоб они затаились, а сам легко и тихо, словно призрак, прошел несколько шагов вперед, затем так же бесшумно отвел одну из веток в сторону, привстал на цыпочки, вытянул шею…
    И снова замер. Потом, спустя не такое уж продолжительное время, он, не оборачиваясь, опять же движением руки пригласил Михала и Змицера подойти к нему поближе.
    Те подошли. Глянули Цимоху через плечо…
    И увидели цмока!
    Выглядел цмок совершенно таким, каким его и описывал старый полесовщик, ссылаясь на последнюю с ним встречу. То есть был тот цмок обычным — если можно так сказать — серым приземистым ящером в пять-шесть шагов длиной, с острой гребенчатой спиной, отвратительной зубастой пастью и маленькими красными глазками.
    Нет, эти глазки они рассмотрели потом, а поначалу цмок не смотрел в их сторону. Он вообще никуда не смотрел, а мирно дремал на поляне, нежась под лучами теплого вечернего солнца. Цмок лежал на голой земле, потому что травы там почти что не было. Не было там и деревьев, не было и кустов. Поэтому то место и называлось старыми вырубками.
    Хотя никто там никогда ничего не рубил — там изначально, возможно, с самого Дня Творения ничего не росло.
    — Тощий какой, — тихо сказал пан Михал.
    — Ага, — согласился Цимох. — Значит, голодный, — и нехорошо усмехнулся.
    — Ну, ты! — резко сказал пан Михал.
    Услышав это восклицание, ящер мгновенно поднял голову и посмотрел на людей. Вот тут-то они и увидели его маленькие красные глазки. Глазки были очень злобные.
    — Змицер! — сказал пан Михал.
    Змицер подал ему аркебуз. Аркебуз был не фитильный, а новомодный, кремневый, поэтому пан Михал, взяв его в руки, сразу почувствовал себя уверенней и приказал Цимоху:
    — Веди! Не бойся, я стрелять не буду. Первым не буду, я сказал!
    — Ну, пан! — сказал Цимох. — Я-то чего, я уже старый, мне все равно. Пойдем!
    И они все трое вышли из кустов. До ящера — или до цмока? — было шагов пятьдесят, не больше. Земля у них под ногами казалась довольно сухой, то есть надежной. И места вокруг было много, так что в случае чего было куда бежать.
    Однако такой необходимости пока что не усматривалось. Ящер, не выказывая ни малейших признаков агрессивности, лежал в своей прежней ленивой позе и, если можно так выразиться, без особого интереса наблюдал за людьми, которые, выстроившись в ряд, медленно, чтоб не спугнуть (или самим не напугаться?), приближались к нему. По центру шел пан Михал, Цимох слева, а Змицер справа от него. Аркебуз пан Михал держал наготове перед собой. Когда до цмока оставалось шагов тридцать, Цимох тихо сказал:
    — А он на аркебуз смотрит. Ого, как щурится!
    — И то! — сказал пан Михал. — Он же таких еще не видел. Новинка!
    — Ну-ну! — опять нехорошо усмехнулся Цимох.
    После чего они прошли еще несколько шагов, как вдруг Цимох схватил пана за рукав. Они — все трое — сразу остановились.
    И не зря! Ящер вдруг резко ударил хвостом по земле, подскочил на своих коротеньких толстых ножках и, не сводя глаз с людей, хищно ощерил пасть.
    — Ох, какая зверюга! — не скрывая восхищения, вполголоса воскликнул пан Михал. — А шкура у него какая?
    — Пуля не берет, — недовольным голосом ответил Цимох.
    — А если прямо в пасть… — начал было пан Михал.
    Но тут же замолчал, ибо ящер с громким клацаньем захлопнул пасть и… Да! И словно бы насмешливо усмехнулся. Змицер невольно отступил назад.
    — Стоять! — велел ему пан Михал.
    Змицер вернулся на место. Вид у него был очень напуганный. А вот пан Михал и Цимох держались хорошо. Даже когда ящер пошел им навстречу, они не проявили ни малейшего беспокойства. Мало того, пан Михал радостно прицокнул языком и сказал:
    — Я ж говорил, что это динозаврус. Динозаврус и есть. Ох, ты, Цимох, разбогатеешь!
    Цимох ничего не ответил. Ящер, переваливаясь с боку на бок, подходил к ним все ближе и ближе.
    Когда до ящера оставалось не больше десяти шагов, Михал осторожно взвел ударный боек и быстро, но плавным движением, без суеты, навел ствол аркебуза на зверя. Целился пан Михал от бедра, без сошки. Да что там было целиться? Бей прямо, вот и все!..
    Нет! Не успел! Ящер стремительно — кто бы мог предположить в нем такую резвость! — развернулся и побежал обратно. Пан Михал, ничего не говоря, бросился за ним. Так что Цимоху и Змицеру не оставалось ничего иного, как тоже побежать.
    Ящер бежал довольно быстро, однако догнать его, казалось, будет нетрудно. Но так, увы, только казалось. Они все бежали и бежали, а вот догнать зверя никак не могли. Он довольно ловко шнырял между кочками, перепрыгивал через какие-то пни да коряги, бросался в стороны, вилял…
    И вскоре они оказались уже не на твердой земле, а посреди самой настоящей коварной дрыгвы. Только тогда ящер вновь резко развернулся и кинулся на Михала. Михал не растерялся и выстрелил — точно в пасть! Ящер дико взвыл и упал, одновременно ударил всеми четырьмя лапами, поднял тучу грязных липких брызг…
    И начал стремительно погружаться в топь!
    — Уйдет! Провалится, скотина! — гневно вскричал пан Михал, отбросил аркебуз в сторону и кинулся к ящеру, схватил его за лапу, крикнул: — Эй, помогите! Тяжел!..
    И это все. Ибо он вместе с ящером — нет, цмоком, конечно же, цмоком! — в каких-то два-три мгновения скрылся в бездонной прорве тамошней дрыгвы.
    — А! — крикнул Змицер. — А-а-а! — и бросился к хозяину.
    Трудно сказать, зачем он это сделал. То ли он действительно надеялся спасти юного княжича, то ли панически боялся возвращаться один, без Михала, в княжеский замок? Однако, так или иначе, результат был таков — еще через пару мгновений исчез в дрыгве и Змицер. Теперь на старых вырубках в живых оставался один лишь старый полесовщик Цимох. Он еще некоторое время постоял, задумчиво глядя туда, где только что разыгралась эта страшная трагедия, потом тяжко вздохнул, наклонился, поднял аркебуз — и бросил его в топь. Еще мгновение — исчез и аркебуз.
    — Вот оно как! — задумчиво сказал Цимох, почесал затылок, развернулся и пошел обратно, домой.
    Дома, сев к столу, он сперва подробнейшим образом рассказал своей супруге обо всем случившемся и только потом уже принялся за еду. Старая Цимошиха пришла в неописуемое волнение. Она стала жарко и многословно упрекать мужа в жестокости и безразличии к чужим судьбам, на что Цимох время от времени лишь пожимал плечами. Однако когда Цимошиха только заикнулась о том, что своим неосторожным поведением он навлек на их дом и вообще на все их потомство справедливый княжеский гнев, Цимох не выдержал и тяжело ударил ложкой по столешнице, а затем в наступившей тишине сказал:
    — Так никто того не знает. И не узнает!
    После чего встал из-за стола, ушел за печь, лег на лежанку и затих. Спал он в ту ночь или нет, неизвестно.
    А утром, только рассвело, Цимох вывел из-под навеса обоих панских коней и увел их на старые вырубки. Там, с его слов, он остановился на обычном месте и засвистал условным свистом, после чего стремительно развернулся и побежал обратно. Отбежав на достаточное расстояние, он оглянулся. Коней на болоте уже не было. Цмока в тот день он не видел и не слышал, но — с этим согласилась и его супруга — это именно цмок сожрал коней. Цмок жив, никому цмока не убить, да это и не нужно, а просто нужно его время от времени задабривать, чтобы он сытым был и из своего болота не вылезал. Таково было общее мнение старого полесовщика и его супруги. А также, если порасспрашивать, и всего окрестного населения.
    Итак, пан Михал и его слуга Змицер исчезли. Исчезли и их кони вместе со всей сбруей, исчез и новомодный аркебуз. А затем на неделю зарядил унылый бесконечный дождь, который смыл все возможные и невозможные следы того печального события. Старый Цимох и жена его Цимошиха очень радовались такому дождю. Им казалось, что теперь никому ни о чем не дознаться.
    Однако на восьмой день после вышеописанных событий, когда как раз только что кончился дождь, Цимох вдруг нахмурился и сказал:
    — Сдается мне, что к нам едет сам князь. И ему все известно!
    — Чего ты мелешь! — в сердцах вскричала Цимошиха.
    — А то, что есть! — сказал, как отрезал, ее суровый супруг.
    Поняв, что Цимох абсолютно уверен в своих словах, Цимошиха попыталась было настаивать на том, что им следует немедленно бежать из дому. Однако старый Цимох на это сказал так:
    — Дура ты, дура! От княжеского гнева далеко не убежишь. Да и потом, он же отходчив, князь. Лезь под печь!
    — А ты?
    — Я же сказал: князь гневен, да отходчив. Вот пусть он на меня и гневается, а до тебя отходчив будет. Лезь, я сказал!
    Старая Цимошиха спряталась в специальном погребе под печью. И очень вовремя, потому что уже через самое непродолжительное время к дому полесовщика подъехала целая кавалькада вооруженных людей во главе со старым князем. Цимох встречал их на пороге, отвешивал поклоны. Старый князь спешился, подошел к Цимоху и сказал:
    — Змицер сказал своей Дануське, что он с Михалом, сыном моим, на цмока собирается. Было такое?
    Цимох подумал и кивнул.
    — А дальше что было?
    Цимох молчал. Но глаз не отводил. Тогда старый князь сказал так:
    — Ты что, Цимох, без головы был тогда? Ну так и дальше так ходи!
    А потом выхватил саблю и одним махом обезглавил старого полесовщика. Затем он грозно потребовал, чтобы к нему привели и старую Цимошиху. Слуги кинулись в дом, но вскоре вернулись и сказали, что «эта старая ведьмарка» спряталась под печью.
    — Вот и добро! — сказал старый князь. — Поджигайте!
    Княжеские слуги со всех четырех углов подожгли хижину полесовщика, а затем внимательно следили, чтобы бушевавший там огонь не перекинулся на пущу. Когда же там все догорело, князь и его люди уехали.
    А еще через некоторое время, когда уже начало смеркаться, старая Цимошиха выбралась из-под еще тлеющих угольев — как ей удалось остаться живой, об этом можно только догадываться — и тайными тропами, через трое суток, вышла к ближайшему городу, в котором проживала ее дочь, бывшая там замужем за одним из тамошних горшечников. Именно благодаря Цимошихиной острой памяти мы теперь и можем пересказывать эту историю со всеми подробностями. Во всех подробностях узнал эту историю и старый князь. Но он, как и предсказывал Цимох, действительно оказался отходчивым — не стал преследовать бедную вдову, а сделал вид, что напрочь забыл о ней.
    На этом все. Вот такая в тех далеких и диких приграничных краях пять лет тому назад произошла история. Правда, сам я не очень-то склонен верить всему вышеописанному. Но и не склонен все это отвергать. Для того чтобы судить о чем-либо наверняка, нужно либо самому побывать на месте заинтересовавшего тебя события (что в нашем случае, сами понимаете, исключено), либо обладать сведениями из как можно большего числа источников. Однако и это тоже исключено, так как в последнее время никаких известий из тех мест к нам не доходит. Все они там как будто вымерли. Но это, конечно, вряд ли, потому что тамошний народ на редкость живучий.

    © С. Булыга, 2004.

КИРИЛЛ БЕНЕДИКТОВ
Граница льда

1
    — Отправишься в горы завтра, — равнодушно произнес князь, глядя, по своему обыкновению, слегка в сторону. Тому, кто не знал об этой его манере, казалось, что он косит. — На конюшне тебе выдадут двух лошадей. На одной повезешь подарки, на другой поедешь сам. «Отправишься завтра в пасть крокодилу», — мысленно передразнил князя Лэн. Вслух он сказал:
    — На перевале снег, благородный князь, лошади не пройдут…
    — Возьми ослов, — благосклонно кивнул Замурру и вдруг рассмеялся. Вслед за ним рассмеялись и другие — Великий Визирь, Хранитель Печати, Начальник Писцов и Командир Телохранителей. Какая тонкая шутка, подумал Лэн, заставить мага покинуть столицу верхом на осле.
    — Боюсь, правитель Снежной Твердыни удивится, увидев, что посланник князя Замурру путешествует на нечистом животном, мой мудрый господин.
    Лэн и сам удивился, как твердо прозвучал его голос. Отправляться на восток ему не хотелось. Если верить тому, что рассказывали о восточных горах, путешествие к Снежной Твердыне было задачей для героя из легенды, а Лэн никогда не считал себя героем. В Умме, столице княжества Желтой Реки, он уже два месяца исполнял обязанности мага — куда менее обременительные, чем полагают простецы.
    «Злые духи привели меня в этот город, — раздраженно подумал он. — Тоже мне, столица! Глиняные стены, глиняные дома, разрисованные устрашающими черно-багровыми спиралями, глиняные башни, похожие на исполинские термитники…» Даже дворец правителя был сложен из множества аккуратных, покрытых голубоватой глазурью глиняных кирпичей. Впрочем, понятно: здесь, на болотистых речных равнинах, камень считался редкостью, большей даже, чем кедровое дерево. И того и другого с избытком хватало в восточных горах, но торговле мешала вековая вражда горцев и жителей Уммы. «Через несколько дней я почувствую эту вражду на собственной шкуре, — сказал себе Лэн. — О всемогущая Истури, зачем только я покинул твой великолепный храм в Эбаду, Городе Белых Вишен! Соблазнился легким хлебом странствующего повелителя духов… Глупейший, никакие духи не помогут тебе, когда ты будешь замерзать вместе с бесполезными лошадьми в заметенных снегом ущельях восточных гор…»
    — Наш младший брат, князь Сариуш, прислал нам письмо, — медленно проговорил Замурру. — Он просит, чтобы посланник прибыл незамедлительно. Ты отправишься завтра, маг, а на чем ты будешь путешествовать, нам все равно.
    Хранитель Печати кашлянул.
    — Для такого могущественного волшебника не составит труда призвать себе на помощь джинна, благородный князь, — произнес он голосом тягучим и сладким, как мед. — Джинн же легко перенесет его по воздуху куда угодно. Не так ли, досточтимый Бар-Аммон?
    Лэн наградил Хранителя Печати презрительным взглядом. Это был как раз тот редкий случай, когда он действительно мог позволить себе презрительный взгляд.
    — Видно, достойнейший Куруш желает, чтобы земли от Уммы до Падающих Вод превратились в выжженную пустыню, — процедил он сквозь зубы, — ибо таковы обычные последствия полета на джинне…
    Замурру уставился на него бесцветными рыбьими глазами, и Лэн немедленно ощутил пощипывающий кожу холодок. Лучше бы уж косил, право слово!
    — Ты предрекаешь беды моей стране, маг? — невыразительным голосом спросил князь.
    Сердце Лэна, прозванного Бар-Аммоном, трепыхнулось пойманным зайчонком.
    — Напротив, благословеннейший. — Он пожал плечами, с трудом сохраняя на лице выражение спокойного достоинства. — Я только пытался объяснить господину Курушу, что некоторые заклинания могут быть слишком опасны…
    — Нам нет нужды в твоих поучениях, — оборвал его Замурру. — Теперь послушай ты, и слушай внимательно. Дочь нашего младшего брата, князя Сариуша, достигла возраста женщины. Он просит нас взять ее в жены, чтобы укрепить союз между княжеством Желтой Реки и Снежной Твердыней. Возможно, мы снизойдем к его просьбам…
    Великий Визирь и Хранитель Печати, словно сговорившись, закивали тяжелыми головами — да, мол, возможно, и снизойдем. Лэн в сотый раз подумал о том, как схожи между собой все сановники Замурру — коренастые, крепкошеие, поросшие коротким ржавым волосом, курчавившимся на висках маленькими бараньими рожками. Если таковы речные варвары, то какими же должны быть горцы, тоскливо вопросил себя Бар-Аммон, вспоминая гибкие станы служительниц храма Истури. Истинно, черный подземный ветер забросил его сюда, в эти гиблые восточные земли…
    — А возможно, откажем, — продолжал князь. — Ты должен будешь взглянуть на нее. Понимаешь меня? По-особому, как умеют смотреть только маги…
    Лэн вежливо прижал ладони к щекам. Ладони были влажными, щеки пылали.
    — Если девушка чиста, наденешь ей на палец кольцо, означающее нашу благосклонность. Тогда весною ты вернешься с ней сюда. Если же нет…
    Замурру замолчал и некоторое время рассматривал барельеф на противоположной стене зала. Барельеф изображал извивающегося речного дракона, толстого и коротколапого, похожего на исполинского дождевого червя. Красноватая глина барельефа зловеще поблескивала в свете смолистых кедровых факелов.
    — Если же нет, благородный князь? — напомнил о себе Бар-Аммон.
    Замурру с натугой вытащил свое широкое тело из кресла, сделал несколько тяжелых шагов по направлению к выходу и, проходя мимо мага, обронил:
    — Если же нет, ты найдешь слова для отказа. — На сыром, похожем на недопеченную лепешку, лице князя появилось нечто вроде брезгливой улыбки. — Ты же мастер играть со словами, маг Бар-Аммон.
    Отомщенный Хранитель Печати противно хихикнул.
    Лэн почувствовал, что ему позарез нужно нюхнуть серого порошка. А еще лучше — зажечь бронзовую курильницу и час-другой подышать серым дымом. Беседы с благородным князем Замурру всегда действовали ему на нервы. Хорошо хоть с серым порошком в глиняном городе Умму все было в порядке.
    У мага есть важное преимущество перед другими придворными — он не обязан кланяться повелителю. Может, но не обязан. Лэн стоял и ждал, пока Замурру и его сановники покинут зал Малого Трона, — молчаливый, мрачный, прямой, как воткнутое в землю копье. Когда шаги последнего охранника затихли в отдалении, он быстро пересек зал и, воровато оглянувшись, врезал кулаком прямо по мерзкой тупой морде речного дракона. На костяшках пальцев выступили крохотные рубиновые капельки.
    — Скотина глиняная! — с чувством сказал Бар-Аммон.
    Чудовище скалилось, высовывая длинный раздвоенный язык.
    Лэн облизал разбитый кулак. Ехать в горы ему не хотелось.
    Совершенно.
2
    Считается, что маги, как истинно мудрые люди, избегают брать в долг, особенно под большой процент. При этом мало кто задумывается, откуда маг может взять деньги в случае крайней нужды. Два года назад некий странствующий купец предложил Лэну приобрести у него яйцо саламандры, совершенно необходимое всякому, кто решится на изготовление Крови Титана. За яйцо пришлось выложить шесть мешочков золота, однако дело того стоило. Товар оказался качественный, если не сказать отменный, — серебряная чаша, в которой лежало яйцо, за одну ночь покрылась красноватым налетом огненной ржавчины, мухи, имевшие неосторожность пролететь над ней, падали на пол с обожженными крылышками. Лэн, состоявший в ту пору на службе у богатой торговой республики Тидон, рассудил, что держать в руках подобное сокровище и не сварить Кровь Титана было бы непростительной глупостью. Для приобретения недостающих элементов чудесной субстанции требовалось ни много ни мало четырнадцать полновесных золотых талантов, и Лэн попросил своих нанимателей предоставить ему заем. Старейшины Торговых Домов, скупые, как все тидонцы, долго скрипели и жались, но в конечном итоге необходимую сумму выделили. Дело в том, что Кровь Титана способна превращать в золото любой предмет, помещенный в нее на срок не менее одного лунного месяца. Лэн получил кредит под пятьдесят процентов годовых с условием, что первым таким предметом будет гранитное изваяние покровителя республики Тидон, бога-обманщика Протеуса, высотой в двенадцать локтей и весом в четыреста талантов. Договор скрепили торжественной клятвой в святилище упомянутого бога, перед бассейном, в котором плавали длинные темные рыбы с похожими на маленькие кинжалы зубами. В этом бассейне тидонцы имели обыкновение купать нарушивших свои коммерческие обязательства партнеров. Лэну столь грубый намек не понравился, но, поскольку он не собирался никого обманывать, рыбы его не слишком впечатлили.
    Несколько месяцев Лэн увлеченно тратил деньги республики Тидон. Он закупил все необходимые ингредиенты, заказал лучшему кузнецу города огромный бронзовый котел, в который статуя Протеуса поместилась бы с головой, и, не торгуясь, оплатил доставку лучших можжевеловых дров с далеких холмов. Когда наконец все приготовления были закончены, выяснилось, что яйцо саламандры протухло. По-видимому, его следовало хранить в каких-то особых условиях, о которых странствующий купец ни словом не обмолвился. Лэн, еще не веря в то, что судьба повернулась к нему спиной, бросился разыскивать новое яйцо, но тщетно. Яйца саламандры не зря считались исключительно редким товаром.
    Лэна спасло только его врожденное хладнокровие. Он подменил попахивающее яйцо искусно выточенным из красноватой яшмы шаром и, дождавшись новолуния, как ни в чем не бывало приступил к таинству. Кровь Титана дышала и пенилась в котле, переваривая драгоценные диковины, привезенные из отдаленных краев, — перья феникса, толченые рога кумара, семена травы Пта. Когда огонь погас и поверхность остывшего варева покрылась жирно поблескивающей пленкой, в котел на медных цепях осторожно опустили гранитного Протеуса. Результата теперь следовало ожидать не раньше конца лунного месяца, но Лэн, нисколько не сомневавшийся, каким этот результат будет, потратил оставшееся у него время с умом: через подставных лиц оплатил место на корабле, курсировавшем между Тидоном и Эпидафнией, нашел на невольничьем рынке молодого раба подходящего роста и сложения и подкупил почтенную храмовую проститутку Сури, в юности игравшую богинь на священных праздниках. За пять дней до урочного часа он объявил старейшинам, что удаляется в свой загородный дом для общения с божеством. Подозрительные старейшины наотрез отказались выпускать Лэна из города, предложив ему медитировать в приделе храма, неподалеку от котла, в котором свершалось чудо трансмутации. Торг продолжался не час и не два. В конце концов Лэн неохотно признал правоту своих нанимателей, а они, в свою очередь, сочли разумным, чтобы вместе с магом в храме находились несколько его рабов. У входа и выхода из святилища поставили охрану из числа гвардейцев Совета старейшин.
    Дальнейшие события показали, что боги любят щедрых и находчивых и смеются над жадными глупцами. К тому моменту, когда слегка позеленевшего от долгого пребывания в котле бога-покровителя Тидона извлекли на свет, Лэн находился уже на полпути к Эпидафнии. Человек, которого гвардейцы по приказу рассвирепевших старейшин едва не утопили в том же котле, оказался переодетым рабом. Выяснилось, что подкупленная магом храмовая проститутка с помощью притираний, которыми пользуются актеры, изменила облик Лэна, придав ему свои собственные черты и снабдив скромным платьем. Поскольку за Сури никто из стражников не следил, магу не составило труда выйти из святилища и добраться до гавани. Вместе с Лэном исчезла и надежда на получение дармового золота, не говоря уже о четырнадцати израсходованных впустую талантах. Республика Тидон объявила Лэна врагом государства; за его голову была обещана награда (не слишком, впрочем, значительная), а по следу беглого мага пустили наемных убийц. Но куда больше осложняли жизнь Лэна его подмоченная репутация и необходимость менять место работы всякий раз, когда слухи об обманутых старейшинах Тидона достигали ушей его покровителей. Лэну редко удавалось продержаться на одном месте дольше двух месяцев; список городов и стран, предоставлявших ему временный приют, вряд ли поместился бы на пергаментном свитке длиной в локоть. Даже для странствующего повелителя духов подобная суетливость выглядела как-то подозрительно.
    Так Лэн заработал двусмысленное прозвище Бар-Аммон, что означает Сын Ветра.
3
    — Что тебе нужно? — грубо спросил Лэн, остановившись на пороге своей комнаты. Он никогда не запирал дверь, рассчитывая на естественный страх простецов перед магией. Однако тот, кто лежал сейчас на его кровати (глиняной, как все в этом дурацком дворце, но покрытой теплыми овечьими кошмами), простецом не был. Кем угодно можно считать господина Обэ, подумал Бар-Аммон, изучая заросшую черным волосом переносицу незваного гостя, — интриганом, продажной шкурой, расчетливым негодяем, — но только не простецом. — Я не звал тебя.
    — Какой невежливый, — хмыкнул Начальник Писцов и с хрустом зевнул. — Раньше ты себе такого не позволял, дружище…
    — Раньше меня не вышвыривали из дворца, будто подцепившую блох собаку! — рявкнул Бар-Аммон. — А ты не потрудился даже слова сказать в мою защиту!
    Два месяца назад именно Начальник Писцов помог ему получить аудиенцию у князя Замурру. Это обошлось Лэну в кругленькую сумму, но место придворного мага Уммы оказалось на удивление хлебным (или, вернее, рыбным — из-за близости Желтой Реки основу рациона местных жителей составляла именно рыба), и он быстро сумел возместить расходы. С тех пор господин Обэ стал своего рода тайным союзником Лэна при дворе. Не то чтобы он лез из кожи вон, помогая своей креатуре, но об интригах, которые плели Хранитель Печати и Великий Визирь, предупреждал регулярно. Бар-Аммон подозревал, что Начальник Писцов собирается использовать его в какой-то интриге, направленной против этих двоих, но не слишком волновался, зная, что в Умме надолго не задержится. Сегодняшняя аудиенция у князя все изменила. Лэн был готов к тому, что рано или поздно его вышвырнут, — трудно не привыкнуть к одному и тому же финалу за два года беспрерывных скитаний, — но не предполагал, что это будет сделано с такой утонченной жестокостью. Одно дело просто указать не оправдавшему доверия магу на порог, и совсем другое — отправить его в заснеженные горы с важным государственным поручением и призрачной надеждой добраться до цели живым. Если бы не приказ князя, можно было бы плюнуть на все и отправиться на юг, к побережью — заработанного за краткий срок в Умме хватило бы на безбедную жизнь в течение по крайней мере полугода. Однако Замурру позаботился о том, чтобы его маг отправился в путешествие не просто так, а с миссией. Игнорировать же приказ князя опасно: в лучшем случае на репутации образуется еще одно трудносмываемое пятно, в худшем… Господин Обэ еще при первой их встрече предупредил Лэна, что законы княжества позволяют заточить не справившегося со своими обязанностями мага в темницу на неопределенный срок. Не бассейн с рыбами, конечно, но тоже неприятно. Единственный вариант, казавшийся Бар-Аммону более или менее приемлемым, заключался в том, чтобы потеряться где-нибудь на приличном расстоянии от столицы — в конце концов, в предгорьях, говорят, пропадают порою целые караваны. Но в том-то и беда, что предгорья были местом небезопасным, а Лэн никогда не считал себя храбрецом…
    — Баранья голова! — воскликнул господин Обэ, укоризненно глядя на мага. — Да ты ноги мне должен целовать за то, что я уговорил князя спровадить тебя подальше.
    — Не изволишь ли объясниться?
    — Приближается Месяц Урожая, — сообщил Начальник Писцов, выуживая из бороды какое-то насекомое. — Большой праздник, на котором тебе совершенно нечего делать. Если ты, конечно, хочешь остаться в живых. — Он посадил пойманное насекомое на желтый ороговевший ноготь и с наслаждением раздавил. — Ты, помнится, спрашивал меня, почему твои предшественники не задерживались при дворе. Тебе все еще интересно, а, Бар-Аммон?
    Лэн мрачно кивнул. «Еще не хватало, чтобы этот пахнущий жиром варвар занес в мою постель вшей, — подумал он. — Впрочем, в горах вши так и так перемерзнут…»
    — Три причины. — Господин Обэ начал деловито загибать пальцы. — Первая: маг оказывался достаточно умен, чтобы вовремя унести отсюда ноги… Таких, впрочем, я почти не помню. Вторая: маг успевал чем-нибудь прогневить князя и заканчивал свои дни в колодце. Третья: маг доживал до праздника Урожая. Должен тебе сказать, мой друг, что это самый обычный случай.
    — Вы что, в жертву их приносите? — недоверчиво спросил Лэн. — В реке топите? Что ж ты меня раньше не предупредил?..
    — И что бы ты сделал? — пожал квадратными плечами Начальник Писцов, проигнорировав первый вопрос. — Сбежал бы? Брось, никуда бы ты не делся, просто не поверил бы мне, и все. Неужели ты способен по доброй воле отказаться от такого житья, как в Умме?
    Лэн стиснул зубы. Платил князь Уммы хорошо — не то что скупердяи-тидонцы. Однако главная причина заключалась не в деньгах, а в сером порошке. Порошок, который в портовых городах юга ценился на вес золота, стоил тут сущие гроши. Откровенно говоря, Лэн не понимал, почему при таком изобилии порошка подданные князя Замурру еще продолжают обрабатывать землю и выращивать хлеб. Но он своими глазами видел, как организованные отряды крестьян каждое утро отправляются на илистые поля вдоль реки и до вечерней зари работают там, не разгибая тощих коричневых спин. Закрома Уммы ломились от пшеницы и ячменя. Начальник Писцов как-то рассказывал Лэну, что в стране Желтой Реки не знают голода: даже если случится неурожайный год, запасов в княжеских хранилищах хватит, чтобы накормить всех. Все это было действительно слишком хорошо, чтобы не предполагать какого-то скрытого подвоха.
    — Значит, ты мою шкуру спасаешь? — язвительно осведомился Бар-Аммон. — Благодарствую, конечно. Только вот какой у тебя в этом интерес?
    Господин Обэ сел на кровати и извлек откуда-то из-за пазухи потертый кожаный кисет. Развязал шнурок и высыпал на широкую ладонь небольшую горку серого порошка.
    — Как ты обижаешь меня сегодня, Лэн! — пожаловался он. — Я помогаю тебе, словно брату, спешу отправить тебя в безопасное местечко, а ты толкуешь о каком-то интересе…
    Он склонил массивную голову, осторожно повел носом над ладонью и втянул воздух. Бар-Аммон наблюдал за его манипуляциями, чувствуя, как в душе поднимается глухое раздражение. Обычаи варваров предписывали предлагать порошок гостю; пользоваться своим снадобьем в присутствии хозяина было тонким (с варварской точки зрения) намеком на то, что он невежа и скряга. Тем более что уж кто-кто, а господин Обэ прекрасно понимал, как необходима сейчас магу добрая понюшка.
    — Зачем же ты утруждаешь себя, благородный Обэ, — с некоторым усилием произнес Лэн. — У меня есть великолепный, совсем свежий, и я с удовольствием поделюсь им с тобой.
    — Насыпь в курильницу, — неожиданно властно сказал Начальник Писцов. — И выслушай меня, если тебе еще и вправду охота жить.
    Когда из бронзовой чаши поползли медленные сизые кольца дыма, Бар-Аммон уселся на корточки у стены и вопросительно взглянул на гостя.
    — Тебе вовсе не обязательно знать, что происходило с теми магами, которые служили князю прежде, — проворчал тот. — Их уже не вернешь, а вот ты еще можешь потрепыхаться. Самый лучший выход — уехать подальше от Желтой Реки. Но просто так князь своего мага ни за что не отпустит, поэтому мне пришлось поломать голову, чтобы придумать тебе поручение посложнее. Да-да, это я предложил князю отправить тебя посланником в Северную Твердыню. Ты же знаешь, какие у нас отношения, не так ли?
    — С горцами? Ты говорил мне, что они убивают каждого жителя долин, который осмелится ступить на их земли.
    Начальник Писцов фыркнул, и из ноздрей его вырвалось едва различимое серое облачко, похожее на споры раздавленного гриба.
    — Разве ты житель долин, приятель? Разве ты похож на человека, родившегося на берегах Жёлтой Реки?
    Лэн помотал головой. Дым, по-видимому, начинал оказывать свое действие, потому что слова Обэ неожиданно показались ему очень смешными. В самом деле, как можно сравнивать его, белокожего и стройного уроженца Эбаду, и коричнево-красных, коренастых жителей Уммы? Все равно что сравнивать кипарис и глину…
    — А не все ли им равно, горцам? — Он с трудом сдержал подбиравшийся к горлу смех. — И так ведь ясно, откуда я к ним прибыл.
    — Не все равно, — жестко ответил господин Обэ. — Если будешь вести себя правильно, они тебя не тронут.
    Голова Бар-Аммона приятно кружилась. Он уже не жалел о том, что завтра ему придется покинуть Умму.
    — Научишь? — спросил он, понизив голос, и заговорщически подмигнул Начальнику Писцов.
    — А зачем я здесь, по-твоему? Для собственного удовольствия? Я сам — полукровка, мой отец был воином, оставшимся в долине после Битвы Трех Князей. Здесь не любят чужаков и порой на меня поглядывают косо, но зато я лучше всех советников Замурру знаю обычаи горцев. Во-первых, сразу же заяви стражам перевала, что ты великий маг, пришедший из далеких южных земель. Южан они побаиваются, но уважают. Всем говори, что ты с юга, понял?
    — Так ведь это же правда!
    — Вот правду и говори. Во-вторых, упаси тебя боги хвалить Желтую Реку и князя. Да, ты работаешь на Замурру, но это не обязывает тебя его любить. Ты всего лишь нанятый за деньги посланник, не более. Скажу по секрету: чем больше ты станешь поливать Умму грязью, тем скорее завоюешь расположение горцев. Добавь-ка еще порошка!
    Лэн не мешкая исполнил просьбу приятеля. Дым, медленно переливавшийся через край бронзовой курильницы, приобрел отчетливый фиолетовый оттенок, словно у изнанки грозовой тучи. Бар-Аммон ощутил, как его тело становится легким и прозрачным, будто сотканным из голубоватого эфира. Ноги оторвались от пола, и он плавно поднялся к своду комнаты. Теперь Лэн глядел на развалившегося поперек кровати Обэ сверху вниз, и это почему-то казалось ему безумно смешным.
    — В-третьих, — продолжал между тем Начальник Писцов, на которого дым, по-видимому, никак не действовал, — ты должен быть очень осторожен с кольцом.
    — С каким кольцом? — глуповато хихикнул Лэн. Обэ предостерегающе зарычал.
    — С кольцом, которое тебе предстоит надеть на палец принцессе. Лучше всего, чтобы о нем никто не знал до того момента, когда ты окончательно решишь, достойна Элия стать женой нашего князя или же нет. Ведь если ты решишь, что она ему не подходит, то забрать кольцо обратно будет трудновато!
    — Элия? — Имя отозвалось в голове Бар-Аммона сиреневым перезвоном колокольцев. — Элия… знаешь, мне она, пожалуй, уже нравится…
    — Ну и прекрасно, — буркнул Начальник Писцов, — меньше будет возни со смотринами. Главное, не спеши показывать кольцо. И не вздумай надевать его себе на палец, понял?
    — Разумеется! — расхохотался Лэн, которому уже наскучило парить под потолком. Теперь он отрастил десяток глаз на длинных тонких стебельках и рассматривал комнату со всех сторон одновременно. — Иначе замуж за князя придется выходить мне!
    — Дурья башка, — проворчал Обэ, переворачиваясь на живот. — Кольцо, которое ты повезешь не простое. Это святыня Уммы — кольцо Речного Бога, Суббахи. Бог разгневается, если принадлежащий ему предмет будет носить чужеземец, ни разу не омывший тела в водах Желтой Реки.
    Внезапно Лэн почувствовал себя очень умным и хитрым — настолько хитрым, что господину Обэ не стоило даже и пытаться обвести его вокруг пальца. Он втянул в себя глаза-стебельки, простер вперед гибкую, как змея, руку и помахал ею перед носом Начальника Писцов:
    — Ты меня не проведешь, плутишка! Если бы это кольцо действительно значило для вас так много, Замурру не выставил бы меня из города верхом на осле!
    — Кто говорит про осла? Для тебя приготовили двух великолепных скакунов, каждый из которых стоит больше золота, чем ты видел за всю твою жизнь. Задницей Энки клянусь, я за таких коней родную мать бы продал… А то, что некоторые маги не понимают княжеских шуток, так это не моя печаль, приятель.
    — Ну ладно, — великодушно согласился Бар-Аммон, — пусть будет святыня. А где она? Где это ваше кольцо Суббахи? Или мне о нем тоже на конюшне спросить?
    Начальник Писцов сел на кровати и с сопением принялся рыться в складках своей одежды. Наконец он извлек на свет небольшую деревянную коробочку, запечатанную коричневой восковой нашлепкой, и протянул ее Лэну:
    — Кольцо здесь. На коробке оттиск княжеской печати, так что лучше не открывай. И уж если ненароком откроешь, смотри не забудь, что его нельзя носить чужеземцу!
    Маг осторожно принял коробочку из рук покровителя, поднес ее к уху и тихонько потряс. Внутри что-то тяжело брякнуло.
    — Я тебе доверяю, — сказал он напыщенно. — Отвезу так. А оно… очень дорогое?
    — Не расплатишься, — фыркнул Начальник Писцов. — Но исчезать вместе с ним не советую — никто у тебя его не купит. Гнев Суббахи настигнет святотатца, где бы он ни был.
    — Неужели ты подозреваешь меня в столь низких мыслях? — возмутился Бар-Аммон. — Я всего лишь интересуюсь, не может ли столь редкая вещь привлечь внимание разбойников, которых, как я слышал, в предгорьях немало.
    — Разбойников привлекут твои кони, — перебил его Обэ. — И это произойдет наверняка, так что подготовь парочку боевых заклинаний помощнее. Что же касается кольца… я уже говорил тебе — лучше спрячь его до поры хорошенько. А когда придет время надеть его на пальчик принцессы, постарайся сделать это без свидетелей. В Снежной Твердыне, видишь ли, полно тех, кто считает Суббахи… как бы это помягче… чем-то вроде омерзительного демона.
    Лэн тяжело вздохнул. Профессия сделала его агностиком, и он не верил в богов, хотя признавал, что в мире достаточно всевозможных сверхъестественных сил. И все же, сталкиваясь с очередным проявлением религиозного фанатизма, он неизменно чувствовал себя участником парада дураков.
    — А кому поклоняются в Снежной Твердыне? — из вежливости спросил маг, пряча коробочку с кольцом в потайной карман своего хитона.
    На грубом лице господина Обэ мелькнула гримаса отвращения.
    — Карсую Карлису, — он словно выплюнул застрявшую в горле рыбью косточку.
    Лэн поднял брови:
    — А кто он такой?
    — Господин Льда.
4
    Лэн пересек долину за неделю. Начальник Писцов не обманул — кони действительно оказались великолепные. Путешествовать по безопасным дорогам княжества было сущим удовольствием — постоялые дворы располагались в пределах половины дневного перехода один от другого, и на каждом подорожная грамота Замурру открывала перед магом двери лучшего гостевого покоя. Увесистый мешочек с золотом, полученный от господина Обэ, позволял заказывать в харчевнях лучшие блюда и не разбавленное водой вино. Настроение Лэну портили только горы, неумолимо выраставшие на горизонте по мере того, как он продвигался все дальше на восток. Желто-коричневая плодородная равнина, по которой протекала река, постепенно переходила в каменистые возвышенности, на которых не росло ничего, кроме чахлого кустарника и жесткой травы, похожей на пучки обломанных стрел. Землю здесь уже никто не обрабатывал; кое-где взгляд натыкался на поднимающиеся к серому небу ниточки дыма далеких костров — то были поселения рудокопов, добывавших в этих негостеприимных местах медь и серебро. На душе у Бар-Аммона становилось все тревожнее. На восьмой день он не обнаружил на дороге постоялого двора и был вынужден заночевать под открытым небом. Кони беспокойно всхрапывали, заставляя Лэна каждый раз вскакивать и до боли в глазах всматриваться в окружающий мрак. Ему казалось, что он различает мерцающие во тьме рубиновые огоньки, слышит чье-то приглушенное рычание и шорох земли, осыпающейся под тяжелыми мягкими лапами… но все это, по-видимому, объяснялось простой игрой воображения, К концу следующего дня горы превратились в гигантскую крепостную стену, перечеркнутую длинными закатными тенями; выдававшиеся вперед скалы-контрфорсы нависали над дорогой угловатыми темными громадами, проходить под которыми было страшновато. Лэна не оставляло ощущение, что за ним наблюдают чьи-то недобрые глаза; один раз он заметил, как шевелится кустарник на гребне далекого утеса, хотя в воздухе не чувствовалось ни малейшего ветерка. Чем сильнее сгущались сумерки, тем враждебнее казался магу окружающий пейзаж. Наконец, когда в равнодушном фиолетовом небе зажглись первые колючие звезды, Бар-Аммон увидел сбоку от дороги помаргивающий сквозь наплывы вечернего тумана огонек. Разумеется, это могла быть ловушка — на предгорья власть Замурру почти не распространялась, и лихие люди стекались сюда со всего княжества, — но Лэн предпочитал провести ночь в разбойничьем логове, лишь бы не оставаться наедине с черной, населенной призраками тьмой. Впрочем, подъезжая к спрятавшейся за туманом хижине, он не забыл извлечь из заплечной сумы все свои многочисленные амулеты и талисманы. На не искушенных в магии людей эти побрякушки, как правило, действовали лучше всяких охранных грамот.
    Хижина, к которой он подъехал, выглядела такой маленькой, что вместила бы в лучшем случае троих разбойников, причем одному из них пришлось бы служить другим в качестве скамьи. Она была сложена из необработанных камней, кое-как скрепленных черным варом, и крыта соломой. За те два месяца, что Лэн провел в княжестве, он впервые увидел строение, построенное без помощи глины.
    Бар-Аммон спешился на достаточном расстоянии от дверей, и, ведя коней в поводу, осторожно подобрался к хижине и заглянул в окошко. Оно представляло собой простую дыру в каменной стене, и Лэн сразу же ощутил сильную вонь прогорклого жира, перемешанную с ароматами кислого пива и давно не мытого тела. За кривым скособоченным столом сидел мощного сложения мужчина, строгавший широким ножом толстую, матово поблескивавшую рыбу. Вторая рыбина, наполовину засунутая в кувшин с узким горлом, служила мужчине лампой — изо рта у нее торчал зажженный фитиль, и света она давала вполне достаточно. В углу комнаты к стене прислонился устрашающих размеров меч, тяжелый и не слишком удобный с виду двуручник, которым при необходимости можно было без особого труда поделить человека пополам. У другой стены в сложенном из крупных булыжников очаге пылал огонь.
    Один из коней — Кусака — громко всхрапнул прямо над ухом Лэна. Мужчина вскинул голову и, развернувшись к окну, выставил нож перед собой.
    — Эй, добрый человек, — позвал Лэн, предусмотрительно держась сбоку от проема, — не пустишь ли погреться?
    Рыбоед поднялся, отбросив в сторону грубо сколоченную скамью. На стене комнаты заплясала чудовищная горбатая тень.
    — Может, и пущу, — прозвучало это не слишком гостеприимно. — Да только скажи сначала, кто ты таков и откуда здесь взялся?
    — Зовут меня Тир ар-Валлад, — солгал Бар-Аммон. — Я странствующий повелитель духов и направляюсь прямиком в Снежную Твердыню.
    Имя, названное им, принадлежало одному покойному магу из Эпидафнии, но Лэн без зазрения совести пользовался им в своих странствиях, поскольку резонно предполагал, что старику уже все равно, а ему как-то спокойнее.
    — Ты один? — подозрительно осведомился хозяин хижины.
    — Со мной мои кони. Я бы напоил их, с твоего позволения…
    — Колодец за домом, — буркнул мужчина. — Там же и коновязь.
    — Благодарю тебя, добрый человек!
    Лэн привязал коней хитрым узлом, которому научили его моряки Тидона, — такой узел ни за что не развязать тому, кто не знает секрета, а вот посвященному на это потребуется лишь одно мгновение, — взвалил на спину мешки с подарками для горской принцессы и вернулся к хижине.
    — Заходи уж, раз пришел. — Тепла в голосе человека с ножом не прибавилось. — Торбы свои на пол ставь, не бойся, красть здесь некому… Маг, говоришь?
    — Повелитель духов, — с достоинством поправил Бар-Аммон, расправляя плечи. — Странствующий.
    — Это я вижу. — Мужчина многозначительно посмотрел на нож в своей руке, положил его на столешницу и подхватил из миски отрезанный кусок рыбы. — Есть хочешь?
    — Не откажусь. — Лэн огляделся вокруг, пытаясь понять, есть ли в комнате что-нибудь похожее на стул или ему придется сидеть на полу. — А ты не назовешь себя, прежде чем мы преломим хлеб?
    Незнакомец диковато взглянул на него и вдруг расхохотался.
    — Ты за кого меня принимаешь? За идиота?
    — Твоя вера запрещает тебе называть свое имя первому встречному? — предположил Бар-Аммон. Это вызвало новый приступ смеха.
    — Ты хочешь сказать, что не знаешь, куда попал? — икая, спросил мужчина. — Не понимаешь, кого просишь о ночлеге?
    В желудке Лэна зашевелился омерзительный холодный червячок.
    — Я нездешний, — сказал он, пытаясь придать голосу твердость, — и о местных героях никогда не слышал.
    — Героях? — ухмыльнулся хозяин хижины. — Ну, о героях, положим, и я уже давно ничего не слышу… А как насчет чудовищ?
    — Чу… каких чудовищ?
    — Обыкновенных, — пожал могучими плечами мужчина. — Ты что же, не знаешь, какие бывают чудовища?..
    Лэн нашел в себе силы презрительно усмехнуться.
    — Не забывай, кто я. Повелители духов общаются с ужасными тварями нижнего мира чаще, чем с обычными людьми. Ты, кажется, что-то говорил о еде?
    — Не боишься, значит, — одобрительно кивнул незнакомец. — Это хорошо… Садись, бери рыбу. Я — Озимандия, Страж Предгорий. Что, не слыхал?
    Бар-Аммон решил, что может в крайнем случае присесть на один из своих мешков. Он повернулся спиной к непонятному Озимандии и потянулся к мешку.
    Что-то холодное и острое коснулось его шеи.
    — Голем, — с присвистом зашептал над ухом голос хозяина, — а, голем, ты что же это шалишь? Вот разобью тебя сейчас на мелкие кусочки, чтоб впредь не нарушал договор…
    «Сумасшедший, — подумал Лэн отстраненно, — едва ли не худший вариант из всех, что можно себе представить. Разбойники боятся колдовства, а вот сумасшедшего этим не возьмешь…»
    — Убери нож, Озимандия, — спокойно проговорил он, нащупывая левой рукой маленький мешочек, привязанный к поясу. — Я не голем и никаких договоров не нарушаю…
    Ему уже приходилось проделывать этот трюк, поэтому особого волнения он не испытывал. Пальцы двигались отдельно от Лэна — развязали веревку, перехватывавшую горловину кожаного мешочка, вытащили щепоть его содержимого… Легкое, почти незаметное движение руки от пояса к плечу — так бросают за спину соль, чтобы уберечься от сглаза. Только в мешочке была не соль, а «ведьмин табак» — смесь жгучего перца с измельченными семенами едкого хвоща.
    Не дожидаясь разъяренного рева противника, Бар-Аммон рыбкой скользнул вниз, к ногам вероломного Озимандии. Чтобы не поцарапать при этом шею, ему пришлось изогнуться, подобно молодой танцовщице на празднике Возрожденной Истури. Вроде бы получилось — лезвие едва чиркнуло по затылку, но боли Лэн не почувствовал. Оказавшись на полу, он прянул в сторону, потому что знал по опыту, насколько опасно находиться рядом с человеком, ослепленным «ведьминым табаком».
    Крепкие пальцы Озимандии пребольно ухватили его за ухо, и Бар-Аммон почувствовал, что медленно поднимается в воздух.
    — Ты не голем, — задумчиво произнес Озимандия, глядя на него сверху вниз. Похоже было, что адская смесь не причинила ему ни малейшего вреда. — Нет, ты не голем…
    — Разумеется, нет, — прошипел Лэн, страдая от невыносимой боли в ухе. — Отпусти меня, несчастный, если тебе дорога жизнь…
    — Не голем, но дурак, — не слушая его, закончил свою мысль хозяин хижины. — Только дурак решит, что какой-то жалкий перец может повредить олбасту…
    Он отпустил Лэна и, вытирая руку о штаны, отошел.
    — Олбасту? — переспросил маг, с опаской глядя на Озимандию. Тот равнодушно кивнул.
    — Хочешь сказать, никогда не слышал об олбастах? Что ж, верю… теперь верю. Олбаст на языке горцев означает «хозяин камней». Ты, видать, принял меня за человека?
    Бар-Аммон ничего не ответил. Приступ помешательства у странного «олбаста», кажется, прошел, но злить его было бы неразумно.
    — Одного не пойму, — теперь Озимандия явно разговаривал сам с собой, — как тебе удалось миновать страну големов? Тут другого пути нет, кроме как через нее… Ну да ладно, садись, рыбу бери…
    — Ты мне это уже предлагал, — осторожно заметил Лэн. — А сам с ножом набросился…
    — Если б с ножом, ты бы со мной уже не разговаривал, — отрезал олбаст. Тут только ошарашенный Бар-Аммон увидел, что широкий нож по-прежнему спокойно лежит на столе, а из огромного кулака Озимандии торчит наполовину распотрошенная рыбина. — Проверял я тебя. Народишко в долине бестолковый, могут сдуру и договор нарушить…
    — Опять ты про договор. — Лэн, стараясь не упускать Озимандию из вида, подтянул тюк поближе к столу и уселся. — Может, объяснишь, в чем дело? И каких големов ты все время поминаешь?
    Хозяин Камней поднял упавшую на бок скамью и водрузил на нее свое могучее седалище. Колеблющееся пламя рыбы-свечи отражалось в его темно-зеленых глазах, прячущихся под густыми, похожими на горный кустарник, бровями.
    — Договор простой, — ответил он, сделав паузу. — Големы не переходят границы предгорий, олбасты не спускаются в долину, а ледяные демоны не охотятся на землях к югу от Падающих Вод. Любого, нарушившего договор, можно убить, и это не будет считаться преступлением. Впрочем, договор действует уже много сотен лет, и за все время такое случалось не больше десяти раз. Как думаешь, почему?
    Лэн пожал плечами. Ни князь, ни Начальник Писцов никогда не упоминали о подобном договоре.
    — Потому что все хотят жить, маг! Вот я и подумал: за каким дьяволом ты ко мне заявился? На героя, прости уж, ты не слишком похож…
    — На героя? — снова переспросил Лэн. Он уже понял, что такая манера разговора позволяет выудить из Озимандии необходимые сведения, не выводя его из равновесия.
    — Ну да! Ходили здесь, помню, всякие…. — Олбаст неприязненно покосился на стоявший в углу двуручный меч. — Похвалялись, что вернутся домой не иначе как с моей головой…
    Судя по тому, что голова Озимандии пребывала на месте, а меч выглядел пыльным и заржавевшим, неизвестный герой не выполнил своего обещания, но Бар-Аммон почел за лучшее не уточнять обстоятельств давнего дела.
    — Ты так и не объяснил, кого называешь големами, — дипломатично перевел он разговор на другую тему.
    — Детей Реки, — буркнул Озимандия, вгрызаясь в рыбу. — Кого ж еще? Ну, знаешь, этих, из княжества…
    — Жителей Уммы? — удивился Лэн. — Но почему?…
    Олбаст поднял на него свои малахитовые глаза.
    — А кто же они еще? Послушай, Тир как-тебя-там, ты прикидываешься или вправду ничего не понимаешь?
    Сознаваться в собственной тупости не хотелось, и Бар-Аммон просто пожал плечами.
    — А что за дела у тебя в Снежной Твердыне? — Озимандия рыгнул и вытер рот широкой, как доска, ладонью. — Нет, я не то чтобы любопытничаю, просто мне сдается, что первый же карлис превратит тебя в кусок льда. На моей памяти никто еще не возвращался из горных крепостей живым и невредимым…
    — Карлис — это жрец, служащий Господину Льда?
    Олбаст посмотрел на Лэна так, будто тот был деревенским дурачком.
    — Карлис — это ледяной демон. Хочешь сказать, ты и про них никогда не слышал?
    Бар-Аммон доглодал свой кусок рыбы, оказавшейся, к слову, удивительно жирной и вкусной, сплюнул на пол застрявшую в зубах чешую и дружелюбно улыбнулся хозяину.
    — Спасибо за угощение, Озимандия! Могу ли я ответить на твое гостеприимство, предложив тебе стаканчик вина? Я захватил с собой бутылку превосходной «Скорпионьей Крови»…
    — Речная тухлятина? — скривился олбаст. — Тиной отдает… Ну да ладно, ставь свое пойло!
    Пока маг рылся в мешке, извлекая завернутую в шкуры бутылку, на столе появились две глубокие чаши из алебастра. Лэн с величайшей тщательностью разлил в них вино: ему случалось бывать в краях, где человека могли убить за одну недолитую каплю. Озимандия схватил свою чашу, поднес ко рту и подозрительно принюхался.
    — Точно, — проворчал он. — Воняет тиной и головастиками… И как такую гадость можно пить?
    После чего приложился к чаше и выхлебал ее двумя могучими глотками.
    — Будь здоров, Хозяин Камней, — торжественно проговорил Бар-Аммон, поднимая тяжеленный сосуд. — Живи долго, и пусть у тебя всегда всего будет вдоволь…
    Неизвестно почему, вежливый тост Лэна очень позабавил Озимандию.
    — Спасибо, букашечка, — фыркнул он. — Я и так буду жить долго… куда дольше, чем ты. Мы, Стражи Предгорий, рождаемся вместе с камнем. и умираем вместе с ним… А ты хоть представляешь себе, сколько живут камни?
    — Полагаю, долго, — кивнул Бар-Аммон. — А позволено ли будет мне узнать, чем ты занимаешься в этих пустынных местах, благородный Озимандия?
    На этот раз олбаст не выказал удивления — привык, наверное, что его ночной гость задает исключительно глупые и смешные вопросы.
    — Я Страж Предгорий, — повторил он терпеливо. — Что я могу еще делать, кроме как сторожить Предгорья? Как думаешь, кто поставлен следить за соблюдением договора?
    — Олбасты, наверное, — наудачу предположил Лэн. Вино теплой рекой струилось по его жилам, делая мир проще и приятнее. Озимандия довольно ухмыльнулся.
    — Соображаешь же, когда хочешь! В точку попал, волшебник! Нас тут не так чтобы много, но, пока мы на страже, големы не сунутся к перевалам, а карлисы не спустятся со своих гор! Понял теперь?
    — А люди? — осторожно спросил Бар-Аммон. Олбаст отвернулся, пошарил у себя за спиной и извлек на свет странного вида пузатый каменный сосуд, заткнутый каменной же пробкой.
    — Что люди? Зачем людям, скажи на милость, соваться в горы? Разве что у героя какого-нибудь в заднице засвербит… да такой мимо меня спокойно ни в жизнь не пройдет! Как начнет мечом размахивать…
    Озимандия зубами вытащил каменную пробку и плеснул в опустевшие чаши какой-то зеленоватой жидкости.
    — Вот, попробуй, от души советую! Это тебе не големская кислятина — настойка из корней слюдяного молочая, забористая… Ты ж, бедняга, не сегодня завтра в ледышку превратишься, так хоть согреешься напоследок. Давай-давай, не отравлю!
    Лэн вздохнул и сделал глоток. Несколько секунд он сидел не шевелясь и боялся выдохнуть — ему казалось, что изо рта у него вырвется столб пламени. Потом раскаленная субстанция тяжело провалилась в желудок, превратив внутренности мага в обугленные головешки — во всяком случае, ощущение было именно такое. Бар-Аммон издал жалобный квакающий звук и кулем свалился на каменный пол хижины.
    — Эй, волшебник! — встревожился Озимандия. — Ты что это? Никак нехорошо тебе?..
    Он нагнулся, легко, словно куклу, подхватил мага под мышки и усадил рядом с собою на деревянную скамью. Перед глазами Лэна плавали огненные круги и черные пятна. Олбаст чем-то гремел и звякал, потом разжал гранитными пальцами челюсти гостя и влил ему в рот какую-то отвратительно воняющую кислятиной жидкость.
    — Пивком осади, — заботливо посоветовал он. — Настойка, она, знаешь, с непривычки не всем легко идет… Я ж и забыл, что ты не из наших…
    Пиво попало Бар-Аммону в дыхательное горло, и он мучительно закашлялся, вцепившись в Озимандию обеими руками. Плоть под его пальцами и впрямь казалась твердой, как камень.
    — Ну, извини! — В голосе олбаста впервые прозвучало что-то похожее на раскаяние. — Кто ж знал, что ты такой хилый? Лучше стало? Вот и славно…
    Лэн отпустил хозяина хижины и подышал носом, все еще не веря в благополучный исход дела.
    — Теперь я понимаю, что произошло с теми героями, о которых ты упоминал, — кивнул он в сторону двуручного меча. — Ты просто угостил их этой настойкой…
    Озимандия рассмеялся, гулко хлопая себя ладонями по коленям.
    — А ты молодец, человечек! Пожалуй, я все-таки пропущу тебя к Перевалу.
    Маг снова пересел на свой мешок и на всякий случай стиснул в руке амулет, отвращающий злых духов. Не то чтобы он вдруг поверил в его эффективность, но с амулетом было как-то спокойнее.
    — Кстати, о Перевале. Далеко еще до Падающих Вод?
    Олбаст пожал квадратными плечами.
    — Одна дневная ходка. А, ты же на лошади… Ну, значит, если выедешь с рассветом, к часу Зайца увидишь След Копья. От него в горы идет тропинка… но там уже сам разберешься, что к чему… Советов давать не буду, извини.
    — Почему же? — полюбопытствовал Лэн. — Мне бы они не помешали… Ну хорошо, не хочешь давать советов, скажи хотя бы, где начинается страна карлисов?
    Озимандия с видимым удовольствием доцедил свою порцию настойки и снова громко рыгнул.
    — Сразу за Следом Копья. Но это по договору, а на самом деле они никогда не спускаются так низко. А вот когда пересечешь границу снегов…
    Бар-Аммон понимающе кивнул.
    — Мне говорили, что в горах лежит снег.
    — Лежит снег? — издевательским тоном переспросил олбаст. — Да там и нет ничего, кроме снега и льда — целое ледяное царство. Как ты думаешь, почему карлисы поселились именно в тех местах? Нет, конечно, когда-то там жили люди. Я хорошо помню то время… В горах тогда было куда теплее, и люди выращивали там кукурузу и сладкие клубни… по весне склоны выше Падающих Вод зеленели от новых посевов… Да, человечек, в те дни там еще можно было жить… но зимы с каждым годом становились все суровее… И вот однажды, самой холодной зимней ночью… пришли карлисы.
    — Откуда пришли?
    — Я не знаю, — ответил Озимандия, подумав. — Кто говорит, со звезд, другие болтают, будто их впустил в мир какой-то могущественный волшебник… но я сомневаюсь, что такое возможно.
    — Ну хорошо. — Лэн предпочел сделать вид, что не заметил прозвучавшей в голосе олбаста иронии. — Допустим, они спустились с небес. А откуда тогда взялись вы, Хозяева Камней?
    — Это другое дело! Мы были здесь всегда, с тех пор, как боги создали мир и отделили воды от тверди! Потом появились големы… потом люди… а карлисы пришли сюда последними…
    — А как они выглядят?
    — Кто, карлисы? Да так же, как и мы с тобой. Вот скажи, ты же меня поначалу за человека принял, правда? И карлиса бы принял, и считал бы его человеком, пока он не взглянул на тебя эдак по-своему и не заморозил бы своим взглядом…
    — А как ты отличаешь карлиса от олбаста? — не унимался Лэн. — А олбаста от голема?
    — Фу, какой ты непонятливый! — Озимандия поднялся из-за стола и вытер рукавом лоб. — Ну нечего здесь делать карлису, понимаешь? Силы у него здесь мало, и со мной ему тут не сладить. Големы, конечно, могут прийти из долины, но с ними разговор тоже будет короткий.
    Он так свирепо взглянул на Бар-Аммона, что у того мгновенно пропало всякое желание расспрашивать дальше. Но олбаст, кажется, решил, что сказанного недостаточно.
    — Я ведь и вправду думал, что ты из этих, речных. — Он склонился над съежившимся магом и ткнул каменным пальцем ему в шею — туда, где кожа еще помнила прикосновение холодного лезвия, обернувшегося рыбой. — Но у них здесь есть особая отметка, знак «Фагр». Слышал про такой?
    — «Дыхание»? — В голове у Лэна шумело, но храмовая премудрость была так надежно вбита в него бамбуковыми палками жрецов, что он ни на мгновение не промедлил с ответом. — Девятый знак Таблиц Лабаваофа! Естественно, я его знаю…
    — Он есть у всех големов. — Палец Озимандии продолжал буравить шею Бар-Аммона. — Поэтому они всегда закрывают себе это место особыми повязками. Если стереть знак или разрушить его, с силой ударив по знаку «Фагр», голем умрет. Так вот, когда ты повернулся, я решил проверить, ты уж извини… У тебя нет такого знака, ты ничем не закрываешь шею и не боишься, когда тебя туда тычут острым предметом. Конечно, может быть, големы научились прятать свой магический знак где-нибудь в другом месте… возможно, мне стоило бы заставить тебя раздеться догола… но что-то подсказывает мне, приятель, что ты чист. Я прав?
    Он наконец убрал палец. Лэн немедленно отодвинулся вместе с мешком и принялся массировать шею. Олбаст отошел к очагу и наклонился, чтобы подбросить туда еще дров.
    — Если у тебя есть что постелить, ложись поближе к огню. Если нет, помочь ничем не могу — гостей я не привечаю и постели для них не держу…
    У Бар-Аммона была с собою кошма, притороченная к одному из вьюков. Он развязал веревки, расстелил кошму на полу и улегся, настороженно поглядывая на Озимандию.
    — А какое уязвимое место у карлисов? — спросил он, когда повисшее в комнате молчание стало совсем уж тягостным. — Если ты такой мудрый, тебе должно быть хорошо известно, куда нужно ударить ледяного демона, чтобы превратить его в лужицу талой воды?
    Олбаст хмыкнул и бросил на него короткий выразительный взгляд.
    — У карлисов таких мест не существует, человечек, — сказал он наконец. — Они — самые совершенные создания из тех, что когда-либо жили на земле. Если бы их сила не иссякала вдали от ледяных гор, они уже царили бы над миром…
    Озимандия замолчал и некоторое время смотрел на пожирающее ветки пламя. По комнате бродили странные рогатые тени, в углах ощутимо сгущался мрак. Наконец олбаст пошевелился и сказал, не оборачиваясь:
    — Тебе не оставят ни единого шанса, но если на секунду допустить, что шанс у тебя все-таки будет, попробуй использовать огонь.
5
    Лэн услышал шум Падающих Вод после полудня, но увидел их, когда солнце уже склонялось к закату. По наклонной, усыпанной мелкими круглыми камешками дороге кони шли небыстро. Голова все еще гудела после вчерашней «настойки», желудок наотрез отказывался принимать пищу. Покачиваясь в седле и борясь с накатывающими волнами тошноты, маг клялся себе, что никогда больше не станет пить неизвестных напитков с незнакомыми людьми или демонами. Страшно было подумать, чем для него могла окончиться ночная попойка, если бы он не догадался надеть на правую руку перстень с опалом, предохраняющим от ядов…
    Он выехал на небольшую ровную площадку, нависшую над ущельем, и придержал коня. С площадки открывался чудесный вид на След Копья — глубокую расщелину в отвесной стене восточного хребта, в которую с заоблачной высоты низвергались струи исполинского водопада. Верхушки гор, прятавшиеся в густой тени, изредка проблескивали голубыми искорками ледников. Напрягая зрение, Лэн разглядел врезающуюся в скалы тонкую нить тропы. Чтобы добраться до нее, ему предстояло спуститься вниз и пройти по берегу озера, образованного водопадом. По словам Озимандии, разбойники в этих местах появлялись редко, и если путнику стоило чего-либо опасаться, то лишь обитателей озера. О самих обитателях олбаст ничего определенного не сказал, но можно было понять, что это какие-то малоприятные создания.
    Спуск к воде занял больше времени, чем предполагал Бар-Аммон. Шедший в поводу Кусака попал ногой между двумя острыми камнями, потерял подкову и порезал пясть. Пришлось останавливаться, искать пропажу и бинтовать коню ногу. Закончив с перевязкой, Лэн прошептал на ухо Кусаке успокаивающее заклинание, переложил мешки с подарками на Драгоценного и пошел впереди, ведя обоих коней за собой. Когда они достигли берега, на небосводе уже сияла крупная красноватая луна, выстелившая широкую дорожку на спокойной темной поверхности озера.
    Ночевать на берегу Лэн не решился. Он немного передохнул, расстелив свою кошму на плоском как стол камне, но от воды тянуло холодом, да и неумолчный шум водопада мешал как следует расслабиться. В конце концов маг жутко замерз и некоторое время прыгал по песку, подобно Пляшущим Дервишам Илима, чтобы разогреть кровь в жилах. Когда он попытался скатать кошму, выяснилось, что она странным образом прилипла к камню и не желает отдираться. Лэн ухватился за край, уперся ногами в землю и рванул что есть мочи. Послышался треск, и кусок кошмы остался в руках у мага. Минуту он ошеломленно смотрел на тонкую, словно выеденную молью ткань, оставшуюся от толстой и теплой войлочной подстилки, потом перевел взгляд на почерневшую пористую поверхность камня, переваривавшего кошму, и задохнулся от ужаса и отвращения. Тихо, стараясь не делать резких движений, он отступил к хлебавшим озерную воду коням, намотал на руку поводья Кусаки, вскочил на спину Драгоценного и дал ему шенкелей.
    Ночное путешествие по берегу озера стоило Бар-Аммону пряди седых волос. По мере приближения к Падающим Водам ему все больше казалось, что сквозь шум струй пробиваются неприятные чавкающие звуки и чей-то полузадушенный плач. Один раз дорогу ему перебежало какое-то темное животное с длинным и плоским хвостом; увидев его, кони захрипели и встали как вкопанные. В неверном свете луны колыхались над озером призрачные мерцающие башни, соединенные ажурными мостками; смотреть на них почему-то было жутко. Чтобы немного приободриться, Лэн развязал заветный кисет и угостился доброй понюшкой серого порошка. Чудодейственное средство, как обычно, помогло, и, хотя ни миражи, ни странные звуки никуда не исчезли, маг больше не чувствовал страха. Рассвет застал его у самого Следа Копья, где в воздухе висела густая, как дым от костра, водяная взвесь, а уши закладывало от рева гигантского водопада. Тропа, ведущая к перевалу, начиналась всего лишь в половине фарсанга отсюда, но, чтобы добраться до нее, следовало пройти под козырьком скалы, с которой низвергались Падающие Воды. Кусака и Драгоценный словно взбесились; они рыли копытами землю, злобно фыркали и ни за что не желали приближаться к содрогавшемуся от гула туннелю. Наконец Лэну пришло в| голову дать им порошка; проклятые животные извели добрую половину его запаса, но сразу же стали смирными и послушными, словно овцы. Бар-Аммон повел их вдоль водяной стены, следя за тем, чтобы кони не поскользнулись на мокрых камнях. Когда они наконец выбрались из-под козырька, на Лэне не было ни единого сухого места. Оба тюка тоже изрядно намокли, и судьба свадебных подарков вызывала у мага серьезные опасения. Возможно, следовало развязать мешки и разложить их содержимое на скупом осеннем солнышке… но воспоминание о давешнем хищном камне заставило Бар-Аммона начать подъем, не задерживаясь.
    Пока кони неторопливо взбирались по тропе, маг думал о том, какой прием ожидает его в Снежной Твердыне. Рассказ Озимандии о ледяных демонах-карлисах, захвативших земли горцев, произвел на него вчера известное впечатление, но теперь, при свете дня и на трезвую голову, казался обычной страшной сказкой. Да и сам Хозяин Камней, если говорить начистоту, не слишком-то походил на сверхъестественное существо. А уж его уверенность в том, что Умму населяют големы, была поистине смехотворной. Размышляя таким образом, Лэн пришел к выводу, что его собутыльник был всего лишь одичавшим от унылой и безрадостной жизни воином порубежной службы, единственное развлечение которого состояло в том, чтобы пугать редких путников ужасными историями о демонах и чудовищах. Разумеется, никаких карлисов в природе не существует, сказал себе Бар-Аммон, это всего лишь отголоски культа Господина Льда, о котором рассказывал Начальник Писцов… точно так же и легенда о големах возникла не просто так, а из-за склонности жителей Уммы к повсеместному использованию глины. Если хорошенько подумать, каждому странному факту можно подобрать вполне разумное объяснение…
    Мысль эта успокоила Лэна, и он даже начал задремывать, крепко вцепившись в луку седла. Сказывалось напряжение бессонной ночи, к тому же похмелье, продолжавшееся около суток, наконец-то пошло на убыль. Мерная поступь Драгоценного убаюкивала, и Лэну стало казаться, что его несут куда-то в плавно покачивающихся носилках. Потом носилки вдруг резко затормозили и накренились. Маг понял, что падает, и рывком освободился из тенет сна.
    Кони стояли перед невысоким — пешему по плечо — завалом из крупных камней. Посередине завала было устроено что-то вроде ворот, грубо сколоченных из кривых стволов скального кипариса. За воротами виднелись закутанные в плотные плащи фигуры в странных ушастых шлемах — всего человек пять. Это, по-видимому, и были те самые Стражи Перевала, о которых предупреждал его господин Обэ.
    — Ты не понимаешь человеческую речь, чужеземец? — довольно грубо окликнул его один из стражей, и Лэн понял, что его уже о чем-то спрашивали, но он в это время еще спал. Он постарался напустить на себя важный вид и, холодно улыбнувшись, ответил:
    — Разумеется, понимаю, приятель. Но я пока что не вижу вашего командира. А лишь бы с кем я разговаривать не собираюсь.
    Страж презрительно скривился и распахнул плащ, под которым сверкнули серебряные чешуи доспеха. По-видимому, это должно было как-то подтвердить его претензии на старшинство. Бар-Аммон на всякий случай вытащил из-под куртки свой самый страшный амулет, изображавший демона подземных склепов Уррио, обладателя шести глаз и дюжины загнутых, как сабли, клыков.
    — Я Лэн Бар-Аммон, великий маг южных королевств, — высокомерно произнес он отрепетированную фразу. — Я направляюсь ко двору благородного князя Сариуша. Могу ли я узнать твое имя, доблестный командир стражей?
    — Сотник Фирха, — коротко отрекомендовался его собеседник. Враждебности в его голосе явно поубавилось, но на Лэна он по-прежнему смотрел с подозрением. — Разреши взглянуть на твою подорожную, господин маг.
    Лэн порылся в недрах своей меховой куртки и вытащил небольшую керамическую табличку с похожими на отпечатки птичьих лапок письменами Уммы. Осторожно, боком, подъехал к завалу и протянул табличку Фирхе.
    — Так, — пробурчал тот, водя пальцем по глубоким отпечаткам тростниковой палочки, — мы, великий князь Замурру… ага, это, стало быть, их речное высочество пишет… повелеваем оказать всемерное содействие… и это… спос… споспешествование… великому магу и повелителю духов Лэну, прозванному Бар-Аммоном, происходящему из славного города Эбаду, что за южным морем… и направляющемуся в Снежную Твердыню… по делам сколь важным, столь и секретным… и свидетельствую нашу волю княжеской печатью, вырезанной на аметисте… Так, число и печать в порядке… Что ж, документ-то у тебя хороший, господин маг.
    — Ну так в чем дело? — подбодрил его Лэн. — Открывай скорее ворота, да и пропускай меня. И, кстати, нет ли у вас на заставе кузнеца? Мне коня подковать надо.
    Сотник странно посмотрел на него.
    — А что, колдовством — никак? Обязательно кузнец нужен?
    Лэн пожал плечами. За последние годы ему столько раз приходилось отвечать на подобные глупые вопросы, что ответы рождались уже без особых мыслительных усилий.
    — Каждый кузнец — немного волшебник, Фирха. А у нас, магов, есть негласный уговор — не вмешиваться в работу друг друга. Если у меня есть возможность заплатить кузнецу, я лучше заплачу кузнецу, понятно?
    — Чего ж непонятного, — пожал плечами сотник. — Да только кузнеца у нас нет. Был один, да помер в прошлом году.
    — Какая жалость, — равнодушно сказал Лэн. — И отчего же в ваших краях мрут кузнецы?
    — Замерз, — коротко ответил Фирха, и по его грубому лицу проскользнула какая-то неясная тень. — Придется тебе все-таки это… магией лошадку подковать…
    Он помедлил, ощупывая Кусаку и Драгоценного взглядом профессионального конокрада.
    — И вот еще что, господин маг… Пошлину надо заплатить.
    — Много ли? — поинтересовался Лэн, запуская руку в потайной карман куртки. Стражники переглянулись.
    — Десять золотых. — Фирхе, казалось, было неудобно произносить вслух эту сумму. — Закон такой, господин маг. Закон — он для всех один…
    «Грабеж, — тоскливо подумал Бар-Аммон, в кошельке которого оставалось восемнадцать монет, — чистый грабеж! А если впереди еще стражники встретятся? Так я до Снежной Твердыни без штанов доеду…»
    — Отворяй ворота, — высокомерно скомандовал он Фирхе, позвякивая спрятанными в мешочке золотыми. Сотник кивнул прислушивавшимся к разговору стражам, и те, действуя с выработанной годами сноровкой, вытащили бревно, запиравшее створки ворот. Лэн тронул Драгоценного пятками и медленно въехал за завал.
    — Пожалуйте, господин маг. — Фирха шагнул вперед и ухватил Кусаку за поводья. — Как только денежки заплатите, можете спокойно ехать дальше.
    — Многовато берете, — заметил Бар-Аммон. — Десять монет с каждого путника… вы тут уже на золоте должны и есть, и спать!
    — Закон такой, — повторил Фирха. — К тому же мы деньги берем не навсегда, а на время. Если кто с гор возвернется, мы ему девять монет из уплаченной им пошлины назад отдаем. Так что живым-то никакого урона, почитай, и нету, а мертвым золото и вовсе без надобности.
    Лэн с тяжелым вздохом вытащил из мешочка горсть увесистых золотых, посчитал и ссыпал в лопатообразную ладонь сотника.
    — И часто отдавать приходится?
    — Редко, господин маг. — Фирха увлеченно пересчитывал монетки. — Мало кто спускается с гор… да оно и к лучшему, пожалуй…
    От наблюдательного Бар-Аммона не укрылось, что при этих словах двое стражей украдкой сложили пальцы щепотью, словно защищаясь от злых духов.
    — Это еще почему?
    — А вот как последний раз у нас гости оттуда были, так кузнец наш и помер. — Сотник спрятал золото в карман плаща и покачал своим ушастым шлемом, словно оплакивая покойного. — Вышел вот тоже лошадку им подковать, да и замерз насмерть… Ну, все в порядке, господин маг, езжайте себе.
    — Погоди-ка, — остановил его Лэн. — Ты мне про кого рассказываешь? Не про карлисов ли?
    — У нас тут этих словечек не любят, — сказал Фирха, нахмурившись. — Нужно вам в Твердыню — на здоровье. А кого вы там ищете — дело ваше.
    Лэн огляделся. Работа с капризными заказчиками научила его разбираться в физиогномике, и он отчетливо понял, что если продолжит расспросы, то может запросто лишиться и коней, и тюков, а приобретет лишь несколько совершенно ненужных синяков и шишек.
    — Что ж, — пожал он плечами, — надеюсь, ты не забудешь отдать мне мои деньги, когда мы увидимся в следующий раз. И вот что еще… Там, впереди, есть еще такие… стражники?
    — Поистратиться боитесь? — дерзко ухмыльнулся сотник. — Нет, наша застава последняя. На перевале, правда, старые башни стоят, но в них лет уж триста никто не живет. Можете там переночевать, ежели не страшно…
    — Прощай, — с отвращением сказал Бар-Аммон, отпустил поводья Драгоценного, и тот, осторожно переставляя ноги, пошел по каменистой тропинке, круто забиравшейся на черный, усыпанный крупными валунами склон горы.
6
    К вечеру пошел снег. Лэн поднялся уже довольно высоко — След Копья выглядел теперь небольшой выщербинкой на теле горы, а соединенное с ним жутковатое озеро — безобидной лужицей почти идеально круглой формы. Чем выше уводила его тропа, тем холоднее становилось вокруг. Когда на лицо Лэну упала первая снежинка, он понял, что вплотную приблизился к границе, о которой говорил Озимандия.
    Бар-Аммон никогда в жизни не видел снега. В благодатных странах на побережье Южного моря снег подобен птице Рухх — все о ней слышали, но никто не встречал. Здесь, на востоке, он считался губителем посевов и верным признаком гнева богов — во всяком случае, так рассказывал Лэну Начальник Писцов. Но в долинах снег был редким гостем — он выпадал раз в пять, иногда в десять лет. А в горах, если верить тому же господину Обэ, снег лежал всегда.
    Лэн попытался снять со щеки крошечную белую пушинку, но она уже превратилась в каплю воды. Он задрал голову — между землей и потемневшим, похожим теперь на серый изношенный плащ небом танцевали тысячи невесомых нарядных звездочек. «Снег, — подумал Бар-Аммон испуганно, — сколько снега, о боги! Меня же засыплет этим кружащимся пухом, и я навсегда останусь здесь, в диких, всеми забытых горах…» Страх неожиданно придал ему сил, и маг пришпорил еле плетущегося по тропе Драгоценного. И сам он, и кони давно уже нуждались в отдыхе. Лэн всерьез опасался, как бы хромающий позади Кусака не рухнул под тяжестью свадебных подарков прямо посреди дороги, — почему-то ему казалось, что упавший конь обязательно заскользит вниз по склону и будет скользить до тех пор, пока не врежется в какой-нибудь обломок скалы… или не свалится в пропасть. Как назло, нигде не было заметно ни пещер, ни даже крупных расселин, в которых Лэн со своими конями могли бы спрятаться от непогоды. Небо тем временем темнело с каждой минутой. Откуда ни возьмись налетел пронизывающий до костей ветер, горстями расшвыривавший ставшие сухими и колкими снежинки. Лэну чудилось, что его порывы незаметно подталкивают Драгоценного к краю обрыва, черневшего в опасной близости от тропы, и он постоянно дергал поводья, направляя коня в противоположную сторону. Конь огрызался, мотал головой, пытаясь избавиться от падающих на его морду снежинок, и упрямо не желал отклоняться от выбранного однажды курса. Преодолевая сопротивление встречного ветра, маленький отряд миновал высокий и острый, словно кинжал, скальный уступ… и Лэн увидел границу льдов.
    Ледник нависал над ним, огромный и страшный, похожий на начищенный доспех поверженного гиганта. Солнце давно уже не пробивалось сквозь серую комковатую пелену облаков, но лед тускло светился сам по себе — мертвенным, безжизненным сиянием, похожим на то, что в безлунные ночи поднимается над могилами старых кладбищ. В этом призрачном свете были хорошо видны черные силуэты двух толстых, слегка наклоненных башен, выраставших прямо из склона горы немного ниже самого длинного ледяного языка. На мгновение Бар-Аммону показалось, что на вершине одной из башен горит слабый мерцающий огонек, но именно в эту минуту, будто подгоняемый злыми демонами, снег взвихрился маленькими смерчами и повис в воздухе расплывчатой, колеблющейся завесой. Разглядеть что-либо стало совершенно невозможно, и даже неприятное свечение ледника почти потухло, приглушенное клубящимися белыми тучами.
    Расстояние до башен Лэн оценил в два — два с половиной фарсанга. Всего ничего, если двигаешься по обычной местности… и серьезный отрезок пути, когда поднимаешься в гору по скользкой и узкой дороге в двух шагах от пропасти. Маг соскочил с седла, развьючил выбившегося из сил Кусаку, перекинув тюки с поклажей на Драгоценного и побрел вверх по тропе, ведя коней в поводу. Снег летел в лицо большими горячими хлопьями, обжигая подобно искрам, вырывающимся из-под молота кузнеца. Камни выворачивались из-под копыт коней с сухим тревожным треском. Ветер все усиливался, и Лэн окончательно уверился, что скоро его сдует прямо в бездну.
    Откуда у него взялись силы на последний час восхождения, Бар-Аммон так и не понял. Он шел под бесконечно сыплющимся с неба снегом равномерно и равнодушно, как оживший мертвец, не обращая внимания на отмороженные щеки, уши и пальцы. Кони брели за ним, шатаясь, будто опоенные лотосом жертвенные животные. Когда наконец они добрались до башен, Лэн повалился ничком в снег и долго не мог заставить себя подняться. Кусака и Драгоценный беспокойно топтались рядом, фыркая и тычась в него заиндевевшими мордами.
    В башне оказалось только одно пригодное для ночлега помещение — центральный зал, в котором нещадно воняло какой-то полуразложившейся дрянью. У этого помещения по крайней мере имелась крыша, в то время как окружавшие башню постройки выглядели так, словно какие-то распоясавшиеся великаны от души потоптались на них своими огромными сапогами. Толстые стены, сложенные из циклопических каменных блоков, надежно защищали от свирепствовавшего снаружи леденящего ветра. По периметру центрального зала тянулась анфилада узких комнат, больше похожих на кельи, наполовину забитые каменной крошкой и битыми черепками, — из их трапециевидных дверных проемов тянуло застоявшимся запахом склепа. Бар-Аммон заглянул в пару таких келий и решил, что спокойно спать в них может только мертвец. У дальней стены зала возвышался пустой растрескавшийся постамент из зеленоватого мрамора, у основания которого зияла черная дыра провала. У дыры чувствовалось слабое движение воздуха. Скорее всего, это был подземный ход, выходивший куда-то за пределы башни.
    Бегло обследовав зал, Лэн понял, что отыскать здесь что-нибудь, способное гореть, вряд ли удастся. В башне не было ничего, кроме камня и кирпича; если ее и украшала когда-то деревянная мебель, то она либо сгнила, либо пошла на растопку много лет назад. Проклиная все на свете, Лэн заставил себя выйти во двор и продолжить поиски в разрушенных пристройках. Их обвалившиеся крыши держались когда-то на мощных деревянных стропилах, и кое-какие остатки этих стропил еще можно было отыскать под кучами посеребренного свежим снежком смерзшегося щебня.
    Набрав большую охапку холодных, хрупких на ощупь дров, Бар-Аммон вернулся в башню и с третьей попытки развел костер. Сразу стало уютнее. Огонь недоверчиво лизал шипящие и сочащиеся влагой поленья. По закопченным стенам башни плясали огромные тени Кусаки и Драгоценного, похожие на сложивших крылья грифонов. Лэн отогрел у костра закоченевшие руки и внимательно осмотрел обоих коней. Драгоценному не помешало бы поменять две подковы, но до Снежной Твердыни он вполне мог добраться и со старыми. А вот дела Кусаки были совсем плохи. Забинтованный пястный сустав распух и гноился; неподкованное копыто покрылось сетью глубоких трещин. Очевидно, заклинание не помогло; впрочем, Лэн на него не слишком-то и рассчитывал.
    Горестно вздыхая, Бар-Аммон распаковал седельную суму и вытащил из нее завернутую в тряпицу склянку. В ней оставалось на два пальца темной смолянистой жидкости — субстанции, известной магам и алхимикам под названием Слюны Василиска. Непригодная для лечения людей, Слюна заживляла самые страшные раны, полученные безмозглыми тварями, причем, чем глупее было животное, тем сильнее оказывалось действие снадобья. Лэн время от времени использовал ее для укрепления своей репутации мага и решения мелких финансовых проблем (особым успехом почему-то пользовались чудесные исцеления бойцовых петухов). Сейчас интуиция подсказывала ему, что он переводит драгоценное средство впустую — Слюна Василиска не всегда помогала даже собакам, а лошадь гораздо умнее, — но другого выхода у него все равно не было.
    Рискуя получить удар копытом, Бар-Аммон опустился на колени рядом с конем и намазал его горячую распухшую ногу вязкой, резко пахнущей жидкостью. Эта работа окончательно лишила его сил; вновь обмотав пясть Кусаки чистой тряпицей, маг привалился спиной к обломку колонны, успевшему вобрать в себя толику тепла от маленького костра, протянул ноги к огню и почти мгновенно заснул.
    Во сне он брел по длинным темным коридорам, уводившим куда-то глубоко в недра земли; Лэн всегда думал, что там, в глубине, пылает вечное пламя Девяти преисподних, но сейчас никакого жара не чувствовал. Напротив, с каждым шагом в коридорах становилось все холоднее и холоднее; казалось, что из таящейся где-то во мраке бездны вырывается леденящий ветер. Идти навстречу этому ветру не хотелось, но за спиной постоянно ощущалась некая неясная угроза, делавшая возвращение невозможным. Потом стены коридора неожиданно расступились, и Лэн очутился на берегу черного подземного озера. Он наклонился, чтобы потрогать рукой воду, и вскрикнул от боли: пальцы, коснувшиеся волны, обожгло так, будто он сунул их в кипяток. Вода была холоднее льда. Это был какой-то первородный, изначальный холод, душа зимы, ее сжиженная квинтэссенция. В темноте за спиной Лэна что-то сдвинулось с места, мягко и страшно, и он вдруг понял, что его, будто зверя на охоте, специально загнали сюда, чтобы заставить войти в эту черную грозную воду. Тогда он начал поворачиваться к тому невидимому, кто крался за ним следом, чтобы вступить с ним в бой, но обернуться не успел.
    Какая-то сила бесцеремонно вышвырнула его из сна, и реальность безжалостно обрушилась на Бар-Аммона.
    Костер погас. Запас дров, принесенных Лэном со двора несколько часов назад, оказался невелик; угли успели подернуться золой и остыть. В башне было очень темно; в высокие узкие бойницы, расположенные на уровне десяти локтей над полом, не проникало ни единого лучика света. Темнота, навалившаяся на мага, дышала холодом и смертью; где-то совсем рядом под ее покровом двигалось что-то большое. Сначала Лэн решил, что это бродит отвязавшийся конь, но невидимка перемещался слишком бесшумно, на его присутствие указывало только легкое колебание воздуха. Маг лежал, оцепенев, боясь повернуть голову, чтобы не выдать себя, хотя то, что с такой легкостью передвигалось в абсолютном мраке, наверняка видело его с самого начала. Потом Лэн услышал, как всхрапнул конь — тихо, почти жалобно, — и этот негромкий звук переполнил чашу его страха. Преодолевая безумное желание закопаться куда-нибудь в груду мусора, Бар-Аммон дрожащими пальцами нашарил висящий на шее маленький запаянный флакончик с Пеплом Феникса — этот порошок, хорошо знакомый каждому алхимику, воспламенялся при контакте с воздухом.
    При всех достоинствах удивительного порошка время его горения было сравнимо с временем полета стрелы, к тому же он практически не выделял тепла. Это делало его почти бесполезным в бытовых ситуациях — костер, например, с его помощью разжечь было невозможно. Но сейчас, кажется, наступил именно тот момент, когда безделка для ярмарочных фокусов могла здорово пригодиться. Уже не беспокоясь о том, что его обнаружат, Лэн отломил у флакончика горлышко и швырнул его в темноту, туда, где слышались скользящие шаги невидимки.
    Полыхнуло так, что на несколько секунд вся башня превратилась в яркий черно-белый рисунок, выполненный кистью сумасшедшего художника. Бар-Аммон успел увидеть шарахнувшегося к стене Драгоценного, какую-то темную бесформенную тушу, громоздившуюся на полу у входа в одну из келий, и тонкий, почти прозрачный силуэт, плывущий по воздуху по направлению к черной дыре провала. Сам провал казался затканным чем-то вроде голубоватой колышущейся паутины; впрочем, возможно, это был только отблеск вспышки волшебного порошка. Лэн прыгнул в сторону, вытаскивая из ножен кинжал; под ногу ему подвернулся круглый скользкий камень, и он упал на спину, больно ударившись затылком. Когда наконец ему все же удалось подняться, Пепел Феникса уже погас. Вокруг стало еще темнее, чем раньше, голова шла кругом, и перед глазами плавали цветные круги. Шипя и ругаясь, Лэн отступил к стене, выставив кинжал перед собой.
    В темноте испуганно заржал Драгоценный. Никаких иных звуков слышно не было; ощущение чьего-то невидимого присутствия внезапно исчезло, и башня вновь стала тем, чем казалась накануне вечером, — очень старой, очень загаженной и давно необитаемой руиной. Лэн подождал еще несколько минут, но таинственный невидимка не возвращался. Тогда маг осторожно вернулся к костру и, ощупью нашарив несколько разбросанных вокруг щепок, затеплил маленький огонек.
    В первый раз с начала путешествия он пожалел, что не взял с собой связку смолистых факелов. Теперь вместо факела ему приходилось довольствоваться тоненькой лучинкой, дававшей достаточно света, чтобы видеть державшую ее руку. И все-таки в самом сердце непроницаемой враждебной тьмы, царившей в башне, даже такой огонек казался другом и защитником. Лэн на всякий случай начертил им в воздухе знак «Уту», отгоняющий демонов ночи, и, по-прежнему сжимая в руке кинжал, направился к тому месту, откуда доносилось ржание Драгоценного.
    Конь, насколько он мог судить при таком скудном освещении, был в порядке — испуганно косил черным глазом, прядал ушами, жался к стене и постоянно нервно всхрапывал, но и только. Что же касается Кусаки, то он куда-то исчез. Привязь, которую Лэн примотал вчера к торчавшему из стены позеленевшему бронзовому кольцу, оказалась аккуратно обрезана посередине. Лэн побродил по залу, светя лучиной себе под ноги, и наконец наткнулся на ту самую бесформенную массу, которую заметил при вспышке. Кусака лежал на боку, уткнувшись мордой в отверстие кельи-склепа. Тело его казалось странно раздувшимся, будто несчастное животное пало уже несколько дней назад, но, когда Лэн склонился ближе, ему стало понятно, что в действительности все обстоит куда хуже. Кто-то очень сильный и свирепый буквально вгрызся в живот коня, выломав ему ребра, торчавшие теперь наружу наподобие гигантского окровавленного нароста. При мысли о том, что чудовище, сделавшее это, находилось в нескольких шагах от него, Лэна бросило в дрожь. Он заставил себя обойти мертвого Кусаку и осторожно, держа наготове кинжал, заглянул в склеп. От сладковатого запаха тлена мага замутило, но никаких следов присутствия зверя или демона, способного вырвать коню внутренности, он не заметил. Кем бы ни был ночной убийца, он пришел из черного провала под растрескавшимся постаментом.
    Преодолевая страх, Бар-Аммон подобрался поближе к дыре и осмотрел ее, насколько позволяла тусклая лучинка. Голубая паутина — если она вообще была, а не померещилась магу — исчезла. Отверстие выглядело слишком узким для того, чтобы в него пролезло крупное животное, но Лэн хорошо помнил, что увиденный им прозрачный силуэт направлялся именно к постаменту. На всякий случай он обошел мраморную глыбу кругом, но не обнаружил ничего необычного. Впрочем, в такой темноте это было неудивительно. Следовало, конечно, завалить провал каким-нибудь достаточно тяжелым камнем, но поблизости таких не нашлось, а сдвинуть постамент с места оказалось Лэну не под силу.
    Маг вернулся к вздрагивающему Драгоценному и встал рядом, обняв его за шею. Ему почему-то подумалось, что, если они будут держаться вместе, чудовище побоится напасть снова. К тому же оно, очевидно, наелось внутренностями Кусаки. Что ждет их в том случае, если под землей обитает не один, а несколько хищников и не все они утолили свой голод, думать не хотелось.
    Он был уверен, что не сможет сомкнуть глаз до самого рассвета, но усталость все же брала свое. Несколько раз Лэн ловил себя на том, что задремывает, и просыпался, только уткнувшись носом в нерасчесанную конскую гриву. Потом он почувствовал, как кинжал выпадает у него из руки, но успел поймать клинок в нескольких дюймах от земли, после чего счел за лучшее убрать его обратно в ножны. Наконец, прижавшись к Драгоценному и согревшись его теплом, маг уснул.
    За мгновение до того, как разноцветный поток сна унес его в таинственную страну грез, он услышал странный звук, доносившийся откуда-то из-под земли. Этот звук походил на перезвон серебряных колокольцев, но Лэн почему-то знал, что колокольцы здесь ни при чем. Это был смех, заливистый детский смех. Где-то в подземельях под башней, в темных коридорах из его тревожного сна, на берегу черного бездонного озера громко смеялся ребенок.
7
    Снежная Твердыня показалась в разрывах плотных облаков к вечеру следующего дня. Облака плотной овечьей шапкой громоздились над высочайшей вершиной восточных гор, прозванной Белым Великаном. Столица князя Сариуша была выстроена в удобной для обороны расселине между двумя пиками, грозящими серому рыхлому небу своими ледяными пальцами. Над крепостной стеной возвышались три башни с развевающимися знаменами; насколько мог разобрать с такой дистанции Лэн, на серебристых полотнищах были изображены различные легендарные животные — грифон, единорог, левиафан.
    Дорога, ведущая к воротам Твердыни, была вырублена прямо во льду. Широкие ступени, слегка присыпанные снегом, голубели под копытами Драгоценного. Маг ожидал, что конь будет скользить на этой ледовой лестнице, но тот ступал уверенно, хотя и не торопясь — к обычной для него ноше прибавились тяжелые переметные сумы, которые раньше вез погибший Кусака.
    При мысли о Кусаке Лэну всякий раз делалось не по себе. Наутро после ужасной ночи он сделал попытку похоронить коня, завалив его камнями. Смысла в этом не было никакого — только лишняя работа, — но и оставлять изуродованный труп посреди башни магу не хотелось. При свете дня огромная рваная рана в брюхе коня произвела на него еще более жуткое впечатление. Неожиданно Лэну пришло на ум, что убившее коня существо пришло не извне, а изнутри — будто некий гигантский червяк с железными зубами, выросший в чреве Кусаки до размеров волкодава, прогрыз себе путь наружу сквозь его грудную клетку. Однако самое странное открытие ожидало его впереди. Когда он бросил на труп коня первую горсть камней, туго натянутая между вывернутыми ребрами кожа лопнула с неприятным щелкающим звуком. Преодолевая отвращение, Бар-Аммон протянул руку и прикоснулся к мертвому телу. Протянул — и тут же отдернул: труп Кусаки обжигал холодом. То, что происходило с мертвым конем, ничуть не напоминало обычное окоченение трупа — плоть Кусаки вымерзала изнутри, подобно тому, как превращаются в лед фрукты в выставленной на лютый мороз чаше. Шкура казалась хрупкой как стекло, морда покрылась синеватым налетом инея. Внутренности, вываливающиеся из вспоротого брюха, выглядели твердыми, будто вырезанными из красноватого дерева. Если бы конь пал на леднике, холод и ветер могли бы сотворить с ним нечто подобное, но в защищенной от непогоды башне замерзнуть так было совершенно невозможно…
    Подъем к Снежной Твердыне занял у него несколько часов. Была уже ночь, когда Лэн въехал на широкий каменный мост, ведущий к воротам крепости. Расселина под мостом в темноте казалась бездонной, но где-то далеко внизу слышался едва различимый звук струящейся воды. Снегопад, к счастью, перестал — небо над горами приобрело глубину и цвет темного аметиста, и очертания крепостных башен угрожающе вырисовывались на фоне слабо светившегося в ночи ледника. Лэн преодолел уже половину моста, когда окованные черной бронзой ворота бесшумно распахнулись и навстречу ему выехала кавалькада закованных в доспехи всадников с высокими плюмажами на шлемах. Их кони ступали неслышно, словно призраки. Не успел Бар-Аммон сообразить, что к чему, как оказался в плотном кольце верховых латников. Драгоценный нервно заржал, вскидывая голову. Лэна пробрала дрожь, но он демонстративно осадил коня, всем своим видом показывая, что неожиданное появление всадников его нисколько не напугало.
    — Я — Лэн Бар-Аммон, могущественный маг, прибывший из южных земель, — торжественно произнес он, обращаясь к воину, чей гребенчатый шлем был увенчан особенно длинными перьями. Скользнул взглядом по отполированному металлическому забралу, в узкой прорези которого чернели неподвижные глаза, и осекся, почувствовав, как язык примерзает к небу. Этим людям бессмысленно рассказывать о своих заслугах, отчетливо понял Лэн. «Им неинтересны мои регалии и мой послужной список. Я для них не более чем явившийся без спросу странник, осмелившийся приблизиться к стенам столицы. Сейчас они оттеснят меня к краю моста… потом грубо выдернут из седла и скинут вниз, в бездонную пропасть…»
    Ничего подобного, однако, не произошло. Всадник молча мотнул своими перьями, указывая на ворота, потом отвернулся и, по-прежнему не производя ни малейшего шума, поскакал обратно в крепость.
    Кто-то хлопнул Драгоценного по холке тяжелой рукой в кольчужной перчатке, и маг продолжил свой путь к вратам Снежной Твердыни, сопровождаемый безмолвным эскортом.
    Они проехали широким, вырезанным в скале туннелем, тускло освещаемым вделанными в стены хрустальными линзами. За толстым слоем хрусталя ровно горел синеватый огонь, бросавший мертвенные блики на стальные доспехи всадников. Длинные уродливые тени бежали впереди отряда, скользя по гладким гранитным плитам. Кавалькада двигалась очень тихо — единственным звуком, эхом отдававшимся под сводами коридора, был цокот копыт Драгоценного. Наконец впереди показалась перекрывающая выход из туннеля решетка; предводитель эскорта подъехал к ней вплотную и трижды ударил в окованную металлом поперечину. За преградой блеснул свет, словно кто-то на миг опустил ладонь, прикрывавшую горящий фонарь, и решетка медленно пошла вверх. Наблюдая за всеми этими предосторожностями, Бар-Аммон несколько приободрился: кем бы ни были обитатели Снежной Твердыни, нападения врагов они опасались ничуть не меньше, чем обычные люди.
    Внутренний двор крепости был темен и пуст. Эскорт в молчании пересек площадь и остановился у подножия высокой, суживающейся кверху башни из черного камня. Единственная дверь башни располагалась на уровне десяти локтей от земли; к ней вела лестница с узкими и скользкими на вид ступенями. Лэн оглянулся по сторонам: всадники неподвижно сидели в седлах, не пытаясь объяснить гостю, что ему следует делать дальше.
    — Я прибыл с письмом к владыке Снежной Твердыни, благородному князю Сариушу, — на всякий случай объявил Бар-Аммон. — Надеюсь, вы сообщите об этом вашему господину…
    Ему никто не ответил. Лэн пожал плечами, и тогда предводитель молча протянул руку в направлении двери башни.
    — Я везу подарки для благородного князя, — предупредил маг, спешиваясь. Он похлопал рукой по покрывшимся корочкой льда переметным сумам. — Прошу вас доставить их князю в целости и сохранности.
    Молчание. На миг у Лэна даже возникло сомнение, понимают ли горцы речь жителей долин, но проверять это в любом случае было уже поздно. Он последний раз обернулся к Драгоценному, потрепал его по морде и зашагал к лестнице.
    Ступеньки и впрямь оказались скользкими. Лишь ценой немыслимых усилий Бар-Аммону удалось не сверзиться на землю на глазах у своих безмолвных стражей. На последней ступени маг остановился и, неосознанно подражая предводителю эскорта, трижды постучал в дверь. Она немедленно отворилась — мягко и бесшумно, как будто ее петли только что смазали дорогим маслом. Лэн перешагнул порог и очутился в абсолютной темноте.
    Тьма обрушилась на него, как удар дубинки. Пока он моргал, пытаясь хоть что-то разглядеть в сгустившемся вокруг чернильном облаке, дверь тихо закрылась у него за спиной. Тишина залепила уши плотной шершавой ватой. Лэн сделал неуверенный шаг вперед… и едва не упал. Пол башни оказался еще более скользким, чем лестница. Маг осторожно пошарил руками вокруг себя, пытаясь дотянуться до стены, но не обнаружил ничего, за что можно было бы держаться.
    Кто-то негромко хихикнул в темноте.
    Лэн замер. Звук возник где-то поблизости, во всяком случае, он слышал его очень отчетливо. Возможно, если сделать шаг вперед, он даже окажется лицом к лицу с невидимым весельчаком… вот только лица этого не увидит. А хихикающий невидимка, судя по всему, обладает прекрасным ночным зрением и, стало быть, легко сможет ускользнуть от неуклюжего, беспомощного Бар-Аммона…
    — Кто здесь? — неожиданно для самого себя спросил Лэн. Это прозвучало настолько жалко, что он даже устыдился. Однако произносить в таких обстоятельствах дежурную фразу о великом маге из южных королевств было еще более глупо.
    — Ты, — ответил смеющийся бесплотный голос из темноты. Выдержал небольшую паузу, вновь серебристо хихикнул и добавил: — И я.
    «Ребенок, — подумал Бар-Аммон. — Я заперт в черном, как угольный погреб, каменном мешке вместе с безумным ребенком. Интересно, что эти немые всадники сделают с подарками Замурру? Поделят между собой? Или все-таки отдадут князю?..»
    — Кто ты? — спросил он, стараясь не выдать дрожи в голосе. — И почему здесь так темно?
    Ответа не последовало. Что-то легкое скользнуло во тьме у самого его лица и коснулось щеки Лэна. Он почувствовал мгновенный озноб и отступил к двери, но поскользнулся и едва не упал. Это вызвало новый приступ смеха, на сей раз откуда-то сбоку.
    — Я прибыл сюда не для того, чтобы играть в прятки! — раздраженно крикнул Лэн. — Я посланник князя Замурру, повелителя Уммы! Мне нужно поговорить с благородным Сариушем…
    Опять прикосновение — на этот раз к шее. Бар-Аммон сделал попытку поймать невидимку, но не преуспел.
    — О чем ты собрался говорить с благородным Сариушем? — со смешком поинтересовался голос. — Уж не привез ли ты ему письмо с объявлением войны?
    — Не знаю, почему я должен говорить об этом с тобой, но могу тебя успокоить — ни о какой войне речь не идет. Князь Замурру, напротив, предлагает Снежной Твердыне дружеский союз. Но повторю еще раз, дитя: я не собираюсь обсуждать свою миссию ни с кем, кроме благородного князя Сариуша…
    — А не говорится ли в твоем письме о юной принцессе Элии? — продолжал допытываться невидимка, не обращая внимания на предостережение мага. Лэн покачал головой, надеясь, что его собеседник увидит этот жест.
    — Ты слишком любопытен. Я не могу рассказывать о секретном письме первому встречному…
    Едва заметное дуновение холодного воздуха — и левая щека Лэна загорелась от пощечины.
    — Еще раз оскорбишь меня — станешь кривым, — спокойно предупредил голос. — А позволишь себе еще одну глупость — ослепнешь.
    Бар-Аммон с трудом сдержал ярость — проку от нее сейчас было бы немного.
    — Хорошо, — медленно сказал он, — но ты же не представился. Я не могу быть уверенным, что не оскорблю случайно того, кто скрывает не только свой облик, но и свое имя…
    Тихое хихиканье.
    — У тебя на плечах голова или глиняный горшок? Подумай немножко, тебе это полезно…
    Лэн потер ушибленную щеку.
    — Принцесса Элия? Ну конечно, кто еще стал бы так интересоваться, что сказано об одной юной особе в письме властителя Уммы… Я прав?
    — Долго же ты раздумывал, маг!
    — Прости, я принял тебя за ребенка… Сколько тебе лет?
    Шелест шелковой ткани. Ему даже показалось, что он разглядел какое-то неясное движение в темноте. Лэн невольно отшатнулся, но удара не последовало.
    — Не слишком-то вы вежливы там, в речном княжестве… Женщин не принято спрашивать о таких вещах, ясно? Ладно, тебе скажу. Мне семь тысяч восемьсот девяносто два года — разумеется, по вашему счету.
    — Ага, — хмыкнул Бар-Аммон, — и это самый подходящий возраст для того, чтобы выйти замуж, не так ли?
    — Ах, значит, в письме Замурру говорилось о сватовстве? — промурлыкал голос. — Нет, мне во что бы то ни стало нужно увидеть его своими глазами!
    — Письмо адресовано твоему отцу, принцесса. Не думаю, что ему понравится, если ты станешь читать то, что предназначено лишь для его глаз…
    Невидимые пальчики ущипнули его за ухо — не больно, но унизительно. Лэн крутанулся на месте, забыв о том, как здесь скользко, и тотчас же очутился на полу.
    — Да, — разочарованно протянул голос, — сдается мне, что Замурру и в этот раз решил сэкономить на посланнике…
    Лэн понял, что потерял лицо окончательно и бесповоротно. Другой на его месте, возможно, впал бы от этого в уныние, но Бар-Аммону было не привыкать. Он поудобнее уселся на холодном гладком полу и забормотал себе под нос нечто неразборчивое.
    — Что это ты делаешь? — подозрительно осведомился голос.
    Маг усмехнулся.
    — Мне не нравится то, как тут обращаются с гостями, девочка. И я спешу поделиться своими впечатлениями с князем.
    — Ты хочешь сказать, что можешь разговаривать с ним на таком расстоянии? — В голосе прорезались презрительные нотки. — Да это никому не под силу…
    — Никому, кроме повелителей духов. А я, если хочешь знать, такой и есть.
    Ему показалось, что он слышит звон льдинок в горном ручье.
    — Ты — повелитель духов? Скажи мне, какими же духами ты повелеваешь?
    — Разными, дитя. Есть духи неба, а есть духи земли, и у каждого из них свой нрав и свои возможности. Сейчас я обращаюсь к духу невидимого эфира, который способен в одно мгновение передать мои слова не только князю Уммы, но даже человеку, находящемуся на противоположном берегу Южного моря…
    — Ты несешь чушь, — холодно оборвал его голос. — Нет никаких духов эфира, это известно даже детям. Ты пытаешься обмануть меня, не зная, с кем разговариваешь… Ответь лучше, вчера ночью… ты не сталкивался ни с чем необычным?
    Лэн почувствовал, как у него перехватило горло. Он попытался что-то сказать, но не смог и лишь судорожно закашлялся.
    — Можешь не отвечать, я и так вижу, что сталкивался. Ты ведь останавливался на ночлег в Башнях Пришествия, не так ли? Ты видел то, что пришло под покровом ночи?
    — Откуда ты знаешь?
    Хихиканье. Скользящие, невесомые, то уходящие, то приближающиеся шаги.
    — Все останавливаются там переночевать. Но не всем так улыбается удача, как тебе, маг. Ты знаешь историю Башен Пришествия?
    — Нет. Знаю только, что выглядят они очень древними.
    — Они были построены тысячи лет назад, ты прав. Их возвели люди, подобные тебе. Люди, считавшие себя повелителями духов. Они мечтали властвовать над стихиями… Ты способен властвовать над стихиями, маг?
    — Не думаю, — честно ответил Лэн. — Это даже для меня слишком сложно. Но есть избранные…
    — Вот-вот. — Голос явно оживился. — Строители башен тоже причисляли себя к избранным. Они годами читали заклинания и упражнялись в заклании бесчисленных жертв, стремясь вызвать Изначальных Духов. И в один прекрасный миг Духи снизошли к их молитвам.
    — Духи? — осторожно переспросил Бар-Аммон. — А что это были за духи?
    — Изначальных Духов не так много, — сурово ответил голос. — Духи Огня, Духи Льда, Духи Камня и Духи Воды. В те времена, о которых я рассказываю тебе, Духи Камня уже владели каменистыми предгорьями, а Духи Воды обитали в долине Желтой Реки. К счастью для этой земли, мастерства избранных оказалось недостаточно, чтобы вызвать Духов Огня, иначе наши прекрасные горы сгорели бы в пламени, подобно сухим щепкам. Нет, избранные привели на землю Духов Льда…
    — Тех, кого называют карлисами? — брякнул Лэн.
    Повисло гнетущее молчание. Наконец невидимка еле слышно вздохнул в темноте.
    — А ты не такой уж невежа, каким хочешь казаться, маг. — Лэн не понял, чего больше в этих словах — раздражения или уважения. — Да, Карсуй Карлис — великий Изначальный Дух, давший начало всему роду Повелителей Льда. По его имени их тоже называют карлисами… и они стараются быть достойны своего прозвания. Сам Карсуй Карлис низвергся с небес весь в сиянии ледяных кристаллов и, увидев, какие мелкие существа осмелились потревожить его в Вечной Обители Льда, пришел в ярость. Он не стал карать дерзких людишек собственноручно — для этого он слишком велик. Но с ним пришли Повелители Льда, его создания, его дети… Они разрушили Башни Пришествия и убили всех, кто был там. Потом они обрушились на дома людей, селившихся вокруг Башен, и превратили их в лед. Они убивали людей повсюду, где только находили. А когда в горах больше не осталось ни одного человека с отвратительной теплой кровью, Повелители Льда выстроили свой город — высоко, у самых вершин. Они назвали его Снежной Твердыней… По крайней мере, так гласит легенда…
    Эхо испуганно забилось под невидимыми в темноте сводами. Бар-Аммон кашлянул.
    — Почему же люди вновь вернулись сюда? Неужели не страшно жить в городе, созданном демонами?
    Холодные пальчики — скорее девичьи, чем детские, — коснулись его шеи и замерли, сжав пульсирующую под ухом жилку.
    — А где ты видел в горах людей, маг?
    Теперь Лэн мог протянуть руку и схватить своего таинственного собеседника, но делать это ему совершенно расхотелось. Он сидел, смирный, как кролик, посаженный в клетку, и пытался представить, как выглядит та, что стоит сейчас в двух шагах от него.
    — Стражи на перевале, — выдавил он наконец.
    — Обыкновенные разбойники, трусливые и жадные. Они служат Хозяевам Камня, получают от них плату да еще и путников обирают… Сколько они взяли с тебя, Бар-Аммон? Пять золотых?
    — Десять, — ответил ошеломленный Лэн. — Но откуда ты…
    — Жалкие ублюдки! Даже перед лицом смерти клялись, что потребовали с тебя только три монеты… Я побывала у них нынче ночью. Обычно я не спускаюсь так низко, но мне, видишь ли, захотелось разузнать о тебе побольше.
    — Обо мне?.. — беспомощно переспросил Бар-Аммон.
    Собеседник тихо хихикнул.
    — Ты полагаешь, Замурру в первый раз присылает нам послов? Но прежде они все были на одно лицо, тупые големы, не лучшего качества к тому же. Ты вроде не похож на голема… Ну-ка, а есть ли у тебя их клеймо?..
    Пальцы невидимки скользнули ниже и ощупали то место, в которое однажды тыкал рыбой Озимандия.
    — Ты человек… — произнес голос с непонятной интонацией. — Почему ты служишь Замурру?
    — Он платит, — коротко ответил Лэн, хорошо усвоивший инструкции Начальника Писцов. — Знаешь, странствующие повелители духов чем-то похожи на наемников. Мне все равно, кому служить, лишь бы меня не пытались надуть при расчете.
    — А между тем именно это с тобой и сделали. — Невидимка убрал руку, и Бар-Аммон немного расслабился. — Тебя хладнокровно отправили на верную смерть… Нет, хладнокровно — неправильное слово. У големов нет крови, да и холода в них не много. Тебя обрекли на смерть равнодушно. Глиняные демоны всегда так поступают. Сколько ты прожил среди них?
    — Я пришел в Умму два месяца назад. Но я не понимаю, о каких големах ты говоришь?..
    Негромкий вздох в темноте.
    — Ты хочешь сказать, что два месяца прожил с этими лепешками из речного ила и даже не понял, с кем имеешь дело? Ох, Бар-Аммон, кажется, я все-таки очень ошиблась в тебе…
    — Да откуда ты вообще что-то обо мне знаешь? — вспылил Лэн и тут же получил увесистую затрещину.
    — Не смей повышать на меня голос! Не забывай, что я дочь князя! Ты понравился мне там, в Башне Пришествия. Ты был такой… смелый… Видно было, что ты очень боишься, но ты защищал своего коня… угрожал мне этим своим дурацким кинжалом…
    — Тебе? — онемевшими губами вымолвил Бар-Аммон. Весь ужас вчерашней ночи в одно мгновение обрушился на него. Темнота… скользящие, крадущиеся шаги… тревожное ржание Драгоценного… прозрачный силуэт, плывущий к черному провалу под постаментом… Неужели сейчас он разговаривает с чудовищем, которое разорвало Кусаке грудную клетку так же легко, как ребенок разрывает сухой осенний лист?..
    — Что, испугался? Не нужно. Пока не нужно. Я не собираюсь тебя убивать… потому и разговариваю сейчас с тобой. Одним словом, ты мне понравился. Я не поленилась спуститься к этим толстым бездельникам, охраняющим тропу, и хорошенько расспросила их о тебе. Правда, как выяснилось, они мне все равно солгали… Тогда я стала ждать тебя. Я приказала своим охранникам встретить тебя на мосту… потому что если бы ты попал в руки слуг моего отца, то не дожил бы до утра. Лэн упрямо помотал головой.
    — Но почему? Я посланник князя, я везу важное письмо, я должен обсудить с твоим отцом вопрос о твоем замужестве… Кому придет в голову убивать такого посланника?
    Принцесса — а теперь Лэн уже не сомневался, что разговаривает именно с ней, — вновь тихонько вздохнула.
    — Ты все-таки очень глупый человек, Бар-Аммон. Големы навели на тебя морок, и ты перестал различать, где правда, а где ложь. Помнишь, я говорила тебе, что ты не первый посланник Замурру? Раз в год князь Уммы пытается предложить мне брачный союз. Каждый год к нам в горы приходят тупые как бараны големы и приносят письма с одними и теми же словами. Это продолжается не год и не два, Бар-Аммон. Замурру принялся надоедать мне сразу после бесславного поражения в Битве Трех Князей…
    — Но это же было очень давно! Послушай, я не скрываю, что не слишком хорошо знаком с историей этих земель, но в том сражении участвовал, по-моему, еще дед нынешнего князя Уммы!
    — У големов нет родителей, Бар-Аммон. Они появляются на свет из глины, которую извергает из своего мерзкого зада речной червяк Суббахи. Когда они стареют — глина ведь трескается от времени, — их отводят в подземное святилище Речного Бога, бросают в большой чан и размешивают дубовыми палками, а потом лепят заново. Кстати, тебе повезло, что ты не остался в Умме на праздник Урожая. Чужеземцы редко приходят в княжество Желтой Реки, но, если уж они туда попадают, во время праздника их торжественно кидают в Купель Суббахи…
    — Зачем? Ведь человека нельзя вылепить заново…
    — Да что ты! — снова хихикнула принцесса. — Неужели? С человеком, если хочешь знать, можно сделать что угодно. Заморозить, сжечь, превратить в камень… Почему же из него нельзя вылепить глиняного болвана? А откуда, ты думаешь, взялись все эти толпы крестьян, что с утра до ночи работают на полях твоего повелителя? О, когда-то все они были обычными живыми людишками из плоти и крови… Но мы отвлеклись, маг. Как ты думаешь, почему Замурру так добивается моей руки?
    — Понятия не имею, — буркнул Лэн. Ему отчетливо вспомнился ночной разговор с Озимандией. — Проклятье, принцесса, только не говори, что ты думала о замужестве еще во времена этой исторической битвы…
    — А что тут такого? — удивленно спросила Элия. — Мы, Повелители Льда, живем практически вечно — и сейчас я ничуть не хуже, чем была сто лет назад, уверяю тебя. Замурру увидел меня как раз на поле боя, когда мы сошлись лицом к лицу у штандарта Снежной Твердыни. Позже он уверял, что был поражен в самое сердце, но я-то знаю, что он меньше всего думал о моей красоте. Если бы я приняла его предложение, он стал бы зятем моего отца и получил бы право владеть Горной Страной после его смерти…
    — Но ты же сама говорила, что карлисы бессмертны, — не удержался Бар-Аммон.
    Принцесса раздраженно фыркнула.
    — Не бессмертны, а вечны. Разница очень существенная. Карлиса можно убить… если повезет, разумеется. В любом случае женитьба на мне дала бы Замурру большое преимущество. Став моим мужем, он мог бы попробовать организовать убийство моего отца… кто знает, на какое коварство способны глиняные мозги! А отказать ему означало нанести проклятым големам оскорбление… и формальный предлог для очередной войны. Поражение в Битве Трех Князей ничему не научило этого выскочку! Еще бы, глины в его распоряжении сколько угодно. А мы, хоть и вышли победителями, потеряли слишком много воинов, чтобы позволить втянуть себя в новую заварушку…
    «Кто-то из нас сошел с ума, — подумал Бар-Аммон, — и по-моему, этот кто-то — я».
    — Поэтому мы играли в игру, — продолжала между тем Элия. — Замурру слал нам своих големов, но они почему-то никогда не добирались до цели. Кого-то утаскивали чудовища, обитающие в озере у Падающих Вод, кого-то убивали Стражи Перевала, ну а некоторым удавалось дойти до самих Башен Пришествия. Догадываешься, что с ними случалось?..
    Лэн хмуро кивнул. В трех шагах от него едва заметно просвечивал сквозь тьму туманный контур тонкой, как ива, фигурки. В ней не было ровным счетом ничего угрожающего, но Бар-Аммон никак не мог отрешиться от мысли, что эта тростиночка распотрошила и превратила в кусок льда огромного свирепого коня.
    — И вот наконец он решил изменить тактику. Не очень-то похоже на тугодума Замурру, но, пожалуй, остроумно. Послать в Снежную Твердыню человека, да не просто человека, а мага… Скажи, а давал ли тебе князь какие-нибудь особые поручения?
    — Даже если и так, говорить об этом я не вправе. — Лэну не удалось скрыть сквозившую в голосе неуверенность. — Давай не будем затрагивать эту тему…
    — Ты что же, думаешь, что у тебя есть выбор? — презрительно усмехнулась принцесса. — Я и вправду не хочу тебя убивать, но, если ты станешь упрямиться, я могу рассердиться. Помнишь, что случилось с твоей лошадкой?
    «Да, — подумал Лэн, — пожалуй, я не очень хочу играть в эту игру. В конце концов, если уж вляпался в дерьмо, не стоит на нем плясать…»
    — Ну хорошо, — сказал он неохотно. — Поручение у меня только одно — я должен взглянуть на тебя магическим зрением и решить, годишься ли ты князю в жены…
    Неожиданный и очень сильный удар швырнул его наземь. Если бы Лэн уже не сидел на полу, он наверняка расшиб бы себе голову.
    — Не смей мне лгать, — с угрожающим спокойствием произнесла Элия. — Я терпеть не могу обманщиков. Замурру, возможно, туповат, но он не стал бы давать столь идиотское поручение тому, кто не способен отличить человека от глиняного болвана.
    Бар-Аммон завозился на скользком полу, приходя в себя после удара.
    — Принцесса, — с трудом выговорил он, — клянусь, что князь дал мне именно это поручение… Я же не знал тогда, что он уже не первый раз сватается к тебе…
    — И что, ты и вправду можешь разглядеть что-то своим магическим зрением? — полюбопытствовала Элия и вдруг прикрикнула: — Только не лгать!
    — Я тебя и обычным-то не вижу, — пожаловался Лэн. — Вообще, конечно, повелители духов владеют этим искусством…
    — Плевать мне на повелителей духов, — грубо оборвала его принцесса. — Я спрашивала о тебе!
    Бар-Аммон не любил сознаваться в своем бессилии, но что-то подсказывало ему, что в данном случае выгоднее сказать правду.
    — Нет, — вздохнул он. — У меня нет никакого магического зрения.
    Холодные пальцы вновь притронулись к его лицу, и он напрягся, ожидая новой пощечины, но принцесса лишь небрежно потрепала его по щеке.
    — Вот видишь, как просто говорить правду… И ты полагаешь, что за два месяца даже такой тупица, как Замурру, не понял бы, на что ты по-настоящему способен? Так зачем же ему было давать посланнику заведомо бессмысленное поручение?
    Голос Элии звучал по-прежнему спокойно, но Лэн чувствовал — одно неверное слово, и ему попросту оторвут голову. Он лихорадочно пытался придумать хоть какое-то правдоподобное объяснение странным действиям князя Уммы, и вдруг вспомнил о кольце, которое дал ему Начальник Писцов. За всеми треволнениями последних дней он напрочь забыл об этой части своего задания. Принцессе, конечно, ничего не стоило усомниться в его искренности и на сей раз, но тут он по крайней мере мог предъявить ей вещественное доказательство.
    — Погоди! — нервно вскричал он. — Есть еще кое-что… Одну минутку… — Трясущимися пальцами Лэн расстегнул куртку и нашарил потайной карман. Вытащил тяжелую коробочку и потряс ею перед собой. — Вот, погляди! Ты же видишь в темноте, не так ли?
    — Что это? — холодно осведомилась Элия.
    — Кольцо, — торопливо объяснил Лэн. — Кольцо Суббахи, реликвия Уммы. Я должен был надеть его тебе на палец… в случае, если бы счел тебя подходящей невестой…
    Воцарилось тяжелое молчание, с каждой секундой которого Бар-Аммон все больше убеждался в том, что опять сказал что-то не то. Наконец он почувствовал, что коробочку аккуратно вынули у него из пальцев. В тишине отчетливо треснула сломанная восковая печать.
    — Кольцо Суббахи? — медленно проговорила принцесса с какой-то новой, непонятной ему интонацией. — Что за странные шутки!.. Он действительно хотел, чтобы я его надела?..
    — Да, принцесса, — кротко ответил Бар-Аммон. — Но я должен был отдать тебе кольцо только после проверки.
    — Не мели чушь! — раздраженно прикрикнула Элия. — Ты же сам признался, что не владеешь магическим зрением…
    Она пробормотала что-то на неизвестном Лэну языке, звучавшем так жутко, что мага пробрала дрожь.
    — Ты уверен, что рассказал мне все? — мягко поинтересовалась принцесса, прекратив бормотать.
    Лэн, с тревогой всматривавшийся во тьму, быстро закивал.
    — Клянусь благодатью богини Истури! Если, конечно, не считать того, что я должен был передать твоему отцу дары князя Уммы…
    — Никакие дары не могут идти в сравнение с кольцом Речного Дракона, — задумчиво произнесла Элия. — Я не понимаю, почему Замурру решился на такой шаг… просто не понимаю…
    Бар-Аммон, затаив дыхание, ждал своего приговора. В том, что это будет именно приговор, он уже не сомневался.
    — А раз так, то я должна как следует над этим поразмыслить, — решила наконец принцесса. — Что ж, повелитель духов, тебе везет. Ты останешься жить… пока. Я отпускаю тебя. Мои слуги покажут место, где ты сможешь переночевать.
    Лэн почувствовал себя человеком, выбравшимся из пасти крокодила. Он глубоко вздохнул и поднялся, отчаянно балансируя на скользком полу.
    — Кольцо пока побудет у меня, — пояснила Элия. — Возможно, я покажу его отцу…
    — Кстати, об отце… — Бар-Аммону удалось добраться до стены, и это придало ему смелости. — Я ведь должен был с ним встретиться…
    — Можно подумать, у него нет больше дел, — хмыкнула принцесса. — А если б и не было, зачем тебе с ним встречаться? Думаешь, все карлисы такие же добрые и терпеливые, как я? Да отец тебя в первую минуту превратит в ледяную статую и украсит ею свой дворец… хотя дворец-то как раз вряд ли. Но для его охотничьего домика ты отлично сгодишься…
    Лэн попятился к двери и попробовал потянуть ее на себя. К большому его облегчению, она подалась так же легко, как и час назад.
    — Постарайся поспать, — посоветовала Элия на прощание. — Возможно, это твоя последняя ночь. Я найду тебя, когда буду готова…
    Бар-Аммон слегка отворил дверь и, не оборачиваясь, протиснулся в щель. Застывшие на площади всадники на мгновение показались ему близкими, словно родные братья. Он приветливо помахал им и принялся спускаться по скользкой крутой лестнице.
8
    Заснуть он так и не смог. В комнате, куда его привели, стоял лютый мороз. Ни камина, ни очага Лэн не обнаружил, как ни старался. Посередине комнаты громоздилась огромная глыба темно-красного камня, застеленная белой шкурой какого-то крупного животного. Предполагалось, видимо, что она послужит гостю ложем. Лэн сорвал шкуру, оказавшуюся, по счастью, толстой и мохнатой, завернулся в нее и до рассвета ходил от стены к стене, время от времени подпрыгивая и приседая.
    Когда в узкие окна комнаты потянулись бледные пальцы рассвета, Бар-Аммон окоченел так, что не мог уже даже подпрыгивать. Он доковылял до тяжелой каменной двери и принялся скрести ее замерзшими пальцами. С тем же успехом можно было царапать скалу. Стражники, если они и стояли в коридоре, никак не реагировали на его слабые попытки привлечь к себе внимание. Да и чем коридор так уж отличался от той клетки, куда его поместили? Ясно же, что не наличием камина. «Ледяные демоны не любят огня, — тупо повторял про себя Бар-Аммон, — прав был Озимандия, когда говорил про единственный способ одолеть карлисов… Но откуда же мне взять огонь в этом проклятом городе? Положим, в тюках кое-что было… кое-что, годящееся для устройства небольшого магического фонтана пламени… но тюки забрали слуги Элии…»
    Холод парализовал волю Лэна, мышцы одеревенели и перестали слушаться. Он медленно сполз по шершавой плите на пол и прислонился к двери. Засунул потерявшие чувствительность пальцы в полость меховой куртки, где было чуть-чуть теплее от обреченно продолжавшего биться сердца. Лэн слыхал о том, что смерть от холода считается одной из самых безболезненных — вроде бы просто засыпаешь, и все, — но теперь убедился в лживости этих рассказов. Сна не было ни в одном глазу, а тело ломило так, будто оно только что побывало под копытами табуна диких лошадей. Маленькие металлические молоточки изо всех сил колотили в виски, мочевой пузырь пронзало тонкой зазубренной иглой. «Хорош же я буду, — с бессильной злобой подумал Лэн, — когда слуги принцессы придут за мной: завернутый в дурацкую шкуру, плавающий в луже собственной мочи… Нет, нужно немедленно что-то придумать!»
    Пальцы сами нашарили висевший на шее заветный кисет и вытянули его наверх из-под ворота накидки. Самым сложным оказалось растянуть шнурок, перетягивавший горлышко. С третьей или четвертой попытки это наконец удалось, и Бар-Аммон, неловко наклонившись, засунул нос прямо в мешочек. Содержимого в мешочке оставалось совсем немного, но на одну понюшку должно было хватить. Он зажмурился и изо всех оставшихся сил втянул в себя воздух.
    Обычно порошок холодил ноздри и щекотал небо, но теперь Лэн ничего подобного не почувствовал. Он даже успел испугаться, не вышло ли какой ошибки, и в этот момент порошок подействовал. В голове у Бар-Аммона мягко взорвалось что-то. теплое и обволакивающее; вниз по позвоночнику пробежала приятнейшая вибрация. Боль мгновенно отпустила. Зрение невероятно обострилось; теперь он видел не только мельчайшие трещинки в каменной двери, но и посверкивающие в них крупинки слюды, и темные потеки каменной смолки, и мельчайшие сколы поверхности, обработанной каким-то грубым орудием. Потом он услышал свое дыхание — неглубокое, прерывистое дыхание больного, измученного человека — и ощутил, как слабо и вяло бежит по жилам холодная кровь. Он напрягся, представляя себе медленно пульсирующий в животе горячий, как солнце, шарик. От шарика во все стороны расходились живительные волны, разогревающие замерзшие мышцы и убыстряющие ток крови. Холод постепенно отпускал Бар-Аммона; он поерзал на полу, пытаясь устроиться поудобнее, и обнаружил, что вновь обрел способность двигать руками и ногами.
    Потом в носу у Лэна засвербело, и он оглушительно чихнул. В то же мгновение дверь, к которой он прислонялся спиной, заскрежетала, открываясь, и маг выпал бы в коридор, если бы не чьи-то сильные руки, схватившие его за плечи. Высокий скрипучий голос произнес над ним несколько слов на незнакомом лающем языке. Бар-Аммона рывком поставили на ноги, и он увидел перед собою две закованные в черные доспехи фигуры. В отличие от вчерашних всадников, стоявшие перед ним не носили шлемов с плюмажами; головы их были упрятаны в странные конусы со срезанной верхушкой и узкими вертикальными прорезями для глаз. Мага пронзило мгновенное и донельзя неприятное чувство — будто бы там, под доспехами, скрывались не люди и даже не ледяные демоны, а какие-то вовсе непредставимые и чуждые человеку создания. В следующую минуту один из пришельцев грубо подтолкнул Лэна к выходу, а другой сорвал у него с плеч белую шкуру и кинул себе под ноги.
    Что-то было не так. Все органы чувств Бар-Аммона, восприимчивость которого многократно возросла под действием порошка, вопили о том, что происходит какая-то непоправимая, роковая ошибка. «Я найду тебя, когда буду готова», — пообещала Лэну принцесса. Маг не особенно надеялся, что она явится за ним лично, но те, кто вел его по коридору, совсем не походили на ее слуг. В каждом их движении ощущалась непреклонная, жестокая властность. С Лэном они обращались с таким пренебрежением, будто он был безмозглым и грязным животным: стоило ему замедлить шаг, немедленно следовал короткий болезненный тычок в спину, но всякий раз после этого его конвоиры издавали брезгливое шипение, свидетельствовавшее о том, насколько им неприятно к нему прикасаться. В конце концов он приноровился к их мерной поступи и даже стал поглядывать по сторонам, пытаясь понять, куда же его ведут.
    Лэн помнил, что накануне слуги Элии привели его к какому-то массивному ступенчатому строению, верхушка которого терялась в ночной тьме. Теперь стражи в черных доспехах вели его бесконечными свивающимися в спираль коридорами, постепенно поднимавшимися все выше под небольшим углом. Стены были облицованы полупрозрачным зеленоватым камнем, цветом напоминавшим изумруд, а фактурой яшму. Порой Лэну казалось, что узоры на стенах образуют сложные перетекающие друг в друга картины, а иногда он явственно различал вплавленные в камень фигуры каких-то существ. По мере того как коридор сужал свои петли, все туже закручиваясь вокруг оси загадочного здания, идти становилось все тяжелее; ноги Лэна заскользили на отшлифованном до зеркального блеска полу, и он тут же получил несколько брезгливых пинков от своих конвоиров. Неяркий свет, лившийся из спрятанных где-то под сводами коридора лампад, потускнел и сделался неживым. Сам воздух впереди как будто сгустился и превратился в плотный вязкий кисель, сковывающий движения. Замурованные в прозрачных стенах фигуры приобрели гротескные, угловатые очертания, их лица — или морды — растягивались в безмолвном крике, трагически чернели глубокие провалы глаз.
    Тут с Бар-Аммоном приключилось что-то совсем странное — он почувствовал внезапное удушье, горло перехватило судорогой, ноги подкосились, и он без сил рухнул на скользкий холодный пол. По всему телу мага пробегала крупная дрожь, легкие жгло невидимым огнем. Черные фигуры стражей угрожающе нависли над ним, он ощущал приходившиеся под ребра удары окованных металлом сапог, слышал отрывистые грубые команды, но не мог заставить себя напрячь мышцы и подняться. Наконец конвоиры поняли, что дальнейшее избиение не даст результата. Железные пальцы впились в предплечья Бар-Аммона и с силой рванули вверх.
    Сознание ускользало; Лэн чувствовал, что его продолжают тащить куда-то; как сквозь пелену тумана, видел, что коридор обрывается, переходя в большой зал, потолок которого подпирают ряды стройных полупрозрачных колонн, мерцающих слабым синеватым светом. В промежутках между колоннами пролегли глубокие тени; там смутно угадывались чьи-то огромные силуэты, похожие на сидящих великанов с косматыми головами. По залу гулял сильный ветер; он ощутимо колебал тяжелые завесы плотного воздуха и звенел невидимыми колокольчиками, подвешенными к потолочным балкам. Время от времени в поле зрения Бар-Аммона попадали неглубокие круглые резервуары с водой, врезанные прямо в пол; вода в них имела тревожный багровый оттенок разбавленной крови и казалась покрытой тоненьким слоем льда.
    Черные стражи волокли его в дальний конец вытянутого зала, где, полускрытая падающей с потолка завесой из темного тюля, возвышалась какая-то титаническая фигура. Теперь они тащили мага спокойно и деловито, как муравьи, влекущие в муравейник гусеницу, и эта их деловитость пугала Лэна куда больше, чем неожиданная вспышка ярости в коридоре. Внезапно движение прекратилось; Лэн почувствовал, что конвоиры отпустили его, и немедленно рухнул на пол. Тишину разорвал чей-то истошный, похожий на кошачий вопль, в котором Лэн с некоторым запозданием опознал боевой клич. Железо стукнуло о железо, опять коротко пролаяли голоса, и по надвинувшейся буре звуков Бар-Аммон определил, что над ним началась схватка.
    Он сжался в комок, закрыв руками лицо и подтянув колени к подбородку. Накатившая на него в коридоре дурнота не позволяла предпринять ничего более эффективного; он не мог ни сражаться, ни убежать, так что ему оставалось лишь дожидаться исхода непонятного столкновения. Вокруг топтались чьи-то закованные в металл ноги, несколько раз в ребра Лэну вонзилось что-то тупое и твердое, а потом прямо на него рухнуло неимоверно тяжелое тело. Голоса продолжали лаять, но теперь в них явно звучали ярость и отчаяние, свойственные обреченным на гибель воинам. Вдруг Бар-Аммона схватили за лодыжки и с необычайной силой выдернули из-под придавившей его неподвижной туши. При этом маг больно стукнулся затылком об пол, и в голове у него помутилось.
    Лэн пришел в себя в тот момент, когда некто, облаченный в серебристые латы, взваливал его на плечи, словно куль с зерном. Маг успел заметить, что один из его конвоиров уже лежит на полу, разрубленный от плеча до пояса; крови под ним почему-то не было. Второй отбивался от трех одновременно наседавших на него противников — у тех на шлемах раскачивались пышные плюмажи, придававшие им сходство со слугами Элии. Еще двое воинов в украшенных перьями шлемах лежали бездыханными на отполированных до зеркального блеска плитах — конвоиры Лэна оказались не из тех, кто дешево продает свою жизнь. Впрочем, все это пронеслось перед глазами Бар-Аммона за считаные мгновения — тот, кто схватил его, бросился бежать куда-то в глубь зала, мимо черной завесы. Голова мага болталась на уровне поясницы обладателя серебристых доспехов, поэтому он не смог толком рассмотреть то, что произошло дальше. Может быть, и к лучшему.
    Когда они миновали черную завесу, из-за нее раздался громоподобный рев, от которого у Лэна заложило уши. Полупрозрачная ткань содрогнулась, выпячиваясь, будто кто-то или что-то стремилось выбраться из-за нее на свет. Внезапно Бар-Аммону показалось, что фигура за завесой движется — огромное, высотой в тридцать локтей, тело медленно распрямлялось, словно пробуждаясь от долгого сна и протягивая вперед свои исполинские конечности. Потом завеса с треском сорвалась с крюков, и Лэн на долю секунды увидел скрывавшегося за ней монстра — увидел, чтобы тут же зажмурить глаза.
    В это время его похититель неожиданно остановился, и маг затаил дыхание, ожидая, что сейчас чудовищное существо догонит их и разорвет пополам или растопчет своими огромными ступнями. Он действительно услышал приближающиеся тяжелые шаги, но в следующую секунду впереди что-то звонко хрустнуло, и похититель Лэна, склонив голову, нырнул в маленькую неприметную дверцу, спрятанную между двумя колоннами.
    Маг что было сил вцепился руками в серебристый доспех — и, как выяснилось, не зря. За дверью оказалась то ли яма, то ли очень крутой наклонный спуск без ступенек — во всяком случае, несколько невыразимо долгих мгновений Лэн чувствовал себя падающим с большой высоты. Откуда-то сверху раздавался разгневанный рев чудовища, слабевший по мере того, как Лэн и его спаситель падали все ниже и ниже. Полет завершился падением в ледяную воду, обжегшую Бар-Аммона, словно самый крутой кипяток. Мышцы мага свело судорогой, рот помимо его воли раскрылся в отчаянном крике, и вода немедленно хлынула в легкие. Перед глазами вспыхнули огненные круги, голову стиснул стальной обруч, и сознание вновь оставило Лэна — на этот раз надолго.
    … Он не сразу понял, что открыл глаза, — вокруг царила непроницаемая тьма. Тело ломило так, будто его только что вытащили из-под виноградного пресса, но шевелить пальцами Бар-Аммон все-таки мог. Стеная и охая, он ощупал поверхность, на которой лежал, — судя по всему, это были шкуры каких-то животных, на удивление мягкие и теплые. Продолжая свое исследование, Лэн убедился, что лежит на них совершенно обнаженный, прикрытый до пояса такой же шкурой. Шкуры ощутимо попахивали то ли козлом, то ли еще каким-то животным, но сейчас Бар-Аммону было не к лицу привередничать. Он остался жив и наконец-то находился в тепле, а события последних двух дней научили его ценить эти маленькие удовольствия.
    Лэн пошевелился и попробовал сесть, но избитое тело отозвалось такой болью, что он со стоном откинулся обратно на шкуры. Мгновение спустя темнота у его изголовья словно сгустилась и знакомый насмешливый голос спросил:
    — Ну что, маг, пришел в себя?
    — Принцесса? — выдохнул Лэн. Язык с трудом ворочался у него во рту. — Ты?..
    — Что за глупый вопрос! Разумеется, я. Теперь ты мой должник, человечек, — я спасла тебя от участи, которая в тысячу раз хуже смерти. Еще минута — и ты попал бы на алтарь Изначального…
    — Изначального? — тупо переспросил Бар-Аммон.
    Элия хихикнула.
    — Карсуя Карлиса, Великого Изначального Духа. Я рассказывала тебе о нем.
    Лэн вспомнил огромную фигуру за завесой, и его затрясло.
    — Но ты говорила, что он слишком велик, чтобы убивать людей…
    — Разумеется, нет! Ты же не убиваешь муравьев, правда? Но ведь это и был не сам Изначальный, а только его здешнее воплощение. Ему приносят жертвы как знак уважения Повелителей Льда к своему прародителю. Ты находился на волосок от того, чтобы стать такой жертвой, человечек…
    — Значит, ты спасла меня? — проговорил Лэн, натягивая шкуру до груди. — Зачем?..
    Он по-прежнему не видел лица Элии, но готов был поспорить, что, перед тем как ответить, она саркастически ухмыльнулась.
    — Я не люблю, когда мою добычу уводят у меня из-под носа, — фыркнула принцесса. — К тому же отец обещал подумать над моим предложением, а сам, видно, решил под шумок избавиться от столь опасного гостя…
    — Опасного? — удивился Бар-Аммон. — Чем же я опасен?
    — Неужели ты еще не догадался? Да для нашего рода ты хуже целой тысячи вражеских солдат, если бы они каким-то чудом оказались здесь, в центре Снежной Твердыни…
    В других обстоятельствах такое сравнение польстило бы Лэну, но сейчас он почувствовал себя крайне неловко.
    — Кольцо, — терпеливо, будто разговаривая с ребенком, объяснила Элия. — Кольцо Суббахи, отвратительной водяной твари. Свадебный подарок князя Замурру. Это действительно очень ценная реликвия, человечек. По древней традиции, надевший на палец кольцо Суббахи получает право властвовать над долиной Желтой Реки и народом Уммы. Потому-то я так и удивилась, услышав о столь щедром даре глиняного князя…
    — Так что же это выходит? — прервал ее Лэн. — Если бы я вздумал надеть это кольцо, Замурру пришлось бы потесниться на своем троне?
    — Для человечка, который тщится быть волшебником, ты слишком нетерпелив. Не хочешь узнать о других свойствах этой вещицы?
    — Хочу, — смиренно ответил Бар-Аммон. Зазвучавшие в голосе принцессы ледяные нотки испугали его, и он решил впредь быть повежливее.
    — Если бы ты надел кольцо Суббахи, то немедленно превратился бы в комок глины, — сообщила Элия после небольшой паузы. — Такова, видишь ли, его мерзостная сущность, о которой поведал мне старейший советник моего отца, весьма сведущий в тайнах карлис. Более того, кольцо, которое ты принес в Снежную Твердыню, оказалось настолько могущественным, что обратило бы в глину любого, кто продел бы в него свой перст, — и меня, и самого князя Сариуша…
    — Сариуша? — пораженно воскликнул маг, забыв о своем намерении не перебивать принцессу. — Неужели повелитель карлисов не погнушался бы надеть кольцо, означающее помолвку с князем Замурру?
    Принцесса сухо хохотнула.
    — Уверяю тебя, Бар-Аммон, ради обладания Уммой мой отец не погнушается ничем. И твой глиняный князь наверняка рассчитывал именно на это.
    — Но зачем ему превращать в глину Сариуша?
    — Чтобы обезглавить Снежную Твердыню, глупец! Борьба между Повелителями Льда и големами идет много веков, но договор, подписанный в стародавние времена, запрещает применять грубую силу для достижения своих целей. Поэтому…
    — А как же Битва Трех Князей? — снова не удержался Лэн.
    — Потому она и оказалась столь разрушительной как для нас, так и для големов. За нарушение договора пришлось платить, а те, кто стоит на его страже, не ведают снисхождения. Короче говоря, Замурру решил нанести удар отравленной иглой — то, чего мы от него никак не ожидали. Признаюсь, я была уже готова принять этот дар, да и отец мой смотрел на кольцо Суббахи с вожделением. И если бы не своевременное вмешательство старого советника…
    — Прости, принцесса! — искренне воскликнул Бар-Аммон. — Я не ведал об ужасных свойствах кольца!..
    — Не сомневаюсь, — усмехнулась Элия. — Ты слишком глуп, чтобы прозревать последствия подобных шагов. Заметь, я ни в чем тебя не виню. Более того, я даже спасла тебя от неминуемой гибели на алтаре, заплатив за твою жалкую жизнь жизнями трех своих верных воинов. Да и княжеские гвардейцы, которых отец послал проводить тебя к месту жертвоприношения, погибли напрасно…
    — Что я могу для тебя сделать? — Сердце Лэна забилось так быстро, будто он только что пробежал десяток фарсангов. — Приказывай, и я буду рад хотя бы отчасти отплатить тебе за твое благородство и доброту!
    — Не мели чушь, — оборвала его принцесса. — Доброта и прочие ваши человеческие качества здесь ни при чем. Ты мне нужен, и ты, я надеюсь, мне поможешь.
    На руку Лэна, сжимавшую толстый край шкуры, легла узкая холодная ладонь. Маг ощутил, как на безымянный палец скользнуло толстое, немного шершавое кольцо, и страшно перепугался.
    — Это кольцо Суббахи?.. — спросил он шепотом.
    — Оно самое. — Элия хохотнула. — Не бойся, в глину оно тебя уже не превратит. Это заклятие мы с него сняли. Теперь это вполне безобидное, милое колечко.
    Поскольку с Лэном действительно не происходило ничего необычного, он решил, что принцесса ему не лжет. Но и всей правды она ему явно еще не сказала.
    — Что я должен с ним делать? — пересохшими губами проговорил маг. — Ты же даешь мне его с каким-то умыслом?
    Принцесса потрепала его по щеке, и на этот раз ее пальцы уже не показались ему холодными.
    — Мой проницательный маг! — Она игриво ущипнула Лэна за ухо. — Ты наконец-то начинаешь догадываться, что такие вещи никогда не делаются просто так. — Голос ее внезапно стал сухим и строгим, хотя рука продолжала ласково поглаживать шею Бар-Аммона. — Ты вернешься в Умму. Потребуешь встречи с князем и вернешь ему его свадебный дар. Больше от тебя ничего не потребуется. Просто увидишь Замурру и отдашь кольцо.
    — И все? — недоверчиво спросил Лэн. — А что я скажу ему, когда он захочет узнать, почему я вернулся один?
    — Неужели он ожидал, что ты привезешь меня с собой, словно простую горскую девчонку? Ни за что не поверю! Можешь сказать, что я прибуду позже, вместе с приличествующей моему положению свитой. Соври что-нибудь, тебе же не в диковинку…
    — Не нравится мне все это, — покачал головой Бар-Аммон. — Ты сама сказала, что князь собирался использовать меня как отравленную иглу. Разве он поверит, что я неожиданно преуспел в сватовстве, которое было придумано для отвода глаз?
    — А что ему останется делать? — Рука Элии переместилась ниже, и Лэн почувствовал, как острые коготки медленно скользят по его груди. — В конце концов, разве не к этому он так стремился? И вот что еще, мой драгоценный…
    Лэн вздрогнул.
    — Кстати, а где мой конь? — обеспокоенно спросил он, пытаясь приподняться на локтях. — И как я выберусь из вашего города незамеченным?
    Пальцы принцессы уже обследовали его живот.
    — О коне забудь, — равнодушно ответила она. — У нас в горах редко встречаются большие животные с теплой кровью… они считаются лакомством. А вот о том, как выбраться незамеченным, можешь не задумываться. Мы уже далеко от Снежной Твердыни.
    — Далеко от?.. — беспомощно повторил Бар-Аммон, смущенный той бесцеремонностью, с которой Элия ощупывала его тело.
    — Мы в Башнях Пришествия. К счастью для тебя, из святилища Великого Изначального есть несколько выходов. Один ведет прямиком сюда. Но ты опять перебил меня, несносный! Ты так дурно воспитан, что мне, пожалуй, стоило бы поучить тебя вежливости. Хочешь, мы начнем прямо сейчас?
    Ее ногти вонзились в плоть Бар-Аммона в том месте, которое отрезают послушникам жрецы культа Ондолу-Сладкопевца. Лэн приглушенно охнул.
    — Мне не составит труда оторвать тебе эти никчемные причиндалы. Веришь?
    Маг вспомнил, с какой легкостью латник в серебристых доспехах нес его, перекинув через плечо, и пробормотал:
    — Прошу прощения, принцесса… я не стану больше перебивать, клянусь…
    — Очень хорошо. — Элия немного ослабила хватку. — Тем более что мне осталось сказать немногое. Я спасла тебя и вывела за стены Снежной Твердыни не для того, чтобы ты сбежал где-нибудь на полпути к Умме. Ты должен принести Замурру это кольцо — что бы ни случилось.
    — Я готов поклясться… — начал Бар-Аммон, но, почувствовав, как снова начинают сжиматься пальцы, замолчал.
    — Прибереги клятвы для своего князя! — прикрикнула Элия. — Я не верю словам, человечек. Прежде чем я отпущу тебя, ты должен будешь кое-что сделать…
    — Хорошо, — торопливо сказал Лэн. — Я же сказал, что готов на все.
    Она разжала пальцы. Невидимым в темноте движением откинула край меховой полости и скользнула под шкуру, стремительно обвив Лэна гибкими, невыносимо холодными ногами. Почему-то этот обжигающий холод подействовал на мага, словно мощный афродизиак. Он вскрикнул и ринулся в атаку, забыв о своем избитом теле и не думая о том, кто стонет под ударами его могучего копья — девочка королевских кровей или древний демон-карлис.
    — Ты хорош, Бар-Аммон, — прошептала принцесса, опрокидывая его на спину. — Ты действительно хорош для ничтожного существа с горячей кровью… Но это не совсем то, чего я от тебя добиваюсь… Остановись! Вот так, медленнее… Теперь закрой глаза… и лежи неподвижно.
    Лэн неохотно подчинился. Он по-прежнему ощущал сильнейшее возбуждение, но теперь, когда первая волна ослепившей его страсти откатилась, не прочь был продлить удовольствие. Что-то маленькое и твердое, похожее на шершавую вишенку, скользнуло по лицу Бар-Аммона, коснулось губ и замерло, словно ожидая.
    — Неужели ты не хочешь воздать должное моей груди, Бар-Аммон? Твой приятель Замурру отдал бы всю глину своего княжества за право хоть раз дотронуться до нее…
    Лэн разлепил губы и обхватил ими напрягшийся сосок Элии. Тотчас же из соска брызнула тонкая струйка ледяной жидкости, от которой у мага перехватило горло. Он сделал попытку отстраниться, но принцесса крепко держала его за шею.
    — Пей, человечек, — приказала она. — Ты должен причаститься моего молока. Это успокоит меня лучше всяких клятв.
    Молоко, подумал маг, значит, у нее наверняка есть дети… Интересно, знает ли об этом Замурру?..
    — Глупец, — промурлыкала принцесса, словно прочитавшая его мысли. — Мы не люди, ты все время об этом забываешь… Пей, пей, не останавливайся… Чем больше ты выпьешь, тем спокойней я буду ждать известий из Уммы.
    С Лэном творилось что-то непонятное. Он послушно глотал молоко Элии, чувствуя, как внутри у него растет тяжелый ледяной ком с острыми, царапающими внутренности шипами. Сопротивляться он не пытался: принцесса была куда сильнее его, а кроме того, возбуждение, владевшее им, становилось невыносимее с каждым новым глотком, и добровольно отказаться от этого удивительного ощущения Лэн не мог. Так продолжалось неопределенно долго; потом Бар-Аммон ощутил, что некая сила выгибает его тело дугой, и пронзительно закричал, услышав, как хрустит позвоночник. Последние капли обжигающе холодной жидкости упали ему на лицо. Элия, по-прежнему невидимая в темноте, отодвинулась от распростертого на шкурах мага и тихонько захихикала.
    — Ты всегда так оглушительно орешь в этот миг, человечек? Раньше здесь, в горах, водились такие смешные животные — похожие на лошадей, но меньше и с длинными ушами. Они кричали почти как ты…
    — Спасибо, — с трудом проговорил Бар-Аммон. — Это самая изысканная любезность, которую я слышал от девушки после… — Тут он запнулся. — После такого…
    — Теперь ты принадлежишь мне, — перебила его Элия. — Мое молоко у тебя внутри. Ты не сможешь избавиться от него до тех пор, пока не отдашь кольцо князю Уммы. Если ты вздумаешь убежать или даже просто свернуть с прямой дороги, тебе придется очень и очень плохо. Молоко превратится в лед и разорвет твое тело на куски. Можешь попробовать проверить, но я бы не советовала — слишком уж ты хлипкий. Зато когда выполнишь мой приказ, оно само тебя покинет…
    — Нет! — прошептал ошеломленный Лэн. — Ты не можешь… не можешь такое со мной сделать!.. Это неправда!!!
    Она засмеялась.
    — Почему же? Ты считаешь, что магия доступна только вам, человечкам?
    — Нет никакой магии! — закричал Бар-Аммон, отчаянно пытаясь нашарить в темноте ее руку. — Все это сказки для легковерных! Пожалуйста, скажи, что ты пошутила…
    Элия выскользнула из-под меховой полости.
    — Но ты же сам — маг, — с легким укором произнесла она. — Как ты можешь говорить такое о занятии, которому посвятил жизнь?..
    — Послушай, это разные вещи! Я зарабатываю на жизнь, показывая чудеса и делая вид, что общаюсь с духами. Глупцов достаточно везде, и ремесло мага считается довольно доходным. Конечно, надо многое знать и многое уметь… но магия… все эти заклинания… все это чушь собачья!
    — Как прискорбно, — вздохнула принцесса. — А я-то надеялась, что ты настоящий волшебник… В любом случае выхода у тебя нет. Если ты вздумаешь скрыться или пойдешь в Умму окольным путем, молоко убьет тебя. Боюсь, когда ты поймешь, что магия все же существует, будет уже поздно. Поэтому на твоем месте я поспешила бы к Замурру с первыми лучами солнца…
    Лэн затряс головой, как ярмарочный боец, пропустивший сильный удар по уху.
    — Но если он не захочет? — пробормотал он. — Если князь не захочет принять кольцо назад?
    — Святыню Уммы? — Голос Элии донесся до него словно бы издалека. — Я очень удивлюсь, если он сделает это, человечек…
    Шорох легких шагов. Тихий скрип отворяемой дверцы. Слабый порыв затхлого подземного ветра.
    — Элия! — взвизгнул Лэн. — Не уходи! Я должен… — Он замолчал, пытаясь привести в порядок разбегающиеся мысли. — Я должен убедиться, что ты не солгала мне… Как я могу быть уверен в том, что ты сказала мне правду? Никто в этом мире не говорит правды, Элия! Никто…
    Слова упали в пустоту.
9
    Стражники у дворцовых ворот его не узнали. Лэн с трудом упросил послать кого-нибудь за Начальником Писцов и сел у порога в дорожную пыль, мучительно припоминая, знакомы ли ему эти покрытые шрамами звероподобные рожи. Неужели принцесса говорила правду? Их всех переделали, твердил ему насмешливый голос Элии, смяли в бесформенные комки и вылепили новых стражников, крестьян, купцов… Куклы, глиняные болваны, а ты принимал их за живых людей… Больше всего ему хотелось повернуться и, не оглядываясь, уйти прочь из города, но едва он начинал думать об этом, как его горло сводило ледяной судорогой.
    — Вот он, милостивый господин, — услышал он голос стражника. — Говорит, будто знаком с вами… да врет ведь, наверное… Прикажете гнать?..
    Бар-Аммон заставил себя поднять голову. В воротах стоял господин Обэ, ничуть не изменившийся, разве что немного располневший. Он удивленно смотрел на Лэна, причем непонятно было, чем это удивление вызвано — то ли обносками мага, то ли самим фактом его появления. Стражник угрожающе высился рядом, готовый в любой момент обрушить на бродягу свою страшную кривую саблю.
    — Нет, — коротко отозвался господин Обэ. — Наоборот. Это опасный государственный преступник, и я приказываю вам немедленно схватить его!
    — Что с тобой, друг? — недоуменно спросил Лэн, поднимаясь с земли. — С каких пор ты стал считать меня преступником?..
    — С тех пор, как прибыли письма из Тидона. — Губы Начальника Писцов скривились в презрительной гримасе. — Я сказал — возьмите его!
    Это прозвучало жутковато, и в другое время Лэн непременно бы содрогнулся, но сейчас его куда больше заботил ледяной привкус молока во рту, усиливавшийся с каждой минутой. Он через силу помотал толовой.
    — Я должен увидеть князя! Я привез для него важные вести из Снежной Твердыни…
    Подскочившие стражники ловко ухватили его за локти и завернули руки за спину.
    — Возможно, князь и навестит тебя… в темнице, — усмехнулся господин Обэ. — Отведите его к колодцу да проследите, чтобы выбрали цепь покрепче. Я же предупрежу благородного Замурру…
    Он круто развернулся и, не обращая внимания на крики мага, исчез в воротах дворца.
    Стражники сноровисто обыскали Бар-Аммона, но, не найдя ничего, кроме десятка амулетов, расстроились и несколько раз стукнули его по спине. Лэн застонал, мысленно похвалив себя за предусмотрительность: перед тем как войти в город, он спрятал все деньги под неприметным камнем в десяти шагах от дороги. Денег оставалось не много, но и не мало: на обратном пути он все же забрал свои девять золотых у сотника Фирхи. Это оказалось даже проще, чем он думал, поскольку Фирха, как и все его солдаты, был мертв. Глядя на замершие в нелепых позах тела, Лэн вспомнил, что принцесса намекала ему на незавидную участь Стражей Перевала, и содрогнулся, представив, какая смерть их постигла…
    Его привели к колодцу, сунули в руки скользкую веревку и пинком сбросили вниз. На дне ямы было сыро и сумрачно, пахло гнилью и плесенью, но Бар-Аммон едва замечал, что его окружает. Все его мысли сосредоточились на сладковатом холодке, поднимавшемся откуда-то из желудка и сводившем горло несильной, но мешавшей дышать судорогой. Что, если колдовское молоко сочтет вынужденную задержку попыткой уклониться от выполнения приказа? Какая судьба ждет его в этом случае? «Не советую тебе пробовать», — сказала Элия. Скорее всего, он начнет задыхаться — горло перехватит ледяным обручем, легкие вспыхнут огнем, в глазах завертятся огненные круги… Стоило Лэну подумать об этом, как ему тут же показалось, что удушье уже сдавило его грудь, и он изо всех сил втянул в себя воздух. Однако миазмы, наполнявшие яму, оказались настолько отвратительными, что уже в следующую секунду маг засомневался, не будет ли удушье более милосердным исходом. Некоторое время он боролся с подступившей тошнотой, а потом, окончательно обессилев, прислонился к глиняной стене ямы и сполз по ней вниз, в жидкую хлюпающую грязь…
    … Лэн пришел в себя оттого, что на него вылили сверху целый кувшин холодной воды. Он вскочил, оскальзываясь на мокрой глине, и услышал сверху довольное реготание стражников.
    — Очухался, — проворчал один из них. — Спускай ему лестницу, да осторожнее, не ровен час, раздавишь…
    В яму опустили сплетенную из толстых ивовых прутьев лестницу, и Лэн, не заставляя упрашивать себя дважды, полез по ней навстречу неизвестности. У края колодца его деловито ударили в живот и набросили на голову грязный мешок. Однако он успел заметить двух стоящих поодаль бородачей в бронзовых нагрудниках и узнал воинов из личной охраны князя.
    Прикасаться к нему телохранители брезговали, только покрикивали на тащивших Лэна стражников, указывая им дорогу. Но само их присутствие слегка обнадежило мага. Вряд ли Замурру послал бы к колодцу своих людей, если бы не хотел встретиться с ним лицом к лицу…
    Мешок сорвали у него с головы, и Лэн увидел, что находится в большом помещении без окон, ярко освещенном потрескивающими кедровыми факелами. Ступеньки из утрамбованной глины вели вниз, к квадратному бассейну, над которым поднимался сизый парок. На другой стороне бассейна, на возвышении, в плетеных ивовых креслах сидели пятеро мужчин, окруженные полукольцом княжеских телохранителей: сам Замурру, Великий Визирь, Командир Телохранителей, Хранитель Печати и какой-то незнакомый жрец с бритой наголо головой. Господина Обэ Лэн среди них не заметил. Чтобы добраться до князя, Лэну пришлось бы спуститься по ступенькам и переплыть бассейн, потому что вдоль стен зала стояли неподвижные как статуи лучники.
    Лучники тускло смотрели сквозь него, готовые в любую секунду натянуть тетиву, и это чрезвычайно не нравилось Бар-Аммону.
    — Ты вернулся, маг, — невыразительным голосом произнес князь. Он, по своему обыкновению, смотрел не на Лэна, а куда-то вбок.
    — Благородный князь прозорлив, — с трудом выговорил Лэн. Слова приходилось проталкивать сквозь внезапно сузившуюся гортань, и казалось, что они царапают небо, будто острые хрустящие льдинки. — Я исполнил поручение…
    — Как посмел ты украсть кольцо Суббахи? — яростно рявкнул Замурру. Не ожидавший такого всплеска эмоций Бар-Аммон дернулся, и тут же на плечи ему упали тяжелые лапы стражников. — Низкий вор и обманщик! Тебя следовало бы живьем закопать в землю!
    — Украсть? — пробормотал пораженный Лэн. — Как я мог украсть то, что вы сами мне дали?
    Князь бросил на него презрительный взгляд.
    — После того как мы получили письма из Тидона, я уже ничему не удивлюсь. Но зачем ты вернулся в Умму, несчастный? Неужели ты решил вернуть кольцо и надеешься, что вымолишь этим прощение?
    Бар-Аммон лихорадочно соображал, как лучше выпутаться из создавшегося положения. За время пути он успел подготовиться к тяжелому разговору с князем, но обвинение в краже кольца стало для него полной неожиданностью.
    — Я действительно принес кольцо обратно, — взвешивая каждое слово, проговорил он. — Но я не понимаю, почему меня здесь называют вором. Я не стану сейчас рассказывать о кознях коварных тидонцев: они пытаются всячески скомпрометировать меня и даже послали по моему следу наемных убийц, ибо желают, чтобы секрет изготовленной мною Крови Титана никому больше не достался. Но если мы говорим о кольце Суббахи, то не кто иной, как благородный князь, в присутствии других благородных мужей распорядился выдать его мне, чтобы я мог надеть это кольцо на палец принцессы Элии…
    — Молчать! — оборвал его Замурру. — Не пытайся делать из меня дурака, Бар-Аммон. Я велел тебе отвезти принцессе кольцо — но не святую реликвию Уммы! Да будет тебе известно, кольцо Суббахи олицетворяет собою власть над княжеством Желтой Реки! Неужели ты думаешь, что я способен на подобную глупость?
    Лэн хотел было ответить, что не вникает в тонкости княжеской политики, но замер, пораженный страшной догадкой. Он вдруг очень ясно вспомнил, что Замурру действительно ничего не говорил о том, какое именно кольцо ему следует отвезти в Снежную Твердыню. Вспомнилось ему и неподдельное удивление Элии…
    — Но господин Обэ… Начальник Писцов… — забормотал он, с ужасом понимая, что стал жертвой какой-то темной придворной интриги. — Он дал мне это кольцо и сказал, что я должен надеть его на палец принцессы…
    Великий Визирь и Хранитель Печати обменялись многозначительными взглядами. Замурру резко мотнул головой.
    — Где Обэ? Пусть ответит этому проходимцу!
    Воцарилось недолгое молчание. Потом Визирь промолвил медовым голосом:
    — Мы послали за ним сразу же, как только узнали о поимке вора. Но он до сих пор не явился. Очевидно, занят важными государственными делами…
    Князь огляделся с таким видом, будто Начальник Писцов мог прятаться где-то между телохранителями. Лицо его выражало крайнее недовольство.
    — Обэ клялся, что отдал этому негодяю кольцо для помолвки. И я ему верю… но его отсутствие в столь важный момент наводит на странные мысли…
    — Клянусь пресветлой Истури! — закричал Бар-Аммон, пытаясь вырваться из крепких рук стражников. — Именно Обэ принес мне кольцо Суббахи вечером перед моим отъездом. Он предупреждал, что это очень ценная вещь, но я и на миг не мог предположить, что она украдена… — Он бросил умоляющий взгляд на равнодушную маску, заменявшую Замурру лицо, и вдруг истерически расхохотался. — Неужели вы думаете, что я мог бы вернуться сюда, если бы действительно украл вашу святыню?..
    Хранитель Печати подобострастно улыбнулся князю.
    — В словах его есть крупица правды, благороднейший. Как бы ни был злокознен сей обманщик, коего мы считали магом, он все же не умалишенный. Потому мне кажется разумным предположить, что истинный вор лишь использовал его для достижения своих черных целей.
    — Не забывайте, что Обэ — полукровка, — презрительно добавил Великий Визирь. — А я никогда не доверял людям, якшающимися с горцами…
    Замурру поднял ладонь и повернулся к Командиру Телохранителей.
    — Пошли людей на поиски Обэ, — приказал он. — Пусть доставят его сюда… силой, если понадобится. Я хочу знать, что за странные вещи творятся в моем дворце!
    Широкоплечий гигант, с ног до головы заросший жесткой рыжей щетиной, грузно поднялся с кресла и вышел из зала. За ним тотчас же последовали двое бородачей в бронзовых доспехах.
    — Благородный князь, — впервые подал голос бритый жрец, — если я не ошибаюсь, вор и обманщик Бар-Аммон утверждал, что привез великую реликвию Уммы обратно. Он, скорее всего, лжет, но мне бы все равно хотелось взглянуть на эту вещицу.
    Слава богам, подумал Лэн. Кольцо Речного Бога по-прежнему украшало его безымянный палец. Даже стражники, обыскавшие его во дворе, не позарились на кольцо — возможно, потому, что на княжеский дар оно больше не походило. Колдовство Элии изменило кольцо, подобно тому, как удар молнии выжигает дерево изнутри. Только после удара молнии от дерева остается пустая обугленная оболочка, а в кольце чувствовалась частичка какой-то неведомой магу силы. Лэн сомневался, что эта частичка способна его спасти, но выбора у него все равно не было.
    — Хорошо, Астиод. — Замурру благосклонно кивнул бритому жрецу. — Возьми у него кольцо и принеси сюда.
    — А может быть, пусть принесет его сам? — усмехнулся бритый. Такое поведение граничило с дерзостью, но жрец почему-то совсем не боялся Замурру.
    — Нет, — отрезал князь. — Я хочу, чтобы он встретился лицом к лицу с Обэ. А окунуться в Купель он всегда успеет…
    «Благая Истури! — мысленно вскрикнул Бар-Аммон. — Так вот что это за место! Тайное подземное святилище Суббахи с Купелью Речного Бога… Той самой купелью, в которой заново лепят состарившихся големов…»
    Астиод, не споря больше, поднялся с кресла и двинулся по направлению к Лэну. Он спокойно спустился в бассейн и, исчезнув на несколько мгновений в сизом тумане, появился на ступенях глиняной лестницы. Его шафрановая тога потемнела и отяжелела от воды, но жрец, казалось, не обращал на это никакого внимания. Астиод плавным шагом приблизился к Бар-Аммону и протянул ему открытую ладонь.
    — Только жрецы Суббахи невозбранно могут сходить в Купель Речного Бога, — улыбаясь, пояснил он. — Тебя же ждет там иная участь… и не думаю, чтобы ты спешил проверить мои слова. Так что веди себя разумно. Где кольцо?
    — Вот, — лаконично ответил Лэн. Он медленными вращательными движениями снял с пальца оплавленное кольцо Речного Бога и положил его на раскрытую ладонь Астиода. Жрец медленно поднял руку на уровень глаз и некоторое время внимательно изучал почерневший кусок металла. Потом коротко усмехнулся и, брезгливо ухватив кольцо двумя пальцами, повернулся к Замурру.
    — Как я и предполагал, благородный князь, это не кольцо Суббахи.
10
    — Грязный лжец, — констатировал владыка Уммы. — Теперь я понимаю, почему Тидон дает за твою голову полтора таланта… Правда, за такого негодяя, как ты, это сумма совершенно ничтожная…
    — Благородный князь! — запротестовал Лэн. — Я требую, чтобы жрец показал кольцо вам! Почему вы должны верить словам какого-то бритого прохвоста?..
    Астиод хищно улыбнулся.
    — Надеюсь, я очень скоро увижу тебя в Купели, ворюга! Не велите ли окунуть его прямо сейчас, мой господин?
    Лицо Замурру окаменело.
    — Я сказал — он нужен мне живым! С каких это пор я должен повторять приказы дважды, Астиод?
    Бритый пожал плечами и, одарив Лэна недобрым взглядом, спустился обратно в бассейн. В эту минуту в зал быстрыми шагами вошел Командир Телохранителей, склонился к плечу князя и что-то зашептал ему на ухо. Бар-Аммон увидел, как у князя задергался уголок рта. Почему-то это проявление человеческой слабости смутило Лэна. Может быть, Элия ошибалась? Что, если Умма населена настоящими, живыми людьми из плоти и крови? Ведь жил же он среди них два месяца и ничего странного не замечал. Но ведь и об этом подземном святилище он за время своей жизни в Умме ни разу не слышал…
    Конечно, принцесса могла ошибаться. А могла и просто обмануть его, преследуя какие-то известные ей одной цели. И не было другого способа узнать правду, кроме как пройти весь предназначенный ему путь до конца.
    — Предатель Обэ бежал из столицы, — ровным голосом проговорил Замурру. — Далеко ему не уйти… но я не намерен ждать, покуда его изловят. — Он вскочил, опрокинув кресло, и сделал шаг навстречу поднимавшемуся из Купели Астиоду. — Сейчас ты расскажешь всю правду. — Тяжелый взгляд князя уперся в переносицу Лэна, точно древко копья. — Все, что ты знаешь о бежавшем предателе, о похищении кольца Суббахи и о том, где ты скрывался все это время… И не вздумай лгать! Одно лживое слово — и ты окажешься в Купели. Я полагаю, изменник объяснил тебе, что происходит с теми, кто попадает в Купель?
    Он щелкнул пальцами, и в тот же миг застывшие по краям бассейна стрелки отточенным жестом натянули тетивы своих луков. Бар-Аммон вдруг ощутил, как безобразно распухает его тело, становясь бесформенным и огромным, словно раздутый газами труп утопленника. «Вот так и заканчиваются игры с демонами, — подумал он хладнокровно. — Что ж, Элия, я надеюсь, ты знала, что делала, посылая меня на расправу к своему жениху…»
    Замурру нетерпеливым жестом выхватил кольцо из пальцев жреца и удивленно уставился на него, склонив голову набок.
    — Что это? — неожиданно вскрикнул он, не отрывая взгляда от кольца. — Что с ним происходит?..
    Командир Телохранителей с удивительным для его могучего телосложения проворством подскочил к князю и навис над ним, всем своим видом выражая готовность немедленно защитить сюзерена от любой опасности. Замурру, не обращая на него ни малейшего внимания, зачарованно глядел на кольцо.
    — На нем начертаны знаки, — проговорил он внезапно севшим голосом. — Неужели ты не видел этого, Астиод?
    — Там нет никаких знаков, мой господин, — решительно ответил жрец. — Но если вам кажется, что вы что-то видите, лучше всего отдать кольцо мне — я опасаюсь, что на нем может лежать вредоносное заклятие, которое я не распознал с первого взгляда…
    Князь только отмахнулся и насупил густые брови, пытаясь получше разглядеть то, что было начертано на кольце. Лэн, затаив дыхание, следил за ним, стараясь понять, что же происходит: сам он никаких знаков на кольце не помнил, хотя внимательно изучил его на обратном пути из Снежной Твердыни.
    — Древний язык, — пробормотал Замурру, медленно вращая кольцо. — Это послание… послание от принцессы Элии…
    Он пожевал губами и принялся нараспев произносить странные, царапавшие уши слова:
    — Ар тилх тхунка сак, ксантал аркх зигда со… Странные слова тяжело падали в воцарившейся в зале тишине. Лэн вдруг почувствовал сильный приступ дурноты — будто невидимая холодная рука сжала торопливо бьющееся сердце.
    — Остановись, князь! — закричал Астиод, бросаясь к Замурру. — Не оскверняй святилище Суббахи мерзкой речью ледяных демонов!..
    Он попытался схватить кольцо, но выдвинувшийся из-за спины князя Командир Телохранителей с силой ударил его в грудь, и бритый жрец, покачнувшись, свалился в Купель. Лэн непроизвольно отступил на шаг назад, но стражники немедленно заломили ему руки и подтолкнули вниз, к ведущим в бассейн ступеням. Теперь Лэн хорошо видел, что пузырилось в бассейне — это была не вода, как он первоначально подумал, а нечто вроде густой и непрозрачной болотной жижи. Астиод, запутавшийся в своей тоге, неуклюже барахтался на другом конце бассейна. Замурру продолжал читать несуществующую надпись на кольце, и — странное дело — несмотря на то, что он говорил очень тихо, Лэн слышал каждое его слово. Мало того, с каждым новым словом, произнесенным Замурру, Лэну становилось все хуже. Внутренности мага сжигал невидимый огонь, голова кружилась, к горлу подступила тошнота…
    — Тай пралх касуйо Карсуй Карлис! — неожиданно громко закончил князь. Произнеся эти слова, смысл которых дошел даже до не знающего языка ледяных демонов Бар-Аммона, он вдруг затряс головой, будто пытаясь отогнать наваждение. Придворные потрясенно молчали, даже Астиод оставил попытки вылезти из Купели и стоял по колено в жиже, не отрывая взгляда от властителя Уммы. И тут повисшего на руках стражников Лэна вырвало.
    Сначала он изверг в мутную утробу Купели свой немудреный завтрак — сыр и тыквенные лепешки с зеленью. А вслед за неаппетитными остатками его трапезы в бассейн полилась какая-то тягучая белая жидкость. Она выхлестывала из горла мага сильными толчками, с плеском падая в Купель и растекаясь там большими светлыми кляксами. Лэн никогда бы не подумал, что его не такой уж большой живот способен вместить столько всякой дряни. Он корчился и бился в руках стражников, пока наконец не почувствовал себя опустошенным и легким, как гусиное перышко. Жесткие пальцы, сжимавшие сердце, разжались. Исчезло и чувство тяжести, не оставлявшее Бар-Аммона с тех пор, как он покинул Башни Пришествия.
    — Ты сошел с ума, князь, — тихо и торжественно провозгласил бритый жрец, повернувшись к Замурру. — Ты стал жертвой злых чар и прочел заклинание, вызывающее богомерзкого Господина Льда, в доме Суббахи. Суббахи покарает тебя…
    Слова его прервал звук, более всего напоминающий треск разрываемой ткани. Лэн, по-прежнему висевший над Купелью, увидел, как белые кляксы на поверхности болотной жижи сливаются в одно большое пятно — именно этот процесс почему-то сопровождался треском. Пятно принялось быстро расти, теряя свою первоначальную белизну и становясь мутным и грязным, и маг, не веря своим глазам, понял, что оно каким-то образом превращается в лед.
    Астиод тоже обернулся на звук и увидел стремительно приближающуюся к нему ледяную волну. Лицо его исказилось гримасой страха и отвращения, и он завопил, указывая на Бар-Аммона:
    — Убейте мерзавца! Он подослан колдунами карлисов!
    Жрец метнулся к ведущим из Купели ступеням, но запутался в складках тоги и упал на колени. Ледяной вал с треском ударил его в спину и повалил ничком. Несколько долгих секунд Астиод пытался подняться, а напирающий лед все теснил его к краю бассейна. Лэн успел увидеть, как над ступеньками взметнулась рука с растопыренными пальцами и заскребла по глине. В следующее мгновение мутноватая ледяная масса накрыла жреца с головой и с хрустом раздавила.
    — Господин! — Командир Телохранителей схватил князя за плечи и потащил прочь от края Купели. — Господин, нужно скорее уходить отсюда…
    Золотые слова, подумал Бар-Аммон. Державшие его стражники, ошеломленные разворачивающимися в зале событиями, немного ослабили хватку, но вырваться из их рук означало упасть в бассейн, поэтому маг предпочел не делать резких движений. Оставаясь помимо своей воли бессильным наблюдателем, он видел, как отступают к выходу перепуганные придворные. Князь, опиравшийся на плечо Командира Телохранителей, двигался медленно, будто во сне, и это сдерживало тех, кто явно почел бы за лучшее оказаться подальше от оскверненного святилища. Внезапно в центре Купели ледяная корка вздулась огромным пузырем и лопнула с оглушительным звоном. В лицо Лэну вонзились мелкие острые осколки, и он непроизвольно зажмурил глаза. А когда открыл, то увидел выросшую посреди зала фигуру, отлитую из чистейшего голубоватого льда.
    Это была обнаженная девушка, высокая и стройная. К Лэну она стояла спиной, и все, что он мог заметить, — это аппетитно посверкивающие в свете факелов ягодицы и крепкие длинные ноги. Но князь, очевидно, хорошо видел ее лицо, потому что его мощная челюсть безвольно отвисла, а в глазах появилось выражение крайнего удивления. Он рывком высвободился из объятий Командира Телохранителей и шагнул обратно к бассейну.
    — Элия?..
    Девушка засмеялась. Лэн вздрогнул, потому что узнал этот смех, чистый и звонкий, будто скачущий по камням горный ручей.
    — Замурру, — нежно проговорила принцесса Снежной Твердыни. — Замурру, благородный князь Уммы… Ты ведь хотел, чтобы я стала твоей женой, не так ли?
    — Элия, — повторил князь, останавливаясь у края Купели. — Как ты сюда попала?
    — Какие пустяки тебя интересуют! Неужели ты и впрямь передумал брать меня в жены?
    На лице Замурру отразилось явное замешательство. Он зачем-то обернулся и смерил взглядом толпившихся у двери придворных, будто ожидая от них совета. Сейчас он нисколько не походил на того уверенного в себе властелина, которым знал его Лэн.
    — Мой господин, — робко проговорил Великий Визирь, — осмелюсь предположить, что перед нами не сама принцесса Элия, а всего лишь ее ледяной двойник, в искусстве, создания которых карлисы весьма искушены…
    — Разумеется, нет, — ответил князь, обращаясь к Элии. — Я нисколько не передумал, принцесса. Став моей женой, ты поможешь мне прекратить эти глупые распри между нашими народами, и в странах, подвластных нам, воцарятся мир и процветание…
    — Вместе мы будем непобедимы, — в тон ему промурлыкала Элия и плавным движением скользнула навстречу Замурру. — Мы объединим наши силы и поставим наконец на место зазнавшихся каменных истуканов… Дай мне руку, мой доблестный князь!
    — Не прикасайтесь к ней! — крикнул Командир Телохранителей, делая знак лучникам. Лэн с облегчением увидел, что воины, стоявшие по краям бассейна, целятся теперь в сверкающую ледяную фигуру. Элия, не обращая никакого внимания на грозившую ей опасность, грациозным движением протянула Замурру тонкую голубоватую руку. Князь решительно сжал ее в своей огромной ладони и помог принцессе выбраться из Купели.
    — Одного только я не понимаю, мой повелитель, — Элия говорила по-прежнему ласково, но Лэн уловил в ее голосе знакомые напряженные нотки, — зачем ты прислал мне в подарок кольцо Суббахи, которое должно было неминуемо превратить меня в кусок глины?..
    — Принцесса! — возмущенно воскликнул Замурру. — Это ошибка! Кольцо Суббахи выкрал человек по имени Бар-Аммон, действовавший в сговоре с одним из моих придворных. Я никогда не стал бы…
    Элия не дала ему договорить:
    — Ты хотел поймать меня на приманку, словно одну из тех глупых рыб, что водятся в вашей Желтой Реке. Но я не рыба, князь, да и рыбак из тебя никудышный. Твоя хитрость обернулась против тебя самого, и не я, а ты болтаешься сейчас на крючке!
    Замурру попытался вырвать свою руку, но Элия держала ее крепко.
    — Поцелуй же меня, князь, — нежно приговорила она, обвивая свободной рукой короткую шею повелителя Уммы. — Поцелуй меня перед тем, как получить мой ответный дар…
    — Не стрелять! — поспешно скомандовал Командир Телохранителей.
    Гибкое ледяное тело прижалось к коренастому плотному Замурру и на миг слилось с ним. Элия впилась в губы князя долгим страстным поцелуем и Лэн неожиданно для себя испытал укол ревности. Ревность, однако, мучила его недолго, потому что уже в следующее мгновение князь сдавленно вскрикнул и отшатнулся от своей невесты.
    Стоявшие за спиной Бар-Аммона стражники охнули и разжали руки. Маг скатился по ступенькам и упал в замерзший бассейн, больно стукнувшись лбом. Это его спасло: в следующий миг в зале стало темно от взвившихся в воздух стрел.
    Упав, он некоторое время лежал неподвижно, прислушиваясь к шуму происходящей наверху схватки и пытаясь отогнать от себя страшную картину, увиденную в последнее мгновение перед падением в Купель, — разваливающееся на глазах лицо князя Замурру. Выдающийся подбородок князя пошел трещинами, от рта к надбровьям стремительно поднималась смертоносная синева… Даже после всех ужасов Снежной Твердыни это зрелище сильно подействовало на Бар-Аммона.
    Он осторожно поднял голову и увидел, что на девушку сыплется настоящий град стрел. Лучники стреляли не переставая: они, похоже, были напуганы ничуть не меньше, чем бросившиеся спасать свою шкуру придворные. Но стрелы не причиняли Элии никакого вреда; они со звоном отлетали от ее спины и плеч, вонзались в стену или бессильно падали ей под ноги. Князя Лэн сначала не увидел, но потом понял, что громоздившаяся перед принцессой бесформенная глиняная куча и есть то, что осталось от могущественного Замурру.
    Внезапно точеная фигурка принцессы Снежной Твердыни окуталась голубоватым сиянием и замерцала, как готовая погаснуть свеча. Бар-Аммон вспомнил прозрачный, светившийся в темноте силуэт, виденный им в Башнях Пришествия, и решил, что Элия собирается исчезнуть. Но вместо того чтобы раствориться в воздухе, принцесса с быстротой кобры метнулась вперед, к толпившимся у узкого выхода придворным.
    Бронзовогрудые бородачи из личной охраны князя сомкнули щиты и приняли на себя первый удар. Голубоватое мерцание прошло сквозь их заслон, как раскаленная игла, пронзающая кусок масла. Телохранители Замурру застыли на месте, будто пораженные взглядом василиска, и в следующее мгновение Лэн увидел, что с ними творится что-то неладное.
    Заросшие рыжей щетиной лица превращались в неподвижные желтые маски. Еще миг — и эти маски покрылись густой сеткой трещин, словно выставленная на мороз терракота. Вот один из телохранителей покачнулся и рухнул под тяжестью своего бронзового доспеха, повалив двух стоявших рядом товарищей. Над местом их падения взметнулось облако коричневатой пыли…
    А Элия уже была у дверей. Она металась среди спасавшихся бегством сановников, и окружавшее ее сияние срывало человеческие личины с властителей Уммы, превращая их в то, чем они были на самом деле, — в глиняных кукол, одушевленных злой волей Речного Бога. От принцессы веяло неземным холодом — Лэн ощущал его даже здесь, на другом конце зала, — и големы, парализованные ее ледяным дыханием, разваливались на куски, становясь грудами праха. За спиной Бар-Аммона послышался быстро удаляющийся топот ног — это спасались бегством его стражники. Маг не прочь был последовать их примеру, но побоялся попасть под обстрел лучников и решил покуда остаться в своем укрытии. Черед стрелков пришел очень скоро: расправившись с не успевшими убежать придворными, принцесса скользнула обратно к Купели. Окутывавшее ее сияние приобрело оттенок режущей глаза синевы, и из него выплеснулись языки ледяного пламени. Бар-Аммону показалось, что воины Уммы сгорели в мгновенной вспышке холодного огня. Через минуту в зале не осталось никого, кроме мага и принцессы Снежной Твердыни.
    — Выбирайся, человечек, — приказала Элия. — Посмотри, что осталось от демонов, владевших некогда княжеством Желтой Реки.
    Маг с опаской поднялся на ноги и вылез из Купели. Глиняные ступеньки покрылись корочкой льда, так что он поскользнулся и больно расшиб себе колено.
    Смотреть, по правде говоря, было особенно не на что. Повсюду громоздились неопрятные глиняные кучи, похожие на исполинские кротовые холмики. Кое-где среди этих куч валялись украшения, шлемы или мечи. Бар-Аммон, ковыляя, добрался до останков Замурру и, покопавшись в холодной склизкой глине, осторожно извлек из нее оплавленное кольцо.
    — Хочешь оставить себе на память? — с усмешкой спросила Элия. — Что ж, я не против. Вы оба уже сыграли свою роль, человечек, — это колечко и ты.
    Лэн застыл с кольцом в руке, ожидая самого худшего. Принцесса некоторое время молча разглядывала испуганного мага, наслаждаясь его замешательством.
    — Не беспокойся, я не собираюсь тебя убивать, — сжалилась она наконец. — Но отсюда тебе придется уйти. Скоро здесь появятся новые хозяева…
    Дверь за ее спиной бесшумно отворилась. Возникший в черном проеме человек двигался тихо, как тень, но принцесса увидела, как расширились глаза Лэна, и обернулась. Погасшее было сияние вспыхнуло с новой силой, и Бар-Аммон почувствовал могучий удар невидимого ледяного кулака. Он отлетел к стене, ударился головой и сполз на пол.
    Из дверей плеснула волна огня. Горящая вязкая масса, шипя, обволокла светящуюся фигуру Элии и превратила ее в диковинный пылающий цветок. Из недр огненного кокона раздался душераздирающий, полный боли и ненависти крик, потом что-то звонко треснуло, и охваченная огнем фигура съежилась до размеров человеческой головы.
    — Ведьма была права, — хмыкнул Начальник Писцов, переступая через лежавшее на пороге тело рослого воина, сжимавшего в руках еще дымящуюся бадью. — Новый хозяин уже пришел.
    — Обэ? — не веря своим глазам, пробормотал Лэн. — Ты же бежал из города…
    — Или, точнее, отправил в одно отдаленное место очень похожего на меня слугу. Знаешь, дружище, уж кто-кто, а ты должен знать, как действенны бывают эти простые трюки. Не забывай, я читал письма из Тидона… — Начальник Писцов тяжело прошагал к догоравшему шару и ловким пинком отправил его в замерзшую Купель. При этом вязкая тлеющая масса прилипла к носку его сапога, и ему пришлось постучать сапогом по стене, сбивая огонь. — Жаль, что я пропустил такое представление. Все это время я сидел в твоей комнате, предполагая, что там меня станут искать в последнюю очередь. А когда во дворце началась паника, я приказал своему верному Хакану спуститься вниз, захватив с собой ведро огненного вара. Бедняге не повезло — эта тварь все же успела его заморозить, но свое дело он сделал…
    Лэн поднялся, держась за стену. Колени его дрожали, в ушах стоял предсмертный крик Элии.
    — Простым огнем карлисов не возьмешь, — продолжал меж тем господин Обэ. — Слишком скользкие и верткие. А вот огненный вар подходит отлично — он липнет ко всему на свете и дает такой жар, что камни лопаются. Уж я-то знаю: в Битве Трех Князей чуть заживо не сварился…
    — Зачем ты убил ее? — прервал его Лэн. Начальник Писцов бросил на него странный взгляд.
    — А ты что, успел в нее влюбиться? Брось, ты бы глазом не успел моргнуть, как она превратила бы тебя в сосульку… Да и потом, это наверняка была не сама Элия, а ее демон-двойник. Если бы Замурру соображал чуть-чуть побыстрее, он вряд ли клюнул бы на такой дешевый маскарад. Только вот беда, наш бывший повелитель никогда не отличался острым умом…
    — Зачем ты убил ее? — повторил Лэн, осматриваясь по сторонам. То, что осталось от Элии, дымя, дотлевало в бассейне. Сковывавший Купель ледяной панцирь понемногу таял, растекаясь потеками бурой жидкости.
    — А зачем мне здесь карлисы? — ухмыльнулся Начальник Писцов. — Не для них я мостил дорожку к трону Уммы.
    — Ты обманул князя. — Бар-Аммон, пошатываясь, приблизился к господину Обэ и остановился в двух шагах от него. — Ты украл кольцо Суббахи и обвинил в этом меня. А сам надеялся, что карлисы отомстят Замурру за попытку уничтожить Элию…
    Господин Обэ широко улыбнулся.
    — А ты не такой уж дурак, каким кажешься, Бар-Аммон. Собственно, я должен сказать тебе спасибо — ты прекрасно справился со своей задачей. Замурру погиб, Куруш и Визирь превращены в кучу глины, воины готовы подчиняться победителю ледяного демона… Не знаю, что бы я без тебя делал, мой дорогой! Что ж, можешь рассчитывать на награду. Чего ты хочешь, маг? Золота? Мешок серого порошка?
    — Ты послал меня на верную смерть, — прошептал Лэн, вглядываясь в лоснящееся в свете факелов лицо господина Обэ. — Меня могли убить в Снежной Твердыне, меня чуть не утопили в этой глиняной лохани, и все из-за того, что тебе приспичило захватить трон Уммы!
    Волосатая ладонь Начальника Писцов тяжело опустилась ему на плечо.
    — Но ведь ты жив, Бар-Аммон, не так ли? К чему расстраиваться, думая о том, что могло бы произойти? Я всегда знал, что ты любимчик богов. Кстати, где кольцо Суббахи?
    — Зачем оно тебе теперь? — Лэн спрятал руки за спину. — Кольцо изменило свои свойства, побывав в руках магов Снежной Твердыни. Оно уже убило князя…
    Господин Обэ медленно раскрыл мясистую ладонь.
    — Кольцо, — негромко повторил он. — И не заставляй меня ждать!
    — Да подавись ты, — зло сказал Бар-Аммон, протягивая ему кольцо. — Но на твоем месте я бы заказал новое…
    Несколько минут Начальник Писцов удивленно рассматривал почерневший кусочек металла, потом поднял глаза на мага.
    — Ты уверен, что это кольцо Суббахи?..
    — В чем вообще можно быть уверенным в наше время? — пожал плечами Лэн. — Элия говорила, что это оно, но жрец Астиод его не узнал. Почем я знаю — может, и то кольцо, которое ты дал мне перед отъездом, тоже не было кольцом Суббахи…
    — Уж в этом-то можешь не сомневаться, — буркнул господин Обэ, водя по кольцу толстым волосатым пальцем. — Если бы ты знал, сколько денег я потратил, чтобы добраться до священного хранилища! Нет, вообще-то, конечно, похоже… вот голова дракона, вот шип на хвосте… вроде бы все на месте. И все-таки что-то меня смущает…
    Он отвернулся от мага и, приподнявшись на цыпочки, снял со стены факел, чтобы получше разглядеть кольцо. Лэн нагнулся и бесшумно подобрал с пола короткий бронзовый меч, оброненный мертвым Хакамом.
    — Странно, — бормотал между тем Начальник Писцов, — очень странно… я не ощущаю в нем силы Речного Бога… Куда же она девалась?
    Бар-Аммон сделал один длинный скользящий шаг по направлению к стоящему спиной господину Обэ и изо всех сил рубанул мечом в основание черепа, где, по уверениям олбаста, у всех големов был начертан знак «Фагр». Раздался звон, из-под лезвия посыпались искры, и Лэн почувствовал, что рука, в которой он держал меч, онемела от кисти до локтя.
    — Дурак, — спокойно сказал господин Обэ, поворачиваясь. Короткие пальцы его сомкнулись на шее мага. — Думаешь, я глиняный истукан, как вот эти? — Он рывком поднял Лэна в воздух, и маг явственно услышал, как хрустят его позвонки. — Мой отец был олбастом, а матерью — смертная женщина. Такому, как я, тяжело прожить среди големов, но у меня получилось. Замурру ценил мои советы и даже не заставлял меня залезать в глиняную Купель, как остальных. Поэтому убить меня ты не сможешь, а вот я тебе одним движением шею сломаю…
    — Хр, — задыхаясь, прохрипел Лэн. — Хр-ах-х…
    Он болтал ногами в воздухе, пытаясь лягнуть Начальника Писцов, но это было все равно что лупить ногами скалу. Господин Обэ, улыбаясь, медленно сжимал пальцы.
    — А я ведь собирался оставить тебя в живых и сделать своим конфидентом, — с сожалением проговорил он. — Как жаль, что ты оказался недостоин моего расположения! Что ж, прощай, Бар-Аммон…
    — Отпусти его, — громко приказал кто-то за спиной Начальника Писцов. В глазах полузадохнувшегося Лэна танцевали черные и огненные искры, и он не видел лица своего заступника, но голос показался ему очень знакомым. — Отпусти и повернись ко мне, ибо я пришел, чтобы спросить с тебя за нарушение договора.
    Каменные пальцы господина Обэ разжались, и Лэн мешком упал на пол. Несколько мгновений он думал, что Начальник Писцов все-таки сломал ему шею, но, когда воздух со свистом ворвался в его легкие, понял, что и на этот раз чудом избежал смерти.
    — … Содеял великое преступление, — говорил меж тем вновь прибывший, возвышавшийся над коренастым господином Обэ подобно могучему утесу. — Ибо карлисы в своей Снежной Твердыне празднуют победу над големами и готовы представить в доказательство священное кольцо Суббахи. И когда они спустятся со своих гор, чтобы захватить Умму, Стражи Предгорий не смогут помешать им, потому что символ власти над княжеством Желтой Реки теперь в руках князя Сариуша. И сделал это ты, гнусный предатель. Я слышал твои похвальбы. Ты хитростью и подкупом завладел реликвией Уммы и использовал скудоумного человечка, чтобы передать кольцо карлисам…
    — Да плевал я на карлисов! — разъяренно рявкнул господин Обэ. — Пусть только попробуют напасть на мое княжество, и я уничтожу их всех до одного! Огненного вара хватит на всех, и, уж будь уверен, я сумею организовать оборону Уммы куда лучше этого идиота Замурру!
    — Ты уже ничего не сумеешь сделать, — грозно оборвал его пришелец. — Договор нарушен, и ты сам признал свою вину. Если в тебе осталось хоть что-то от олбаста, ты должен знать, что полагается за такое преступление…
    — Смерть! — рыкнул Начальник Писцов, отпрыгивая в сторону и весьма ловко подхватывая с земли меч, которым так неудачно пытался убить его Бар-Аммон. — Но я уступаю ее тебе!
    Теперь Лэн хорошо видел его противника — широкоплечего великана, одетого в какую-то шкуру и державшего на плече здоровенный каменный молот, рукоять которого напоминала ствол небольшого дуба. Когда господин Обэ занял оборонительную стойку, выставив перед собой короткий меч, великан быстро перехватил свое оружие двумя руками и пошел на врага осторожным кошачьим шагом.
    — Ты сопротивляешься, — удовлетворенно проговорил он. — Умри же достойно.
    Молот тяжело ухнул в воздухе. Начальник Писцов с неожиданным проворством поднырнул под взнесенными руками великана и изо всех сил ткнул его мечом в живот. Раздался хруст, и меч обломился у самой рукояти.
    — Ты слишком долго жил среди големов, — заметил великан. — Прощай, мерзавец…
    Когда огромный молот опустился на голову господина Обэ, Лэн закрыл глаза. Он услышал звук, похожий на тот, с которым раскалывается под лучами солнца замерзший за ночь камень, и шорох рассыпающегося песка. Потом послышался стук упавшего на землю молота, и все стихло.
    — Теперь разберемся с тобой, букашка. — Огромная лапа сграбастала мага за ворот ветхой рубахи и поставила на ноги. Лэн с некоторым усилием разлепил веки и увидел склонившееся над ним лицо Озимандии. — Тир ар-Валлад, если не ошибаюсь?..
    — Вообще-то меня здесь знали под другим именем, — пробормотал Бар-Аммон. — Но, если тебе угодно, можешь называть меня так…
    — Ты помог этому негодяю нарушить равновесие, соблюдавшееся триста лет, — прорычал Озимандия. — Ты доставил кольцо Суббахи в Снежную Твердыню и дал карлисам повод для вторжения в долину Желтой Реки. Даже если ты сделал это по незнанию, это не освобождает тебя от ответственности… — Олбаст вздохнул и взялся за свой чудовищный молот. — Поверь, мне неприятно это делать, приятель. Мы с тобой неплохо провели время за стаканчиком молочайной настойки, хоть ты и не заглянул ко мне на обратном пути… Но когда я услышал, что карлисы в своих горах собирают войска, требуя, чтобы мы предоставили им свободный проход до самой Уммы, я сказал себе: тут не обошлось без моего маленького друга-волшебника. Тогда я поторопился за тобой, чтобы разузнать все поподробнее… но, кажется, опоздал. Лэн протестующе поднял руку.
    — Послушай, ты ведь не станешь меня убивать? В конце концов, если ты с самого начала считал, что я виновен, зачем было спасать меня от этого выродка?
    Озимандия пожал плечами.
    — Сам не пойму, букашечка. Вероятно, из чувства справедливости. Нехорошо, когда злодеи карают злодеев… — Он крякнул и поднял молот. — Закрой глаза, приятель. Я постараюсь сделать это очень быстро.
    — Подожди! — взмолился Бар-Аммон. — К чему такая спешка? Лучше объясни, с чего это карлисы решили, что настоящее кольцо Суббахи находится у них?
    В глазах олбаста промелькнуло нечто похожее на сожаление.
    — Это было первое, о чем я спросил Элию. Я, видишь ли, знаком с этой стервой без малого пятьсот лет и знаю, что в коварстве с ней никто не сравнится. По ее словам, она всучила тебе подделку — копию, изготовленную магами карлисов и заряженную смертельными заклятиями. А настоящее кольцо Суббахи осталось в Снежной Твердыне, и именно его Сариуш собирается предъявить Стражам Предгорий как доказательство своих прав на княжество Желтой Реки.
    — Скажи мне, Озимандия… — Лэн по-прежнему с опаской косился на молот, но на душе у него немного полегчало. — А есть ли какой-нибудь способ проверить подлинность кольца?
    — Разумеется, — кивнул могучий олбаст. — Для этого существует специальный обряд. Карлисы собираются провести его завтра в полдень в присутствии старейших Хозяев Камней. Если слова Элии подтвердятся, — а я в этом не сомневаюсь, — нам придется пропустить ледяных демонов в Умму…
    — А если она ошибается? Если ее кольцо тоже не настоящее?
    Некоторое время Озимандия внимательно разглядывал Лэна, словно пытаясь прочесть его мысли.
    — Тогда мы не позволим карлисам нарушить договор. Но почему ты считаешь, что Элия может ошибаться?
    — Я скажу тебе, — пообещал Бар-Аммон, — но только в том случае, если ты откажешься от мысли меня покарать. Ведь на самом деле я не совершал преступления, в котором ты меня обвиняешь…
    — Ну-ка, ну-ка, — пробурчал олбаст, опуская молот. — Посмотрим, что ты сочинишь на этот раз.
    — По пути к восточным горам я несколько поистратился, — признался Лэн. — Кости, знаешь, такая игра… Короче говоря, денег у меня оставалось в обрез. Тогда я решил по-тихому продать пару побрякушек из тех, что Замурру послал Элии. К дарам, конечно, прилагалась подробная опись, но я владею секретом одного хитрого состава, вытравливающего чернила даже на самой хорошей бумаге. Золотых дел мастер, которому я продал браслет и серьги, оказался искусным художником, и мне пришло в голову заказать ему копию кольца Суббахи. Видишь ли, господин Обэ предупреждал меня, что это уникальная реликвия… а для мага такие слова значат слишком много. Если бы мне удалось вывезти на родину хотя бы копию…
    — До сих пор я тебе верил, — заметил Озимандия. — Не нужно казаться лучше, чем ты есть. Ты ведь с самого начала собирался присвоить настоящее кольцо, не так ли?
    — Ну… да, — поколебавшись, ответил Бар-Аммон. — Мастер долго не соглашался, но у меня, по счастью, была с собой подорожная грамота князя, предписывающая всем встречным оказывать мне любое содействие, и это в конце концов решило дело. Правда, старый разбойник содрал с меня за работу столько, что пришлось лишить принцессу еще и чудесной аметистовой диадемы… Когда все было готово, я спрятал настоящее кольцо в одном укромном местечке, а сам повез в горы превосходно выполненную копию. Ее-то, видно, карлисы и покажут вам завтра.
    — Не сходится, — покачал головой олбаст. — Элия сказала, что на том кольце, которое ты привез в Снежную Твердыню, было могущественное заклинание, обращающее любое существо в глину. Не станешь же ты утверждать, что сам наложил эти чары?
    — Не стану, — легко согласился Лэн. — Ибо я не умею накладывать таких заклинаний. Но Элия говорила мне, что об этих чарах предупредил ее отца некий старый советник, выполняющий в Снежной Твердыне те же обязанности, что и я при дворе Замурру. Для мага, видишь ли, жизненно важно держать тех, кто ему платит, в постоянном напряжении. Я и сам много раз придумывал для Замурру несуществующие заговоры и с успехом разоблачал злокозненных колдунов. И знаешь, мне что-то не верится, что у карлисов в этом смысле все устроено иначе…
    — Значит, никакого заклинания не было? — недоверчиво фыркнул великан. — И карлисы перехитрили сами себя, сделав подделку подделки?
    — Выходит, так, — кивнул Лэн. — Ну теперь-то, я полагаю, ты оставишь мне жизнь?
    Озимандия испытующе взглянул на него.
    — Только в том случае, если ты поклянешься вернуть в Умму настоящее кольцо Суббахи. Надеюсь, ты не станешь уверять меня, что, пока ты гостил в горах, оно куда-то исчезло?
    Лэн тяжело вздохнул.
    — Не стану. Жаль, я имел на эту штучку большие виды… но должен признаться, что жизнь мне гораздо дороже.
    — Тогда не тяни, — нахмурился олбаст. — Завтра к полудню кольцо должно быть уже в Умме.
    — Оно спрятано не так уж далеко. Все, что мне нужно, — это немного прийти в себя да найти себе одежду поприличней…
    — Изволь. И имей в виду — я пойду с тобой, а не то ты, чего доброго, опять решишь выкинуть какой-нибудь фортель.
    Бар-Аммон нашел в себе силы улыбнуться.
    — Мне как раз понадобится вооруженная охрана. Думаю, что нынче вечером в Умме будет неспокойно.
    Он обошел Купель, старательно перешагивая через оставшиеся от лучников кучки желтоватой пыли, и принялся рыться в груде глиняного праха, громоздившегося у дверей.
    — Там ты одежды не найдешь, — наставительно заметил Озимандия. — Лучше бы снял платье с предателя, оно почти не попортилось.
    В этот момент Лэн наткнулся на предмет своих поисков. Это был выточенный из розового гранита цилиндр с искусно вырезанными на боках изображениями животных и птиц. Маг осторожно очистил его от глины и с гордостью продемонстрировал олбасту.
    — Раз уж мне придется лишиться кольца, эта маленькая штуковина немного скрасит мне горечь поражения.
    — Что это? — озадаченно спросил великан. Лэн с величайшими предосторожностями спрятал цилиндр в складки своих лохмотьев.
    — Княжеская печать, — объяснил он. — Совершенно необходима для составления рекомендаций…
    — Для изготовления подделок, — поправил его Озимандия.
    Лэн не стал спорить.
    — Похоже, мои услуги здесь больше никому не понадобятся, так что следует подумать о том, как обеспечить себя в будущем. Я напишу в рекомендации, что спас Умму от нашествия страшных ледяных демонов — это должно произвести впечатление.
    — На кого? — скептически поинтересовался олбаст.
    Бар-Аммон пожал плечами.
    — Я собираюсь вернуться на юг. Мне до смерти надоели все эти ссоры между демонами. Хочу, знаешь ли, снова почувствовать себя среди людей…
    Озимандия с интересом посмотрел на него.
    — Откуда ты родом, говоришь? Из Эпидафнии?..
    — Почти, — уклончиво ответил Лэн, который никак не мог вспомнить, упоминал ли он о своем родном городе. — А в чем, собственно, дело?
    — И ты полагаешь, Эпидафнией правят люди? — Великан хмыкнул и закинул свой страшный молот на плечо. — Да ты, приятель, похоже, ничего не знаешь о мире.
    — Постой, постой. — Бар-Аммон оглядел превращенный в кладбище зал и вдруг почувствовал себя одиноким и беспомощным. — И кто же, по-твоему, сидит на Яшмовом Троне?..
    — Расскажу по дороге, — буркнул Озимандия, поворачиваясь к дверям. — А теперь поспеши!
    И вышел, не оглядываясь.

    © К. Бенедиктов, 2004.

НАТАЛЬЯ РЕЗАНОВА
Конвоир

    Крепость эта, как говорили, стояла в лесном краю всегда. Во всяком случае, раньше, чем здесь возникли первые деревни. И никто не помнил, кто ее построил. А также зачем. Больших поселений здесь не было, а за рекой владения людей и вовсе кончались. И — дивное диво — сколь ни стояла крепость пустой, она не разрушалась. Немудрено, что ее считали дурным местом. Разбойники не занимали ее, потому что она была слишком велика — или так они говорили. Прочие, обитающие в здешних лесах, также не приходили селиться в каменных стенах. Они не любят камень, это всем известно. Может, они и погубили тех, кто жил в фортеции раньше. А может, и нет. Давно это было, никто не помнил. И было так до тех пор, пока в крепость не пришел боевой дукс со своими «красными куртками». Это тоже было давно, но об этом помнили. У отца Тевено только начинала расти борода, когда пришел дукс. Нынешний дукс был уже другим, и в деревнях не знали, был ли он в родстве с прежним. Впрочем, деревенским было без разницы. Дукса все равно никто не видел. Пограничных стражников, в обиходе называемых «красными куртками», тех видели, да. Еще как.
    Отец говорил, что, когда они пришли, крестьяне обрадовались. Теперь, мол, будет власть, которая оборонит простых людей от разбойников и оборотней. Но жить при власти оказалось совсем не так хорошо, как думалось. И теперь говорили иное — что пограничники сами ничуть не лучше разбойников, а даже хуже, оборотней же люди видят так редко, что смысла нет держать от них оборону.
    И в самом деле — с появлением в лесном краю проезжих дорог, на этих дорогах появились купцы. И лихие люди, ранее донимавшие деревни, теперь занялись караванами и возникавшими на перекрестках торговыми городками. А пограничники дороги и городки защищали.
    Разбойники — так слышал Тевено — поначалу смеялись. Красная куртка — готовая мишень, кто ее на себя цепляет, почитай, покойник. Но вскоре смяться перестали. Ибо те, кто из лихости или по каким другим причинам надевал куртки, в которые так удобно было целиться, очень редко позволяли незаметно приблизится к себе на расстояние выстрела. Обычно они приближались сами, и гораздо ближе. А в рукопашном бою грабителям, которых никто не учил обращаться с длинными мечами, было с пограничниками не сравниться. Поэтому из года в год вокруг крепости стучали топоры, уходили в небо черные дымы смолокурен, и тянулись, тянулись дороги.
    В этом все и дело. Кто-то должен был рубить лес, мостить мосты, строить частоколы. Перегонять рабочих на окраины населенных земель было невыгодно. И дукс потребовал, чтоб людей для работ поставляли деревни. Но деревни подчинялись неохотно. Здешние жители привыкли трудиться, и трудиться тяжело, но для себя, а не по принуждению. Хуже принуждения был страх перед изменением привычного уклада жизни. Необходимость углубиться в лес, а тем паче — выйти из него. Лес пугал, и он же был единственно возможным местом для жизни. Если бы кто-нибудь из здешних оказался в городе, на равнине или в горах, то умер бы от тоски. И люди не откликались на призыв дукса. Тогда приходили пограничные стражники, угоняли тех, на кого пал жребий, а в крепости их распределяли на разные работы. А когда они возвращались — если возвращались, они были вроде как не свои. Не любили в деревнях тех, кто побывал в чужих местах. Поэтому и разбойники стали теперь представляться героями, а не душегубцами. Купцы, которых они грабили, тоже ведь были не свои.
    Рен, с малолетства бывший приятелем Тевено, сколько уж времени уговаривал его сбежать к разбойникам, пока не забрали. При том что оба знали — опасность грозит прежде всего Тевено. Рен, даже если на него выпадет жребий, может просить заступничества у деревни, потому как единственный сын вдовы. Могут отпустить. Такие случаи бывали. А Тевено — младший из пятерых братьев, а сестрам и счет потеряли.
    Только Рен не хотел никого ни о чем просить. Задирист был, заносчив, из них двоих — всегда заводила. Он был постарше. И Тевено подозревал, что Рен уже свел знакомство с кем-то из ватажников, промышлявших по округе. С кем — не говорил. Дал понять — согласишься бежать, тогда скажу.
    Не мог Тевено согласиться. Рен бедный, хозяйство никудышное, однако ж если убежит, мать его с голоду не умрет. Деревня не даст пропасть. Обычай такой.
    У Тевено семья не то, чтобы богата, однако отец хозяйство держит крепко, и столь же крепко держится старых обычаев. Если сын из дома убежит — позор. Иное дело — если силой уведут. Это все равно что похоронить. Мать повоет, сестры поплачут, но, слава богам, род и без него есть кому продолжить.
    Так и случилось. Выдала семья Тевено беспрекословно, а на Рена даже жребий не пал. Он до самого поворота конвой провожал, руками махал приятелю, рожи строил — дескать, не поздно еще, бежим!
    Тевено не бежал. Сам не знал, отчего. Опозорить ли семью боялся, или просто боялся. Он не так уж редко ходил по лесу, и даже один, но — по знакомым местам. А в полудне пути от родной деревни начинались уже места незнакомые. И жили здесь не люди, и большинство из них было не бесплотными мороками, а существами из плоти и крови — ох, какой крови. Были среди них прагины-душители, безжалостные убийцы, обитавшие в прибрежных омутах и стерегущие тех, кто неосторожно наклонится над водой. Правда, иные вовсе сомневались в их существовании, ибо никогда не находилось того, кто видел прагина воочию, и никто не мог сказать, как они выглядят. Но большинство людей считало, будто это лишь подтверждает безжалостность прагинов — они не оставляли в живых никого, кому выпало несчастье их увидать.
    Были велеисы-подменыши, которые норовят замешаться среди людей и чинить им зло. Они и выглядят совсем как люди. Ну, почти. Их можно опознать по тому, как они носят колчан — не за спиной, а на животе.
    Были псоглавцы — они не злы и на людей не нападают, но встреча с ними предвещает несчастье, а если такого увидит беременная женщина, так непременно выкинет или родит младенца с псиной головой. И множество других, которых лучше не поминать вовсе. Особенно оборотней.
    Дорога занимала четыре дня. В каждой деревне, где стражники останавливались на ночлег, они забирали людей, которым предстояло трудиться на общее благо. Их было всего пятеро, и крестьяне, возможно, управились бы с ними, если б навалились сообща. Но это не приходило им в голову. Бывал, правда, что назначенные на работы убегали. Стражники не гнались за ними. Они просто брали другого человека из той же деревни. Они знали — коли беглец вернется, односельчане обойдутся с ним так, что и наказывать не придется. Побеги были редки.
    Так они двигались по этой дороге — стражники верхами, деревенские пешими. Куртки у стражников были одинаковые, а лошади разномастные. Деревенские шли молча, даже те, кто были знакомы, между собой не разговаривали. Чем дальше оставались родные места, тем сильнее было чувство, что они уходят в потусторонний мир. И не зря родня провожала их, как усопших.
    Казалось бы, вид селения, раскинувшегося в тени крепости, должен был излечить от мрачных мыслей. В сущности, это был уже город, с большой площадью, где по приказу дукса проводились публичные казни, а в обычные дни — как сегодня — шла меновая торговля всякой всячиной, от которой у лесного жителя могли глаза разбежаться. В углу площади притулилась часовенка с резными статуэтками Семерых богов на колесе с семью спицами. Напротив высилась корчма, много больше тех, что строят в деревнях, с ярко раскрашенными — куда там храму, деревянными столбами у крыльца.
    Но пришлые по-прежнему были подавлены. Вроде бы было похоже на человечье селение, и все же не то. И шумно слишком, и суетно, и пахнет противно. И кругом одни чужие. Одно слово — тот свет. Тут и «красные куртки», которые все дни тебя кругом на конях объезжали, родными покажутся.
    Без сожаления покинули они городок, поднялись на холм и ступили в ворота. Здесь снова стало страшно. Потому что в городке деревья хоть и вырубили, но издали виден лес. А тут — ничего. Камень и камень. Да какой еще камень-то! Тесаный, виданное ли дело! И везде, даже на крепостных башнях не солома и не черепица — камень, пластами, и не серый, как на стенах, а черный.
    Стражники, пригнавшие сюда деревенских, велели им стоят на месте и ждать, пока позовут, а сами ушли, на ходу превращаясь из недавних знакомцев в чужаков в красных куртках, таких же, как на всех здесь. Или почти на всех. Хотя большинство мастеров — кузнецов, плотников, шорников — проживало в поселке за стенами, кое — какая обслуга в крепости все же оставалась — кашевары, конюхи… И так же ходят господами и глядят свысока, словно не навоз за лошадьми убирают, а сами на тех лошадях ездят.
    «Красных курток» все же было больше. Они стреляли по мишеням, дрались между собой на шестах, совсем как в деревнях, и на мечах, чего в деревнях никогда не случалось. Мечи, однако, были деревянные. Это они так учились. А ворота снова распахивались, пропуская новый отряд «красных курток». Эти никого с собой не вели, и шли пешими.
    Тевено из состояния мрачного оцепенения вывел выкрик: «Рен!» Неужто приятель заявился сюда добровольно? Он встрепенулся, озираясь.
    В следующий миг он понял, что ошибся. С плаца кричали: «Орен!»
    Тот, кого звали, обернулся, замедлив шаг прямо напротив Тевено. Он был худ, долговяз, светловолос и безбород. Казалось, это просто мальчишка-переросток. Бывают такие: плечи узкие, руки-ноги длинные, а мясо на костях еще не наросло — весь ушел в рост. Только вот не брали в пограничную стражу мальчишек — ни долговязых, ни кургузых.
    Для поступления в «красные куртки» не требовалось ни знатного или хотя бы честного происхождения, ни имущественного ценза, как у ополченцев, достаточного для приобретения оружия. Здесь могли принять любого — бродягу, беглого каторжника, вчерашнего разбойника. Требовалось одно — воинский опыт, умение владеть оружием, которое выдавалось из арсенала крепости. Оружие тех, кому опыта и умения не хватило, очень быстро возвращалось в арсенал. Выжившие доводили умение до степени мастерства. Так что шли в пограничники люди битые-перебитые. Никто не мог припомнить случая, чтоб деревенский парень, будь он какой угодно смельчак, охотник или следопыт, менял холщовую рубаху на красную куртку. Разбойники, говорят, меняли, и не раз. Семьями пограничники не обзаводились, так что наследовать место в гарнизоне никто не мог.
    Стражник, окликнувший новоприбывшего, был крепко сбит, скуласт, его выскобленный подбородок отливал синевой. Поигрывая шестом, он сказал:
    — Капитан велел, чтоб ты, как явишься, шел к нему.
    Тевено не мог понять, что расслышал в его голосе — злорадство ли стремление предупредить.
    Долговязый кивнул и двинулся своим путем. Стражник с шестом, сощурившись, смотрел ему вслед.
    Жизнь пограничников принадлежала их капитанам, а жизни капитанов — дуксу. Никакой другой суд не мог их судить. Но командиры были вольны казнить и миловать по своему усмотрению. Причем если о помилованиях знали только «красные куртки», казни могли наблюдать и все желающие за пределами крепости. О них слышал даже Тевено. Хотя, разумеется, никогда не видел.
    Он тоже посмотрел вслед уходившему. Того даже на расстоянии и со спины можно было выделить из прочих пограничников. Его голова возвышалась среди остальных.
    Потом ожидавших подозвали — на сей раз это был кто-то из обслуги, — и как гусей, погнали дальше по двору. По пути им предстало диковинное зрелище. Некоторый великан, вооруженный тяжелым копьем, отражал нападение «красных курток». Они кидались на него скопом, норовя достать то пиками, то шестами, но он крутился и со страшным визгом повергал наземь тех, кто не успел увернуться от его оружия. Однако сраженные мигом вскакивали и вновь принимались наскакивать на великана, изредка исхитряясь его задеть. Никто кругом и не думал удивляться. Приглядевшись, Тевено сообразил, что «великан» — это лишь очень большое чучело, он скрипит при поворотах, а копье у него в руках лишено острия. Но все равно, каким образом чучело вращается, он не понимал. Странно это было. Отдавало колдовством, при том, что колдовство дукс неумолимо преследовал.
    Но некогда было задерживаться у крутящегося чучела, сбивающего с ног невесть зачем нападавших на него пограничников. Прошли дальше, к дощатому навесу у стены. Там в кресле восседал внушительный мужчина с роскошными усами. У многих здесь куртки были расстегнуты, у этого была распахнута чуть ли не до пупа также и рубаха, при том, что особой жары не чувствовалось. Но людям с такими багровыми полнокровными физиономиями часто бывает жарко. И не обязательно от того, что они недавно напробовались хмельного. Хотя последнее не исключается.
    Рядом, за грубым столом, на табурете примостился человек не столь убедительной наружность. Он что-то царапал железной палочкой на дощечках.
    — Эти, что ли? — с презрением сказал усатый, кивнув на тех, кто предстал перед ним. — Стоило ноги бить!
    Тевено было не по себе. Остальные чувствовали то же самое. Наверное, это был капитан. Им еще никогда не приходилось встречаться с таким большим (во всех отношениях) господином. Сколько бы он ни выпил, его темные глаза, казалось, видят окружающих насквозь.
    Некоторое время капитан молчал. На его волосатой груди в такт дыханию колыхалась цепь с привешенной фигуркой из черного камня. Амулет изображал гулона. Этот ловкий зверек с заостренной мордочкой и пушистым хвостом крайне редко попадал в силки охотников. Поэтому считалось, что гулон приносит счастье, которое никак не дается в руки.
    Затем капитан велел каждому назвать свое имя и деревню. Слушал ли он запинающиеся ответы, неизвестно, зато смотрел внимательно. Не поворачивая головы к писарю, произнес:
    — Вон того… и того… и того — к смолокурам. Вон тех — к Угаину под начало, в землекопы, больше ни на что не годны. А этих, — толстый палец с обломанным ногтем ткнул еще в пятерых, — на Рауди, лес валить.
    — Эй, вы, — заявил писарь, — чего стоите? Сюда давайте, я вас размечу. Бирки возьмите…или нет, все равно потеряете… На, — он сунул бирки сопровождающему рабочих то ли конюху, то ли еще кому. — Завтра отдашь конвоирам.
    — Ага! — капитан, обмякший было в кресле, внезапно оживился. Он даже привстал. Тевено украдкой покосился в его сторону.
    Пока шло распределение на работы, возник давешний Орен. Амуницию свою он где-то сбросил, оставил только меч.
    — Явился! — угрожающе произнес капитан. — А ты знаешь, что Дарлох в лазарете очухался?
    Орен ничего не ответил. Тевено подумал, что от мог хотя бы выразить почтение капитану. Но Орен стоял и ждал, что тот скажет дальше.
    — И говорит он, что не разбойники ему бока помяли, а это ты его избил! — зловеще провозгласил капитан.
    — Я разве спорю?
    Голос у него оказался на редкость красив и приятен. Таким бы песни петь, а не с начальством пререкаться. И от звука этого красивого и приятного голоса капитана аж передернуло.
    — Ты, малой, что себе позволяешь? Думаешь, ежели за тобой и шайка Олери, и дело в Совьем овраге, ты можешь и язык распускать, и руки? Что стоит стражник, который избивает своего товарища?
    — Что стоит стражник, который позволяет себя избить? — возразил Орен, и, поскольку капитан не нашелся, что ответить, добавил безжалостно, словно кол в грудь забивал: — И жалуется?
    Тевено не понимал, в чем дело и о чем речь, но довод, несомненно, возымел действие. Капитан морщил лоб, что-то прикидывал, потом внезапно повернулся к писарю.
    — Ну-ка, припомни, что он плел, когда они из дозора явились?
    — А ничего, — с готовностью отозвался писарь. — Он Дарлоха на плечах приволок и в лечебнице свалил, ни слова не сказамши. А Дарлох в беспамятстве был, вот все и решили…
    — Ладно. Хоть тут не врал. И Дарлох тоже дурак. Но наказать тебя я все равно накажу. Что бы… Ага! — Его взгляд пал на кучку работников, столпившихся у стола. — Я тут отобрал пятерых на Рауди. Вот ты их и доставишь.
    Впервые безразличное лицо Орена изменилось, и нельзя сказать, что перемены были к лучшему.
    — Я в стражники нанимался, а не в охранники!
    — Молчать! Доставишь этих олухов в целости. Что с ними там будет, мне плевать, но если с ними в пути что случится — ответишь головой!
    — Слушаюсь, — без особого восторга сказал Орен.
    — То-то. А меч оставь. Не в бой идешь, в лесу меч тебе не надобен…
    Орен медлил. Меч в лесу и впрямь был ни к чему, если с разбойниками не встретишься. И капитан был вправе забрать его. У пограничных стражников не было собственности, и меч, для рыцарей воплощавший честь и мужество, для «красных курток» был всего лишь казенным оружием. Но определенные правила чести существовали и у пограничников. Капитан мог наказать строптивца, столь безжалостно обошедшегося с товарищем, приказав посадить его в колодки или высечь. Были у него такие права. Разве что для смертного приговора он обязан был передать преступника дуксу. Но он предпочел иное наказание. И то — некоторые пограничники предпочли бы сутки просидеть в колодках на рыночной площади, чем показаться на людях без меча. Уж очень было обидно.
    Но Орен, поразмыслив, кивнул.
    — Оставлю. Коня дадут мне?
    — Обойдешься. Ты и пешим ходом всех перегонишь. А если перед деревенщиной в седле покрасоваться желаешь — нет у меня для этого свободных лошадей. Понял?
    — Понял.
    — Распустились, понимаешь… Воинство пограничное, опора порядка и спокойствия… А эти что тут торчат? — напустился он на писаря и сопровождающего. — Убрать их отсюда, и чтоб завтра духу этого мужичья в крепости не было!

    Ночевать их отвели в сарай рядом с конюшней. Дали на ужин какой-то жидкой каши, без соли и молока, не то что дома, но никто не отказался. После целодневного перехода хотелось есть. Дверь сарая снаружи прикрыли, но не заперли. Какой смысл запирать? Во дворе стражники, и никуда не деться из крепости. А если бы и утечь — каково ночью за ее стенами?
    Те четверо, которые должны были вместе с Тевено идти валить лес, все были из разных деревень. Наметанный глаз капитана сразу определил самых подходящих. Роста они были среднего или ниже того — местные жители вообще по части роста не отличались, зато у всех были широкие плечи и длинные сильные руки. В пути они разговаривали мало, и о сотоварищах Тевено знал только имена: Квилл, Фола, Муг и Лейт. Инстинктивно все пятерки, на которых разделили прибывших, старались держаться вместе, но та, куда попал Тевено, оказалось на особом положении. Уже было известно, когда их уведут, и кто. Поэтому на будущих лесорубом посматривали кто со страхом, а кто и с завистью.
    С грехом пополам удалось заснуть. И словно бы, едва мгновение промелькнуло, завизжали несмазанные петли, распахнулась дверь, а за ней, в предрассветной мгле, стояли двое — конвоир и слуга, получивший вчера бирку от писаря.
    — Эй, кто на Рауди — выходи!
    Спотыкаясь и толкая друг друга спросонья, пятеро выбрались наружу — растрепанные, с соломой в волосах.
    Слуга поставил на землю две переметных сумы и подал бирку Орену.
    — Вот. Ты грамотный, ты и читай.
    Конвоир, однако, читать, и соответственно, выкликать перечисленных поименно не стал. Должно быть, вчера он запомнил тех, кого капитан назначил на вырубку, и сейчас ему достаточно было посмотреть, чтобы определить — те ли.
    Слуга тем временем, достав моток веревки, начал вязать подконвойным руки. Никто не возмущался и не вырывался — они и ожидали чего-то подобного. Скорее, удивляла сама веревка — не пеньковая и не из сыромятных ремней. Она была сплетена из каких-то шелковистых волокон.
    Орен молча наблюдал, как связывают тех, кого ему предстояло сопровождать до Рауди — против шеренги невысоких и коренастых, он, долговязый и тощий, в поношенной красной куртке, несомненно, принадлежавшей ранее человеку вдвое его толще, выглядел еще более нелепо, чем вчера. Меча, как и ожидалось, при нем не было. Но и без меча оружия у него было предостаточно. За спиной — топор и колчан со стрелами. Самострел пристегнут к плечу — пограничников учили стрельбе как из лука, так и из самострела — в этом состояло очередное отличие «красных курток» от ополченцев, пользовавшихся каким-нибудь одним видом оружия. А вот щитов пограничники не носили вовсе. То ли из бравады («красная куртка — готовая мишень»), то ли оттого, что при их манере боя щиты только мешали. Для Орена, вдобавок, щит был бы сейчас дополнительной тяжестью. У пояса его были привешены два ножа.
    Закончив вязать узлы, слуга навесил на шею Квилла, стоявшего первым, переметные сумки.
    — Здесь крупа и сухари. А голодными останетесь, просите, чтоб конвоир вам чего настрелял.
    Орен никак не дал понять, шутка ли это или он и впрямь будет в пути еще и охотиться. Коротко произнес:
    — Пошли.
    И они пошли — пятеро связанных гуськом, и конвоир позади. Квилл тут же принялся ныть, что сумки тяжелые, а он из-за связанных рук не может даже ремни поправить, и несправедливо, что еду на всех должен тащить он один… Никто не велел ему заткнуться, хотя сумки не выглядели тяжелыми, а Квилл из пятерых был самым крепким.
    Когда они вышли за ворота, Квилл замолчал сам. Поселок, вчера кишевший народом, сейчас казался совершенно пустым. Утренний туман, не успевший развеяться, стлался по улочкам и площади, словно дым по пепелищу. И от этого зрелища, и от того, что никто не проводил путников, не сказал доброго слова вдогон — а пусть бы и злого, но все равно живого, обращенного к ним слова, — тоска глодала сердца, какими бы черствыми сердца эти ни были.
    В тумане мелькнуло красное пятно, и Тевено подумал, что кто-то из стражей возвращается с ночного дозора. Но, поравнявшись с харчевней, путники увидели дородную девицу в исподней рубахе, выплескивавшую с крыльца помойное ведро. Красную куртку она накинула явно не для того, чтобы прикрыть голые плечи от посторонних глаз, а просто для тепла. Лейт при таком зрелище сплюнул, а Фола разинул рот, и по мере удаления от харчевни все оборачивался, едва шею себе не вывихнул, хотя девица давно уже ушла в дом.
    Орен удивления не выказал. И то — «красным курткам» не разрешено было обзаводиться семьями, иных же удовольствий в свободное от службы время им никто не запрещал. И выросший у стен крепости поселок с готовностью предоставлял своим защитникам эти удовольствия.
    Молча они пересекли поселок и ступили на дорогу через лес. Тевено не знал, что переживают его товарищи, но, вероятно, их всех обуревали смешанные чувства — радость от того, что они покинули чужой мир чужих людей, и страх перед неизведанным — в первую очередь страх перед тем, что могло таиться в зарослях.
    Когда они миновали первый поворот дороги, а квадратные башни исчезли за зубчатой стеной леса, конвоир приказал:
    — Стоять.
    И в считанные мгновения, без усилий, словно шнурок развязал стягивавшую всех веревку. Смотал ее и повесил на пояс.
    — А дальше что? — хмуро спросил ожидавший подвоха Лейт.
    — Перед Рауди снова свяжу.
    — А до Рауди-то — ого-го! — радостно сообщил Муг. — Мы к тому времени все как есть убежим!
    — Попробуйте, — просто сказал Орен, и Муг сразу приумолк и заскучал. О скорости, с которой стреляли «красные куртки» ходили легенды.
    Тевено так и не узнал, поступил ли Орен, развязав их, по собственному почину, или правило пограничных стражей допускали это. Могло быть и так, и эдак. Похоже, долговязый правила не очень-то уважал. За что и был наказан. И в каком-то смысле оказался поставлен на одну доску со своими поднадзорными. Но сочувствия к ним он не проявлял. И, освободив их от пут, возможно, всего лишь добивался, чтоб шли веселее — а они и впрямь двинулись более споро. К тому же кашеварить связанным был никак не сподручно. Но выяснилось это лишь к вечеру. А весь день они прошагали почти без остановок. Орен позволял только короткие передышки, при том что сам видимо вовсе не нуждался в отдыхе — а оружие его весило не меньше, чем мешки Квилла, может, и больше.
    Кстати, Квилл убедил остальных нести мешки по очереди, и, судя по весу, да и на ощупь, помимо пайка туда засунули еще и котелок. Это немного взбодрило Тевено. С котелком пусть и тяжелее, а все же поприятнее.
    Фола попробовал поныть, что пора бы и перекусить, но Орен это пресек.
    — На привале, — сказал он.
    Тут Тевено сообразил, что еда у них имеется, а вот воды — ни капли. Даже у Орена не было с собой фляги.
    Он напрасно беспокоился. К вечеру Орен согнал их с дороги, и вывел к роднику. То ли знал, что здесь есть вода, то ли услышал. А может, учуял — сказывают, некоторые люди чувствуют воду даже под землей. Распорядился:
    — Костер разводите. Грибы, корни, орехи собирать можно, но не удаляясь.
    Квилл снова принялся нудеть — мол, что они соберут, топчась на поляне, хотя вовсе не рвался углубляться в заросли. И снова напрасно. Орен в самом деле знал, где устраивать привал и ночлег. Орехи, правда, были еще зеленые, и брать их не стали, а вот грибов насобирали вдосталь. Муг оказался изрядным кухарем — вот уж о чем сроду не догадаешься, из пятерых он был самый худой. Он сварил кашу с грибами, добавил туда каких-то травок — так сытно и вкусно Тевено не ел с того дня, как покинул родительский дом. Остальные тоже. Фола потянулся было за сухарями, но Орен не велел их трогать.
    — Не всегда костер можно разводить, — сказал он.
    Сам конвоир участия в приготовлениях к ужину не принимал. Ходил, осматривался, принюхивался. Потом уселся в стороне от костра, из общего котла не ел. Голодным тоже не остался — достал откуда-то ломоть черного хлеба, посыпал солью — у него с собой была, завязанная в тряпочку, и съел. Сидел, прислонясь к дереву, молчал. Голову свесил, не поймешь, то ли спит, то ли надзирает. Лучше, конечно, не проверять.
    Остальные, повечеряв, затеяли говорить. Намолчались по пути в цитадель и в самой цитадели. А здесь — притерлись уже друг к другу, и конвоир всего один, и вдобавок в стороне.
    — Жаль, родничок маленький, — сказал Муг, — рыбы наловили бы, ушицы сварили…
    — Нажарить тоже неплохо бы, — добавил молчавший доселе Лейт.
    — Слышь, братцы, — встрепенулся Фола, — а почему этот…наш… говорит, что огня не можно будет жечь? Как без огня-то? И зверей отпугивает.
    — Одних отпугивает, других приманивает, — усмехнулся Лейт. — Да и не зверей тут бояться нужно.
    — Ты о чем? — спросил Тевено. Он думал о приятеле своем Рене, о вольной ватаге, с которой тот водил компанию, и где мог бы сейчас оказаться сам Тевено.
    — О чем, о чем… — Лейт сплюнул, не впервые за день, но не от отвращения, а от сглаза. — Они разные бывают.
    — Так они, я слышал, тоже огня боятся, — возбужденно сообщил Фола. — И брани… это… непристойной.
    Квилл ухмыльнулся, однако промолчал.
    — Которые самые слабые, может, и боятся, — мрачно сказал Лейт. — Таких-то, конечно, отпугнуть, если знать как, труда не станет. А самые сильные — они самые злые и есть, и твой костер и ругань твоя им нипочем, словно камню укус комариный. А слаще мяса человечьего для них ничего нет. Хуже волков они, хуже рысей голодных.
    — У нас в деревне, — зашептал Муг, — был один… охотник… белок бил и перекупщикам продавал. Вот пошел он как-то в лес, и не везло ему очень. Ни белки не встретит, ни лисы, никого. А навстречу ему — некоторый малый. Тоже с виду как бы охотник, только бледный шибко, синюшный, как с похмелья. Пошли, говорит, дальше вместе. Я тебя выведу туда, где гулоны водятся. Тот, дурак, обрадовался, и говорит — раз такое дело, за тобой куда угодно пойду. И белки, главное, как пошли они, кругом так скачут. А чужой говорит — не стреляй, поценнее добычу спугнешь. А лес все глуше, все темнее… И впрямь вдруг гулон из-за дерева выскакивает, хвостом пушистым след заметает… Охотник уж и прицелился, да что-то кольнуло его. Обернулся он на своего спутника, а тот уже ростом выше самых высоких деревьев. И ручищи к нему тянет, и каждый палец длиной в целый ствол, и когти на них железные! Охотник — бежать, да так, как никогда в жизни не бегал! Сам не помнил, как до деревни добрался. А после этого стал болеть и чахнуть, а однажды в лес ушел и там запропал насовсем.
    — Это точно, — подтвердил Лейт. Если дал нелюдю обещание — а он же обещал куда угодно с ним пойти — придется держать. Иначе убьет. Или скрадет душу и в клетку заточит.
    — Какую душу, если он его сожрать хотел? — удивился Фола.
    — Сожрать! — бросил Квилл. — Это сам твой охотник обожрался грибов дурных, вот и примерещилось невесть что. От них же и помер.
    Тут некоторое время, несмотря на это замечание, продлился спор, что для нежити нужнее — человечья душа, или мясо, или кровь, и ни к чему этот спор не привел.
    — А вот еще я слышал, — возбужденно продолжал Фола, — женщин у них нет совсем. Потому они женщин и воруют. А какая родит от нежитя, тотчас же и умрет.
    — Тоже мне! — возразил Фола. — Они из дерева родятся.
    — И не из дерева, а из земли!
    — И от людей их всегда отличить можно! Если только знать как…
    — У них ноздря одна.
    — И глаз на груди!
    — Одежду не на ту сторону запахивают!
    — А колчан носят на животе!
    — А на ногах — копыта!
    — Да нет, птичьи когти…
    Тевено этот разговор был почему-то неприятен. Он встал и отошел от костра, оказавшись между ним и деревом, рядом с которым сидел конвоир и, казалось, спал. У костра оставался еще один человек, которого разговор не просто раздражал — злил.
    — Чушь это все и глупость! — сказал Квилл. — Сами себя запугиваете. А умные-то люди говорят — в лесу не нежити бояться надо, в лесу разбойников бояться надо. Нам же и разбойников опасаться нечего.
    — Почему? — морща лоб, подозрительно спросил Лейт.
    — Да повстречайся нам лихие люди, они на него нападут! — Квилл махнул рукой в сторону конвоира. — А нас не тронут.
    Нет, Орен не спал. Тевено не заметит, когда тот поднял голову и стал прислушиваться к разговору. А может, он с самого начала прислушивался?
    — Не тронут вас, говоришь, — медленно произнес он.
    — А чего нас трогать? — продолжал хорохориться Квилл. — Ни нам до них, ни им до нас дела нет. Мы народ бедный, ни денег, ни товару при нас никакого…
    — Дураки! Вы сами — товар. Потому вас и охраняют.
    До Квилла не сразу, но все-таки дошло, что имел в виду конвоир. Поняв, он взбеленился.
    — Тогда какая разница между разбойниками и крепостью твоей?
    — А такая. Крепость гоняет людей на работы. Это на время. А рабство — это навсегда.
    Блики костра играли на его лице, и неясно было, усмехается он при этих словах, или нет. Приглядевшись к нему, Тевено заметил то, чего не видел прежде — у Орена были разные глаза, один карий, другой серый. И это уж точно не было игрой огня.
    Пальцы его правой руки безостановочно двигались. Он словно бы разминал какую-то щепочку… или трубочку. Скорее трубочку — она была закругленная и гладкая.
    — Что это? — спросил Тевено.
    — Амулет, — ответил конвоир. После паузы добавил: — И еще, чтобы пальцы упражнять… для стрельбы.
    Тевено стрелять не учили, даже из лука. Но в деревне были охотники, и он ни разу не видел, чтоб они упражняли пальцы таким образом. Однако у пограничников, наверное, свои приемы… тем более, для самострела.
    Орен молчал, не выказывая намерений продолжать беседы, и Тевено отошел от него.
    — Спать хочется, — сказал он остальным.
    — И в самом деле, — Муг зевнул. — Заболтались мы, а завтра опять целый день двигать. Давайте спать.
    Костер они заливать не стали, оставили догорать. Засыпая, Тевено видел фигуру конвоира, сидевшего прислонясь к дереву, точно и впрямь слившегося с ним, и слышал, как Фола бормотал, неизвестно к кому обращаясь:
    — А вот оборотни… они могут в любого зверя… или человек… и никак… никак не отличить…

    Орен поднял их на рассвете. Кострище велел засыпать. Потом они вернулись на дорогу. На сей раз топали пободрее — попривыкли немного, да и не случилось с ними ничего страшного, и это, как бы ни пугали они себя с вечера, вселяло некоторую уверенность в будущем.
    Постепенно лес становился все мрачнее. Здесь росли по преимуществу ели, старые, черные, мощные, обросшие лишайником. Между иными стволами тянулась завеса паутины в несколько слоев — такую и ветер не колебал. Впрочем, ветра не было. Свет пробивался сквозь деревья только над самой дорогой, а отступи с нее на шаг, и окажешься во тьме.
    Если вчера они сохраняли видимость строя, то сегодня сбились в кучу и шагали, как хотели. Орен по-прежнему шел последним. Хотя, с его ростом он мог видеть дорогу и поверх голов остальных. После того, как они снялись со стоянки, он не проронил ни слова, но в целом вел себя не более нелюдимо, чем вчера.
    Однако к середине дня он стал выказывать некие признаки беспокойства. Велел всем ускорить шаг, и стоило кому-то замешкаться, сразу же подгонял. Тевено прислушивался и присматривался, пытаясь понять причины таких действий. Каков бы тяжел ни был нрав конвоира, вряд ли он заторопил их из одной лишь вредности (как, похоже, считали Квилл и прочие). Но Тевено ничего не замечал, а может, спешка мешала ему заметить.
    — Быстрее, — сквозь зубы приговаривал Орен. — Быстрее.
    — Да что ж это такое! — взорвался Квилл. — Что ж нам — до Рауди бегом бежать? Или ты уморить нас хочешь, чтоб мы задохнулись?
    Если он будет столько болтать, то задохнется еще быстрее, подумал Тевено, но додумать не успел. Фола ойкнул. А вслед за ним услышали и другие.
    Позади них в лесу что-то ломилось сквозь деревья. И вряд ли это мог быть человек.
    Шум раздавался по правую руку от дороги. В нем были уже различимы топот и треск.
    Орен мотнул головой влево.
    — Прочь с дороги и на деревья!
    Они подчинились, двигаясь вприпрыжку через трухлявые лежачие стволы, поваленные не бурями и не людьми, а только временем. Полезли вверх, хватаясь за мохнатые, пружинящие под ногами ветки. Неуклюжий Муг умудрился сверзиться на землю, и Тевено пришлось его подсаживать. При этом он обернулся, и сердце у него заныло.
    Верхушки вековых елей отчаянно затряслись, и на дорогу что-то выдвинулось… высунулось…выбежало.
    Это оказалась не нежить, какой они стращали друг друга у костра, а всего лишь зверь. Но пожалуй, лучше бы это была нежить.
    Тевено никогда не видел кутху воочию, но слышать — слышал, и сразу узнал. По очертаниями тела кутха более всего напоминал кабана, а вот ростом был примерно с быка. И морда у него была такая, какой ни у быка, ни у кабана нет и быть не может. Ни рогов, ни клыков, зато непомерно вытянутые вперед челюсти, больше всей остальной головы, украшенные острыми мощными зубами. Кутха питался в основном зверьем поменьше, но, говорят, не брезговал и человечиной.
    Орен не последовал за своими подопечными. Он внимательно следил за хищником, который, выбежав на дорогу, внезапно остановился.
    — Стреляй! — просипел Муг прямо над головой у Тевено.
    Но Орен даже не расчехлил самострела.
    — Да стреляй же! — душераздирающе завопил Квилл.
    Кутха развернулся и понесся в их сторону.
    Тевено поднял ставшую вялой руку и уронил ее. Он вдруг представил, как кутха бьется башкой о дерево, как раскачивается ствол, как падают на землю те, кто не смогли удержаться…
    Орен завизжал. Нет, визгом звук, что вырвался из его груди назвать было нельзя, но уши от него закладывало. Кутха снова развернулся. И ринулся на конвоира. В ужасе Тевено надеялся, что хотя бы сейчас Орен выстрелит. Но вместо того Орен, легко оттолкнувшись от земли, перекувырнулся и прошелся колесом, исчезнув из поля зрения кутхи. Тот дернулся как ужаленный и понесся в другом направлении. Это длилось несколько мгновений — мелькали в воздухе руки и ноги, красная куртка описывала невероятные круги, дорожная пыль фонтанами выбивалась из-под копыт кутхи. Тевено не удалось следить, как Орен сумел подобраться к хищнику, не будучи сбитым с ног. Но с внезапной ясностью увидел, что Орен стоит перед кутхой и — Тевено не верил собственным глазам — ухватил хищника за нижнюю челюсть. Левой рукой.
    Пусть Орен не производил впечатления сильного человека, подконвойные успели убедиться, что слабым его не назовешь. Но чтоб он мог сдержать такую тушу? И не только сдержать — Орен развернул голову кутхи от себя, и в этот миг Тевено готов был предположить, будто пограничник просто свернет чудищу шею. Он ошибся. В правой руке Орна взмыл топор, который конвоир успел высвободить из петли, и пал на загривок кутхи. Тевено решил, что Орен свихнулся — свиней никогда не бьют таким ударом, а у кутхи загривок куда более мощный, чем у любого секача. Но лезвие вошло почти по рукоять. Орен, выпустивший топорище, отскочил назад. Кутха постоял, неестественно свесив полуотрубленную голову, потом передние ноги его подкосились, и он рухнул на дрогу.
    Прошло некоторое время, прежде чем сотоварищи Тевено, убедившись, что кутха не собирается вскакивать на ноги, а из лесу не показывается его родня, рискнули слезть с деревьев и медленно побрели к дороге.
    Орен не двигался с места. И приблизившись, они поняли, почему. Кутха, может, и подыхал, но тело его еще сотрясали конвульсии, и не соблюдая осторожности, можно было получить удар копытом, способный раздробить кость. Молча, словно зачарованные, они смотрели, как кутха замирает.
    Затем Фола произнес:
    — А его разделать, наверное, можно…
    Никому в голову этого не пришло. Но у Фолы голод, видимо, пересилил недавний страх.
    — Попробуй, — откликнулся Орен.
    Фола мялся, поглядывая то на конвоира, то на остальных. Он не понимал, шутит Орен или нет. Тевено тоже этого не понимал.
    — Попробуй, — повторил Орен.
    Фола сделал нерешительный шажок к туше. Покосился на рукоятку топора.
    — Чтой-то мне не хочется, — сообщил он.
    Орен шагнул вперед, с видимым усилием вырвал топор из загривка кутхи. При этом Тевено обратил внимание, что хотя под тушей натекла целая лужа темной крови, на лицо и одежду пограничника не попало ни капли. А может, на красной куртке не было видно.
    — Тогда нечего стоять, — сказал конвоир. — Идите.

    Место для ночлега на сей раз он определил возле небольшой речки. Берег с их стороны был пологий, к воде выходил широкой песчаной полосой, с обеих сторон окруженной негустым ивняком. На противоположном крутом берегу был тот же ельник, но начинался он не у кромки обрыва, а несколько дальше.
    После того, как они умылись и напились воды, Орен не разрешил оставаться на берегу. Не разрешил он и разводить костра.
    — Есть же хочется! — возмутился Муг. — Что нам, пустые сухари грызть?
    — Кто хочет, пусть ловит рыбу.
    — Какую рыбу, если огонь нельзя развести?
    — Съешьте сырой.
    И опять нельзя понять, шутит он или нет. Или издевается. После этого он, как и в прошлый вечер, ушел осмотреться. Никто его совету насчет рыбы не последовал. Где это видано — рыбу сырой есть! Поужинали сухарями, запивая водой. Вчерашний ужин вспоминали, как пиршество. Настроение, в общем, было унылое, а кое у кого и похуже.
    — Этот гад нарочно не стрелял, — сквозь зубы пробормотал Квилл. — Нас на растерзание кутхе отдать хотел.
    — Если б ты не заорал, кутха, может, мимо бы пробежал, — сказал Тевено.
    — Если б он выстрелил, я бы не кричал, — упорствовал Квилл. — Все ведь видели, что он не хотел нас провожать. Вот и злобствует…
    Внезапно Квилл умолк — Орен вернулся. Опустился на землю в стороне от остальных и принялся обстоятельно чистить топор. Тевено встал и подошел к нему. Конвоир не повернулся.
    Надо было решаться. Тевено понимал, что если он чуть промедлит, у него не хватит смелости задать вопрос.
    — Орен, почему ты не стрелял?
    — У кутхи шкура очень толстая, — спокойно ответит пограничник. — Его стрелой не убьешь, только ранишь. А на загривке у него слабое место, как у человека. А там, откуда я родом, учат убивать с одного удара. Если уж обязательно нужно убить.
    — Почему?
    — Чтобы не причинять мучений.
    — И зверям?
    — Особенно зверям. Кто радуется боли, сам испытает боль.
    Все разъяснилось. Но нечто в словах конвоира смущало Тевено. Не было ничего сходного в том, что сказал Орен, с речами захожих жрецов или деревенских заклинателей. И в то же время было. Тевено вздохнул и уселся рядом с конвоиром.
    — Орен, за что ты избил того парня?
    — Дарлоха? А вот за это самое. Он подстрелил оленя, но не добил, а стал вырезать мясо из живого. Я избил его и сказал, что в следующий раз отрежу такой же кусок от него.
    — И ты бы это сделал?
    — Нет. Просто убил бы.
    Этого Тевено понять не мог. Конечно, нехорошо резать по-живому, так Тевено и дома учили, но предпочесть дикую тварь человеку? Может, прав Квилл, и пограничнику наплевать на жизни тех, кто ему доверен?
    Орен отложил топор и стал из-под куртки свой оберег. Покатал между пальцами.
    — А у кутхи мясо съедобное?
    Вопрос был дурацкий, но все лучше тех, что лезли в голову.
    — Кое-какие части в пищу годятся. Но чтоб до них добраться, нужно полдня потратить.
    В очередной раз отчаявшись убедиться, серьезно ли говорит конвоир, Тевено оставил Орена в покое.
    Несмотря на то, что желудок пел заунывные голодные песни (не зря вспомнилось про мясо), Тевено заснул быстрее, чем в предыдущий вечер. Сказались усталость и переживания. И спал крепко. Когда поднялся на заре, решил сходить к реке, принести воды в котелке — другим тоже пить захочется. Остальные, еще сонно ворочавшиеся и смачно зевавшие, этого подвига не оспаривали.
    Речка в этот час четко делилась на две половины — ближнюю, светлую, где над чистым песчаным дном неуловимо мелькала рыбья мелочь (такую хоть горстями лови — сыт не будешь) и темную, в тени противоположного берега. Возможно, там был омут, в котором могло таиться что угодно — однако Тевено проверять не собирался.
    Он напился из горсти, поплескал себе в лицо и зачерпнул воды в котелок. Повернулся и замер. Наверное, спросонья что-то запорошило ему глаза, и он не заметил очевидного. На сыром песке, у кромки воды отпечатались, совсем рядом со следами Тевено, и другие следы. Нечеловеческих очертаний, хотя и знакомых. Они напоминали птичьи, а может, ящеричьи. Только величиной следам Тевено они не уступали.
    Дальше на сухом песке следы исчезали. Если они там были, вероятно, их засыпало ветром.
    Прежде, чем Тевено успел открыть рот, на песок пала тень. Он поднял голову. Перед ним стоял Орен. Пограничник сосредоточенно посмотрел на следы и кивнул — то ли Тевено, то ли своим мыслям. Никакой встревоженности он не выказывал, выглядел как обычно, и Тевено почему-то расхотелось кричать, как он намеревался. Наоборот, когда он заговорил, то приглушил голос.
    — Ты знаешь, что это?
    — Да.
    — Это… плохо?
    — Если не нарываться, то ничего не будет. — После короткой паузы он добавил: — Ты иди к своим. И никому не говори. Я сейчас приду.
    Тевено подчинился. Когда он вернулся на стояку, остальные собрались в кучку и совещались.
    — Нас пятеро, а он один, — бубнил Квилл. — Выждать, когда он заснет…
    — Охолони, — перебил его Лейт. — В соседней от нас деревне мужики на одного из «красных курток» за что-то обиделись, не помню уж, за что. И ночью собрались его порешить. Он на улице спал, в дому-то не спалишь его… И было их поболе десятка.
    — И что?
    — А то. Нет, кто-то из них жив остался…
    — Воду пейте, — сколь умел, грубо сказал Тевено и сунул Фоле в лицо котелок.
    Пусть они не любят Орена, но нельзя же так! Только вчера он всех их спас, а сегодня Квилл подстрекает прочих его убить! А Лейт, который казался Тевено самым здравомыслящим, отказывается лишь потому, что опасается за свою жизнь.
    Тевено ненавидел неблагодарность. И от того, что творилось, стало так тошно, что на время он позабыл о том, что видел на песке у реки.
    Но когда они снова тронулись в путь, его начали одолевать сомнения. Орен знал, что в этих местах есть что-то нехорошее, еще с вечера знал, недаром же отогнал их на ночь от реки, и не разрешил разводить огонь. И тем не менее ночевку устроил здесь. И почему он запретил Тевено говорить остальным о том, что увидел? Только лишь для того, чтобы их не пугать?
    Тевено был, без сомнения, единственным из пятерых, кто испытывал к конвоиру нечто похожее на дружеские чувства. Но не настолько, чтоб его понять. А есть ли у Орена друзья в гарнизоне? Тевено вспомнил судилище, и что там было сказано.
    Орен по-прежнему замыкал шествие, но не гнал их, как вчера. От того ли, что им, как уверял он Тевено, не угрожала настоящая опасность, или ему впрямь, как настаивал Квилл, было наплевать на жизни подконвойных?
    Тевено промедлил, выждав, пока пограничник с ним поравняется.
    — Орен, я еще вот что хотел вчера спросить. Почему ваш капитан говорил, что Дарлох — дурак?
    — Потому что он пожаловался, — проворчал конвоир.
    — А у вас это запрещено?
    — Нет. Но этого не любят.
    Тевено обмозговал то, что услышал. Орен совершил проступок, может, преступление даже, и капитан его наказал. Вроде бы серьезно наказал, судя по тому, как рассержен был Орен. А на самом деле? Подумаешь, меч капитан у него отобрал! Топор-то ведь оставил и, судя по вчерашнему, кутху топором убивать было сподручнее. То есть все наказание в том, что он дал Орену задание, которое тому не шибко нравилось. Но служба — она и есть служба.
    Орен избил своего товарища за то, что он поступил противно его, Орена, вере. Однако у Дарлоха может быть своя вера. И пожаловаться он имел полное право. Однако получается, что «красные куртки» сочувствуют не побитому Дарлоху, а Орену. Включая капитана, наказавшего преступника.
    Выходит, к этому все и сводится — «чего стоит стражник, который позволяет себя избить»?
    — Не понимаю я вас, — с тихим отчаянием сказал Тевено. — Ну, людей из крепостей, из городов. Злые вы. Безжалостные.
    — Это верно, — отозвался Орен. — У людей, что пришли из-за леса, свои порядки, и жестокие это порядки. Мало кому они по нраву, даже самим этим людям. Есть такие, что этому противятся. И оружием, и кое-чем иным. Но вряд ли они чего-нибудь добьются. Города все равно будут построены, дороги — проложены, земля — распахана. И если все это уничтожить, жизнь на этом берегу не станет такой, как была раньше. Там, где вырублен лес, никогда не вырастут прежние деревья. Привыкай.
    — А если я не могу? Что делать?
    — Уходи на другой берег. Там лес не тронут, нет ни городов, ни крепостей. Там даже деревень почти нет.
    Наверное, он говорил правду. Тевено за всю жизнь не то, что не был за рекой, но даже не встречал человека оттуда. За рекой — это было все равно, что иной свет.
    — Но там ведь кто-то живет?
    — Живет. Но если ты думаешь, что, уйдя от власти дукса, короля… охранников и надсмотрщиков, ты найдешь свободу, то ошибаешься. Там тоже есть власть. Другая власть. И другие порядки, и другая жестокость. Но есть.
    Жутко было от этих слов, и, чтобы избавиться от наваждения, Тевено спросил:
    — А ты откуда знаешь? Сам-то был за рекой?
    — Был, — сухо ответил Орен и замолчал. Через некоторое время Тевено стало ясно, что замолчал он надолго. Возможно, ему стало неловко, что он так разболтался, а может, он просто уже сказал, что хотел.
    Остальная четверка заметно отдалилась от них. Они тоже о чем-то оживленно беседовали вполголоса — о чем, Тевено не было слышно, размахивали руками. Присоединяться к ним не хотелось, а Орен продолжал молчать, и Тевено ничего не оставалось, как плестись впереди конвоира.
    Что его утешало — кругом было не так сумрачно, как вчера. Ельники сменил смешанный лес, в который проникало не в пример больше света. Давящая тишина ушла, вспугнутая пронзительными голосами птиц в кронах деревьев. Иногда по кустам слышался быстрый треск, не имевший ничего общего с тем страшным треском, что предшествовал появлению кутхи — какие-то мелкие зверюшки переправлялись по своим звериным делам.
    Дорога заметно пошла вверх и запетляла. Если по правую руку образовался сравнительно ровный склон, где высились вязы и сосны, серели ольховые стволы, изредка перемежаемые темными тисами, по левую же вдруг начались овраги, то обнажавшие светлую песчаную почву, то по кромку заполненные кустарниками — орешником, калиной, боярышником, вдобавок густо оплетенными повиликой. Далеко внизу кустарники сливались с лесом, и за деревьями виден был кусок дороги — та ли это была самая, что они уже миновали, или какая-то другая, Тевено не знал.
    Они прошли по этому пути достаточно долго, когда Квилл, пронзительно гикнув и подпрыгнув, исчез с дороги. В первый миг Тевено померещилось, будто на него набросился и утащил кто-то невидимый, но когда вслед на Квиллом с кромки обрыва покатились и другие, он понял — это побег. Съезжая по песчаному склону, беглецы не рисковали переломать себе руки и ноги, а, нырнув в заросший кустарником овраг, они пропадали с глаз конвоира. Они могли скрываться в зарослях или спуститься оврагами к лесу, и Орен сбился бы с ног, прежде чем их нашел. Правда, он вполне способен был подстрелить кого-нибудь до того, как он успеет спрятаться, и единственное, на что они могли надеяться, памятуя о вчерашнем — Орен стрелять не будет.
    Если беглецы и впрямь на это рассчитывали, они не ошиблись. Орен достал самострел, но в ход его не пускал. И Тевено был этому рад. Пусть остальные проявили черную неблагодарность, и заодно предали его самого, бросив на дороге, он бы не хотел увидеть, как Орен их пристрелит. Хотя почему, в самом деле? Насчет кутхи он вчера все понятно разъяснил, но почему он воздержался от выстрела на этот раз?
    Последний из беглецов — это был вечно отстающий Муг — успел броситься в кусты, а Орен все медлил.
    — Ты не будешь за ними гнаться? — спросил Тевено.
    — Нет. — Орен даже не взглянул в его сторону. Как будто ждал чего-то. Или взаправду ждал?
    Тевено уставился в овраг, силясь разглядеть то, что, возможно, видели разноцветные глаза конвоира, но тщетно.
    Потом раздался вопль. Тевено вздрогнул. Кто это? Фола? Лейт? Он не разбирал. Ясно было лишь, что кричит человек.
    Тевено вглядывался до рези в глазах, но различал лишь движение под зарослями, из-за чего ветки кустарника колыхались и перекатывались. Сравнение с волнами в бурю не пришло ему в голову, поскольку таковых ему никогда видеть не приходилось.
    — Они… в беде? — севшим голосом произнес Тевено.
    — Да, — безразлично молвил конвоир.
    Те следы на песке! Кто-то все время шел за конвоем… и Орен об этом знал. Но он вовсе не был обеспокоен, совсем не так, как вчера.
    В ответ на умоляющий взгляд Тевено конвоир сказал:
    — Со мной бы вас не тронули.
    — И ты не поможешь им?
    — Они не хотели моей защиты.
    Вот, значит, как. Убегаете — пеняйте на себя, слышалось в его голосе. Капитан против воли навязал Орену это задание, и, возможно, он был рад избавиться от обузы. Но Тевено не мог позволить себе упрекнуть пограничника, потому что только он в силах выручить несчастных дураков… если не поздно.
    — Тебе сказали, что ты головой отвечаешь за всех нас!
    — Сказали.
    Было видно, что довод для Орен веса не имеет.
    Тевено не выдержал.
    — Спаси их… спаси, прошу тебя!
    — А ты тем временем тоже сбежишь.
    — Клянусь, что никуда от тебя не денусь!
    Одно мгновение Орен пристально смотрел на Тевено, потом сбежал по склону — не скатился, как Квилл, Лейт и прочие, — в несколько длинных прыжков. И его красная куртка так же исчезла из виду, как рубахи беглецов.
    Тевено так никогда и не узнал, что именно произошло на дне оврага. Когда четверка неудачников выползла наверх, телом они были невредимы, но тряслись от ужаса, и не в силах были вымолвить ни слова. Только Фола тихонько поскуливал и размазывал сопли по лицу. От кого-то из них определенно пованивало, Тевено не стал принюхиваться, от кого.
    Орен появился значительно позже. Колчан он держал в руках, и, уже выбравшись на дорогу, затянул его и забросил за спину. Из чего желающий мог сделать вывод, что стрелять пограничнику все же пришлось. Правда, как и вчера, он ухитрился не замараться кровью.
    В последующие дни с путниками не случилось никаких происшествий. Прекословить конвоиру более никто не осмеливался. Пару раз он разрешил им развести костер. Припасы к этому времени заканчивались, но сначала Орен подстрелил зайца, а потом — какую-то птицу.
    Хотя Квилл, Лейт, Фола и Муг стали гораздо меньше разговаривать между собой, и не услаждались на привалах страшными побасенками, Тевено они в компанию вовсе не приглашали, явно считая прихвостнем конвоира. Он мог бы догадаться об этом и раньше, когда они не взяли его с собой в бега, а то, что Тевено не бросился за ними по собственному почину, лишь усугубило положение. Тевено не стал говорить, что это он умолил Орена помочь им. Он чувствовал, что не надо напоминать о случившемся. Никому. Беда в том, что чем больше Тевено размышлял о произошедшем, тем меньше он доверял Орену. И Орен не делал ничего, чтобы доверие это восстановить.
    А потом они достигли излучины великой реки Дэль, на левом берегу творилось такое, чего никто из пятерых и в страшных снах представить не мог, хотя слышали все об этом неоднократно. Там вырубали лес.

    По прибытии в поселок Рауди, за которым начиналась вырубка, Орен сдал подконвойных и прилагавшуюся к ним бирку тамошнему управителю — темноволосому, встрепанному, тощему человеку. Звали его Хаялик. На подчиненных и окружающих он все время кричал и призывал на их головы всяческие проклятия, но получалось у него почему-то менее убедительно, чем у капитана. Правда, на Орена он кричать не стал, а поздоровался как со старым знакомым. После чего стал уговаривать Орена на несколько дней задержаться в Рауди. За это время должен был собраться конвой до крепости, и Хаялик хотел, чтоб пограничник к нему присоединился.
    — Сам знаешь, — разглагольствовал он, — какие здесь охранники. Только кашу казенную жрать горазды, а в деле неповоротливее стельных коров. Ежели с ними будет хоть один из «красных курток», у меня на душе станет спокойнее.
    — Я что, жрец, о твоей душе заботиться? — спросил Орен.
    Тут Хаялик все же позволил себе малость полаяться, потом снова принялся подольщаться к пограничнику, обещая ему и жратву, и питье, каких сам дукс не имеет.
    — Дом-то, знаешь, где ваша братия останавливается, сейчас пустой стоит — весь в твоем распоряжении. Хочешь — один живи, хочешь — гулянки закатывай, чтобы небу жарко стало, ни слова против не скажу!
    Орен ответил, что подумает.
    Новоприбывших разделили. Лейта, Квилла и Муга определили к лесорубам, Тевено — к тем, кто таскал бревна к реке, Фолу отправили корчевать пни.
    Первое время Тевено ходил как оглушенный. Порой ему казалось, что преисподняя, если и не выглядит точь в точь как Рауди, то очень похожа. При том он с удивлением замечал, что кое-кому из тех, с кем ему приходилось работать, здесь нравится. Суета, новые лица, и кормят каждый день. В последние месяцы в Рауди стали приходить, помимо кабальных, и вольнонаемные рабочие, получавшие плату, правда, не деньгами, а товарами, которые хозяин и его подручные специально для это цели закупали у заезжих торговцев. Товары были бросовые, но деревенским и они были в диковинку.
    Вообще же Рауди было место на редкость безобразное. Не потому, что для этого нарочно старались, а просто так получилось. Настоящих домов здесь было по пальцам счесть. Хаялик со своим семейством жил в доме, заезжий двор для купцов имелся. Работники, пока погода позволяла, ночевали под временным навесом, а в холода, когда жизнь в Рауди почти замирала, переселялись в бараки охраны, поскольку большую часть охранников об это время отпускали по домам. Разумеется, охранники здесь были не из «красных курток». Как правило, это были все те же кабальные, по разным причинам не ушедшие по деревням, когда срок их работ закончился. Сейчас-то охрана была на своих местах и надзирала.
    Говорили, что вскорости расчищенные земли отдадут под вспашку, и тогда здесь начнут по-настоящему строиться. Но пока до этого не дошло. Лес валили и сплавляли вниз по реке, в заселенные земли. Среди плотогонов, перегоняющих лес, кабальных не было. Они задирали носы не только перед деревенскими, но и перед охранниками, которые кроме Рауди, да, по крайности, поселка при крепости, не бывали нигде. А плотогоны повидали настоящие города, верфи, корабли. Кое-кто врал, что добирался до самого моря.
    Тевено этих рассказов, особливо про море, не слушал. С него достаточно было и реки. Он и представить не мог, что бывает столько воды и сразу. Конечно, он с младенчества слышал, что Дэль — большая река, но чтоб такая! Противоположный берег был так далеко, что, если вглядываться внимательно, начинало мерещиться, что его затягивает туманная дымка. На реке Дэль не было ни одного моста, не было и паромов. Ни к чему. Не ходили здесь и речные корабли, как в низовьях. Все же какое-то сообщение между берегами существовало, и люди там бывали. Но говорить об этом избегали. Кроме Орена, который высказался о том, что происходит на том берегу с неожиданной откровенностью. Но и он не сказал, зачем его носило за Дэль, и что он там делал.
    Впрочем, об Орене в эти дни Тевено не вспоминал. Слишком много было всего другого, даже если не брать в расчет работу. В первую очередь — река. Близость ее угнетала. Правда, люди, работавшие здесь, кажется, совсем не боялись ни прагинов, ни прочих злых водяных нежитей. И то — вряд ли те обитали в грязной взбаламученной воде, под берегом, по которому беспрерывно волокут бревна, где гремят топоры, слышится брань и стелется крепкий едкий дым от смолокурни. И все же река была слишком чужой. Как ни страшен был лес, Тевено чувствовал, что предпочел бы оказаться там, в самой чаше, лишь бы подальше от реки.
    Но подальше не получалось. Работа не позволяла. И сама по себе была тяжела, хотя среди рабочих неженок не водилось. Просто большинство новичков, таких, как Тевено, привыкли к другой. И они крепко уставали. Конечно, опытный человек подтвердил бы разницу между кабальными работами в Рауди и рабством, и помимо того, что работы эти были временными. Кормили рабочих невкусно, но сытно, преимущественно кашей и рыбой, отнюдь не сырой, а вареной (начальству рыбу жарили, так на то оно и начальство). Работали с утра до вечера, и за пределы Рауди стража не выпускала, но в свободное время — а сколько-то его все же оставалось — можно было делать, что угодно. Или почти. Те же, кто уже попривык, объединялись с вольнонаемными, или даже с плотогонами, или обслугой купцов, пили брагу и пиво, если было что-то на обмен — менялись, пели, орали, дрались — развлекались, одним словом. Что до драк — тут стража следила, чтоб не доходило до калечества, а синяки ставить друг другу не мешала. У плотогонов, говорили, схватывались жестоко, доходило и до смертоубийств. Но они были сами по себе, и тут стража не вмешивалась. Своих же драчунов, если излишне зарывались, могли и высечь. Но такое случалось редко.
    Тевено пока было не до развлечений. После ужина он валился с ног и спал как убитый до самой побудки. А на рассвете — вместе с прочими, похлебав чего-то неопределенного, топать под хмурыми и полусонными взглядами стражников по просеке, цеплять бревно веревочной петлей и по той же просеке тащить к берегу, и снова, и снова, и снова…
    Он бы привык. И забыл бы про Орена, если б не увидел его снова.
    Возможно, пограничник все эти дни находился где-то поблизости, но Тевено его не замечал, как ни бросалась в глаза среди толпы красная куртка. Не очень-то приходилось глазеть по сторонам — непременно ноги отдавят, под ребра чем-нибудь тяжелым въедут или чего похуже. А может, Орен на досуге отдыхал и отсыпался — ведь для пограничников, по каким-то причинам прибывшим на Рауди, был отведен особый дом — не барак, как для местных охранников.
    В тот день — они были в самой глубине просеки, только что развернулись, — им велено было посторониться. И Тевено получил возможность разогнуться и встать. Он увидел Хаялика с двумя подручными, еще трех человек, явно не принадлежащих, судя по одежде, ни к рабочим, ни к охранникам. Немного позади и в стороне, так же, как на лесной дороге, брел Орен.
    Хаялик разговаривал с одним из чужих. Точнее, не разговаривал, а, как обычно, кричал, но из-за стука топоров голоса его все равно не было слышно. Собеседник его кивал, полуприкрыв глаза тяжелыми веками. Одежда, расшитый пояс, мягкие удобные сапоги, и, главное, манера держаться, выдавали в нем состоятельного негоцианта. Однако Тевено никогда прежде таковых не видел, да и не было ему дела до того, зачем этот вальяжный господин вместе с Хаяликом сюда пришел. И просто пользовался передышкой, потирая ноющую поясницу.
    Затем Хаялик и купец двинулись дальше. За ними — все их спутники, кроме Орена, который почему-то замешкался. Или что-то заметил и хотел получше рассмотреть. Ему не препятствовали, не толкали не кричали: «Посторонись!» Никто бы ни рискнул, хотя в Рауди «красные куртки» не были хозяевами, и всем здесь вроде бы распоряжался управитель.
    Так или иначе, Орен оказался от тех, кого сопровождал — если он вообще их сопровождал, а не шатался сам по себе — еще дальше, чем был прежде.
    Старший среди грузчиков велел пошевеливаться, они накинули петли на плечи и рванули с места свое бревно, когда хор отчаянных воплей снова заставил из замереть.
    По пути в Рауди Тевено приходилось быть свидетелем странных и страшных случаев, но те как-то протягивались во времени, а тут все произошло мгновенно.
    Дерево, падающее поперек просеки. Вопль, вылетающий, по меньшей мере из десятка глоток. Метнувшиеся во все стороны рабочие. И человек в красной куртке, протянувший руки навстречу летящему на него стволу.
    Вот что увидели все, кто мог видеть в тот краткий миг. И еще миг Орен удерживал дерево. Потом отпустил — нет, бросил на землю, удостоверившись, что никого не заденет, и упруго отскочил в сторону.
    Собравшиеся разделились. Одни бросились назад, к поваленному дереву, ругаясь и крича, требуя найти того слепого дурака, из-за которого чуть не погибло столько народу. Другие все еще ошеломленно стояли, таращась и открыв рты. К месту происшествия, перебирая голенастыми ногами, уже бежал Хаялик, позабывший про собеседника.
    — Уснули?! — услышал Тевено над самым ухом. Вместе с остальными он подхватил петлю. Но, прежде чем отвернуться, мельком заметил в толпе бледное лицо Квилла. Или ему так показалось.
    Только ли ошибка неумелого лесоруба вызвала несчастье, или это было сделано нарочно?
    Однако, пока Тевено тянул к реке свою ношу, он обнаружил, что в действительности эта мысль его вовсе не тревожит. Другое пугало его.
    Он знал, что Орен необычайно силен. Должен был знать, после того, как конвоир убил кутху. Более того, тогда Тевено не усомнился, что Орен в состоянии заломать кутху голыми руками. Но в какой-то мере, кутха, несмотря на внушаемый им страх, так и остался для Тевено ненастоящим. Был чем-то вроде чудовища из сна, да и походил на него. Другое дело — корабельная сосна. Нечто простое, понятное, и весомое, ох, какое весомое. Тевено за эти дни вместе с другими кабальными перетаскал волоком множество подобных стволов, и по собственному опыту знал, какие они тяжелые. Вчетвером еле тащили, да еще по земле. А Орен держал его на весу, вдобавок неочищенным от веток, это значит еще тяжелее…
    Прежние страхи и сомнения, от которых Тевено, казалось бы, успел избавиться в Рауди, нахлынули на него с новой силой. Работал он как во сне, за что и удостоился от сотоварищей ругани и тычков. Когда они вернулись на просеку, там уже все было, как обычно, и похоже, никто в случившемся злого умысла не усмотрел. Впрочем, говорили, что виновного будут сечь. Был ли виновным Квилл, или кто-то иной из его прежних знакомцев, Тевено не услышал. Орена на просеке не было, и о нем — по крайней мере сейчас — все забыли.
    Но Тевено знал, что уже не сможет забыть.
    Прежде, чем работа закончилась, его ожидала еще одна встреча — на берегу.
    Когда они, разгрузившись, снова собирались повернуть к лесу, его огрели по плечу. Поначалу ему померещилось, будто эта оплеуха вызвана тем, что он опять совершил какую-то оплошность, но, приподняв голову, уперся осовелым взглядом в жизнерадостную физиономию Рена, своего деревенского приятеля.
    — Привет! Ты что смурной какой? Я тебе кричу-кричу, а ты не отзываешься.
    — Рен… Так тебя все же забрали?
    — Не. Я сам пришел. С плотогонами.
    — Ты в плотогоны подался?
    Это было потрясение лишь самую малость послабее того, что Тевено только что пережил. Рену приходилось плавать по рекам не больше, чем Тевено, и представить, что он может избрать для себя такое ремесло, было совершенно невозможно.
    Рен несколько смутился.
    — Ну… не то, чтобы в плотогоны… Приятель у меня, ты не знаешь, у него там друзья… ну, меня и взяли…
    Тевено велено было поторапливаться, и Рен крикнул ему вслед:
    — Я тебя вечером разыщу!
    Так он и сделал. Тевено сидел под навесом один. Остальные собрались у большого костра, где шло какое-то мутное веселье. Рен протянул приятелю флягу, в которой плескалась сладковатая бражка, заметил:
    — А ты и в самом деле смурной. Устал, что ли, крепко?
    — Устал.
    — Надо было меня слушать. Сбежал бы тогда, не горбатился бы здесь.
    Следовало спросить, каким образом Рен сам оказался в Рауди, и какие такие подозрительные друзья привели его к плотогонам, а плотогоны на то согласились, но, во-первых, в тот миг это не сильно занимало Тевено, а во-вторых Рен опередил его, спросив:
    — Слушай, от вас, от Рауди, то есть, вроде бы конвой в крепость собирается?
    — Вроде бы да.
    — А правду говорят, что с охранниками кто-то из «красных курток» идет?
    Тевено стало не по себе. Весь остаток дня он думал о конвоире, а теперь вдруг и Рен о нем заводит речь!
    — Правда, — тихо ответил он.
    — А ты точно знаешь? А то, может, начальство здешнее зазря пугает.
    — Нет. Он нас сюда и привел. Его зовут почти как тебя — Орен.
    — Смешно… А вообще плохо.
    Это замечание и решило дело. Тевено не с кем было поделиться своими опасениями, кроме давнего друга. Хотя Рен под определением «плохо» разумел, несомненно, нечто совсем иное.
    — Рен… ты спрашивал, что со мной делается… Это из-за Орена… того конвоира… Его сегодня на просеке чуть деревом не задавило. И сдается мне, что это наши… с кем я пришел, его убить хотели. А он нас всех по пути дважды от смерти спас…
    — Что ж они так на него взъелись?
    — Не любят его. Они верят, что он человек злой и плохой.
    — Это они. А ты?
    — А я-то как раз думаю, что он добрый и хороший… но он нелюдь.
    Рен откинулся назад, но не от страха — от смеха. Глаза его и зубы блестели в полумраке.
    — Ну, парень, ты и сказал! Нелюдь в «красных куртках»! Лучшей шутки я в жизни не слыхал. Вроде и выпили немного…
    — Я не шучу, Рен. И не брага мне в голову ударила.
    Рен отсмеялся. Но он ничуть не был напуган услышанным. Скорее заинтересован.
    — У него что, глаз на груди, или лапы птичьи?
    — Не знаю, — серьезно ответил Тевено. — И насчет птичьих лап шутить не надо, я кое-что повидал в дороге, еще расскажу…
    — Погоди. Если не брага, то что тебе в голову ударило? С чего ты взял, что этот… Орен… не человек?
    — У него глаза разного цвета.
    — Ха! Такое случается. У моей бабки кот был — один глаз голубой, другой зеленый.
    — То кот, а то человек. — Однако Тевено и сам понял, что говорит глупости. И уцепился за более весомый довод. — Главное — сильный он невероятно. Хотя по виду ни за что не скажешь, наоборот… — Он рассказал Рену о происшествиях с кутхой и упавшим деревом. Рен выслушал внимательно, но в ответ покачал головой.
    — Это ничто… «Красных курток», говорят, так упражняться заставляют, что они становятся много сильней против прочих людей. И в драке чуть не десятка стоят.
    — Да. Я сам видел.
    — Так что ж тебя грызет?
    — Если б я мог сказать… Ни в чем я не уверен, понимаешь? И при том… Когда эти твари, ну, на птичьих лапах, по лесу шли за нами, он нисколько не боялся. Не потому, что такой храбрый — хотя и храбрый тоже, а как будто знал, что, покуда мы от него не отойдем, никто на нас не нападет. И ведь прав был!
    — Может, он повадки нежитей знает.
    — Знает, знает, ох, как знает, А вот откуда? И он бывал за рекой, он сам говорил. А может… — Тевено пресекся, ошеломленный догадкой. — Он как-то обмолвился: «Там, откуда я родом…» А откуда он родом, не сказал.
    — Из-за реки? — на сей раз Рен не сделал попытки высмеять друга. — Это, конечно, редко бывает в наших краях, — чтоб человек из-за реки переселился жить сюда. Наоборот, отсюда, бывает, уходят — если уж изгои или совсем пропащие, ни с кем ужиться не могут. Но ведь живут люди за рекой. Немного, но живут. И если они оттуда возвращаются… что ж, понять можно. Каково людям, пусть и самым пропащим, в меньшинстве? Но даже если этот твой пограничник не оттуда, а просто побывал за рекой… — Рен промедлил, словно бы раздумывая, говорить ли дальше, и что именно. — Есть и в наших краях люди, которые в нежити смыслят. Если б ты не сидел в деревне сиднем, ты бы их встретил. Правда, они не пограничники… ладно, не о них речь. Что еще за этим парнем числится, чтоб его в нелюди определить?
    Тевено пребывал в полной растерянности.
    — Да как бы все уже… Колчан он носит, как все люди, неперевернутым. И застежки на куртке на правильную сторону. Еще говорят, нежить соли не переносит. Так он хлеб с солью ел… в первый день… Слушай, — Тевено оживился, — а он же больше ничего не ел! За все время! То есть я не видел… — он снова сник.
    — Значит, и в этом ты не уверен… Он, вообще, какой из себя?
    — Молодой… красивый даже…Только тощий очень. Наверное, он и впрямь ест мало.
    — Или он ест что-то другое, кроме хлеба с солью.
    Слова эти были отголоском тайных страхов Тевено. Но он был уверен, что Рен не шутит.
    — Он не хромает?
    — Нет. Он на ногу очень легкий, ходит быстро… — Тевено хотел пересказать, что вытворял Орен, когда заманивал кутху, и, не найдя слов, развел руками.
    — Может, он шестипалый, или брови срослись, или…
    — Да нет же! Человек как человек. Глаза, правда… но это я уже говорил.
    — И все-таки ты его подозреваешь… Плохо, друг, плохо. Только не с ним, а с тобой. Ладно. Последний заход, и ты забываешь об этом Орене раз и навсегда. У него есть какая-нибудь заветная вещь? Знаешь, люди иногда на себе носят — запястье, или кольцо, или ладанка на груди?
    — Есть… кажется. Только это не то, что ты назвал. И такую вещь прячут, верно? Он черного глаза, злого. А он свой оберег и не прятал вовсе. Он говорит — это больше для того, чтобы пальцы разминать.
    — Как это?
    — Так… железка какая-то… а может, бронза. Темная отливка, маленькая совсем — я же сказал, он ей пальцы разминал.
    — Даже так. — Теперь Рен не смотрел на Тевено. — И хороший он стрелок? Хотя что ж я спрашиваю, в «красных куртках» плохих не держат.
    Некоторое время они молчали, потом Рен внезапно вскочил на ноги, словно его иглой укололи.
    — Вот что. Хватит нам головы ломать, пойдем, посмотрим на него. Ты знаешь, где он ночует?
    Тевено кивнул. Ему действительно показали дом, предназначенный для постоя «красных курток», но за все время, включая сегодняшний вечер, Тевено ни разу не подумал, чтоб разыскать там Орена. И решимость друга пугала его. И все же он понимал — лучше избавиться от подозрений раз и навсегда.
    Дом «красных курток» располагался на отшибе, и поблизости от него не приметно было ни одного костра. Меж тем уже настала настоящая ночь, и дом окружал мрак.
    Рен первым поднялся на крыльцо, остановился у дверей. Выжидательно повернулся к Тевено. Тот неуверенно прошел по ступенькам. Дверь была прикрыта, но не заперта и Тевено показалось, что из-под нее пробивается слабый свет. Тевено поднял руку, отяжелевшую, точно налитую свинцом, и ударил кулаком. Не дожидаясь ответа, выкрикнул:
    — Орен! Это я, Тевено…
    — Входи, — услышал он.
    Тевено рванул на себя дверь. Прихожей в доме не имелось, дверь от порога вела в просторную горницу. Посреди нее стоял длинный мощный стол, на котором мерцал светец. У стола на лавке сидел Орен, босой, в рубахе и штанах, и латал красную куртку.
    Тевено впервые видел конвоира без форменной куртки и сапог. И убедился — правда, в глубине души он никогда в это не верил — что ни птичьих лап, ни глаза на груди, который мигал бы сквозь распахнутую рубаху, у Орена не имелось. Впервые он видел Орена и без оружия, которое, казалось, словно приросло к нему. Правда, пояс с ножами и самострел лежали тут же, на столе, и Орену стоило лишь протянуть руку за ними. А вот топор он куда-то прибрал.
    То, что в дом вошло два человека, а не один, по-видимому, ничуть не обеспокоило его, и даже не удивило. Тем не менее Тевено счел нужным как можно быстрей, дабы предупредить осложнения, сказать:
    — Это Рен, мой друг. Мы из одной деревни.
    — Угу, — подтвердил Рен. — Мы с тобой почти что тезки.
    Орен окинул его взглядом, точно ища какого ни на есть сходства с собой. Не нашел. В противоположность долговязому и худому конвоиру, Рен был среднего роста, широк в груди, с крепкой короткой шеей. Особенно несхожи были их лица — круглая, голубоглазая, мнимо-простецкая физиономия Рена, с блуждающей улыбкой, и тонкое, треугольное, с высокими скулами, лицо Орена, на котором, казалось, жили только разноцветные глаза.
    Пока длилось это взаимное оглядывание, Тевено косил в сторону — не только из деликатности, сколь из любопытства — в цитадели он так и не увидел, как живут «красные куртки». Никаких роскошеств его взору не предстало. Прочные бревенчатые стены и простор — вот все преимущества, которые пограничники получали перед другими обитателями Рауди. Здесь могло поместиться, не тесня друг друга, до сотни человек — и умещалось, наверное, когда была нужда. Только спать им, скорее всего, приходилось на полу, потому что ничего подходящего для ночлега, кроме скамей у стен, Тевено не увидел. Но, возможно, постели были наверху. Дом был не то, чтобы двухэтажный, а двухъярусный. На высоте примерно в два человеческих роста вдоль стен шли балки, на которых располагался дощатый настил с дощатыми же бортами. Что за этими бортами — не разглядеть. Да и вообще, в полутьме, рассеиваемой лишь лучиной на столе, видно было плохо. Угадывалась лестница, ведущая наверх. Если в доме были окна, то их прорубили слишком высоко. Правда, сейчас от окон не было никакой пользы. И представить себе, что Орен живет здесь один? Любого бы тоска загрызла. Тевено припомнил, что кто-то из попутчиков рассказывал, будто «красные куртки» не любят ночевать под крышей. Но здесь крыша была так высоко, что Орену это было не в тягость.
    — Так что тебе надобно, почти тезка? — спросил Орен. — Если насчет работы — это не ко мне.
    — Нет, — беспечно откликнулся Рен. — Я работать тут не буду. Я с тобой познакомиться хотел.
    — Вот он я. И что же?
    — Тевено все уши мне про тебя прожужжал. Он, видишь ли, тебя боится.
    — Не он один такой.
    — А не по той причине, что другие. Он, представь, думает, что ты нелюдь.
    Тевено чуть не задохнулся. Он всего ожидал, но чтоб Рен выложил это так, в лоб!
    Орен не рассмеялся, как можно было предполагать. И не выругался. Он вообще не ругался, припомнил Тевено, а говорят, что нежить не любит черных слов. Конвоир посмотрел на собеседника с неким проблеском любопытства.
    — Да? И кто же я?
    — А кто тебя знает, — Рен говорил все так же лихо и беспечно. — Я в этих делах не шибко разбираюсь. Может, прагин. Хотя они, говорят, от воды далеко не отходят. А может, велеис… да мало ли! Заметь себе, это Тевено думает, а не я.
    — Так чего вы от меня хотите?
    — Да докажи ты ему, что он ошибается! Сделай что-нибудь такое, чего нежить делать не может!
    — А чего нежить делать не может? — поинтересовался Орен.
    Он развлекается, дошло до Тевено. Хуже того — они оба развлекаются!
    Но даже то, что Орен и Рен смеялись над его сокровенными страхами, этих страхов не прогнало.
    — Ну… не знаю. А, вспомнил! Произнести имена богов не может. Наш священник так уверял.
    — Если тебе только это нужно… — медленно и размеренно, глядя Рену в лицо, Орен перечислил имена всех Семи — от Творца миров и людей, до Привратника, покровителя лжецов. Не довольствуясь этим, он начертил священный знак колеса.
    — Довольно с тебя? — спросил Рен, обращаясь к Тевено.
    Тот медлил с ответом — язык присох к гортани.
    — А у тебя здорово получается! — на сей раз слова Рена были адресованы конвоиру. — Я бы так бойко не сумел.
    — Пожил бы в цитадели — научился. Там хоть не часто, но молебны устраивают… Еще что? Очищение бычьей кровью вроде бы надо проходить, то ли пить ее, то кропить. Беги, малый, режь быка, попробуем…
    — Придумал! Я во всем вашем Рауди коровы живой не видел, не то что быка.
    — Тогда придумывай что другое. Или вовсе отвяжись от меня.
    — Погоди… сейчас соображу… Вспомнил! Перед нежитем надо рассыпать зерно, или там бусы, короче, мелочь всякую. У тебя есть?
    — Я не птица, чтоб зерно клевать, и не девка, чтоб бусы носить.
    — Не придирайся к словам! Так нет у тебя?
    — Кто из нас кого испытывает?
    Рен почесал в затылке. Потом решительно оторвал от рукава рубахи шнурок с нанизанными сухими ягодами шиповника. Деревенские старухи считали такой шнурок средством от дурного глаза и нашивали на одежду внукам. Тевено удивился, что бабкина памятка сохранилась у Рена, да и рубаха на нем вроде чужая… Тем временем Рен стянул ягоды со шнурка и рассыпал их по столу. Не удовлетворившись увиденным, раскатал их ладонью как можно дальше друг от друга. Орен, нахмурившись, следил за его действиями.
    — И что дальше?
    — Дальше — если ты тот, за кого Тевено тебя держит — ты должен непременно начать считать то, что перед тобой рассыпано. И не остановишься, пока все не сосчитаешь. Просто не сможешь.
    — Это шутка?
    — Нет, — с исключительной серьезностью ответил Рен, — самый верный способ. Множество народу таким манером от нежитей спаслось. Нелюдь, значит, считает, а человек ноги уносит. Лучше всего при себе маковые зерна иметь, но, прости, не предусмотрел.
    Орен покачал головой.
    — Вот уж верно, глупости нет предела… Это все?
    — Да все, пожалуй.
    Тевено облегченно вздохнул. Кем бы на самом не деле ни был Орен, зрелище «испытания» почему-то тяготило Тевено, и он был рад, что оно закончилось. Он дернул Орена за рукав.
    — Пошли, а?
    — Нас вроде еще не выгоняют. Или выгоняют все-таки?
    — Сидите, если хотите, — Орен положил куртку на край стола. — Там, наверху, помнится, пиво еще осталось.
    — Милостивец!
    — Ладно, — Орен встал, направился к лестнице. Поднимаясь, он все больше погружался во тьму, пока полностью не исчез из вида.
    Рен непринужденно плюхнулся на край стола. Тевено тоже собрался было сесть. Но на стол взгромождаться, как Рен, неловко… Он подтянул к столу скамейку, и, упершись взглядом в друга юности, внезапно с дрожью осознал, что веселость и развязность Рена были мнимы. Тот был весь напряжен, взгляд его устремился в темноту, словно различая там нечто. Прислушавшись, Тевено уловил легкий скрип досок — Орен поднялся на второй ярус. В этот миг Рен что-то схватил со стола, что-то, прежде прикрытое красной курткой, и устремился к выходу, шепнув: «За мной!»
    Тевено успел лишь подняться со скамьи, но, не в силах совладать с собой, обернулся.
    Конвоир все же услышал, что произошло внизу. Или как-то угадал? Как бы ни было темно, Тевено различил во мраке его фигуру над лестницей.
    — Беги! — крикнул Рен, распахивая дверь. — Беги, он не успеет…
    Он не успеет. Дом большой, лестница высокая, а прыгнуть он не мо…
    Орен прыгнул. И в воздухе очертания его тела стали меняться. Никто не уловил бы, как руки становятся лапами, как исчезает одежда и появляется шерсть, как заостряются уши, а усмешка превращается в оскал.
    На пол, спружинив всеми четырьмя лапами, упал черный пард — огромный хищный лесной кот, равно опасный для людей и зверей.
    Вот кем был Орен. Не прагин, не подменыш, не кровопивец.
    Оборотень.
    Этого зрелища не мог равнодушно вынести даже Рен, как бы не крепился. Чтобы не свалиться, он уцепился за дверной косяк. Тевено также оцепенел. Но пард не смотрел на него. Он смотрел на Рена. Расстояние до дверей он мог преодолеть в два прыжка. И он снова прыгнул.
    Не сознавая, что делает, Тевено схватил со стола самострел Орена и шагнул, преграждая зверю путь. Пард был прямо перед ним. Он припал на передние лапы и зашипел.
    — Стреляй! — услышал Тевено.
    Самострел был заряжен. Тевено поднял его…
    Оскаленная пасть была меньше, чем пасть кутхи, но зубы парда, сомкнувшись на горле Тевено, легко отделили бы голову от тела. И удар лапы мог запросто смести с дороги жалкую помеху. Но страшно было другое. С хищной звериной морды на Тевено смотрели знакомые глаза — серый и карий.
    — Стреляй же, дурак! — надрывался Рен.
    Тевено, всхлипнув, выронил самострел и кинулся бежать. Это, казалось, вернуло силы и Рену. Оба вылетели из дома и бежали, бежали, как ни приходилось им бежать никогда раньше, чрез спящий поселок, мимо ленивых застав, мимо вырубки, и лишь когда легкие были сожжены, сердца подпирали к глоткам, а над головами сомкнулись кроны деревьев, они повалились на землю.
    — Ты почему не стрелял, дубина?
    — Я не мог… — сипло выдохнул Тевено. — Не мог. — После паузы добавил: — Он ведь тоже … ничего…
    Рен приподнялся, сел. С трудом усмехнулся.
    — А я, пожалуй, понял, почему. И гнаться за нами он не будет. Убил бы он нас — вот мороки-то ему было! И ежели попался — тоже бы суматоха поднялась. А тут мы сами сбежали, и головной боли ему от нас никакой.
    Тевено тоже сел. Ужас понемногу стал отпускать его.
    — Как ты догадался, что он…
    — Оборотень? — произнеся слово, Рен машинально сделал охранительный знак. — Когда ты обмолвился про это. — Рен разжал кулак, сжимавший металлический цилиндрик, который Рен каким-то образом умудрился не потерять. — Это, брат, знаешь что такое? Тейглир. Оберег оборотней. Оборотень в любого зверя может превратиться, и в любого человека, но обличье долго сохранять ему трудно, если только тейглира при себе нет. А он шутник — пальцы, понимаешь, упражняет, у всех на виду…
    — А ты откуда про это знаешь?
    — Я же тебе говорил — есть в наших краях сведущие люди. Многое им про нежитей открыто. К одному такому тебя и поведу, как только чуть развиднеется. А сейчас ночлег надо искать…
    Он вскочил, и, поскольку Тевено не следовал его примеру, схватил товарища за руку. Та дрожала.
    — Ты что?
    — Рен… — только что осенившее Тевено воспоминание лишил его всяческих сил. — Я дал ему слово, что никуда от него не сбегу… Понимаешь — дал слово!
    — Ну и что? Кому ты обещался? Человеку. А человека того и нет. Есть нелюдь.
    — То-то и оно… Нелюдю нельзя ничего обещать, потому что, если не сдержать слово, он придет за твоей душой.
    — Враки! — сердито сказал Рен. — Люди сами себя до смерти запугивают, а на нежить валят. Душа, душа… Ну, зачем оборотню твоя душа? — Чувствуя, что не убедил Тевено, да и сам будучи не слишком убежден, храбро произнес: — А если он по чью душу и явится, так по мою. Ведь это я его обидел.
    Неизвестно, верил ли он в то, что говорил, но Тевено удалось как-то справиться с собой. Когда они поплелись дальше, Рен, который, сделав свое отважное заявление, надолго замолк, внезапно сказал:
    — А жаль, что он у «красных курток», а не у нас. Цены бы ему в ватаге не было!
    Таким образом, Тевено все же не ушел от судьбы, которая, видно, была ему предназначена, и оказался там, куда приятель тянул его с самого начала — у разбойников. Над ватагой стоял Фланнан Одноглазый — тот самый «знающий человек». Что бы не открыл предводителю Рен, Тевено он посоветовал обо всем, что видел, молчать, Бежал и бежал. Как бы Рен ни храбрился, истина была неизменна — чем реже поминалось зло, тем лучше — не услышит. Так Тевено и поступил.
    На обоз из Рауди до крепости, с которым должен был идти Орен, разбойники нападать не стали. Но вслед за ним были другие обозы, и другие путники, не охраняемые «красными куртками». И Тевено ходил вместе со всеми ошаривать повозки, и по праздникам и ярмаркам — высматривать, где что хранится, и кто приехал-выехал, и леса он боялся все меньше, и были у него теперь нож и дубинка, и все было хорошо.
    А по осени, когда они с Реном пошли по приказу Фланнана разведывать, как да что, пронесся по деревням слух — обнаружился в крепости, среди самых «красных курток» оборотень. И в день большой осенней ярмарки его будут жечь.
    К тому дню, когда друзья добрались до поселка, они уже знали, как было дело. Вот как все произошло, если отбросить подробности, которыми деревенские болтуны расцвечивали рассказ.
    «Красные куртки» сошлись в бою с пришлыми, северными ватажниками, набежавшими на деревню Кунгей, что в лощине того же имени. Там, во время жестокой схватки, как говорили, один из пограничников и утратитил человеческое обличье и превратился в страшного черного парда. Разбойники в ужасе бежали, а пограничники тоже ужаснулись, но, едва их мнимый сотоварищ по видимости стал человеком, бросились на него и связали, и увезли в крепость, а там заточили в башню. Но — вот ведь какова хитрость нелюдя! — в башне он опять обернулся пардом и вырвался на свободу, и даже сумел спуститься в кошачьем образе по крепостной стене, той, что ведет к лесу, и почти было удалось ему скрыться, однако люди в цитадели не растерялись, и сбросили на него со стены прочную сеть. И заключили его в клетку, и не сводили с него глаз, и больше оборотень в человека уже не превращался. И дукс приговорил — проклятого нелюдя казнить смертью, какой и надлежит его казнить.
    Не все в деревнях верили в этот рассказ, и клялись, что не поверят, покуда собственными глазами не увидят, как оборотня сжигают. Но Тевено и Рена не надо было убеждать в том, что случившееся — правда.
    Когда Рен предложил отправиться в поселок, и самим убедиться в этом (у него язык не повернулся сказать «сходить посмотреть», хотя ничего иного в виду он не имел), он не был уверен, что Тевено согласится. Но тот лишь молча кивнул в ответ.
    Они пришли утром, но, можно сказать, опоздали. Рен, конечно, догадывался, что поглазеть на казнь явится много народу, но не предвидел, что так много. Толпа на площади начала собираться до рассвета, и Тевено с Реном не удалось протолкнуться хоть сколько-то близко к середине. Рен про себя решил — оно, пожалуй, и к лучшему, задавят еще в такой толкотне. И пусть они не увидят всего, что-то да увидят — костер, заготовленный для казни, — аккуратная поленница дров, обложенная вязанками хвороста — был достаточно высок. Пусть место им нашлось только в задних рядах, уже на пустыре между поселком и лесом, но отсюда и уходить удобнее, а это немаловажно.
    Люди стояли, ждали, тихо переговаривались между собой. Хвалили дукса, который мог бы устроить казнь в стенах цитадели, не допустив к лицезрению простой люд, дабы не было позора и поношения всему гарнизону. Но ведь оборотень не может считаться настоящим пограничником? И так уж позора нахлебались — «красные куртки», помимо прочего, призваны бороться с нежитью — и вдруг, в их собственных рядах… Нет, публичная казнь должна очистить пограничную стражу и от позорного пятна, и от дальнейших подозрений.
    Подобные умозаключения, впрочем, осеняли мало кого из собравшихся. Люди просто чувствовали, что приговор дукса был правилен и верен. И они готовы были ждать, несмотря на давку и удивительную при нежаркой погоде духоту.
    Наконец, ворота крепости распахнулись, но, к общему разочарованию, ничего особенного поначалу зрители не увидели. Подразделение «красных курток», появившееся из цитадели, должно было расчистить дорогу для последующей процессии — что они молча и сноровисто принялись делать, рассекая толпу рукоятками топоров, — а также усилить оцепление вокруг костра. Вместе с ними ли появился жрец из местного храма, или он уже был на площади, из задних рядов не было видно. Просто внезапно (наверное, его подсадили снизу), на вершине костра возник человек в длинном, несколько обтрепанном одеянии, с раскрашенным в священные цвета лицом, с пучком из семи прутьев в руке. Каждый пучок был от особого дерева, посвященному одному из божеств. Прутья заблаговременно обмакнули в наговоренную воду, и подпалили. Теперь они дымились, и этим дымящимся пучком священнослужитель принялся обмахивать костер на все четыре стороны, отгоняя возможные злые силы, готовые помешать торжеству справедливости. Видно было, как открывался его рот, но слова молитвы, сопровождавшие церемонию изгнания, до дальних концов площади не доносились.
    Тевено и этого не видел. Он не поднимал головы до тех самых пор, пока по толпе не прокатился ропот — ужаса и удовольствия одновременно. Из ворот выкатилась повозка, на которой была установлена железная клетка, а в клетке метался черный пард.
    Из горла Тевено вырвался какой-то звук. Рен не смог определить, окликнул его приятель, или назвал имя бывшего конвоира. Повозка катилась медленно, ибо справедливости незачем спешить: когда бы она ни была явлена, всегда поспевает вовремя. Поэтому зрелищем насладиться можно было вдосталь. Угольно-черный зверь не способен был как следует повернуться в тесной клетке, и все же упорно пытался бросаться на железные прутья в бессмысленной надежде переломить их. Шерсть его потускнела, утратила шелковистый блеск, и сам пард, вероятно, вследствие голода и дурного обращения, казалось, как-то съежился. Или такой эффект производила клетка. Но дух его — неукротимый дух дикого лесного зверя — остался прежним, и мирные жители поселка совокупно с пришельцами из дальних деревень вздрагивали от ужаса при виде оскаленной пасти и смертоносных клыков, пусть даже их отделяла от зверя спасительная решетка. Рядом с клеткой, за спиной возницы стоял высокий крепкий мужчина в красной куртке, с копной немытых светлых волос. В руках у него была пика, и когда зверь зверь кидался на прутья с особой яростью, бил его сквозь решетку. Тевено никогда не видел Дарлоха, но почему-то решил, что это он. Дарлох, которого Орен избил и грозился убить, потому что зверям нельзя причинять боль…
    По черной шкуре уже текли ручейки крови, И, получив очередной укол, пард отшатывался, потом снова кидался, пытаясь ухватить зубами древко, а если повезет, то и руку своего мучителя. Ему не везло.
    — А ведь это мы, — проговорил Тевено, — мы его погубили. Если б мы не забрали у него оберег, ничего бы не случилось…
    — Тише ты! — шикнул Рен, оглядываясь — не услышали ли соседи. Потом сквозь зубы процедил: — Он сам виноват… зачем ему «красные куртки» сдались…
    Но Тевено не отвечал, расширенными глазами следя за клеткой — только ее сейчас и было видно — повозка приближалась к костру по проходу, охраняемому «красными куртками», ближние зрители теснились, их отгоняли, но волнение, прошедшее по толпе, затихало по мере удаления от центра, и до Рена с Тевено не коснулось.
    Рену еще не приходилось видеть, как казнят огнем — человека ли, нелюдя или зверя, но он предполагал, что при этом жертву должны как-то связывать. И удивлялся тому, что на парде не имелось никаких пут. Как бы ни был тот измучен и изранен, вряд ли бы на костре повел себя смирно. А в силу защитных заклинаний, произнесенных жрецом, Рен не очень-то верил. Однако напрасно он беспокоился. Никто не собирался выпускать оборотня из клетки. Прутья зацепили железными крючьями и на прочных канатах по настилу из досок поволокли клетку наверх. Продвижение заняло порядочно времени, и когда клетка была прочно водружена на вершине костра, истомившееся собрание встретило это приветственным воплем. Зверь, напротив, перестал метаться и затих, словно понимая, что сейчас произойдет.
    Но вязанки подожгли не сразу. Наверное, жрец благословлял огонь, судя по отдельным возгласам, долетавшим сквозь общий ропот. Рен покосился на Тевено. Тот все так же смотрел в сторону костра неподвижными, распахнутыми глазами, но по щеками его ползли слезы.
    — Чего уж там… — пробормотал Рен.
    И услышал:
    — Я же обещал ему… теперь он заберет мою душу… туда…
    Рену стало не по себе. Он вовсе не боялся, что оборотень властен над душой Тевено. Но если окружающие хотя бы заподозрят, что они с Тевено как-то связаны с тем, на костре, скорее всего, возможные пособники нелюдя отправятся вслед за ним, не дожидаясь суда. На них уже и так поглядывали. Стоявший рядом с Тевено невысокий корявый мужичок неопределенного возраста бросил на соседа косой взгляд, и ухмыльнулся, показав дурные зубы. И от этой ухмылки Рену стало не по себе. Тевено ничего не замечал. Он смотрел.
    Воздух над передними рядами зрителей словно бы заколебался, и кто хотел верить, поверил бы, что злые силы и впрямь вмешались, и духи вьются над костром, тщась защитить оборотня. На самом деле это занялся хворост, и воздух дрожал от жара. Пард, притихший было и замерший, бешено забился в клетке, но решетка выдержала его натиск. Пламя, пожиравшее сухой хворост, взметнулось ввысь, и пард закричал пронзительно, душераздирающе, как и должен кричать опаленный оборотень — или кот, только очень большой и сильный кот. Толпу сотрясла дрожь, не страха, а скорее, наслаждения, что, впрочем, бывают порой неразличимы друг от друга. Тевено слепо рванулся вперед, пробиваясь к костру. Рен ухватил его за плечо.
    — Стой! Куда!
    — Пусти! Я должен…
    — Спятил? — прошипел Рен. — Ты ничем не поможешь…
    Теперь он по-настоящему испугался. На какой-то миг он готов был уверовать в то, что умирающий оборотень увлекает Тевено за собой. Но так или иначе Рен не мог этого позволить — ради собственного спасения.
    Тевено, обычную силу которого удвоила несвойственная ему яростная целеустремленность, вывернулся из цепких рук Рена. Но более ничего сделать не успел. Сосед, тот самый корявый мужичонка, с редкостной быстротой и ловкостью огрел его кулаком по уху, а затем подхватил, поскольку удар лишил Тевено сознания. Корявый кивнул Рену.
    — Потащили его прочь, пока он не очухался и стража не набежала…
    Рен не имел ничего возразить. Спасение собственной жизни, равно как и жизни Тевено, было для него гораздо интереснее, чем казнь.
    Вдвоем они поволокли обмякшего Тевено прочь, провожаемые жутким воем погибающего парда. И Рен ни разу не оглянулся.
    Особого внимания (чего Рен втайне опасался) к себе они не привлекли. Из-за давки в толпе сомлело несколько человек, и чудо еще, что никого не затоптали.
    Рен и корявый дотащили Тевено до кромки леса, скрывшись за деревьями от посторонних взоров, сложили ношу на траву, а сами, отдуваясь, уселись отдохнуть. Рен исподтишка разглядывал нежданного спасителя, щурившегося на солнце. Собой он был крепко нехорош — приплюснутый нос, щербатый рот, кожа в каких-то рытвинах… Одет по-крестьянски; войлочная шапка, надвинутая на лоб, скрывала нос и уши. Обычно по меховым нашивкам, кистям на поясе или вышивке на одежде можно было определить, откуда человек родом. У этого ничего не было. Наверное, недавний кабальный… Заметив взгляд Рена, корявый снова усмехнулся.
    — Что, малый, перетрухнул?
    — Что было, то было, — не стал отпираться Рен. — Уж и не знаю, как тебя отблагодарить…
    Корявый придвинулся к Рену.
    — Тогда отдай, что взял, — медленно произнес он.
    Рен вздрогнул. Глаза у корявого были разного цвета — один серый, другой карий.

    Оклемавшись, Тевено долго отказывался уверовать, что корявый — это и есть Орен, непонятным образом оставшийся в живых. Он дергался, плевался, и, что совсем было ему несвойственно, ругался всеми словами, которые подцепил в ватаге Фланнана. Рен еле успевал вклиниться, а бывший конвоир и вовсе молчал. Внезапно Тевено, увлеченно частивший тех, кто решил так злобно над ним посмеяться, умолк, и Рен, проследивший за его взглядом, понял, в чем дело. Корявый с отсутствующим видом катал в пальцах тусклый металлический цилиндрик.
    — Так кого же они сожгли? — пробормотал Рен.
    — Парда, кого же еще? — откликнулся Орен без тени враждебности.
    — И все эти разговоры про побег, превращение — сплошь вранье?
    — Не сплошь. Они же, когда меня в башню посадили, то заковали по рукам и ногам. Пришлось обличье-то и сменить. — Орен посмотрел на свои руки. — На лапах оковы не удержались. Там еще окно слуховое было… котом вылезти легче. А потом по стене… вы слышали, наверное. Только они меня не поймали. Совсем про побег скрыть было нельзя, в поселке видели… а вот дальше пошло вранье.
    — А пард откуда взялся?
    — Дукс пожертвовал. Ты не знаешь — у него в клетке зверюга жила. Охотничий трофей. Думаешь, зачем они двойное оцепление устроили? Чтоб не разглядел никто, что это — кошка.
    — Выходит, дукс знал, что все это обман?
    — Да все в крепости знали. От дукса до последнего стражника.
    — Зачем же они это затеяли?
    — Надо же им было как-то выкручиваться. «Красные куртки» никогда не проигрывают. Никогда, это все знают.
    В нынешнем голосе Орена — на сей раз сипловатом, ломком — по-прежнему не слышалось враждебности. И — странное дело — Рен, пожалуй, понимал, почему. Хотя не мог бы описать словами.
    — Бедная кошка, — сказал он.
    Тевено в последний раз хлюпнул носом, вытер лицо рукавом.
    — Пошли отсюда, — сказал Рен. — Народ сейчас из поселка повалит, лучше убраться подальше. Ты нас через лес проведешь или как?
    Орен нашел им место для ночлега. И даже разрешил развести костер. Тевено, испереживавшийся за день, заснул очень скоро, а вот Рену не спалось. Ему хотелось поговорить со странным спутником, тем более, что тот держался вполне дружелюбно.
    — А правда, что оборотень в любого зверя может превратиться?
    — Нет. Только в зверя рода. В человека — да, в любого.
    — Так. А из-за реки почему ты ушел?
    — Я — изгой. У вас ведь тоже есть изгои. Но у нас это худшее наказание. Того, кто изгнан из рода, не примет ни один другой род. Нужно умирать или уходить на эту сторону реки.
    — А что ты сделал?
    — Там свои законы. Если я их нарушил, не жди, что я стану о них рассказывать.
    Усвоив, что откровенность оборотня имеет свои границы, Рен не стал настаивать.
    — Зачем же тебя к «красным курткам» понесло? Ведь на этом берегу есть оборотни, и никто подобного не вытворял… насколько я знаю.
    — Здешние одичали. Оборотни дичают вне рода. Это плохо. Поэтому я пошел к «красным курткам». Они чем-то похожи на нас. И я долго там жил…
    — А как только они узнали, кто ты есть, сразу поволокли на костер! Ошибся ты, парень. Не в пограничную стражу тебе было надо идти, а к нам! Я сразу это понял.
    — А ты поручишься, что, когда я приду к вам, разбойники не попытаются меня прикончить?
    Рен предпочел промолчать, ибо не был уверен в ответе.
    — Люди есть люди, — сказал Орен. — Те крестьяне, которых я спас по дороге в Рауди, тоже хотели меня убить. Хотя не знали, что я оборотень.
    Рен хотел было обидеться за людей, но передумал. Поскольку то, что произнес Орен, было как-то связано с неизъяснимым отсутствием враждебности к окружающим. Безразличие? Или чужая, древняя мудрость, растворенная в крови, и не велящая требовать слишком многого от младших и неразумных?
    Неразумных по младости…
    — А я украл твой оберег. И Тевено помог мне, пусть и не желал. И ты не хочешь нам отомстить?
    — Это не тот поступок, за который мстят.
    — Ясно. Что, мол, на дураков обижаться…
    На сей раз не ответил Орен.
    У Рена было в запасе еще достаточно вопросов. Например, что такое «зверь рода»? И что происходит с оборотнем, одичавшим или утратившим тейглир? Ведь, как понял Рен, оборотню необходимо общество себе подобных, или в крайнем случае людей. Если же он один, не уподобляется ли он окончательно зверю? Или человеку…
    Но Рен подозревал, что и в этом случае оборотень ему не ответит.
    Об одном он догадался сам: о причине настойчивых утверждений, что среди нелюдей совсем нет женщин. Вряд ли женщин отправляют в изгнание. Стало быть, нелюди сходятся с обычными, человеческими женщинами. Это понятно. Но есть ли у них дети? И что происходит — или может произойти — с такими детьми?
    Подобные размышления слишком уж страшили, и, чтобы отделаться, Рен сказал:
    — Все-таки, воля твоя, а я считаю, тебе нужно пойти с нами.
    — Да, разбойничкам от такого, как я, выгода большая.
    — Ну и что? Будто это тебя смущает. Да и самому же будет веселее. А вот насчет того, все ли тебя такого, как есть, примут… — Рен погрустнел.
    — Не примут. Можешь голову не ломать.
    — А! — Рен махнул рукой. — Может, никому не говорить? Тевено так точно не скажет… Хотя, Фланнану сказать бы стоило. Он умный, он поймет, что к чему. Все равно, по пути что-нибудь придумаем.
    Орен смотрел на огонь. На маленький уютный костерок, ничем не напоминавший тот большой костер, на котором нынче утром его должны были сжечь. И в нынешней его физиономии, кроме цвета глаз, ничто не напоминало о прежнем, тонком и чистом лице. Но почему-то новый облик бывшего конвоира устраивал Рена гораздо больше. Может, потому, что в будущем сулил гораздо меньше неприятностей.

    © Н. Резанова, 2004.

ЧУДЕСА
ПЛУТОВСТВА


ДАЛИЯ ТРУСКИНОВСКАЯ
Молчок

    — На сходку пойду, — сказал домовой дедушка Мартын Фомич. — Слышь, Тришка? Тришка! Куда ты подевался?
    И в очередной раз помянул Мартын Фомич внука Трифона ядреным, крепкого засола словцом, от какого иному мужику бы и не поздоровилось, однако домовые выносливы, их мало чем проймешь.
    Тришка обитал на книжных полках.
    Дом был старый, население в нем — почтенное и постоянное. Домовой дедушка Мартын Фомич сперва радовался, глядя, как в хозяйстве прибавляется книг. Ему нравилось, когда глава семейства не шастал вне дома, а сидел чинненько в кабинете, книжки читал, записи делал. Однако настал день, когда, глядя на эти сокровища, Мартын Фомич крепко поскреб в затылке. Они громоздились уже и на полу — не то что на шкафах и подоконниках. Сам он был немолод, за хозяйством досматривать привык, но эти залежи освоить и содержать в порядке уже не мог. Пришлось искать помощника.
    Младшая из дочек была отдана замуж в хороший дом, но далеко, так что раз в год, может, и присылала весточку. Мартын Фомич получил от нее словесный привет — живы-де, здоровы, только старшего сынка пристраивать пора, он же уродился неудачный, за порядком смотреть не хочет, а все в хозяйских книжках пасется. Мартын Фомич сдуру и обрадовался.
    Когда внук Тришка перебрался на новое местожительство, когда увидел кабинет с библиотекой, восторгу не было предела. И действительно — первое время он книжки холил, пыль с них сдувал, норовил деду угодить. Потом же обнаружилось, что неудачное отродье взялось учить английский язык.
    — Эмигрировать хочу, — объяснил он. — Чего я тут забыл? Тут мне перспективы нетути!
    За непонятные слова Тришка схлопотал крепкий подзатыльник, но не поумнел, а продолжал долбить заморскую речь. До того деда довел — тот полез на самую верхнюю полку смотреть по старому глобусу, где эта самая Америка завалялась. Америка деду не понравилась — была похожа на горбатую бабу-кикимору, туго подпоясанную. А поскольку Мартын Фомич уже непонятно который год вдовел, то все, связанное с бабами, его огорчало безмерно.
    Стало быть, и теперь несуразный внучонок сидел, весь в пыли, над заморской грамматикой.
    — Тришка, убью! — заорал Мартын Фомич. — Со двора сгоню!
    Это уже было серьезной угрозой. Убивать родного внука домовой дедушка не станет — не так уж много их, домовых, и осталось. А со двора согнать — может. Бездомный же и бесхозный домовой хуже подвальной крысы. Но крыса — та хоть всякую дрянь сгрызет и сыта будет, домовому же подавай на стол вкусненько да чистенько. Иди, значит, нанимайся подручным, в ванные иди, в холодильные! А смотреть за порядком в холодильнике — это как? А так — каждый день шарься там, треща зубами от холода! Спецодежды же не полагается — есть своя шерстка, у которого бурая, у которого рыжеватая, той и довольствуйся.
    — Ща, деда, ща! — отозвался из неведомых книжных закоулков Тришка.
    Вскоре он стоял перед Мартыном Фомичем, а изумленный дед слова не мог сказать — только шипел от возмущения.
    — Ты чего это, ирод, убоище, понаделал?!
    — А чего? Все так делают.
    — Так то — люди!
    — Ну и что? Им от этого вреда нет.
    — Как же тебя эта зараза проняла-то?..
    — Откуда я знаю?
    Тришка всего-навсего попробовал на своей шкуре красящий шампунь хозяйской дочки. Стал в итоге каким-то тускло-красноватым, но не слишком огорчался — инструкция на флаконе обещала, что оттенок после неоднократного мытья непременно сойдет.
    — Да-а… — протянул дед. — Ну, все, лопнуло мое терпение. Пойдешь со мной на сходку. Лучше пусть я в одиночку буду книги обихаживать! А тебя сдам в подручные кому построже! Лучше от пыли чихать, чем тебя, дурака, нянчить! Все! Собирайся! Пошли!
* * *
    Сходку назначили на чердаке. От нее многого ожидали — нужно было принять решение по ночному клубу «Марокко».
    Клуб не давал спать всему кварталу.
    То есть, четыре ночи в неделю были еще так себе — мирные. А в остальные три грохотало, как на войне. Война длилась с одиннадцати вечера до пяти утра. Чтобы такое выносить, совсем нужно было оглохнуть. Люди жаловались, звонили в газеты и на телевидение, но хозяева клуба имели где-то в городской думе, а то и повыше, мохнатую лапу, и прекрасно знали, сколько следует этой лапе отстегнуть, чтобы жить безмятежно. Клуб продолжал греметь и приносить доходы — дискотека в «Марокко» считалась в городе самой крутой.
    Домовым же писать и звонить было некуда, они и такого утешения не имели. Но, в отличие от людей, они не были скованы цепями уголовного кодекса. И что бы они против клуба ни предприняли — никакое разбирательство им не угрожало.
    Они в тихое время, утром, неоднократно лазили в клуб, но не могли понять — что и как нужно повредить, чтобы вся эта техника раз и навсегда заткнулась. Брали с собой и Тришку — его водили вдоль высоких железных коробок, велели читать надписи на железных же табличках, поскольку его страсть к Америке уже сделалась общеизвестной. Но по названиям трудно было догадаться, в чем суть. Бабы-домовихи пробовали было читать на эти названия наговоры, но ничего не получилось.
    Особенно они старались над высокой, выше человеческого роста, алюминиевой пирамидой с обрубленным верхом. Удалось выяснить, что она-то и была той утробой, где рождался неимоверный шум. Но пирамиду даже ржа — и то не взяла.
    Когда Мартын Фомич с Тришкой, перекинувшись котами, перебежали наискосок через квартал и забрались на чердак, там уже вовсю галдело общество. Председательствовал домовой дедушка Анисим Клавдиевич, но толку было мало — каждый норовил перекричать прочих.
    Если кто не знает, почему домовые ведут уединенный образ жизни, не всякий обзаводится семейством, так все очень просто — друг с дружкой они не ладят. То есть, коли безместный домовой прибился к зажиточному хозяйству и пошел в подручные, то домовой дедушка, считая его уже своим, с ним из-за чепухи ссориться не станет. Опять же, когда кому приспичит жениться, то при переговорах тоже стараются обходиться без склоки. Но домовые дедушки даже в двух соседних квартирах всегда сыщут, в чем друг дружку упрекнуть. А тут такое дело — сходка! Про «Марокко» и забыли — каждый вываливал свои обиды, мало беспокоясь, слышат ли его соседи.
    Чердак был невелик, захламлен чрезвычайно, но именно поэтому очень даже подходил для сходки. Во-первых, тут не имелось своего хозяина, а во-вторых, каждый домовой дедушка мог выбрать закоулок по вкусу и сидеть там, оставаясь для соседей незримым и лишь подавая голос.
    Анисим Клавдиевич постоял на старом чемодане, послушал визг и вопли, да и плюнул.
    — Ну вас! — сказал. — Хуже людишек.
    И полез с чемодана.
    — Стой, куды?! — возмутилось общество. И тогда только стало потише.
    Анисим Клавдиевич поставил вопрос жестко: ежели кто помнит дедовское средство для наведения тишины, пусть выскажется, потому как впору уже мхом уши конопатить.
    — Заговор читать надо! — выкрикнул Евкарпий Трофимович, самый буйный из соседей, умудрившийся своими проказами выжить из квартиры три подряд семейства. Первое завело собаку не в масть — он хотел вороную с подпалинами, ему же привели белую болонку. Второе не понимало намеков — домовому, чай, угощение ставить полагается, а хозяйка жмотничала. Третье затеяло затяжной ремонт, а у Евкарпия Трофимовича обнаружился канонадный чих на все эти краски с растворителями.
    — А ты его знаешь, заговор? — осведомился целый хор.
    — Узнать-то можно! Только он должен быть кладбищенский!
    — Тьфу на тебя! — махнул лапой Анисим Клавдиевич, а самый молодой и малограмотный из домовых дедушек, недавно женившийся Никифор Авдеевич завопил:
    — Это как?!?
    — А так — как-де покойник молчит, так и вы-де молчали бы, ну, и прочие слова с действиями, — объяснил Евкарпий Трофимович. — Кладбищенской землицей с семи гробов порог посыпать, ну, еще чего натворить!
    — Порог и обмести нетрудно, — вставил свое слово Мартын Фомич. — А коли мастера найдут и обратку сделают? Тому, кто землицу сыпал, мало не покажется. Тут железки ихние повредить нужно раз и навсегда!
    — А ты в железках разбираешься? Знаешь, чего вредить, чтобы раз и навсегда? Мы повредим — а они починят! — возразило общество.
    И таким макаром препирались довольно долго. Наконец устали вопить, и вдруг наступила тишина.
    В этой тишине из большой винной бутыли, пыльный бок которой треснул и выпал большим треугольным куском, раздался голос совсем уж древнего домового дедушки Феодула Мардарьевича.
    — Молчок нужен.
    — Кто нужен? — спросил Анисим Клавдиевич.
    — Молчок.
    — Это кто еще?
    — Кабы я ведал! Может, вовсе не «кто», а «что»… — старичок развел крепко тронутыми сединой лапками.
    — И я про то слыхал! — подал голос Мартын Фомич. — Молчка подсаживают, чтобы тихо было. Роток на замок — и молчок!
    — Подсаживают — значит, живой, что ли? — шепотом осведомился внук.
    — Или подкладывают, я почем знаю! Раньше вон умели, теперь уже не умеют.
    Общество заспорило. Выяснилось, что это явление многим известно, способ доподлинно дедовский, но приглашают ли Молчка на новое местожительство, как принято приглашать домовых, приносят ли в лукошке, или молчок вообще — вроде камня с дыркой, который принято вешать в курятнике, никто рассказать не смог.
    — От корней оторвались и засыхаем! — подытожил Анисим Клавдиевич. — Как в город перебрались, так и засыхать стали. Знания-то не нужны были — вот и выдохлись. А как потребовались — так в башке и пусто!
    — Так чего же думать-то? Нужно снарядить гонца к деревенским домовым! — предложил Мартын Фомич. — Пусть подскажут, как быть!
    — Ты, что ли, на деревню побежишь? — встрял склочник Евкарпий Трофимович. — Ты, поди, и не знаешь, в какой она стороне, деревня!
    — Ти-ха! — пресек ссору в самом зародыше Анисим Клавдиевич. — Деревня — она со всех сторон. Если по любой улице идти все прямо да прямо — рано или поздно выберешься из города. А там уж и она!
    Общество загалдело. Вот как раз тут председатель оказался неправ. Потому что в одну сторону идти — будет долгий лес, а в другую — свекольные поля величиной с какую-нибудь Голландию или Бельгию.
    Мартын Фомич толкнул Тришку, чтобы спросить, что это за края такие, ближе или дальше Америки. Но внук понял вопрос без слов.
    — Это еще Европа, — шепнул он. — Я тебе потом на глобусе покажу.
    Дед несколько обиделся — он хотел, чтобы растолковали на словах и немедленно. Хотя вряд ли нашелся бы такой знаток географии, чтобы растолковать на словах мало что разумеющему за пределами своего жилья домовому дедушке, что еще за Бельгия такая.
    — Никифор Авдеевич, тебе жену на окраине сосватали, ты сам ее перевозил, — сказал Анисим Клавдиевич. — Далеко ли оттуда до деревни?
    — Там уже огороды начинаются, а есть ли за ними деревня — того не знаю, — честно отвечал молодожен. — А слыхал, хозяева говорили, что когда по грибы в лес ездили, то за лесом на шоссейке, у заправки, бабы с лукошками сидели, торговали, которая картошкой, которая яблоками, иные — грибами. Значит, где-то и деревня неподалеку.
    — За долгим лесом? — переспросил председатель. — Ну, братцы, припоминайте, не осталось ли у кого там родни.
    — Какая уж родня… — вздохнул чей-то хрипловатый басок.
    И общество призадумалось.
    — Стало быть, наугад пошлем гонца? — полюбопытствовал склочник Евкарпий Трофимович. Ему, видать, до смерти хотелось побаловаться с кладбищенской землицей.
    — Наугад! — рявкнул председатель. — Выберем кого помоложе — и снарядим!
    — У меня жена! — завопил Никифор Авдеевич. — Семейных гонцами не шлют!
    — И помоложе тебя имеются… — Анисим Клавдиевич, смешно шевеля широкими ноздрями, повернулся прямехонько туда, где меж увязанными стопками старых журналов примостились Мартын Фомич и Тришка. — Мартын Фомич, давай-ка, яви обществу подручного!
    — Нет у меня подручного, нет более! Со двора согнал! — заталкивая Тришку поглубже в щель, возразил дед.
    — Да вон же он, я чую! Чего ты врешь?!
    Делать нечего — Тришку вывели на всеобщее обозрение.
    — Крепок, — одобрило общество. — Дойдет!
    — Молчок нам всем нужен, без него хоть узлы увязывай да из дому беги, — сказал председатель. — Доставишь — наградим. В хорошую квартиру домовым дедушкой внедрим. Будешь с нами на равных.
    Тришка только голову повесил — вот те и Америка…
    — Припасов в дорогу соберем, слышите, братцы? Чтоб скряжничать не могли! — прикрикнул Анисим Клавдиевич. Чего греха таить — домовые дедушки скуповаты и прижимисты, это у них от избыточного усердия идет.
    — Анисим Клавдиевич, он бы ежа моего прихватил, что ли? — проскрипел Феодул Мардарьевич. — Сил моих не стало!..
    — Какого еще ежа?!
    Старенький домовой дедушка являлся в обществе редко, все больше дремал и отмалчивался, соседи даже полагали, что совсем хозяйство запустил. И надо же — еж у него завелся!
    Оказалось — хозяева дурака валяют. Притащили скотинку из лесу, решили — пусть будет заместо кошки. А ежу в спячку укладываться пора. Дома тепло, он никак не поймет, чего делать, то под ванной в тряпках заляжет, то опять вылезет. Так надо бы отогнать бедолагу в лес, чтобы устроил себе логово по всем законам природы. Тем более, что идти гонцу — как раз лесной дорогой, вот бы и доброе дело заодно сотворил…
    — Вот не было печали! — воскликнул Мартын Фомич. — Мы так не договаривались! Гонцом на деревню — это одно дело, а ежей гонять — совсем другое!
    Евкарпий Трофимович обрадовался скандалу — и понеслось!
    Тришка только уши поджал и головой вертел — надо же, сколько из-за него шуму, куда там ночному клубу до сходки домовых!
    Деду не удалось отстоять внука. Общество приговорило: идти Тришке гонцом, прихватив с собой ежа, и без Молчка не возвращаться.
    В ту же ночь он и отправился.
    Провизии ему собрали — недели на три, Тришка даже крякнул, как мешок на спину взгромоздили. Часть ее предназначалась на представительские цели — чтобы тем, кому вопросы придется задавать, были городские гостинцы. Вручили лоскуток бумаги с адресом — чтоб на обратном пути не заблудился. Выдали также хворостинку — ежа подгонять. Вывели на улицу, туда же Феодул Мардарьевич с помощью соседей доставил заспанного и совсем бестолкового ежа. Еж щетинился и все норовил свернуться клубком.
    — Ступай, чадо! — торжественно послал Мартын Фомич, указывая направление. — Ступай, ступай, авось в дороге поумнеешь! Американец!
    Тришка подхлестнул ежа и зашагал вдоль кирпичной стены магазина.
    И ни разу не обернулся.
* * *
    Город был по человеческим понятиям невелик, но Тришка не сразу выбрался на окраину, а должен был устроить дневку в каком-то подвале. Возник у него соблазн оставить там ежа — не все ли равно, где скотинке зимовать? Сбыли с рук — и ладно. Однако не удалось. Не успел Тришка на цыпочках отойти от сонной зверюги на сотню шагов, как был ухвачен за шиворот.
    — Мне подкидышей не надобно! Своей скотины хватает!
    Тришка сплюнул. В ином квартале вообще ни домового, ни дворового, ни какого иного жителя, а тут в первую дыру сунулся и на подвального напоролся! Хорошо еще, не сразу его подвальный заметил, а только на выходе.
    — Да ладно тебе, ладно! — заверещал Тришка. — Заберу, только пусти!
    Подвальный, судя по железной хватке лап — из бывших овинников, привычных ворочать мешки с зерном, встряхнул Тришку и отбросил в сторону.
    Надо полагать, он шел на запах и на звук, а глазами незваного гостя увидел, только когда тот гость, выронив мешок, приложился к стене и сполз на пол.
    — Ого! — сказал подвальный. — Кто ж ты таков? Я и не разберу!
    — Из домовых мы, — тряся башкой, чтобы выгнать из нее гул, отвечал Тришка.
    — А мастью в кого уродился?!
    — Да смою я эту масть, она у меня временная!
    — Скрываешься от кого, что ли? — тут подвальный поскреб лапой в затылке, осознавая ситуацию. — Ежа угнал, что ли?
    — Да на кой он мне?.. — Тришка вздохнул. — Хочешь — забирай его насовсем. Или подари кому. Ежи мастера мышей ловить, когда не спят.
    — Нет, ежа не надобно. Куда же ты, домовой, собрался?
    — В лес его, дурака, отогнать велели.
    — Кто велел?
    — Да старшие.
    — А потом?
    — Потом — еще дельце есть.
    — А потом?
    — А потом — домой. Коли жив останусь.
    — С ежом я тебе пособлю. У нас тут автомобильный служит, я с ним уговорюсь. А ты оставайся. Подкормим тебя, а то, гляжу, совсем хилый.
    Тришка хотел было возразить, что общество назвало его крепким и для трудного пути пригодным, но посмотрел на подвального и понял, что возражать тому следует как можно реже.
    — А что за автомобильный? — спросил он, чтобы поддержать беседу.
    В доме, где служил Мартын Фомич, жило немало владельцев личного транспорта. Это были мужчины серьезные, и свои машины так лелеяли, что куда там домовому! Поэтому и не приходило никому в голову нанимать особую обслугу для транспорта. Однако в богатом хозяйстве могли держать автомобильного просто чтобы выделиться и заставить о себе говорить.
    — На третьем этаже у нас Панкратий Дорофеевич служит. Там богато живут, и домовиха есть, и подручных четверо, хозяин рес-то-ран держит. А рес-то-рану постоянно провизия требуется. Вот у них хозяйская машина есть, хозяйкина, сыну купили, а еще колымага — картошку с капустой возить. Там задние сиденья сняли, много чего загрузить можно. И она, колымага, оттого грязная, да еще вечно какую картофелину забудут, или луковицу, или еще чего, вонь потом стоит. Панкратий Дорофеевич подумал и взял безместного Никишку в автомобильные. Так вот — хозяин на деревне с кем-то уговорился и туда за провизией раза два-три в неделю непременно сам съездит, отберет самое лучшее, никому более не доверяет. Можно твоего ежа в багажник загнать, а потом Никишка его втихомолку выгонит. А на деревне еж сам сообразит, куда деваться.
    — И то верно, — согласился Тришка. — Не знаю, как тебя и благодарить, дяденька, прости — имени-отчества не ведаю.
    Он радости, что удалось без лишних хлопот избавиться от ежа, он пустился в стародавние любезности, до сих пор принятые у пожилого поколения домовых.
    — Я батька Досифей.
    — А по отчеству?
    — И так сойдет.
    Тришка побоялся даже плечиками пожать. Батька Досифей, при всем при том, что заговорил ласково, вид имел грозный. Одна густая и жесткая волосня чего стоила.
    — Стало быть, спешить тебе некуда, — решил подвальный. — Я до Панкратия Дорофеевича дойду, потолкуем. Может, даже прямо завтра ежа твоего отправим. А ты жди меня тут. Вернусь — ужином тебя покормлю, на ночлег устрою.
    И пошлепал прочь.
* * *
    Молчок может и подождать немного — так решил Тришка, когда батька Досифей привел его в свои хоромы.
    Подвал был поделен на клетушки, где жильцы раньше хранили дрова, а теперь — всякую дребедень. В одной подвальный нашел ящик с детскими игрушками, совсем древними, и там оказалась мебель — кровать, шкаф, стол со стульями, да все — не на тощих теперешних кукол, а на старинных, основательных. Все было покрыто чистыми лоскутками, на столе стояли плошечки с едой, Тришка еще мешок развязал — прямо хоть пир устраивай!
    Пока разложили припасы — заявился и Панкратий Дорофеевич с домовой бабушкой.
    — А что? — сказал он, охлопывая Тришку по спине и по плечам. — Малый справный. Такому не помочь — грех. Никишка завтра в дорогу спозаранку отправляется, я ему велел ежа в багажник загнать.
    — Я помогу! — вызвался Тришка. — Багажник высоко открывается, ежу придется досточку положить, иначе не залезет, да как бы еще с нее не свалился.
    — Сам справится, — отрубил Панкратий Дорофеевич.
    Тришка понял — завидовать бедному Никишке не приходится.
    Матерый домовой меж тем продолжал его изучать.
    — Ты из которых будешь? — спросил наконец.
    Тришка растерялся. Конечно же, батя учил его отвечать на этот вопрос, да только задали его впервые в жизни. До сих пор Тришка встречался только с теми, кто и без вопросов знал всю его родню.
    — Я из Новых Рудков, — сказал он, имея в виду городской район, где родился.
    — Выходит, и Старые есть? — удивился Панкратий Дорофеевич. — Нет, ты мне про род. Кто батя, кто дед, кто прадед. Когда пришли, чем занимаются.
    — Батя, Орентий Фирсович, в Новых Рудках домовым в девятиэтажке, мамка при нем. Дед — Мартын Фомич…
    — Дед — Фирс, а по отчеству? — перебила его супруга, Акулина Христофоровна, весьма почтенная домовая бабушка.
    Тришка смутился — дед Фирс, женив сына, перебрался куда-то на покой, так что внук его почитай что и не знал.
    — Да ладно тебе, — вмешался батька Досифей. — Видно же — из домовых.
    — Не встревай! Нам род хороший надобен! Чтобы старших много! — прикрикнул на него Панкратий Дорофеевич. — А Мартын Фомич — кто?
    — Мамкин батя. Я при нем подручным.
    — Где служит? — не унималась домовиха.
    Тришка, как умел, описал квартал в центре города.
    — Место приличное, — согласился Панкратий Дорофеевич. — Теперь про соседей давай.
    Тришка умаялся языком молотить. Когда добрался до старенького Феодула Мардарьевича, собеседник обрадовался:
    — Этого я знаю! Этот — наш! Почтенный! А ты, стало быть, Трифон Орентьевич?
    — Так я ж еще не женатый! — удивился Тришка. И точно — молод он был, чтобы зваться по имени с отчеством, не заматерел. Хотя многие безместные молодые домовые сами себя с отчеством величают, и ничего.
    — Ешь давай, Трифон Орентьевич, — велел дядька Досифей.
    Тришка, обрадовавшись, что можно помолчать, и занялся делом.
    Поужинали, проводили гостей, и тогда батька Досифей указал Тришке место для ночлега.
    После дневки сон не шел. Тришка ворочался, улаживался то так, то сяк, и все ему было плохо. Вдруг он услышал осторожный голосок.
    — Эй! Как там тебя! Спишь, что ли?
    — Не-е, не сплю, — шепотом отвечал Тришка, потому как в двух шагах похрапывал на постели грозный дядька Досифей.
    — Иди сюда живо…
    — Ты кто?
    — Никита я, автомобильный… Давай живее!..
    Первое, что пришло на ум, — автомобильный не может управиться с ежом. И то — поди заставь такую здоровую скотину подняться наверх по тонкой и узкой досточке.
    Тришка на цыпочках покинул уютное жилье подвального.
    Никита ждал за углом.
    — За мной! — приказал он. И повел вон из подвала, на двор, где стояла вверенная его попечению колымага.
    Еж действительно торчал у приоткрытого багажника, вот только ни досточки, ни чего иного Тришка не заметил — а ведь зрение у домовых острое, они впотьмах видят не хуже, чем днем.
    — Ты, дурень, гляжу, никак не поймешь, во что вляпался, — хмуро сказал автомобильный. — Бежать тебе нужно отседова! Бежать без оглядки. Пока не оженили!
* * *
    Домовой не сам придумывает, что жениться пора, а за него это старшие решают.
    Коли видят, что не ленив, хозяйством занимается в охотку, в меру строг, в меру ласков, дурью башки ни себе, ни соседям не забивает — то и начинают невесту присматривать.
    Невест мало. За хорошей через весь город сватов посылают. Так вот отец Тришкин женился — потом ночей пять приданое перетаскивали. И вот Никифор Авдеевич аж на окраину жениться ездил. Тришку как раз к деду переселили, и он свадьбу видел, потом помогал приданое таскать. Позавидовал, но в меру. Он уже тогда решил, что всеми правдами и неправдами доберется до Америки. А там уж невеста найдется!
    Про свой умысел он только одному холодильному Ермилу и рассказал. Ермил в целом одобрил — он и сам, притерпевшись к холоду, хотел уйти в рефрижераторные, чтобы уехать отсюда подальше. Но внес поправку.
    — Жену лучше везти с собой. Там еще неизвестно, сыщешь или нет, а так — она завсегда под боком. И семейного везде лучше примут. Видят — домовой основательный, на хорошее место определят.
    Проповедовать о пользе жены Ермил мог долго — а толку что? Все равно дед Мартын Фомич о внуковой семейной жизни и слышать бы не пожелал…
    Поэтому Тришка, услыхав странное Никишкино сообщение, первым делом обрадовался.
    — Вот и ладно! — воскликнул он. — Я-то не против, была бы невеста согласна.
    — Да ты ее хоть раз видел?
    — А что, нужно?
    Тришкина мать суженого только за свадебным столом увидала — и ничего, живут дружно. Ей перед свадьбой нарочно посланные родственники донесли, каково у него хозяйство, как содержит, сколько добра и припасов. Она еще покапризничала — кровать хотела с мягкой перинкой, да еще дома к черносливу пристрастилась — так чтобы на новом месте запас чернослива ее ожидал. Сделали по ее слову — она и пошла замуж довольная.
    Тришкиному отцу тоже хватило того, что про невесту рассказали. Хозяйственная, не крикливая, и роспись приданого длинная, пока сваха наизусть выпалила — взмокла. Он только желал, чтобы супруга была в масть, чуть с рыжинкой. Ну так на то есть порошок из травы, хной называется. Была ему к свадьбе эта самая рыжинка! Ну а потом как-то обтерпелся и с естественной супругиной мастью.
    — Ох, ну ты и дурень…
    Тришка застыл с разинутым ртом.
    — А чего на нее смотреть? — неуверенно сказал, когда очухался. — Домовиха — она домовиха и есть… Мой батя женился не глядя — так что же, и он — дурень?
    — Он на твоей мамке женился, а ты на ком собрался?
    Никишкина логика заставила Тришку вдругорядь разинуть рот. Автомобильный вроде и был прав — но на ум не брело, как же ему, поганцу, возразить?
    — Так домовиха же… — другого довода у Тришки не нашлось.
    — Домовиха! Как же! Во-первых, не домовиха, а подвальная. Батьки Досифея дочка. Во-вторых, девка она порченая.
    — Это как?
    — А так. Гуляет. Вот ты у батьки Досифея ночевать укладывался — она д