Скачать fb2
Война буров с Англией

Война буров с Англией






Девет Х.Р


Война буров с Англией

    Третий не прикуривает. Почему? Когда первый англичанин зажигает спичку, бур хватает винтовку, когда от нее прикуривает второй — целится, а когда третий — стреляет.
    В конце XIX века внимание всего мира было приковано к противостоянию крошечных бурских государств и огромной Британской империи. Тогда на юге Африки шла война, которая стала прообразом будущих мировых конфликтов. Пулеметы, магазинные винтовки, бронепоезда и скорострельные пушки — почти все атрибуты современной войны прошли «обкатку» на полях Трансвааля и Оранжевой республики. Одной из первых книг об Англо-бурской войне стали воспоминания партизанского генерала Христиана Девета, которые почти сразу были переведены на русский язык и не переиздавались в России больше ста лет. Только теперь у современного читателя появилась возможность познакомиться со взглядом на Англо-бурскую войну проигравшей стороны.

Предисловие

    Христиан Рудольф Девет — так правильно было бы называть знаменитого бурского генерала-партизана — родился 7 октября 1854 г. в округе Смитфилд Оранжевого свободного государства. «Цветное» название родины Девета происходит от реки Оранжевой, по которой проходила граница этой республики. Вместе с государством Трансвааль, располагавшемся далее к северу, они составили достаточно странное для политической карты Африки того времени образование: две независимые страны, основанные потомками голландских и французских колонистов, в окружении английских владений.
    История буров — так обычно называют соотечественников Девета, — началась в середине XVII в. вместе с колонизацией голландцами района Кейптауна, получившего название Капской колонии. Вскоре сюда прибыли бежавшие из Франции гугеноты, а также немало выходцев из других регионов протестантской Европы. Спустя полтора столетия, во время Наполеоновских войн, Капская колония попала в руки англичан. Поначалу британская администрация не вмешивалась в дела местного белого населения, но после 1820 г. стали прибывать английские переселенцы и начались проблемы. Вводились английские законы, английская система образования. Британцы заигрывали с местным чернокожим населением, которому буры как минимум не доверяли. Закон 1833 г., отменяющий рабство, не вызвал у них понимания.
    В 1835 г. более 10 ООО человек, в основном из восточных областей Капской колонии, начали Великий Исход. Они искали свои «земли Палестинские» на берегах рек Оранжевой и Вааль. Глубоко религиозные люди, буры сохраняли пыл, который был характерен для кальвинистов и гугенотов времен Религиозных войн в Европе. Их главными советчиками были Библия и здравый смысл. Они не доверяли англичанам, не доверяли племенам башу, на территории которых основывали свои новые поселения. Они не доверяли даже голландской Реформатской Церкви, которая решительно выступала против этого исхода. Они уходили от «сеш мира» в земли, где хотели жить по библейским законам и оставаться свободными людьми. Недаром они называли друг друга «бюргеры», то есть свободные граждане. Словечко «бур» («крестьянин») воспринималось ими как обидное.
    Между тем большинство людей, говоривших на африкаанс, диалекте голландского языка, осталось на территории Капской колонии. Англичане позволили им сохранить культурную и религиозную самобытность и смогли привлечь на свою сторону. Все это в будущем трагически сказалось на судьбе бурских республик. Первые десятилетия существования Трансвааля и Оранжевой были наполнены постоянными столкновениями с зулусами, англичанами, друг с другом. В 1880 г. англичане установили контроль над Трансваалем, но после восстания (известного как Первая англо-бурская война 1880–1881 тт.) независимость бурских государств была восстановлена.
    Буры оказались решительными людьми, неколебимая уверенность в своей правоте и силе, воспитывавшаяся в течение многих поколений, позволила им создать вполне жизнеспособное общество. Девет в начале своей книги рассказывает о том, как питались бурские ополченцы: основой их «диеты» было мясо, которым они пользовались разумно и экономно — в отличие от англичан, для которых мясо было важным, но все же дополнением к зерновому рациону. Это важная деталь: питание характеризует жизнь буров. Земледелием занималось меньшинство. В большинстве своем соотечественники Девета были скотоводами, разводили быков, овец, создали страусиные фермы (певички знаменитых парижских кафешантанов одевались в перья, присланные из библейских земель буров). Постоянная угроза со стороны чернокожего населения и хищников, обитавших в саваннах, превратила их в прекрасных стрелков, выносливых наездников и прирожденных партизан. Центральные власти не вмешивались в дела бюргеров, а библейская религиозность делала их законопослушными людьми. Несмотря на запрет рабства, к чернокожим они относились как к людям низшего сорта и свысока смотрели на англичан и африкаанс, обитавших в Капской колонии и Натале.
    Возможно, эта необычная цивилизация просуществовала бы дольше, но золотая лихорадка 1880—1890-х гг. резко поменяла жизнь свободолюбивых бюргеров. После открытия золотых копей близ Йоханнесбурга сюда ринулись тысячи и тысячи золотоискателей, в основном говоривших на английском языке. Про Трансвааль узнали в Европе. О необычайных богатствах этой земли писали Луи Буссенар, Майн Рид, Конан Дойл. Райдер Хаггард — словно в унисон библейской религиозности буров — поместил в Южной Африке легендарные «копи царя Соломона».
    Часть золотоискателей возвращались в Европу, но многие оседали в бурских республиках, и к середине 90-х гг. это стало проблемой. Число «ойтландеров» («иноземцев»), как называли пришельцев буры, почти сравнялось с числом традиционных граждан Трансвааля и Оранжевой. Они начали требовать избирательных прав, но бюргеры, опасаясь потери национальной и государственной идентичности, решительно отказывали им в этом. В 1895 г. вооруженный на деньги Британской компании Южной Африки отряд попытался вторгнуться в Трансвааль. Однако ойтландеры не поддержали его, и попытка решить «бурскую проблему» одним ударом завершилась провалом.
    В течение последующих лет шли постоянные переговоры о статусе ойтландеров. Бюргеры занимали в них непримиримую позицию, предлагая передать рассмотрение этого дела третейскому судье (например, Германии, в пику Англии симпатизировавшей бурам). 9 октября 1899 г. Трансвааль предъявил Великобритании ультиматум, требуя отвести войска от своих границ. Агрессивность буров была вызвана их надеждой на поддержку со стороны собратьев-африкаанс, обитавших в Капской колонии, а также на помощь со стороны Германии, России и других стран, уже давно искавших возможность насолить Британской короне. Англичане проигнорировали ультиматум, и 11 декабря Трансвааль и Оранжевая объявили войну Британской империи.
    Буры ошиблись в надежде на внешнюю поддержку. Африкаанс по ту сторону границы остались лояльны Лондону, а европейские державы ограничивались дипломатическими протестами и негласным разрешением на отправку в Трансвааль добровольцев. В итоге на стороне буров сражались немцы, русские, французы, что в течение двух лет поддерживало у тех иллюзорную веру во вмешательство «больших друзей».
    В свою очередь англичане переоценили возможности своей регулярной армии. Им пришлось воевать с вооруженным народом: в войсках Трансвааля и Оранжевой сражалось более 30 ООО человек — почти все мужское население, способное взять в руки оружие. Во время этой войны лихие налеты вооруженных пиками английских улан и атаки шотландских полков в сомкнутых рядах, напоминающие наполеоновскую эпоху, сочетались с применением пулеметов и шрапнели, бронепоездов и бездымного пороха, государственного террора и концлагерей. Именно в эти годы появились понятия окопной войны и народа-партизана.
    Поражают масштабы пропагандистской борьбы, развернувшейся в Европе в связи с Англо-бурской войной. В нее оказались вовлечены даже Конан Дойл и Редъярд Киплинг. Воспоминания Христиана Девета — часть этой борьбы. Они были написаны сразу после заключения мирного договора и тут же переведены на многие языки, в том числе русский.
    Христиан Девет участвовал еще в войне 1880–1881 гт. В 90-х гг. он занялся политикой и был избран в парламент Оранжевого свободного государства. Войну 1899 г. Девет встретил в качестве «комманданта бюргеров», то есть руководителем ополчения своей родины. Однако к непосредственному руководству военными действиями он приступил лишь в феврале 1900 г., после того как в плен попал генерал Кронье. Именно Девет стал идеологом перехода к партизанским формам ведения военных действий, и вплоть до мая 1902 г. его отряды оставались неуловимы для англичан.
    По окончании войны судьба бурских вождей оказалась диаметрально противоположной. Поначалу три знаменитых бюргерских генерала — Христиан Девет, Коос Деларей (де ла Рей) и Луи Бота— совершили поездку по Европе, собирая средства для пострадавших буров. Но если первые двое и в будущем остались символами бурского сопротивления, то Луи Бота сблизился с победителями. В 1910 г. он стал премьер-министром Южно-Африканского Союза, британского доминиона, в который вошли английские колонии в Южной Африке и бывшие бурские республики. В 1914 г. вслед за Лондоном он объявил войну Германии. Это действие вызвало раскол среди буров. Нужно отметить, что африкаанс составляли значительную часть вооруженных сил Южно-Африканского Союза. Их планировалось использовать во время вторжения в германские колонии, прежде всего в Юго-Западную Африку (Намибию). Многие ветераны войны 1899–1902 гг. отнеслись к действиям Боты с возмущением. Они воспринимали Германию как страну, которая всегда симпатизировала их борьбе за независимость и которая в случае успеха на полях сражений в Европе могла бы гарантировать им возвращение свободы.
    Убийство 15 сентября Кооса Деларея, совершенное английскими полицейскими якобы по ошибке, ускорило подготовку антианглийского восстания. Бурские отряды на границе Юго- Западной Африки перешли на сторону немцев. А в середине сентября началось восстание на территории бывших бурских республик. Его возглавили ветераны войны против англичан, среди которых был и Девет.
    Однако большинство африкаанс не поддержало этой борьбы. За Деветом и его товарищами пошло лишь 12 ООО человек. У Луи Боты имелось более 32 ООО солдат, большую часть которых составляли те же буры. В итоге после первых успехов, восставшие были разбиты. Луи Бота лично возглавил карательные войска и 12 ноября у Маргварда разгромил отряд Девета. 1 декабря главнокомандующий армией Оранжевого свободного государства попал в плен к своему бывшему соратнику. В начале января последние очаги сопротивления оказались сломлены.
    Вскоре после этого бурские войска, ведомые Луи Ботой, оккупировали германскую Юго-Западную Африку. А в 1915–1918 гг. дивизии Южно-Африканского Союза, возглавляемые еще одним ветераном Англо-бурской войны, генералом Яном Христианом Смэтсом, сражались против немцев в германской Юго-Восточной Африке. Что касается Девета, то он больше к событиям Первой мировой войны отношения не имел. Проведя год после пленения в тюрьме, он был освобожден под письменное обязательство не участвовать в какой-либо политической деятельности и вернулся на свою ферму Деветсдорп. Здесь Христиан Рудольф Девет и скончался 3 февраля 1922 г.
    В последние годы личность Девета, как и его соратника Деларея, начинает привлекать к себе все большее внимание, особенно со стороны африкаанс, для которых «львы прошлого» становятся знаменем в объединении перед лицом новой расовой и национальной ситуации в Южно-Африканской Республике.
    Роман Светлов
От автора
    В предисловии к моей книге я хотел бы, уважаемый читатель, сказать только одно: я не писатель. Но я чувствую, что история борьбы, во время которой маленький народ пожертвовал всем за свою свободу и свои права, осталась до сих пор для всего цивилизованного мира малоизвестной. Я считал своим долгом описать в этой книге то, что было испытано мною лично в течение этой войны, и рассказать все это не только для современников, но и для потомства не для одного африканского народа, а для всего света. Я делаю это и по чувству долга, и по настоянию многих уважаемых мною людей как среди моих соотечественников, так и лиц других национальностей и даже многих английских офицеров. Я надеюсь, уважаемый читатель, что вы не будете разочарованы, читая мои приключения. Мне не пристало подобно тому, как это делают иногда писатели-историки, набирать необыкновенные происшествия, порою ни на чем не основанные, чтобы составить увесистую книгу, или же для того, чтобы создать себе имя. Я очень далек от этой мысли! Выпуская мою книгу (как бы она ни была просто написана), я имел только одну цель в виду: рассказать всему свету историю, которая если и не обнимает всей правды этой удивительной войны, то, во всяком случае, есть не что иное, как только чистая правда. Оригинал написан мною на голландском языке, и я не считаю себя ответственным за переводы на другие языки.
    Хр. Р. Девет
От переводчицы
    Я счастлива, что на мою долю выпала честь перевести на русский язык эту замечательную книгу. Своей простой, бесхитростной правдой, своим сдержанным перечнем поразительных по жестокости фактов беспримерной войны эта книга является живым укором совести, еще не заснувшей в сердцах всех цивилизованных народов мира, подобно тому, как болезнь Девета, последовавшая при первом столкновении с европейской цивилизацией, является живым упреком культурно-лихорадочной жизни Европы.
    Девет — этот легедарный герой, привыкший к физическим лишениям, проживший два с половиною года под открытым небом Африки, — не выдержал европейской жизни, заболел и принужден был, по совету врачей, как можно скорее уехать туда, где ждал его исстрадавшийся народ и где он вместо прежнего дома нашел все ту же палатку, раскинутую под открытым небом в разоренной стране. О достоинствах самих воспоминаний героя, наводившего ужас на стотысячную армию англичан, говорит со свойственным ему красноречием и поэтичностью пастор Гиллот.
    Со своей стороны считаю долгом указать на значение приложений. Эта документальная летопись последнего акта трагедии, протоколы совещаний уполномоченных буров между собою и с английскими вождями об условиях мира. Стоит пробежать несколько страниц прений, веденных в Фереенигинге и Претории, чтобы получить потрясающее впечатление предсмертной агонии целого народа.
    Мемуары Девета написаны не чисто голландским языком, а с большой примесью специально африканских слов и оборотов речи, вследствие чего, по отзыву голландских газет и журналов, многие переводы крайне далеки от подлинника. Мне удалось справиться с трудностями своеобразного языка благодаря любезному участию, принятому в деле голландским пастором Гиллотом, которым написано красноречивое введение. При его же участии составлены дополнения, в которых особенно любопытны подробности о приключениях пяти героев-буров. Половина чистого дохода с издания будет предоставлена бурам и передана самому Девету.
    Екатерина Половцева Декабрь 1902 г.
Введение
    Мемуары Девета в оригинале лежали в моем письменном столе. Про них говорили мне еще летом в Голландии, когда я был у президента Крюгера. Компетентные утверждали, что из них мы узнаем если не всю правду, то, во всяком случае, одну только правду про эту ужасную войну, порожденную ложью, насыщенную жестокостью и чреватую грядущими бедствиями!..
    День прошел. Я не брался за мемуары. Я ждал ночной тишины и полного уединения, чтобы отдаться впечатлениям от рассказов о пережитом такого человека, как Девет.
    Я взялся за чтение. Первым впечатлением было удивление и некоторое недоумение. В мемуарах не было ничего из того, что обыкновенно ждешь от подобной книги. Ни трубных призывов к битве, ни мчащихся эскадронов, под которыми дрожит земля, ни всей шумихи и мишуры обычных описаний битв. Простой окрик: «В атаку, бюргеры! На штурм!» — решает дело. Нет ни психологических хитросплетений, ни глубокомысленных политических размышлений. Все просто как летописное сказание. Одни только факты.
    Правда, впрочем, что мы переносимся в другой мир. В нем и следа нет нашей мелочности, нашей тривиальности. Развертывается широкий горизонт, чувствуется дуновение свежего ветра! Но как мало хлопочет этот человек о том, чтобы извлекать эффекты из своего богатого материала. Нет ни выточенных, лощеных фраз, ни красноречивых описаний, ни единства. Как горный поток, несется рассказ по камням и скалам. Я задумался и отложил на минуту рукопись.
    И вдруг, среди ночной тишины, я услышал шаги. Кто-то вошел в мою комнату. Я обернулся. Передо мной стоял высокий человек. Я его сразу узнал. Это был сам Девет. Это его высокая фигура, несколько согбенная как бы от тяжелой ноши. Молча он приблизился ко мне и подал мне свою руку. На меня глядели его очи, спокойные и ясные, как поверхность реки Тугелы, пока она не побагровела от христианской крови, глубокие, как ночное небо Южной Африки, грустные, как глаза ребенка, похоронившего свою мать, свою гордость, свою любовь, свое прошлое, свое будущее. Все похоронено, говорили эти очи…
    Глубокие морщины избороздили высокий лоб… Бывает, что молодые люди врезывают в кору молодых деревьев имена, годы, отдельные слова. Когда деревья стареют, надписи эти все глубже и глубже чернеют в коре. Каждое имя — это рассказ, каждый год — история, каждое отдельное слово — песня радости или горя. И глубокие морщины в этом высоком лбу говорили о том же.
    Голос его был беззвучен, как у человека, долго говорившего среди бури, проносившейся над его головой. Лишь иногда прорывались грозные звуки, как отдаленные раскаты грома.
    Я жил счастливым человеком на своей ферме в Гонигспрей- те. Шестнадцать сыновей и дочерей составляли мою радость и гордость. Я не был честолюбив и держался в стороне от политической сутолоки. Но я жил в тесной связи со своим народом, любя всей душой свою свободную Оранжевую республику, которая недаром носила имя «Оранской», этого покрова и защиты моих предков — гугенотов и гёзов.
    Теперь я бедняк. Дом мой сожжен, страна разорена, стада уничтожены. Жена моя с детьми скитались долго-долго, пока ее, наконец, взяли в плен, и не выпускали, потому что она была моя жена. Смерть скосила многих из милых мне. А моя страна, моя Отчизна!.. Я все похоронил, мою любовь, мою гордость, мою будущность. Вот как это произошло.
    И он начал рассказ просто, без прикрас, как он говорит и в книге. Но теперь я все понял. Под впечатлением его личности мне все стало ясно. Он продолжал рассказ. По временам он останавливался, устремлял взор в темноту и проводил рукой по глазам. Мозолистая рука была влажна. Иногда очи его как бы уходили в глазные впадины, и в глубине клокотало что-то. Мне чудились отзвуки далекой грозы. Чело омрачилось как бы от сильной внутренней боли. И крепкое тело дрожало и трепетало, как в лихорадке. Он покрыл лицо руками и умолк. Все было тихо. Молча встал он. Я был один.
    И снова я взял рукопись. Другими глазами, однако, читал я ее теперь. Я понял, что эта не книга в обыкновенном смысле слова. Чтобы оценить ее, надо проникнуться личностью самого Девета, уяснить себе его нравственный облик. Надо понять это снисхождение и моральную высоту, с которой оно во враге всегда видит человека, эту чарующую простоту, когда он двумя-тремя словами говорит о факте, который мог бы прославить целую армию. Этот герой набрасывает покров на собственные подвиги, чтобы выдвинуть мужество других. С детскою наивностью удивляется он, как можно вести войну «таким образом». Непоколебимая воля уживается в нем с сердечною теплотой, железная энергия с добровольным подчинением такому человеку, как Штейн. Для того, кто прочтет книгу таким образом вместе с Деветом, он станет палимпсестом, в котором из-под видимых письмен выступят невидимые.
    И их-то мы и должны читать. Девет поведает нам о глубокой, жгучей боли, вызываемой изменой братьев и малодушием бюргеров, но, с другой стороны, и об этой непоколебимой вере в Бога: «Наша борьба — это борьба веры, и именно поэтому мы не можем прекратить ее; разве не все равно — роем ли мы могилу самим себе или свободе?»
    Это книга слез, но и книга грозного обвинения против цивилизации, против извращенного христианства, наряду с которыми мрут 20 ООО беззащитных женщин и детей. Прокурором человечества является этот фермер из Гонигспрейта, который возрождает страшное обвинение против всей Европы!.. И в то же время это человек, который еще дождется своего Гомера, своего Бояна, который воспоет на весь мир вещие песни о его подвигах.
    Какое влияние будет иметь эта книга? Мне сдается, что мысли, в ней заключающиеся, напоминают древние статуи Будды на острове Ява. В течение столетий они покоятся в земле, и равнодушная толпа проходит по ним. Но вот пытливый исследователь раскапывает их, и снова сияют они яркою красою. Может быть, и наше мелочное время вскоре затянет мысли света слоем песка и тины. Но и течения, по милости Божией, меняются. У людей, подобных Девету, течет в жилах пророческая кровь.
    Дух земли говорит в «Фаусте» Гёте:
    Так на станке проходящих веков Тку я живую одежду богов.
    Наступают времена, когда и лаковые полусапожки попирают одежду богов, именуемую справедливостью и любовью, рвут и оскверняют эту одежду. Тогда являются новые пророки, и вновь возобновляют старую борьбу, и ткут новую одежду, наименование которой остается незыблемым: справедливость и любовь! А мы, прочтя книу, хотели бы еще раз пожать нашему Девету руку и сказать ему: «Твоя война — дело веры, и в нас пробудил ты крепость веры: тебе и твоим потомкам принадлежит будущее».
    Пастор Гиллот.
    С.-Петербург, декабрь 1902 г.

Глава I
Я поступаю на службу в качестве простого бюргера
[3]

    В сентябре 1899 года было сообщено всем гражданам Оранжевой республики, чтобы они были, согласно закону мобилизации, готовы по первому же призыву вступить в ряды войск (commando)[4]. Прежде чем продолжать, я позволю себе сказать несколько слов об законе, определявшем служебные обязанности бюргеров, вступавших в войска. По этому закону каждый бюргер в возрасте от 16 до 60 лет постоянно, во всякую минуту, должен был быть готов выступить на защиту Родины. При этом требовалось, чтобы каждый являвшийся по призыву был снабжен верховой лошадью, седлом, уздечкой, 30 патронами или полуфунтом пороха, 30 пулями и 30 пистонами, а также провиантом на 8 дней. Постановление о порохе, пистонах и пулях относилось к тому времени, когда еще было сравнительно мало бюргеров, имевших собственные ружья, заряжавшиеся с казенной части, achterlaaieres[5], как мы их называли.
    Упоминая о провианте, закон не указывал, в чем этот последний должен был заключаться и сколько именно его было нужно иметь каждому бюргеру при себе. Тем не менее как- то само собой установилось правило, чтобы провиант состоял или из мяса, разрезанного на длинные, тонкие куски — touwtjes[6], высушенные, просоленные и проперцованные, так называемые «бильтонги»[7], или из колбасы и хлеба, приготовленных в виде бурского бисквита. Количество нужного провианта также не указывалось законом; каждый бюргер должен был рассчитывать на 8 дней и точно знать, сколько ему могло хватить на это время. Вскоре после разосланного уведомления все бюргеры были призваны на действительную службу. Это произошло 2 октября 1899 года. В этот день все фельдкорнеты[8] явились к заранее указанным местам, и все бюргеры распределились по отрядам. Между последними находился и я. Я поступил вместе с другими на службу, взяв с собою трех сыновей: Котье[9], Исаака и Христиана. На другой день мы все, бюргеры из Вейк-Кром-Элленбог, принадлежавшие к округу Гейльброн, собрались в местечке Эландслагте. Фельдкорнетом этого округа был господин Мартинус Эльс, а коммандантом всего отряда г-н Лукас Стенекамп[10]. Вскоре нам было объявлено, что военным советом решено, чтобы отряд, к которому принадлежал я, вместе с бюргерами округа Вреде, Гаррисми- та и некоторою частью отряда округа Вифлеема, Винбурга и Кронштадта, как можно скорее двинулся к границе Наталя. Повинуясь приказанию, мы через 6 дней прибыли в Гаррис- мит. С этого момента началась военная жизнь. Восемь дней, в течение которых бюргеры были обязаны содержать себя сами, быстро прошли, и для правительства наступило время принять на себя заботы о воинах. Что касается этой заботы, то я должен заметить мимоходом, что это дело обстояло у нас иначе, нежели в британском лагере. Английские войска получали свои ежедневные порции. Каждому солдату давалось столько же и той же самой провизии, какую получал любой из его товарищей. У нас же (я не говорю о тех случаях, когда распределялись мука, сахар, кофе и другие подобные припасы) было не так. В то время как английский солдат получал свою пищу готовою, в виде консервов, «бликкискост»[11], как их называют буры, мы получали сырые продукты и должны были сами приготовлять себе пищу. Я позволю себе остановиться несколько долее на этом предмете, полагая, что небезынтересно знать, каким путем бур на войне получал свою порцию мяса. Животные — бык, овца или другое какое — застреливались или закалывались, мясо разрезалось на куски, и тут-то наступало весьма ответственное дело раздачи нарезанных кусков мяса, что исполнял заведовавший мясом — vleeschorporaal. Так как куски были очень разнообразны, то беспристрастие должно было быть отличительным качеством всякого заведовавшего мясом. Поэтому обыкновенно во избежание каких бы то ни было недоразумений распределявший куски становился спиною к бурам и, взяв в руки первый попавшийся кусок, лежавший перед ним, передавал его сзади стоявшему, конечно, только в том случае, если этот последний значился в списке, предварительно прочитанном вслух. Полученным куском бур должен был быть доволен; тем не менее нередко случалось и противное; возникали даже ссоры. Не было ничего удивительного в том, что в таких случаях заведовавший мясом, сознавая свою полную правоту, горячился. Иногда ему стоило большого труда объяснить это какому-нибудь бестолковому, обвинявшему его буру, и подчас дело не обходилось без взаимной потасовки. Но это продолжалось недолго. После нескольких недель обе стороны привыкали друг к другу, и, я думаю, многим заведовавшим раздачей мяса приходилось, снисходя к человеческим слабостям, оставлять без внимания обидные замечания буров, пропуская их мимо ушей. С другой стороны, и сами якобы обиженные стали лучше понимать свои ошибки и научались быть довольными всем. Бюргер должен был приготовлять себе мясо сам, варить его или жарить, как ему хотелось. Обыкновенно это делалось так. Мясо насаживалось на сучок, срезанный с первого попавшегося дерева. Часто такая вилка делалась из колючей изгороди, с двумя, тремя и даже четырьмя зубцами. Требуется большое искусство, чтобы все куски, жирные и тощие, насаженные на вилку и называемые в таком виде bont-span[12], держались бы хорошо над огнем и равномерно жарились. Из муки бюргеры делали себе пироги. Они варятся в кипящем сале и называются обыкновенно «бурными охотниками» (stormjagers), а также «желудочными пулями» (maagbommen)[13]. Что касается пользования мясом на войне, то наш противник отличался от нас еще и в другом отношении. Когда впоследствии англичане, отнимая у нас наш скот и пользуясь им даром, стали раздавать солдатам сырое мясо, то они убивали скот так же, как и мы, но в то же время бросали много мяса зря, бесцельно, чего мы никогда не делали. На местах их лагерей нам не раз случалось находить животных, наполовину изрезанных, быков, овец, свиней и даже птиц.
    Здесь не место распространяться об этом предмете, тем более что мне приходится говорить не о том, как англичане поступали с частной собственностью буров. Может быть, другое чье-либо перо сообщит о том, как англичане распоряжались нашим имуществом, как бесцельно, без всякой нужды, они убивали скот, разоряли жилища. Я ограничусь исключительно тем, что я лично видел, очевидцем чего был сам в течение нашей долгой и неравной борьбы. Я должен заметить, что мне придется говорить о многом, что, несомненно, очень удивит читателя и вызовет, может быть, восклицание: «Возможно ли это?» На подобный вопрос я неизменно стал бы отвечать: «Да, это так! Удивительно это или нет, но это так!» И именно потому, что это так, я и пишу об этом и не могу писать иначе.
    Но не буду забегать вперед и не буду испытывать терпение читателя мелкими подробностями. Мой рассказ должен касаться исключительно фактов, мною лично проверенных, моих личных наблюдений и испытаний во время тяжелой и неравной борьбы с англичанами.
    Итак, как я уже сказал выше, я, находясь в гейльбронском отряде, направлявшемся к юго-восточной границе, достиг Гаррисмита. Сюда собрались и другие части войск, чтобы, согласно закону мобилизации, выбрать сообща главного начальника Hoofdcommandant. Среди собравшихся находились комманданты: Стенекамп — округ Гейльброн, Антоний Ломбард — округ Вреде, Як. де Вилие — округ Гаррисмит, Ганс Науде — округ Вифлеем, Мартинус Иринслоо — округ Винбург и, наконец, Нель — округ Кронштадт.
    Главным начальником был выбран Мартинус Принслоо, а вместо него бюргеры Винбурга выбрали своим коммандантом г-на Тениссена.
    Этот офицер чрезвычайно доблестно исполнял свои обязанности, пока не попал в плен, нападая на неприятеля при Паденберге и желая освободить Пита Кронье.
    Из Гаррисмита гейльбронский отрад двинулся к границе Наталя и Оранжевой республики и, не доходя 6 миль до нее, расположился недалеко от гпавнаго прохода в Драконовых горах — Безейденхоутспас. Высочайшая громада в виде непрерывной цепи скал, лежавших одна за другою, отделяла нас от англичан, причем со стороны Оранжевой республики шел очень отлогий наклон, тогда как со стороны Наталя скалы спускались почти отвесно.
    На другой день после выбора главного комманданта, ком. Стенекамп послал меня на разведку с патрулем по направлению к границе. Когда я, не найдя и не приметив нигде англичан, еще до войны находившихся у самой границы, вернулся вечером назад в лагерь, я узнал, что бюргеры в мое отсутствие выбрали меня «заменяющим» коммандантом[14].
    В этот же самый день, 11 октября 1899 года, в 5 часов пополудни кончался срок ультиматума, поставленного южноафриканскими республиками, в котором буры требовали со стороны Англии удаления войск с границы. Англия этого не сделала, и война, таким образом, началась. Немедленно, в тот же день, было объявлено об этом всем жителям обеих республик, одновременно с приказанием бюргерам занять проходы в Драконовых горах. Коммандант Стенекамп получил приказание от главного комманданта Принслоо в ту же ночь выступить по направлению к Безейденхоутспасу.
    Другим отрядам было приказано занять следующие проходы, лежавшие восточнее: отряду Вреде — Ботаспас, т. е. проход Бота[15], отряду Гаррисмита и Винбурга — Рененспас, отряду Кронштадта — Тинтваспас. На запад вифлеемский отряд должен был занять Оливирхукпас. Коммандант Стенекамп, чувствуя себя больным, не мог в ту же ночь выступить со своими бюргерами, а потому это было возложено на меня вместе с 600 бюргерами.
    Несмотря на то что приходилось пройти всего 6 миль, мне стоило немалого труда уладить дело, главным образом вследствие отсутствия дисциплины среди бюргеров. Хотя с течением войны в этом отношении и последовало значительное улучшение, но тем не менее до самого конца войны дисциплина не установилась такою, какою ей должно было бы быть. Замечу, что если мне теперь и приходится говорить о некоторых трудностях в этом отношении, с которыми пришлось бороться во время войны, то я никак не могу сказать, чтобы бюргеры были непослушны или чтобы с ними нельзя было справиться. Я утверждаю только, что они до такой степени не привыкли, чтобы ими повелевали, что мне стоило неимоверных усилий управлять ими по моему желанию.
    Мы выступили, не медля ни одной минуты. Что было впереди, о том никто из нас не знал. Может быть, неприятель уже занял все проходы, и мы, подойдя к намеченному месту, найдем его там. В тот раз, когда я с патрулем был отправлен на разведку, я не видел неприятеля; но тогда я еще не смел переступать границы. Точно так же я и теперь не мог знать о том: не стоит ли неприятель непосредственно за горою? Но все обошлось благополучно. Ничто не помешало нам занять проход, и на другой день с восходом солнца мы уже моти тихо и спокойно отдохнуть.
    Обо всем этом я немедленно дал знать комманданту Стенекампу. К вечеру, хотя все еще больной, он явился сам со всем отрядом. Коммандант Стенекамп принес с собой известие, что первое столкновение с англичанами уже произошло и что генерал Деларей, напавший на панцирный поезд у Крайпана, разрушил его.
    Несколько дней спустя главный коммандант Мартинус Принслоо созвал в Рененспасе военный совет, а так как коммандант Стенекамп по болезни не мог на нем присутствовать, то вместо него был отправлен я. На совете было решено, что 2000 буров, взятых из различных отрядов, должны двинуться в Наталь под начальством комманданта Вилие (из Гаррисмита), который раньше был «заменяющим»; в то же время все остальные отряды должны оставаться в Драконовых горах и защищать проходы.
    Я должен здесь мимоходом заметить, что в законах Оранжевой республики ничего не говорится о фехтгенерале[16], но не. задолго до войны фольксрадом было установлено, что президенту дается власть назначать такого генерала по своему усмотрению. В том же собрании фольксрада было постановлено дать президенту право заявления несогласия (veto) по всем законам, относящимся к войне.
    Так как коммандант Стенекамп по причине болезни опять не мог выступить, то было приказано мне, как его заместителю, отправиться по указанию с 500 бурами.
    Нам было поставлено целью отрезать англичан, находившихся в Эландслагде и Дунде. При этом мы должны были соединиться с трансваальцами, шедшими по направлению от Фольксреста, а также и с частью бюргеров округа Вреде и, соединившись, стать всем под начальство генерала Коха.
    Но наша цель не была достигнута. Мы не пришли вовремя на место между Эландслагде и Ледисмитом. Чему это приписать — я не знаю. Но что всему делу помешала небрежность, это не подлежит никакому сомнению. Чья же была в том вина, правительства ли Южно-Африканской Республики, или главного комманданта Принслоо, или комманданта Фехтген, или же комманданта Вилие, я не могу сказать. Я знаю одно: что я был тогда только заместителем и обязан был не отдавать приказаний, а только исполнять их. Как бы там ни было, но когда я на рассвете 23 октября разрушал полотно железной дороги приблизительно в 12 милях к северу от Ледисмита, я увидел англичан, направлявшихся обратно к Ледисмиту. Потом я узнал, что это было бегство полковника Юля (col. Jule), столь прославленного в английских кругах. Если бы мы были тогда более подвижны, то мы могли бы отступавшим англичанам преградить путь и выиграть блестящее сражение.
    Отступившие англичане, конечно, соединились с теми, которые стояли у Ледисмита. Теперь мы могли каждую минуту ожидать, что еще до прихода к нам трансваальцев, находившихся, вероятно, еще только в Дунде или где-либо около этого места, англичане нападут на нас соединенными силами. Так и случилось.
    На следующее утро, 24 октября, англичане выступили в 8 часов утра из Ледисмита и сражение началось на Моддерспрейте у Ритфонтейна. Это было первое сражение буров Оранжевой республики. До него была только небольшая стычка 18 октября между гаррисмитцами и карабинерами у Бестерстационе, где погиб Джонсон (Jonson), гаррисмитский бюргер — наша первая жертва в войне за свободу.
    Мы заняли растянутую позицию на холмах (kopjes)[17] к западу от железной дороги между Ледисмитом и Дунде, расположенных большим полукругом. Нашу единственную пушку мы поставили на западном фланге, на высоком холме. Нас всех было не более 1000 человек; другие остались арьергардом в Бестерстационе.
    Англичане выступили против нас с тремя батареями, которые они разместили совсем позади войска, и открыли на расстоянии приблизительно 4000 метров оглушительный артиллерийский огонь. Мы выстрелили из пушки несколько раз, но вслед за тем убрали ее с позиции и во время всего сражения действовали одними ружьями.
    Англичане сразу стали применять свою тактику обхода, но тем не менее им не удалось в этот раз обойти нас. Мы вовремя успели заметить их намерение разъединить нас, чтобы не дать нам возможности сосредоточиться.
    В это время придвинулись те из них, которые должны были начать нападение. Они легко могли это сделать, прячась в небольших ущельях или пользуясь другой защитой, не подвергая себя опасности, несмотря на то что были уже близко от нас. Но зато всюду, где они появлялись, мы открывали против них такой ужасный, непрерывный огонь, что ближе чем на 200 шагов, они нигде не могли подойти к нам. Наиболее жарко пришлось комманданту Нелю с кронштадтскими бурами.
    Восточнее, там, где был я, нам досталось не так сильно. Тем не менее нужно сказать правду: все бюргеры, где бы они ни находились, сражались одинаково храбро. Каждый держался крепко раз занятой позиции, и, несмотря на непрерывно падавших убитых и раненых, ни один не уступал в храбрости и мужестве другому.
    Мы продолжали обстреливать англичан приблизительно до трех часов пополудни. Тогда только наконец неприятель понял, что не может вышибить нас из позиции, и повернул обратно к Ледисмиту.
    Спустя некоторое время мы могпи отправиться на место сражения. Убитых и раненых было немного, так как еще во время сражения англичане унесли своих. Об этом узнали мы от товарищей, которые видели с верхушек холмов, как неприятель это делал.
    У нас было И убитых и 21 раненый, из которых потом еще двое умерло. Эта утрата была для нас очень тяжела, но она не повлияла ни на кого из нас — ни на бюргера, ни на офицера — ослабляющим образом.
    Как раз при начале сражения появился А.П. Кронье. Он был назначен фехтгенералом самим президентом и перенял начальство от заместителя — Вилие. Он очень храбро и хорошо держал себя во все время сражения, и я был с ним тогда совершенно согласен в том, что он признавал наши силы слишком слабыми для того, чтобы преследовать отступавших англичан. Когда все кончилось и я мог оставить свой пост, я отравился пожать ему руку, как старому другу и сочлену по фольксраду.
    Мне было очень приятно приветствовать его в качестве фехтгенерала, тем более еще что он был сыном храброго офицера, сражавшегося во время войны с базутами в 1865–1866 годах. Ему было 66 лет, возраст довольно преклонный для того, чтобы строго исполнять тяжелые, в физическом отношении, обязанности, возлагаемые на фехтгенерала.

Глава II Нихольсонснек

    Мы удерживали свою позицию при Ритфонтейне до 29 октября, когда к нам подошел генерал Жубер с некоторою частью трансваальских отрядов.
    Было решено, что трансваальцы направятся к северу от Ледисмита и к востоку от Нихольсонснека, а оранжевцы к северо-западу и к западу от того же села; те и другие, дойдя до назначенного места, должны были занять там позиции.
    В полуторе часов к югу от Нихольсонснека находится холм с ровной вершиной. Мы называли его Свартбонскоп, но после 30 ноября он получил название Малой Маюбы. Этот холм было поручено охранять комманданту Нелю с кронштадтскими бюргерами.
    30 ноября, на рассвете, мы услыхали по направлению от самого далекого места позиции трансваальцев гаухой гул частой пальбы. Последовал немедленный приказ седлать лошадей. Я спросил позволения у комманданта Стенекампа, который накануне прибыл из Безейденхоутспаса, отправиться в лагерь генерала Кронье, находившийся приблизительно в двух милях от нас, для того, чтобы просить его разрешить отправиться на место, откуда слышалась пальба. Разрешение было дано, и коммандант Стенекамп отправился сам, взяв меня и еще 300 человек.
    Мы должны были пройти к югу от Нихольсонснека, мимо упомянутого холма. И что же мы увидели? Холм был занят англичанами. Несомненно, это обстоятельство нельзя было приписать ничему иному, как весьма предосудительной небрежности комманданта Неля, которому было поручено охранять холм. Впоследствии он оправдывался тем, что недостаточно был уверен в том, там ли находится его фельдкорнет с известным числом бюргеров. Что было делать?
    Коммандант Стенекамп и я решили штурмовать холм с 300 людей, находившихся в нашем распоряжении. Мы исполнили это, и нам посчастливилось занять северную часть горы. Добравшись до верху, мы сейчас же узнали, что английские войска занимали почти все пространство от середины горы до ее южного пункта. Англичане не медлили, и в тот момент, когда мы достигли вершины, открыли жестокий огонь из ружей, на который мы также ожесточенно отвечали. Двадцать человек из отряда Неля, присоединившись к нам, приняли участие в стрельбе по неприятелю. Очень скоро мы увидели, что нам не оставалось ничего другого, как, переходя от одной позиции к следующей, медленно приближаться к врагу.
    Теперь я мог рассмотреть, «по гора была вытянута с севера на юг и что протяжение ее равнялось приблизительно 1000 шагам. С нашей стороны она была голая и гладкая, но несколько далее, впереди нас, начинались углубления, представлявшие хорошие, защищенные места. Продолжая штурмовать англичан и подвигаясь вперед, мы подвергали себя в открытых местах сильному огню. Наш противник имел великолепные защищенные места среди огромных камней и бывших кафрских жилищ, из которых, как мы потом увидели, многие в южной части горы уцелели наполовину. Мы так сильно обстреливали англичан, что они стали отступать с середины горы к ее южной части. Это обстоятельство сразу дало нам большие выгоды, так как теперь мы могли занять прекрасные позиции, оставленные неприятелем.
    Во время этого штурма произошел забавный эпизод. Когда англичане открыли против нас сильный огонь, один еврей, подойдя к буру, лежавшему за камнем, сказал ему:
    — Продай мне твое место за полкроны.
    — Уходи! — отвечал тот. — Мне и самому тут хорошо.
    — Я дам тебе пятнадцать шиллингов, — продолжал еврей.
    Но несмотря на то, что бур, может быть, первый раз в жизни сознавал себя обладателем чего-то такого, что непомерно росло в цене, он не стал вступать в переговоры с евреем и отклонил торговлю.
    На позициях, из которых мы вытеснили неприятеля, мы взяли нескольких англичан в плен и нашли также убитых и раненых.
    Наконец англичане отодвинулись на самую южную часть горы, заняв сильнейшие позиции. Там нашли они не только кафрские жилища, но и большие углубления среди скал, где было очень удобно прятаться. Они стреляли непрерывно, и их пули летали и свистели вокруг нас. Не менее яростно стреляли и мы. В самый разгар перестрелки из-за жилищ с левого неприятельского крыла показалось зараз несколько белых флагов, развевавшихся в воздухе. Стрельба прекратилась. Я тотчас же отдал приказ перестать стрелять и приблизиться к неприятелю.
    Вслед за этим англичане снова открыли огонь. Тогда мы ответили с удвоенным усердием. Но это продолжалось недолго. Вскоре повсюду, изо всех краалей', показались белые флаги. Мы выиграли сражение.
    Я не хочу сказать, что англичане злоупотребили флагом, и принимаю их объяснение, которое они дали после сражения, заключавшееся в том, что с восточного фланга не видно было того, что делалось на западном, и потому там продолжали стрелять.
    С нашей стороны в этом сражении принимали участие, кроме 300 гейльбронцев и 20 кронштадтцев, еще 40–50 человек из иоганнесбургской полиции под начальством капитана ван
    Дама, которые подоспели к месту сражения и храбро бились вместе с нами. Но из 300 гейльбронцев не все могли принять участие в сражении, так как многие оставались с лошадьми у подножия горы, а некоторые, как в начале войны нередко случалось, оставались в защищенных местах и не желали оттуда уходить. Когда кончилось сражение, я нарочно пересчитал своих людей и могу сказать совершенно уверенно, что нас, выигравших сражение, было не более 200 человек. Наши потери были: четыре убитых и пять раненых.
    Что касается потерь англичан, то могу сказать, что я сам, лично, насчитал 203 убитых и раненых; сколько же их было всего на самом деле, я сказать не могу. Относительно пленных я знаю, что, заставив их маршировать мимо нас по четверо в ряд, мы насчитали 817 человек.
    Мы захватили также два орудия Максима и 3 горные пушки. Все они оказались недействующими, и неприятель не мог ими пользоваться. Пленные рассказывали нам, что большие орудия были положены на мулов, которые ночью, испугавшись, вырвались и убежали, так что некоторые отдельные части пушек так совсем на гору и не попали. Мы ловили мулов и находили разрозненные части пушек все время после обеда, а также еще и на другой день.
    То обстоятельство, что англичане не могли пользоваться своими пушками, дало нам большие выгоды. Они, таким образом, очутились с нами на равной ноге: им пришлось, так же как и нам, сражаться одними ружьями. Но выгода их положения заключалась еще и в том, что у них были великолепные позиции, а людей в пять раз больше, чем у нас.
    Кроме пушек, мы захватили более тысячи ружей Ли-Метфорда, двадцать ящиков патронов, несколько мулов и лошадей. Вот еще кое-какие подробности.
    Сражение продолжалось с 9 часов утра до 2 часов пополудни. День был очень жаркий, и мы сильно страдали от жажды, так как воды нельзя было достать ближе как на расстоянии одной мили. Мне ужасно тяжело было смотреть на страдания раненых. Их стоны: «Воды! Воды!» — были ужасны и проникали в самое сердце. Я приказал моим бюргерам помочь несчастным англичанам и перенести их из-под палящих лучей солнца в тень от верблюдов и низкого кустарника, чтобы хоть сколько-нибудь облегчить их страдания до прибытия докторов. Некоторые из моих же людей отправились за водой и наполнили ею кружки, находившиеся при пленных и раненых.
    Тотчас же после перенесения раненых в тень я послал вестника к сэру Георгу Уайту с просьбою о присылке санитаров за ранеными и о предании тел земле. Не знаю, почему английские доктора прибыли только на другое утро.
    До захода солнца мы все еще оставались на коне, а затем отправились в лагерь. Мой брат, Пит Девет, а с ним 50 бюргеров из Вифлеема остались охранять гору. За нами прибыло из лагеря несколько повозок, на которые мы сложили большие орудия, ружья и амуницию.
    В лагерь мы прибыли к 8 часам. Наши люди не ели ничего целый день, а потому легко себе представить их удовольствие при виде bont-span (мясо), жарившегося на вертеле. Два-три пирога (maagbommen) и пара чашек кофе привели каждого из нас в прежнее состояние.
    Все люди, участвовавшие в этом сражении, были освобождены от ночной службы, и им было предоставлено после тяжелых дней спокойно насладиться мирным сном.
    В этот же памятный день трансваальцы, находившиеся в различных местах в 8 милях от Нихольсонснека, имели на своих восточных позициях сражение с англичанами, причем взяли 400 человек в плен.
    В эту ночь мы особенно заботливо разместили нашу стражу: были поставлены пикеты не только внутри лагеря, но и вокруг него. Особенная осторожность в этом отношении требовалась на том основании, что прошел слух, будто бы англичане вооружили наталийских зулусов. А потому ввиду возможности нападения этих варваров нам нужно было быть очень настороже. Все наше поколение, еще с 1836 года, успело познакомиться с черною расою и горьким опытом убедилось в том, каких ужасов можно ожидать в ночное время от черных, в особенности от зулусов. Вспоминая о том, что должны были вытерпеть из-за ночных нападений зулусов наши пионеры, первые переселенцы, мы вполне соглашались с тем, что «ночные волки» — прозвище, данное этим черным, — вполне заслужено ими. Позднее, в 1865–1867 годах, мы, оранжевцы, много терпели от базутов. Наша история приучила нас к постоянной ночной страже, к равной бдительности ночью и днем. Может быть, я опишу позднее — вероятно, в другой книге — и более пространно, почему английские разведки на войне большею частью были так неудачны. Но я не могу устоять против искушения сказать уже здесь, что только в последнем периоде войны англичане, пользуясь услугами сдававшихся бюргеров (handsuppers)1, лучше сказать «буров-дезертиров», приобрели большую ловкость в этом деле.
    Сколько горя принесли нам эти дезертиры! После я скажу об этом подробнее. Тогда я назову их — их настоящим именем: тем именем, которым они отныне будут заклеймлены, внушая вечное отвращение не только южноафриканскому народу, но и каждому другому народу, который может очутиться в таком же затруднительном положении, в каком оказались две бывшие республики благодаря предателям, бывшим согражданам.

Глава III Осада Ледисмита

    1 ноября состоялся общий военный совет представителей обеих республик, Оранжевой и Трансвааля, на котором было решено осадить Ледисмит. Одновременно с этим пришли к соглашению послать по направлению к Эсткурту партизанский отряд (paarden-commando) под начальством генерала- заместителя Луи Боты, который, между прочим, 15 ноября напал на панцирный поезд и взял 100 англичан в плен. После нескольких небольших стычек с врагом генерал Бота вернулся назад.
    Впрочем, я забегаю вперед.
    В ночь на 1 ноября генерал А.П. Кронье с бюргерами из Гейлъброна и частью отряда из Винбурга и Гаррисмита, захватив с собой две пушки Круппа, направился на запад для того, чтобы, обойдя Ледисмит, занять позиции к югу и юго-западу от него. На другой день произошла легкая стычка с англичанами, направлявшимися также к Ледисмиту.
    3 ноября произошло уже нечто более важное. В этот день англичане выступили из Ледисмита в юго-западном направлении, имея при себе две батареи 15- и 12-фунтовых орудий Армстронга. Их было, по моему расчету, 1500 человек конницы и несколько отрядов пехоты. Неприятель разместил свои орудия на таком расстоянии, что мы, пользуясь только маузеровскими ружьями, не могли попадать в него. Между тем и думать нечего было подойти ближе, так как между нами и неприятельскими пушками было ровное, незащищенное место.
    Мы открыли было огонь из одной из наших пушек, помещенной прямо против неприятеля на холме Тафелькопе, но после двух-трех выстрелов пришлось прекратить пальбу, подобно тому как это было уже при Ритфонтейне.
    Пехота и кавалерия англичан, казалось, не имели большой охоты нападать на нас, а мы и подавно этого не желали. Тем не менее англичане попробовали под прикрытием двенадцати пушек придвинуть свое войско поближе к нам. Они делали это осторожно, заботясь о том, чтобы не попасть за черту наших выстрелов. Но как только они заходили за эту черту, люди немедленно начинали падать, и им ничего не оставалось, как уходить обратно.
    Другая наша пушка стояла на горе, к востоку от места сражения. Она действовала очень хорошо, так что всякий раз, когда англичане двигались на восток от наших позиций, наша пушка сильно мешала им.
    Неприятель не мог также передвинуть свои пушки к востоку, ближе к Тафелькопу, не подвергая их опасности быть взятыми нами. Но все-таки несколько из них ему хотелось переместить севернее, между нами и горою Платранд, лежащей перед Тафелькопом, чтобы можно было обстреливать нас со стороны. Но это ему не удалось вследствие того, что наша пушка на Тафелькопе так хорошо действовала и против артиллерии, и против кавалерии, что с ней ничего нельзя было поделать.
    Нам, как я уже сказал, было невозможно штурмовать. Если бы мы двинулись вперед, мы оказались бы совершенно ничем не защищенными, под огнем неприятеля. Двинулись бы мы к югу, мы попали бы под пушечные выстрелы, направленные с Платранда, и очутились бы под перекрестными огнем.
    Это было нерешительное дело. Ни с той ни с другой стороны не предпринималось ничего определенного; и, как большей частью бывает в подобных сражениях, ничего не происходило, кроме перестрелки. Грохот пушек продолжался с 10 часов утра до 5 часов вечера. После этого англичане направились обратно к Ледисмиту.
    Наши потери состояли из одного убитого и 6 раненых. Между ранеными находился Мартинус Эльс, фельдкорнет из Гейльброна. Что у англичан также были потери, об этом мы знали; но как велики были они, определить мы не могли. Впрочем, я не думаю, чтобы они были значительны.
    С этого времени и до тех пор, пока я оставил Наталь, происходили то тут, то там небольшие столкновения англичан как с трансваальцами, так и с оранжевцами; но ничего особенного за это время у нас не произошло. Впрочем, в ночь с 7 на 8 декабря самая большая пушка трансваальцев, известный «Длинный Том» (Long Tom), стоявшая на горе Бульвана, была так сильно повреждена англичанами посредством динамита, что на долгое время должна была прекратить свои действия. Нужно признать это храбрым, молодецким делом со стороны англичан, достойным всякой похвалы. Если бы наши были более внимательны, то храбрецам бы несдобровать; но такими мы не оказались, и этот случай послужил на будущее время хорошим уроком в смысле усиления бдительности. Трансваальские офицеры стали с этого момента строже к бюргерам, а их приказания получили больший вес в глазах подчиненных.
    Генерал сэр Р. Редверс Буллер прибыл в Капштадт в начале ноября. В середине этого месяца разнесся слух, что мы скоро узнаем о том, что он назначен главнокомандующим над всеми войсками, расположенными между Эсткуртом и Колензо. Войска ежедневно усиливались подкреплениями, постоянно прибывавшими из-за океана, и начинали принимать громадные размеры.
    Все возлагали большие надежды на сэра Р. Буллера, которому буры, изменив его имя, дали своеобразное прозвище. Прошло немного времени, как ему уже пришлось испробовать свои «рога». Но я не хочу говорить о том, что он делал и почему потерпел неудачи, так как 9 декабря я покинул Наталь и не мог лично за ним следить. Тем не менее я должен сказать то же, что и весь английский народ говорил о нем, а именно то, что из всех английских генералов, предводительствовавших в эту войну, ему пришлось оперировать против сильнейших бурских позиций, а это что-нибудь да значит.

Глава IV Меня назначают фехтгенералом

    Как я уже сказал раньше, я был только коммандантом- заместителем. Но утром 9 декабря я получил телеграмму от президента Штейна, спрашивавшего меня, не желаю ли я в качестве фехтгенерала отправиться к западной границе. Эта телеграмма меня очень поразила. Я отвечал президенту по телеграфу же, прося его дать мне время подумать об этом предмете, так как я желал бы исполнить свой долг по отношению к войне только в качестве простого бюргера. Почти вслед за этой я получил другую телеграмму, на этот раз от г-на А. Фишера, члена исполнительного совета, которого я весьма уважал и который настойчиво требовал, чтобы я не отклонял предложения и без промедления отправился бы к западной границе.
    Я чувствовал себя смущенным, но старался не поддаваться своему чувству и вскоре решил принять назначение фехтге- нералом. От комманданта Стенекампа я получил разрешение взять с собой 40 человек, бывших моими товарищами. Попрощавшись с гейльбронскими бюргерами и поблагодарив их за их доброе отношение ко мне, я в тот же день покинул лагерь. Мне тяжело было расставаться с гейльбронским отрядом, и 9 декабря останется для меня памятным днем в моей жизни.
    На следующее утро я прибыл со своим штабом на станцию Эландслагде, откуда должен был ехать по железной дороге в Блумфонтейн. Я был отправлен немедленно, без малейшей задержки, в отдельном поезде, который выхлопотало мое правительство у трансваальского. Ни одной минуты не пропадало даром. Когда кондуктор спрашивал меня на станциях, не хочу ли я где остановиться, я неизменно отвечал одно и то же: «Нет, пожалуйста, вперед!» Мы прибыли в Вильенсдрифт, и тут окончилась забава со специальным поездом для меня. Я должен был ждать шесть часов и только ночью мог отправиться дальше с пассажирским поездом, несмотря на распоряжение правительства доставить меня как можно скорее на место.
    В Блумфонтейне я нашел все в порядке; оттуда я направился за 60–70 миль в Магерсфонтейн, куда и прибыл 10 декабря. Во время моего путешествия произошли три знаменитых сражения: при Колензо, Магерсфонтейне и Стормберге. При Колензо англичане понесли большие потери, и десять пушек перешли в наши руки. При Магерсфонтейне они потеряли много убитыми и ранеными; среди первых был и генерал Уочеп (Wauchaupe). При Стормберге мы взяли 700 англичан в плен и 3 пушки.
    Генерал Кронье командовал при Магерсфонтейне шестью или семью тысячами трансваальских бюргеров, причем трансваальцы состояли под начальством Деларея, а мне приказано было принять начальство над оранжевцами.
    Я пробыл несколько дней в Магерсфонтейне, организуя моих оранжевцев. Справившись с этим, я отправился вместе с генералом Делареем к генералу Кронье, прося его отпустить нас двоих с 1500 человек по направлению к Гауптону и Де-Аару для того, чтобы оперировать в той местности и вредить железнодорожным сообщениям лорда Метуэна. Но нам не удалось склонить на это генерала Кронье, несмотря на все наши красноречивые увещания. Он утверждал, что 1500 человек он мог бы отпустить с позиций у Магерсфонтейна только в том случае, если бы правительство немедленно дало бы ему столько же взамен. А так как правительство не располагало таким количеством людей, то из нашего с Делареем плана ничего не вышло.
    Вскоре после этого генерал Деларей был послан с отрядом в Колесберг. Правительства постановили, что генерал Воссельс мог оставаться один главным коммандантом при Кимберлее и что генерал Кронье должен принять начальство над оранжев- скими бюргерами при Магерсфонтейне. С этого времени я, как фехтгенерал, получал приказания от генерала Кронье. Ком- манданты, находившиеся под моим начальством, были следующие: коммандант дю През — Гофдштадт; коммандант дю Плесси и позднее коммандант Дидерикс — Босгоф; коммандант Гроблер — Форесмит; коммандант Люббе — Якобсдаль; коммандант Пит Фури — Блумфонтейн; комманданты И. Кок и Иордан — Винбург; коммандант Игнациус Феррейра — Ле- дибранд и коммандант Поль де Вилье — Фиксбург.
    Англичане крепко засели у реки Моддер, а мы сделали то же у Магерсфонтейна. Нам решительно нечего было делать, и все- таки я никогда не переживал более тяжелого времени. Кроме оранжевцев, у меня под начальством были и трансваальцы, и я должен был ежедневно объезжать все позиции на протяжении 15 миль. Чего только не приходилось мне выслушивать в течение дня! Здесь один офицер выражал опасение, что он не выдержит нападения, если таковое будет на него сделано; там горевал другой, что у него слишком мало людей в распоряжении, не говоря уже о других мелочах, о которых не стоит даже и сообщать.
    Между тем неприятель бомбардировал наши позиции беспрерывно. Не проходило дня, чтобы две лиддитные пушки не посылали нам разрывных гранат; иногда 4–5 в день, иногда же от 50 до 100. Однажды в течение дня упало на наши пози- щи 436 гранат.
    А мы?.. Нас как-то счастливо миновали все эти гранаты. Я лично помню только три случая. Одна граната попала в молодого бура, ехавшего верхом, и разорвала его в куски вместе с лошадью. Этот юноша был сыном Гидеона ван Тондера, члена исполнительного совета. Другая граната попала в двух братьев Вольфрад ван Потчефстром и причинила им такие увечья, что жизнь их была в опасности, но они остались живы.
    Я не хочу этим сказать, что английская артиллерия стреляла плохо. Нет! Англичане стреляли верно, и с каждым днем целились все вернее и вернее, но я приписываю Высшей Руке их промахи.
    Я пробыл недолго при Магерсфонтейне, но успел уже убедиться в том, что лорд Метуэн не станет нападать на наши позиции, растянутые на 15 миль. Я не сообщал о своем убеждении никому из бюргеров, но говорил об этом несколько раз генералу Кронье.
    — Неприятель, — говорил я ему каждый раз, — не будет здесь нападать; он будет нас обходить кругом.
    Но я ничего не мог поделать. Что нам, бурам, сильно мешало в наших лагерях — это было присутствие женщин. Я даже вступил по этому поводу с правительством в переписку и пробовал даже запрещать женщинам находиться при войске. Но это не помогло. И то, что случилось с генералом Кронье, я предчувствовал. Позднее мы увидим, как пагубно было присутствие женщин для наших лагерей, в которых мы из-за них окапывались и укреплялись вместо того, чтобы быстро передвигаться с места на место.

Глава V Лорд Робертс и его подавляющие силы

    Цель англичан, с которой они расположились перед Магерсфонтейном и бомбардировали нас, выяснилась мне очень скоро. Это было не что иное, как их политика, — конечно, они имели полное право применять ее, — состоявшая в том, чтобы постоянно держать нас в уверенности, что они намерены напасть на нас, заставляя нас оставаться на позициях для отвода глаз, а в это время приготовляться к тому, что они считали более важным. Как потом и оказалось, лорд Робертс пользовался этим временем, чтобы стянуть свои огромные силы.
    При Колесберге главный коммандант Пит Девет и его заместитель генерал г-н Шуман имели много хлопот с англичанами; но генералу Деларею посчастливилось так потеснить их, что когда лорд Робертс со своим помощником лордом Китченером прибыл на место сражения, то, несмотря на его огромные силы, ему невозможно было у Порвальспонта прямо перейти Оранжевую реку, и он должен был переходить реку Мод дер.
    Конечно, лорду Робертсу было бы гораздо удобнее для того, чтобы иметь возможность пользоваться железнодорожным сообщением, перейти Оранжевую реку. Но позиции у Колесбер- га по крайней мере на 30 миль к северу по реке были в нашем распоряжении, и лорд Робертс не решился этого сделать, иначе с ним, вероятно, произошло бы то же самое, что с сэром Родвисом Буллером в Натале.
    Он выбрал ровные места, и большие подкрепления приходили от Колесберга и других мест к реке Моддер. вот началась английская военная хитрость с обходами.
    11 февраля 1900 года выступило большое войско с кавалерией из лагерей от реки Моддер на Кудусберг (гора около Ритривир, приблизительно в 12 милях на запад). Это войско находилось, как мы узнали потом, под начальством генерала Мак-Дональда.
    Было около 10 часов утра, когда генерал Мак-Дональд выступил со своим войском. Немедленно после этого я получил приказ от генерала Кронье отправиться с 350 человек пересечь ему путь. С вершин Магерсфонтейна, лежавших выше английских лагерей у реки Моддер, я видел, что с 350 человек идти против сил генерала Мак-Дональда было безумием, вследствие чего и просил дать мне по крайней мере 500 человек и две пушки. Но в этом, однако, мне было отказано.
    Когда я после обеда подошел к Куцусбергу, я увидел англичан, занявших гору, вероятно, уже в прошлую ночь. Они расположились на ее южной стороне и сложили с востока на запад каменную стену. Их лагерь был расположен на Ритривире, протекающем под самой горой с южной стороны, и занимал сильную позицию на холмах к востоку от горы. На востоке было расположено их левое крыло, в овраге, где протекал ручей, впадавший в реку.
    Я тотчас же стал штурмовать гору с коммандантом К.К. Фронеманом. Под беспрерывным огнем достигли мы подножия горы, того пункта, где англичане не могли нас видеть. Здесь нам нельзя было оставаться. Поэтому я дал приказ взбираться на гору. Но, достигнув вершины, мы не могли идти дальше, так как с каменной стены, сложенной неприятелем поперек горы, посыпались на нас ружейные выстрелы в неимоверном количестве. Но мы все-таки оставались там до тех пор, пока не стемнело, и, пользуясь темнотой, слезли без всякого шума с горы и пошли к нашим лошадям, оставленным у подножия.
    Чтобы достать себе воды, нам пришлось скакать за четыре мили, так как ближе вся река была в распоряжении генерала Мак-Дональда. Рано утром на следующий день мы вновь заняли позиции, оставленные нами с вечера.
    Снова неприятель открыл по нас огонь, но, несмотря на это, мы шаг за шагом приближались к англичанам, остановившись в 300 шагах от них. Я не мог пока идти далее, не решаясь с 300 человек нападать на неприятеля, занявшего сильную позицию и находившегося там в огромном числе. Но еще накануне я просил у генерала Кронье подкрепления и теперь стал его поджидать. Вскоре показалась небольшая кучка людей с двумя пушками под начальством майора Альбрехта. Мы установили пушки и направили их на англичан. Наша вторая граната упала как раз у неприятельской стеньг, третья попала уже в самую стену, и прошло немного времени, как неприятель, находившийся за стеной, принужден был отступить — шагов на сто, ища защиты.
    Это не принесло нам никакой выгоды, так как новая позиция англичан была не хуже первой, а наши заряды туда уже не достигали. Между тем мы не могли придвинуть пушек ближе, не подвергая свою артиллерию опасному ружейному огню. В оставшуюся часть стеньг мы также не могли палить, так как она находилась от нас восточнее, за горой.
    Зато другая наша пушка, крупповская, отлично справлялась с четырьмя английскими пушками, стоявшими на юге у реки. Они отчаянно обстреливали нас, но тем не менее вскоре принуждены были, перейдя через реку, искать защиты за горой.
    Я послал комманданта Фронемана занять овраг, выходивший с севера к реке. Во время этого перехода ему порядочно досталось с левого неприятельского крыла, занимавшего другой овраг, о котором я говорил выше; но все-таки под прикрытием наших пушек комманданту Фронеману удалось достигнуть оврага, где неприятель не переставал его обстреливать, впрочем, без ущерба для нас. Здесь произошел любопытный эпизод: сокол, раненный осколком гранаты, упал мертвым на землю оврага к ногам бюргеров.
    Было уже 5 часов, а вопрос все еще оставался открытым: что же будет дальше? В это время мне донес один из бюргеров, которого я оставил на восточной стороне горы наблюдать за английскими войсками у реки Моддера, что огромное число людей, приблизительно 800—1000 человек, двинулось, по-видимому, чтобы обойти нас с восточной стороны. Одновременно с этим я получил известие, что 80 человек из моих людей, которых я поставил на востоке на круглом холме для того, чтобы помешать генералу Мак-Дональду обойти нас, отступило назад.
    Двинувшаяся на нас сила должна была быть задержана всего 36 человеками, которыми я располагал в эту минуту, так как другие были уже близко от неприятеля и я никого не мог оттуда взять, не подвергая их верным неприятельским выстрелам. Ничего не оставалось более, как самому с 36 солдатами помешать надвигавшейся грозной туче. Я спустился с горы, и мы поскакали на лошадях, которых целый день накануне держали неоседланными, навстречу подкреплению. Как только мы успели обогнуть подножие горы, англичане оказались так близко от нас, что нам уже решительно более ничего не оставалось делать, как броситься на них. Перед нами была ровная местность и приблизительно в 1200 шагах ряд небольших холмов. Мы благополучно подскакали к ним раньше англичан. Все время, на скаку, мы чувствовали себя среди летавших гранат, и, конечно, маленький холмик предоставлял плохую защиту. Англичане были от нас уже в 400–500 шагах. Они, соскочив с лошадей, стали стрелять в нас из ружей. Нам посчастливилось отстреливаться в течение 15 минут, как вдруг в это время… зашло солнце!
    Мой противник, к моему великому облегчению, присоединился к англичанам на горе, и я приказал сняться с позиции. Мы пошли туда, где были прошлую ночь, утомленные борьбой и измученные голодом и жаждой, так как ни у кого из нас не было более того, что могло поместиться у седла. Поздно вечером прибыл к нам Андре Кронье, брат генерала, с 250 людьми и одним орудием Максим-Норденфельдта.
    На другое утро… поле оказалось чистым! (Schoonveld![19]) Генерал Мак-Дональд возвратился ночью в главный лагерь. Как велики были его потери, я не могу сказать: мы нашли двоих убитых и 6 раненых. Нам нечего было делать, и мы возвратились в лагерь к Магерсфонтейну.
    На следующее утро снова большая сила двинулась из английского лагеря у реки Моддер и направилась к Коффифонтейнским бриллиантовым копям. Тогда генерал Кронье немедленно приказал мне идти с 450 людьми, одним крупповским орудием и одним Максим-Норденфельдтом. «Прогнать неприятеля!» — так гласил пароль. Я приказал тогда комман- дантам Андре Кронье, Питу Фури, Шольцу и Люббе сопровождать меня, и мы выступили в тот же вечер по тому направлению, где неприятель собирался разбить лагерь. На другой день, рано утром, еще ранее англичан, прибыли мы в Блаубанк (округ Якобсдаль) и заняли позиции. Немного времени спустя мы уже начали сражение, но это было, скорее, только артиллерийское дело. Очень скоро мы увидели, что имеем дело с неисчислимым войском лорда Робертса, направлявшегося к Парденбергсдрифту. Я понял, что лорд Робертс, посылая часть войска в Коффифонтейн, вовсе не имел в виду пробраться к Блумфонтейну, но что его главною целю было разъединить наши силы таким образом, чтобы через Паарденбергсдрифт или Кимблей пройти до этого города.
    Я прошел еще приблизительно 6 миль по направлению к Коффифонтейну и спрятал часть своего отряда, в числе 150 человек, пославши остальную сотню с коммандантом Лёббе высмотреть неприятеля, направлявшегося к Паарденбергсдрифгу. Войско неприятеля состояло в данном случае преимущественно из конницы, при обозе, 9—10 батареях, и из легких повозок, запряженных мулами.
    Я предполагал, что мне следовало скрываться до тех пор, пока генерал Кронье будет занят передовыми отрядами англичан, и помешать приблизиться их главным силам.
    Я послал генералу Кронье донесение о наступавших силах неприятеля с коммандантом Г.Я. Схеперсом1, впоследствии прославившимся в Капской колонии. Он был тогда еще только заведывавшим гелиографическим отрядом, но уже достаточно известен. С ним-то я и послал сказать генералу Кронье, что огромное войско неприятеля идет на Паарденбергсдрифт, и советовал ему со всеми его людьми удалиться с дороги, так как, по моим расчетам, армия лорда Робертса состояла из 40 ООО или 50 ООО человек. Я считал необходимым дать такой совет генералу Кронье отчасти ради находившихся в его лагере женщин и детей, которые могли сильно помешать делу.
    Возвратясь назад, коммандант Схеперс привез мне ответ генерала Кронье. Я привожу его здесь не из чувства неуважения — нет! я далек от этого, так как очень высоко чту генерала Кронье как героя, который никогда не знал страха перед неприятелем, — но единственно для истории войны, а также для характеристики этого неустрашимого человека.
    — Когда я передал генералу ваши слова, — сказал мне Схеперс, — то он ответил: «Разве вы боитесь из-за вашей шкуры… англичан?»
    У оранжевцев были еще особого рода отдельные лагеря, части которых находились также и при Паарденсбергсдрифте. Эти лагеря состояли из бюргеров, которые не могли принимать участия в сражениях. Они назывались впоследствии «водоносцами» (waterdragers), или «несражающимися» (noncombattanden). Я дал им знать, чтобы они передвинулись на два часа вперед, где было более травы; но прежде, чем они успели это сделать, англичане напали на этот ничтожный отряд в 20–30 повозок и забрали его.
    Тем временем я продолжал скрывать свой отряд и наблюдать за движениями неприятеля. 10 февраля был день, когда я думал, что пришел мой черед хоть немного насолить лорду Робертсу. И вот каким образом. Большой обоз с провиантом, находившийся позади войска, должен был пройти мимо нас. «Не могу ли я, — спрашивал я самого себя, — напасть на него и отнять провиант?» Но, нет, в тот день я не мог еще ничего сделать. Было бы слишком рискованно нападать ввиду такой огромной армии; и я со своими 350 людьми сидел пока смирно. На другой день, держась все еще засады, я увидел вечером обоз, собиравшийся расположиться лагерем около Блаубанка на Ритривире, к западу. Я видел также, что большая часть войска шла позади лорда Робертса. 18-го я все еще сидел в засаде, так как англичане разбили лагерь.
    Позднее я узнал, что они ждали колонны, которые должны были подойти к ним от станции Бельмонта. На другой день я уже напал на обоз с одной стороны. Он сильно сопротивлялся, так как конвой его состоял из 300–400 человек. Но у них не было тяжелых орудий.
    После сражения, длившегося часа два, неприятель получил подкрепление, состоявшее из кавалерии и четырех пушек Армстронга, которые немедленно были направлены на нас с целью выгнать нас из лагеря. Но я знал, что у лорда Робертса не было другого провианта, кроме того, который находился на повозках с мулами, и потому я твердо решил отнять его, хотя бы это стоило мне неимоверных усилий. Поэтому мы выдержали натиск.
    Сражение длилось до ночи, и в результате мы остались очень довольными тем, что нам досталось. Добыча наша состояла из 1600 упряжных быков и 40 пленных. Кроме того, коммандант Фури, которому я приказал напасть на лагерь с юга, взял несколько человек в плен и захватил повозки с водой.
    Мы не покидали позиции всю ночь; но я не мог вследствие малого количества людей окружить лагерь.
    Утром рано мы были страшно поражены, увидев, к нашему величайшему удивлению, что англичане оставили лагерь. Мы нашли только около 20 человек из бывших при обозе, спрятавшихся у Ритривира, и 36 кафров на горе, в трех милях оттуда. Лагерь был совершенно пуст.
    В добычу нам осталась одна пушка и более 200 тяжело нагруженных повозок, 10–12 повозок с водой и несколько дрезин. Провиант заключался в консервах cjmed beef, бисквитах, варенье, муке, сардинках, лососине; тут же было еще много всякого добра, совершенно ненужного в лагере. Были также целые повозки с ромом, прессованным сеном и овсом для лошадей. Поразительная масса провианта! Что же нам было делать?
    Солдаты, взятые нами в плен, сообщили, что ежеминутно могла подойти колонна Бельмонда. А если бы она подошла, мы, конечно, не устояли бы… но ведь нужно же захватить и добычу!.. Не потому, что мы были очень падки на подобную добычу, но потому, что я знал, что поставил бы лорда Робертса в большое затруднение, лишив его провианта.
    Я не терял ни минуты. Я приказал бюргерам немедленно нагружать повозки, так как из всех этих предметов неприятель устроил защиту (действительно великолепная преграда!), и запрягать быков. Нагрузка еще шла быстро, но с упряжкой дело не так скоро ладилось. Вероятно, здесь одних погонщиков было не менее 36 кафров, а они отлично умеют впрягать быков. Здесь только я понял, как выгодно, что каждый бур умеет управлять повозкой и быками. Тем не менее дело не клеилось; приходилось много раз перепрягать быков: кто же их знал, которые из них были в первой паре, которые во второй; нужно было испробовать на деле. И все это как можно скорее! Только бы удрать!
    Нелегко было нам управиться с быками, если бы даже они и правильно были запряжены, настолько тяжела была поклажа! А тут еще и неумелая упряжка! Первые мили дались нам с невероятными усилиями. Мы часто останавливались; но под руководством Пита Фури, которого я прозвал «кондуктором», дело с часу на час шло лучше.
    Я приказал отвезти добычу через Коффифонтейн в Эденбург.
    Двести из моих людей отправились погонщиками с добычей, с остальною же сотнею я отправился в Паарденберг- сдрифт, захватив орудие Максим-Норденфельдта. Я узнал от своих разведчиков, что в 8 милях от лагеря, захваченного нами, находилась небольшая кучка англичан, человек 50–60. Я приблизился к ним на 3000 метров и отправил письмецо их офицеру, в котором требовал от него безусловной сдачи. Они не могли улизнуть от нас никоим образом, так как видели себя окруженными моими людьми с трех сторон.
    Солнце только что зашло, когда мой посланный явился к англичанам. Что же сделал их начальник? Он послал ко мне офицера, который и приехал вместе с моим посланным.
    — Вы генерал Девет? — спросил офицер меня.
    — Да.
    — Мой начальник, — сказал он оживленным и довольно решительным тоном, — велел вам передать, что нас 100 человек. У нас много амуниции и провианта. Мы занимаем хорошие позиции около жилищ кафров (это была правда) и ожидаем ежеминутно 10 000 войска из Бельмонта, которых мы должны отвести к лорду Робертсу. Вот почему мы здесь.
    Я не мешал ему все это высказать, и, когда он окончил, я тем же решительным тоном, каким говорил и он, сказал ему:
    — Я даю вам как раз столько времени, сколько нужно, чтобы вы сказали вашему начальнику, что он должен сдаться немедленно, иначе я буду стрелять. После того как вы вернетесь в ваш лагерь, вам дается еще 10 минут времени, затем должен показаться белый флаг.
    — Где ваши пушки? — спросил он, так как он их не видел.
    Я показал ему на пушку, находившуюся позади меня в
    100 шагах, окруженную прислугою в 15 человек.
    Увидев пушку, он спросил:
    — Можете ли вы дать честное слово остаться здесь, где вы стоите, и не трогаться с места, пока мы не будем отсюда за
    10 миль? Под этим условием мы оставим наши позиции.
    Я снова дал ему все высказать и смотрел в это время на него молча, удивляясь ему и спрашивая самого себя, как, собственно, этот английский офицер представляет себе бурского генерала? Когда он кончил, я ему сказал:
    — Я требую безусловной сдачи и с того момента, как вы прибудете в лагерь, даю вам десять минут, после чего я начну стрелять.
    Он быстро повернулся, вскочил в седло и стрелой полетел в свой лагерь. Только пыль поднялась столбом. Он, по-видимому, так торопился, что слез с лошади только для того, чтобы выкинуть белый флаг. После этого мы пустились за ним в галоп и взяли 58 человек в плен. В тот же вечер я отослал их под конвоем.
    Я прошел с моим отрядом еще 6 миль с целью разузнать о силах лорда Робертса и посмотреть, не пошлет ли он подкрепления на выручку своего обоза.
    Но на следующее утро, 21 февраля, мы ничего не видели, кроме патруля, проходившего по направлению к Паарденбергсдрифту. Однако мы ошиблись; это был не патруль, а коммандант Люббе со своею сотнею бюргеров, которых я послал на помощь генералу Кронье. От него я узнал вести, не особенно приятные. Генерал Френч, по-видимому, освободил Кимбер- лей от осады, а генерал Кронье, сражавшийся с лордом Робертсом, отступал по направлению к Паарденбергу. Узнав последнее, я был очень недоволен тем, что коммандант Люббе возвратился.
    Я решил теперь тоже отправиться немедленно по направлению к Паарденбергсдрифту и уже собирался это исполнить, как получил приказ президента Штейна — быть в этот же самый вечер на ферме около Коффифонтейна с сотнею людей для подкрепления сил генерала Филиппа Боты, который только что был им назначен фехтгенералом.
    Я был убежден, что благодаря моему обозу, стоявшему около станции Эденбург, я без затруднения исполню приказание президента, и отправился за пушкой. Я нашел мой обоз, расположившийся лагерем в 6 милях от Коффифонтейна. Сюда же прибыли вслед за мной коммандант Якобс из Форесмита и коммандант Герцог (брат судьи Герцога) из Филипполиса; они сообщили мне, что войска идут со стороны станции Бельмонт. Тогда я послал их всех вместе, человек до трехсот, назад, по направлению к англичанам, шедшим из Бельмонта.
    В нашем лагере было корму сколько угодно, а потому лошади получали столько, сколько могли съесть. Они были в самом лучшем виде, а потому немедля, в самую полночь, я велел седлать и прибыл около двух часов утра к генералу Филиппу Боту. У меня было 150 человек, да у него столько же. Мы немедленно двинулись на помощь к генералу Кронье.

Глава VI Паарденберг

    Мы только что расседлали наших лошадей, незадолго до восхода солнца, чтобы дать им передохнуть, как услышали отчаянную пушечную пальбу со стороны Паарденберга. Это заставило нас поторопиться и значительно сократить наш отдых. Покормив кое-как лошадей и закусив на ходу, мы двинулись вперед усиленным маршем. Грохот пушек не смолкал.
    После полудня, около 4 часов, достигли мы места приблизительно в 6 милях к востоку от Паарденберга и увидели лагерь генерала Кронье на правом берегу реки Моддер, в четырех милях к северо-востоку от горы.
    Лагерь был окружен неприятелем.
    Нам все было видно в подзорные трубы. Непосредственно перед нами были жилища кафров Стинкфонтейна, а далее, на другой стороне реки, находилась гора Паарденберг. Всюду слева и справа от горы стояли английские силы.
    Генерал Кронье был совершенно оцеплен — он со своими бюргерами казался горсточкой в сравнении с английскими войсками. Какое потрясающее зрелище! Вокруг лагеря кругом расставлены были орудия, которые со всех сторон обстреливали его. Над несчастным лагерем висело черное облако, из которого ежеминутно падали вниз и с грохотом разрывались гранаты. Что нам было делать?
    Мы решили напасть на колонны лорда Робертса, ближайшие к нам. Это и было сделано около зданий и жилищ кафров. Нам следовало бы также взять холмы, бывшие приблизительно в двух с половиною милях к юго-востоку от горы. Здания и краали (жилища кафров) находились приблизительно в тысяче шагов к северу от этих холмов, а по прямой линии, пожалуй, всего несколько сот шагов впереди лагеря.
    Мы подошли ближе. Находясь уже в 1200–1400 шагах от домов Стинкфонтейна, мы заметили, что позиции очень сильно укреплены. Генерал Бота и я решили, что он будет штурмовать дома и все другие здания, а я холмики. Мы принялись за это дело в то время, как англичане открыли по нас частый ружейный огонь. Но это не испугало нас. Мы видели перед собой оцепленный лагерь генерала Кронье и объяты были только одним чувством, проникнуты только одной мыслью — освободить его из ужасного положения.
    Мы вытеснили англичан. Натиск удался нам. Мы взяли 60 человек в плен. У неприятеля было много убитых и раненых. Неприятельский огонь не давал нам ни минуты покоя; но теперь у нас были хорошие позиции. Однако мы все-таки потеряли двоих людей, а также несколько лошадей было убито.
    Два с половиною дня, от 22 до 25 февраля, оставались мы там, но затем должны были уступить. Еще трое было у нас убито, семь ранено и 14 взято в плен, в то время как мы покидали позиции.
    Сдача Кронье представляется, несомненно, одним из самых крупных эпизодов в истории войны буров с Англией, и читатель вправе требовать от меня больших подробностей. Вот что я могу еще сообщить.
    После занятия нами позиции я приказал придвинуть наши два орудия. Одно орудие Круппа, а другое Максим- Норденфельдта оставались позади, так как вследствие нашей страшной спешки быки, а также и лошади некоторых из бюргеров до такой степени устали, что не поспевали за нами. Но мы не могли сразу поставить наши орудия на позиции, потому что холмы были сплошь покрыты острыми камнями и нужно было сперва очистить дорогу, чтобы втащить их. Я даже хотел сделать среди камней прикрытие для пушек, потому что предвидел, как страшно неприятель станет обстреливать наши бедненькие орудия, если только мы откроем из них огонь.
    Ночью мы устроили укрепления, а рано утром орудия были втащены и поставлены на места.
    С рассветом англичане уже начали стрелять в нас; мы отвечали тем же. Но нам надо было обращаться со своими зарядами очень бережно, так как наш запас истощался, а из Блумфонтейна мы не могли ничего получить ранее 5 дней.
    Наши старания увенчались успехом: дорога для генерала Кронье на следующий день была очищена. Он мог по ней уйти из засады. Конечно, ему пришлось бы оставить обоз и лагерь, но он сам и его люди могли спастись.
    На следующий день дорога все еще оставалась незанятой вследствие отступления в этом месте англичан. Все время, пока наши орудия действовали, генерал Кронье мог освободиться. Но… он сам не выходил из засады!
    Выйди он тогда, его потери не были бы так велики, но он прилип к своему несчастному лагерю и не хотел им пожертвовать! Весь свет по справедливости воздает почести великому генералу и его храбрым бюргерам. Если я все-таки порицаю его за то, что он не мог расстаться с лагерем, то я делаю это единственно потому, что глубоко убежден в том, что для блага своего народа необходимо жертвовать личным чувством военной чести, что нельзя быть храбрым, делая это за чужой счет, за счет страны и ее независимости, которую генерал Кронье любит так же сильно, как я и как каждый из нас.
    Не все остались с Кронье в его лагере. После того, что я на другой день своими орудиями еще шире открыл ему дорогу, к нам прискакали оттуда комманданты Фронеман н Потгишер с 20 людьми.
    Как мы ни были ничтожны по числу, мы все-таки сильно мешали англичанам, и они начали нас обходить. Они послали в обход сильные кавалерийские колонны с тяжелыми орудиями. Одно, что нам оставалось, — это было помешать им. Поэтому я снял свои два орудия с позиций и разделил и без того небольшие силы свои на три части. Одну часть я оставил на позициях, другую часть, с орудием Круппа, я послал к правому крылу англичан, а третью, с орудием Максим-Норденфельдга, к левому крылу. Я не хотел быть запертым вместе с генералом Кронье.
    Нам посчастливилось отстреливаться в обоих местах.
    Неприятель, увидев, что не может обойти нас, переменил тактику и, оставив оба крыла свои на тех местах, где они находились, с целью задержать наших людей, напал на нас, остававшихся в центре, 20 февраля, после полудня, с огромной массой пехоты. Сперва он отнял у нас одну позицию, которую защищал фельдкорнет Мейер. Этот офицер не в состоянии был отбить нападения и должен был отступить. Затем, позднее, при наступлении темноты, мы потеряли и вторую позицию — небольшой холм приблизительно 200–300 шагов в поперечнике, позицию, которую неприятель, раз заняв, уже старался не уступать более.
    Англичане подняли радостный крик, когда они, подойдя к занятым позициям, нашли там комманданта Спрейта, который, не зная о том, что его фельдкорнет покинул позицию, отправился туда один.
    — Куда вы идете? — закричал он.
    Руки вверх! — отвечали англичане.
    Комманданту ничего более не оставалось, как сдаться. Солдаты захватили его к себе и зажгли поскорее огонь, чтобы увидеть, кого же они наконец поймали. Рассмотрев бумаги, находившиеся в его кармане, и увидев, что поймали важное лицо, они подняли радостный крик1.
    Услыхавши эти крики, я думал, что неприятель хочет сделать нападение на нас. Я приказал всячески отстаивать позицию, так как знал, что эта позиция составляла ключ к возможному спасению генерала Кронье. Но, к моему удивлению, нападения не последовало. Так как никому и в голову не могло прийти, чтобы 2000 человек, которые уже наполовину взяли наши позиции, отступили, то каждый из нас ожидал кровавого нападения на следующее утро. Мы решили ни в каком случае не покидать наших мест, так как все знали, что случись, что Кронье не успеет спастись, нас всех постигнет страшное не- счастие. Под влиянием этих ужасных мыслей, мы остались все на наших местах.
    — Вперед! — услышали мы незадолго до рассвета.
    Что же случилось?
    Моментально все оцепенели и с напряженным вниманием стали вглядываться в темноту, ожидая ежеминутного нападения англичан. Мы затаили дыхание, прислушиваясь, не услышим ли где поблизости подкрадывающиеся шаги. Но ничего не происходило. Стало светать… И что же? Возможно ли это? Не обманывает ли нас наше зрение?…
    Неприятель ушел!..
    Мы были поражены. Радость сияла на каждом лице. Всякий говорил:
    — Хоть бы теперь-то захотел генерал Кронье освободиться! Это было утром 25 февраля.
    Конечно, неприятель вскоре увидел, в чем дело. К 9 часам он подошел к нам с двумя орудиями, обходя нас большими силами справа и слева. У меня оставалось всего несколько зарядов для орудия Круппа и 30 для орудия Максим-Норденфельдта; теперь пришлось пустить в ход последние. Я послал одно орудие направо, другое налево и ненадолго помешал снова англичанам. Еще раньше приказал я артиллеристам после последнего выстрела увезти орудие в безопасное место по направлению к Петрусбургу. Увидев теперь, что они это делали, я понял, что заряды истощились.
    Бюргеры, старавшиеся задержать фланги неприятеля пушечными выстрелами, не могли теперь устоять против огромной силы и тяжелых орудий англичан. Вскоре после того, как увезли наши пушки, я увидел, что и они отступают (позднее буры стали это называть: trappen).
    Что оставалось делать? Меня беспрерывно осыпали снарядами, и, кроме того, ружейный огонь действовал против нас с самого утра. Все это еще мы бы выдержали. Но теперь неприятель нас обходил. Как ни горько было мне, но я должен был отдать ключ к спасению генерала Кронье в руки неприятеля. Спешно распорядился я сняться с позиций. Все тоже видели, что, останься мы еще, мы все бы погибли.
    — Если мы здесь останемся, генерал, то будем заперты вместе с генералом Кронье, — говорили они.
    Все благополучно ушли, за исключением фельдкорнета Спеллера, который, к моему глубокому огорчению, был взят в плен с 14 человек. Это произошло вследствие того, что мой адъютант, который должен был передать и ему мой приказ, забыл в общем смятении это сделать. Храбрый фельдкорнет Спеллер, заметив, что остался с 14 воинами один, мужественно защищался, пока не был взят. Англичане поплатились несколькими убитыми и ранеными, прежде чем взяли храбреца в плен.
    Сообразив, что нужно удирать что есть мочи, я все же не думал, что дело наше уж так скверно. Англичане очень быстро заняли позиции направо и налево, выставив орудия, и нам пришлось 9 миль скакать под их выстрелами. И на таком огромном расстоянии, когда еще и ружейные выстрелы были направлены на нас — удивительное дело! — у нас был всего один человек убит и один ранен, да еще несколько лошадей.
    Позиции, оставленные нами, были заняты теперь англичанами, и генерал Кронье был окончательно заперт, так что о спасении нечего было и думать.
    В тот момент, когда мы освободились из-под выстрелов англичан, подошли наши подкрепления, которых мы ждали из Блумфонтейна; между ними находились комманданты Тенис- сен из Винбурга и Вилонель из Сенекаля — все под начальством генерала Андре Кронье.
    Немедленно собрались все офицеры и стали совещаться о том, что еще можно сделать для освобождения генерала Кронье. Было решено вернуть покинутые мною позиции. Но теперь местность перед нами была так пересечена, что, оказалось, надо было брать приступом три позиции. Решили также, что нападение должно сделать тремя частями.
    Генерал Филипп Бота должен был с коммандантом Тенис- сеном взять наши прежние позиций у Стинкфонтейна, генерал Фронеман первые оттуда позиции к северу, а я с генералом Андре Кронье еще совсем другие, лежавшие еще более к северу.
    Нападение должно было состояться на следующее утро.
    Штурм генерала Бота не удался, что следовало приписать главным образом тому, что рассвело прежде, чем он дошел до позиции англичан. Произошло жаркое дело, следствием которого было взятие в плен комманданта Тениссена с сотнею людей. Отчего это произошло, оттого ли, что коммандант Тениссен безрассудно надвинулся на неприятеля, или оттого, что генерал Бота опоздал поддержать его, мне трудно сказать, так как со своей позиции я не видел хорошо, как было дело. Но когда мы возвращались со штурма, то некоторые бюргеры, бывшие очевидцами, обвиняли генерала Боту. Сам же он обвинял комманданта Тениссена в неосторожности. Как бы там ни было, попытка наша не удалась, позиция не была отнята и коммандант Тениссен с сотнею людей был взят в плен. Но что было самое ужасное — это то, что на бюргеров напал панический страх. Это было начало той страшной паники, которая распространилась среди буров после сдачи Кронье с его тысячью людей.
    Я все-таки еще не хотел считать дело потерянным.
    Накануне прибыл ко мне Дани Терон, всем известный незабвенный капитан разведывательного отряда. Я спросил его, не согласится ли он, пробравшись к Кронье, передать ему устно мое предложение и совет. Я не рисковал писать ввиду того, что письмо легко могло попасть в руки англичан.
    Немедленно последовавший ответ, какой только и можно было ожидать от такого героя, каким был Дани Терон, звучал кратко, определенно и гордо:
    — Да, генерал, я иду!
    То, что я предложил ему, было не только храбрым, рискованным делом, но это превосходило вообще все, что было сделано в течение этой кровавой войны.
    Я отвел его в сторону и сказал ему, что он должен передать генералу Кронье, что все наше дальнейшее дело, вся судьба, зависят от того, уйдет ли он от неприятеля или нет, и если случится последнее, то это будет непоправимым ударом дня бурского народа. А потому я предлагаю способ, посредством которого он может спастись. Для этого он должен оставить свой лагерь на месте и ночью пробиться через неприятельские силы, а я берусь встретить его в двух пунктах и помешать англичанам преследовать его.
    Дани Терон взялся пробраться сквозь неприятельскую линию и передать мое предложение генералу Кронье. Ночью 25 февраля он ушел от меня.
    На следующий день я отправился туда, где обещал генералу Кронье быть, но, к моему величайшему разочарованию, он не появился и ничего не произошло.
    Утром 27 февраля возвратился Дани Терон. Он совершил подвиг, равного которому не было во всей нашей войне: взад и вперед прокрался он среди английских караульных ползком. Его одежда висела в лохмотьях, а кровь ручьями текла по ногам из открытых ран. Он сообщил мне, что видел генерала, и тот ответил ему, что не видит ничего хорошего в моем плане…
    В 10 часов утра генерал Кронье сдался англичанам. Горько было мое разочарование. Чувства, испытанные мною, не поддаются никакому описанию…
    Итак, моя последняя попытка спасти дело оказалась напрасной. Упрямый генерал не желал послушаться доброго совета. Я должен сказать, что я знал генерала Кронье за неустрашимого, храброго героя, каким он всегда был, но требовать от него, чтобы он бросил на произвол неприятеля свой огромный лагерь, было нельзя. Такое требование было ему не под силу. Это единственное, чему я могу приписать его упрямство. Он думал о том, что он, как храбрый воин, должен или стоять, или пасть вместе с лагерем; но он не думал о том, какие ужасные последствия будет иметь его погибель. Он не думал о том, что падение его может оказаться решительным, непоправимым ударом для всего его народа и что последствием его личных соображений явится страшная паника, распространившаяся мгновенно по всем лагерям не только на месте события, но и в Колесберге, Стормберге и Ледисмите. Он не думал о том, что произойдет в умах бюргеров при ужасной вести о его гибели: если генерал Кронье, человек всеми прославленный за храбрость, взят в плен, то чего же может ожидать простой бюргер?
    Возможно, конечно, что здесь таится Промысел Бога, управляющего судьбами всех народов и пославшего нам чашу, которую мы должны были испить до дна. Тем не менее поведение генерала Кронье не может не быть осуждаемо; в особенности достойно порицания то, что после моего посланного, принесшего ему мое предложение напасть для спасения всего дела на неприятеля ночью и прорваться сквозь него с нашей помощью, он этого не сделал.
    Кто-то говорил мне, оправдывая Кронье, что все его лошади были перебиты и что весь план не удался бы все равно, так как силы лорда Робертса были так велики, что генерал Кронье был бы преследуем и задержан. Но и на это есть готовый ответ. В то время англичане еще не подкупали наших изменников и не пользовались их указаниями, равно как и указаниями кафров и готтентотов, которые потом не только ночью, но и днем указывали им дорогу. Да наконец, я собрал в это время уже 1600 человек, которые, несомненно, могли многое сделать для того, чтобы дать возможность пробиться генералу Кронье…
    Никакое перо не в состоянии описать того, что испытывал я, узнав о сдаче Кронье. И какое ужасное впечатление произвела эта сдача на бюргеров! На всех лицах выражалась мертвенная придавленность, полная потеря мужества. Я не преувеличиваю, если скажу, что эта угнетенность духа не переставала отражаться на всем ходе дела до самого конца войны.

Глава VII Дикое бегство у Поплар-Грове

    Сдача генерала Кронье заставила меня с еще большей решимостью, нежели прежде, продолжать борьбу, несмотря на то что бюргеры чувствовали после такого ужасного поражения сильный упадок сил. Я немедленно принялся за работу.
    В это время я был произведен в заместители главного комманданта. Вот как это случилось.
    Как я уже сказал, генерал К. Вессельс был главным коммандантом в Кимберлее. Но в январе его заменил г-н И. Феррейра, который и отправился на место своего будущего пребывания в Кимберлей. При освобождении Кимберлея одна часть бюргеров, осаждавшая город, пошла к Фиртинстрому, другая — по направлению к Босгофу, а третья, небольшая часть, с главным коммандантом Феррейрой — по направлению к Кудусранду на Паарденберг. В то время как я пытался отстоять Кронье, произошло несчастье с ружьем, вследствие которого генерал Феррейра — незабвенный человек как для своей семьи, так и для всего народа — был смертельно ранен. Я был так занят своим делом, что, получив на другой день известие о его смерти, не мог даже присутствовать на погребении; к тому же позиция, которую занимал генерал Феррейра, отстояла от меня в двухчасовом расстоянии, если ехать верхом.
    День спустя я получил от президента уведомление о назначении меня заместителем главного комманданта.
    О том, чтобы в такой момент отказываться от назначения, и речи не могло быть; но задача, предстоявшая мне, тем не менее меня смущала: она была не из легких. «А каково теперь быть главным коммандантом!» — думалось мне. Но делать было нечего: приходилось из худшего выбирать лучшее.
    Я стал прилагать все усилия для того, чтобы собрать свои отряды к Моддерривирспоорту, или, вернее, к Поплар-Грове, находящемуся в десяти милях к востоку от места сдачи генерала Кронье.
    Для этого у меня было достаточно времени, так как с 24 февраля по 7 марта лорд Робертс бездействовал, чтобы дать войскам вздохнуть после гигантского выигрыша — взятия лагеря генерала Кронье. Впрочем, он, несомненно, был занят в это время не одним отдыхом, так как если мы потеряли в этот раз две сотни убитыми и ранеными, то он потерял по крайней мере две тысячи.
    Отдых, который лорд Робертс позволил себе, пришелся мне очень кстати, так как я мог воспользоваться этим временем, чтобы отдавать необходимые приказания бюргерам, собиравшимся ко мне со всех сторон.
    Но какие ужасные вести доходили до меня! Ледисмит освобожден генералом Буллером 1 марта, Стормберг взят генералом Гетакром 5 марта, а генерал Брабант преследует буров, растерянно бегущих от него. И все это — плоды сдачи генерала Кронье!
    Эта ужасная сдача не только имела вредное влияние на нас, но она подкрепляла и воодушевляла неприятеля. Это видно было из ответа, который дал лорд Салисбюри представителям наших обеих республик 4 марта. Но к этому я еще вернусь.
    В последний день нашего пребывания в Поплар-Грове нас посетил глава Южно-Африканской Республики, глубокоуважаемый президент Крюгер. Он приехал по железной дороге из Претории в Блумфонтейн, а оттуда к нам. Почтенный старец не пожалел своих сил: 96 миль пришлось ему сделать в экипаже. И нужно же было так случиться, чтобы он приехал 7 марта, в тот самый день, когда лорд Робертс снова начал действовать против нас. Английские войска были размещены им широкой лентой; лорд Робертс растянул их на десять миль против нас, расположившихся вдоль реки Моддер на протяжении 12 миль. По приезде президента я не нашел возможным даже допустить отпрячь его лошадей, так как я только перед этим узнал, что правым крылом своим неприятель приближался уже к Петрусбургу.
    И вот, высокоуважаемый президент, только что сделавший
    12 верст по испорченной от дождя дороге, принужден был без отдыха отправиться назад. В этот момент я получил телеграмму, из которой узнал, что англичане уже завладели Петрусбургом.
    Пока президент поворачивал, я вскочил на лошадь и поскакал во весь дух к нашим позициям. И — о, ужас!.. Какие горькие плоды несчастной передачи Кронье пришлось мне собирать! Среди бюргеров распространилась паника. Англичане совсем еще не подошли так близко, чтобы нельзя было с успехом стрелять по ним и удерживаться на позициях, а бюргеры уже пустились в дикое бегство, покидая великолепные укрепления. Не было сделано с их стороны даже ни малейшей попытки к удержанию позиций за собой. Это было бегство, подобного которому я не видел никогда, ни раньше, ни после. Несмотря на все наши усилия, ни я, ни мои офицеры не могли вернуть назад ни одного из бюргеров, убегавших в панике за повозками и орудиями. Я напряг все силы: загнал две лошади, на которых без отдыха скакал весь день взад и вперед, — и все напрасно.
    К нашему счастью, англичане медлили и не шли вперед, иначе в этот день все попало бы в их руки.
    Вечером мы были на ферме г-на К. Ортеля в Абраамскраале, приблизительно в 18 милях от Поплар-Грове. Неприятель стоял лагерем в полутора часах верховой езды.
    На другой день бюргеры не хотели трогаться со своих мест, и неимоверных усилий стоило заставить их занять должные позиции.
    Я спешно отправился в Блумфонтейн с тем, чтобы посоветоваться о делах вообще и чтобы видеть, какие надо занять позиции и как надо возвести укрепления, чтобы защитить свою столицу. Судья Герцог и я распорядились сотней людей, которую мы взяли из фортов Блумфонтейна и заставили вместе с кафрами рыть рвы и возводить укрепления. На утро 18 марта, в 9 часов утра, я уже возвратился назад в Абраамскрааль. Там я застал Пита Девета, который прибыл со своим отрядом из Ко- лесберга за несколько дней перед диким бегством бюргеров, и генерала Деларея, прибывшего 7 марта. Эти два генерала вместе с генералами Андре Кронье, Филиппом Ботой и Фронема- ном остановили бюргеров на позиции. Прошло немного времени, как началось сражение. Это было артиллерийское дело. Англичане упорно бомбардировали сперва Абраамскрааль, а затем Ритфонтейн, где находились позиции генерала Деларея с трансваальскими бюргерами и частью оранжевцев. Здесь англичане сделали решительное нападение, но были отбиты и понесли тяжелые потери благодаря мужественно и храбро сражавшимся под начальством генерала Деларея бюргерам.
    О действиях генерала Деларея я говорить не буду, так как он сам их опишет.
    Сражение продолжалось с 10 часов утра до захода солнца; бюргеры все еще держались своих позиций. Они великолепно их отстаивали. Их храбрость достойна всякой похвалы, и, глядя на них, никак нельзя было поверить, что это были те же самые бюргеры, которые в ужасе разбегались у Поплар-Грове.
    И тем не менее после захода солнца они не сохранили своих позиций. Они покинули их, как будто снова напал на них какой-то панический страх, и двинулись к Блумфонтейну. А в это время оттуда бюргеры в количестве 5000 человек стремились назад, отступая перед неприятелем. Сколько труда стоило их удерживать от этого!
    Блумфонтейн лежал перед нами!
    Мысль, что столица находится в опасности, должна была бы придать силы бюргерам, потерявшим всякое мужество. Я рассчитывал на это и решил во что бы то ни стало поддерживать дух бюргеров и упирать на то, что столица находится в опасности еще более, нежели когда-либо прежде.
    Здесь я должен, прежде чем рассказывать дальше, остановиться на предложении мира, сделанном со стороны обоих президентов 5 марта британскому правительству. Они заявили тогда, призывая Бога в свидетели, что сражаются единственно за независимость обеих республик, и спрашивали, могут ли быть начаты переговоры о мире, имея базисом этот принцип. Лорд Салисбюри отвечал (и сколько раз с тех пор он повторял то же, несмотря на неверность, даже можно сказать, всю ложность своего заявления), что республики сами вызвали войну, поставив Англии ультиматум, и что он никогда не подаст голоса за независимость обеих республик, а требует безусловной сдачи.
    На безусловную сдачу, конечно, правительства обеих республик согласиться не могли, и война неизбежно должна была продлиться вплоть до ее печального конца. Президенты решили тогда послать в Европу депутацию, состоявшую из г-на Абраама Фишера, Корнелиса Вессельса — членов фольксрада и исполнительного совета Оранжевой республики (последний был также председателем фольксрада) и Даниила Вольмаран- са, члена первого фольксрада Южно-Африканской Республики. Эта депутация была отправлена через бухту Делагоабай[20].
    Для чего же была послана депутация в Европу? Рассчитывали ли оба правительства на вмешательство держав? Я решительно протестую против этого. Вмешательство со стороны держав не снилось ни Оранжевой республике, ни Трансваалю, и ни о чем подобном не говорил президент Штейн, обращаясь к бюргерам с речью в Поплар-Грове; точно так же он и позднее ни в одной из своих речей не говорил об этом. Единственной целью депутации было поведать всему миру о том, что делалось в Южной Африке. И она достигла этой цели, и в этом ее большая заслуга. Она помогла нам приобрести симпатии всего света. И я лично думаю, что, несмотря на то что способ ведения войны со стороны Англии был ужасен, противен всем принципам цивилизации, нам, бурам, было бы еще хуже, если бы на нашей стороне не было общей симпатии всего света.
    Немецкие гавани на западном берегу Южной Африки не могут идти в счет не только потому, что они находятся от нас слишком далеко и почти недостижимы для нас, но и потому, что, прежде чем добраться до них, нужно пройти огромные пространства по английским владениям, по Капской колонии, Грикуаланду и Бечуану. Нам нечего было и думать о ввозе и вывозе. Мы должны были довольствоваться в течение почти трех лет только тем, что ввозила к нам Англия.
    За несколько дней перед бегством у Поплар-Грове я назначил Дани Терона капитаном разведывательного отряда. Я оставил его теперь позади, чтобы он мог с известной высоты следить за движениями лорда Робертса, а сам отправился в Блумфонтейн. Там я разместил бюргеров по позициям и приказал им продолжать возводить укрепления, которые тянулись с запада на юг и находились в 4—6 милях перед городом.
    Вечером 12 марта появился лорд Робертс, и произошло несколько стычек между его войсками и нашими бюргерами, занимавшими позиции влево, к югу от города; но ничего серьезного не произошло. Каждый из нас с нетерпением и волнением ожидал следующего дня.
    Мне думалось, что 13 марта будет днем, когда придется сражаться изо всех сил, не размышляя о том, чего бы это могло стоить. Если уж суждено Блумфонтейну погибнуть, то пусть враг переступит через наши трупы. Спешно делал я соответствующие распоряжения. Поздно вечером я, переходя от позиции к позиции, старался воодушевлять офицеров и бюргеров. Я говорил им, что от их храбрости зависит все, что они должны защищать свою столицу изо всех сил и купить ее спасение какой бы то ни было ценой. Бюргеры были в самом бодром настроении, и я не видел ни одного лица, на котором бы не выражалась твердая решимость постоять грудью или пасть.
    Но что же услышал я, прибыв около 11 часов к нашему левому крылу?!!
    Коммандант Вейльбах покинул свою позицию еще рано вечером! Мне невозможно было найти его ночью, и я принужден был взять бюргеров из других отрядов, чтобы поставить их на покинутых бюргерами позициях. Но когда они туда прибыли, то увидели, что англичане тотчас же вслед за уходом комманданта Вейльбаха заняли его позиции, которые по важности своего положения представляли ключ к Блумфонтейну.
    Все, что оставалось еще сделать, было сделано, но… поправить дела не удалось, и вот, благодаря тряпичности одного человека, комманданта Вейльбаха, которого следовало бы сменить еще раньше, тотчас же за бегством при Поплар-Грове пропало решительно все.
    Я провел ужасную ночь, не смыкая глаз ни на одну минуту.
    Наступило утро 13 марта. Едва взошло солнце, как англичане, занявшие позиции комманданта Вейльбаха, стали бомбардировать наиболее близко лежащую позицию.
    И пошло! Первая позиция сдалась.
    Тогда одна позиция за другой стали очищаться бюргерами. Как только с одной из них бюргеры замечали, что соседняя очищается, они спешили сделать то же и уходили… Почти все бюргеры покинули свои позиции, не сделав ни одного выстрела.
    Несмотря на все усилия, ни я, ни мои офицеры не могли удержать бюргеров, уходивших на север, и Блумфонтейн был взят лордом Робертсом без единого выстрела.

Глава VIII Бюргерам разрешено на некоторое время разойтись по домам

    Блумфонтейн был в руках неприятеля. Что касается самого города, то он со всем, что в нем было драгоценного, остался в целости. Но я предпочел бы лучше его гибель, нежели то, что случилось. Прежде всего я не считаю его лучше других городов, а во-вторых, если бы, защищая его до последней капли крови, мы допустили его полное разрушение, нам не было бы стыдно.
    Но теперь стыд наш заключался именно в том, что мы отдали город, не сделав ни одного выстрела в его защиту. Каким ужасным чувством наполнилось мое сердце при виде того, что Блумфонтейн оказался в руках неприятеля! Да, одного этого было достаточно, чтобы у многих из бюргеров пропало всякое мужество!
    И не только одно то было ужасно, что наша столица была взята, но еще и то, что случилось после этого с бюргерами. Они до такой степени растеряли последние остатки храбрости и собственного достоинства, что казалось, невозможно было ожидать от них и в будущем, чтобы они оказали еще какое- либо сопротивление неприятелю. Отряды были окончательно деморализованы. Бюргеры из округов Форесмит и Якобсдаль еще со времени Поплар-Грове самовольно разошлись по домам, а теперь остававшиеся еще бюргеры в полном беспорядке разбегались каждый в свой округ.
    Я знал, что лорд Робертс, заняв нашу столицу, останется там отдыхать некоторое время со своим войском, а потому я спрашивал себя: что же должен делать я во время отдыха англичан на лаврах? Несмотря на все случившееся, я ни одной минуты не мог даже допустить мысли о том, чтобы мы могли сдаться неприятелю и не продолжать борьбы.
    Распорядившись таким образом, я отправился в Брандфорт с тем, чтобы оттуда проехать в Кронштадт и повидаться с президентом Штейном, который покинул Блумфонтейн вечером накануне его взятия.
    Возвращаясь назад, я встретил главнокомандующего П. Жубера, который приехал в Оранжевую республику для того, чтобы убедиться самому, можно ли задержать лорда Робертса в его дальнейшем движении и как это сделать. Он был очень недоволен, узнав, что я распустил своих бюргеров до 25 марта.
    — Как? — сказал он. — Неужели англичане могут свободно делать, что хотят?
    — Генерал, — отвечал я, — нельзя затравить зайца нерадивыми борзыми.
    Но старого воина не удовлетворил мой ответ.
    Тогда я прибавил:
    — Генерал, разве вы не знаете африканца? Ни вы, ни я не можем отрицать того, что он не имеет понятия о дисциплине.
    Бюргеры должны побывать дома и, вернувшись, сражаться с обновленным мужеством.
    Я, конечно, не мог надеяться, чтобы все бюргеры вернулись назад; но я предпочитал иметь десяток человек, которые желали бы сражаться, нежели сотню нежелавших.
    В это время президент Штейн объявил Кронштадт резиденцией правительства; оттуда исходили с этого времени все распоряжения.
    20 марта 1900 года в Кронштадте состоялся военный совет, на котором присутствовало 40–50 офицеров. Президент Штейн председательствовал в присутствии всеми уважаемого престарелого президента Крюгера, дожившего до седых волос в своих заботах о родине. Высшие офицеры, присутствовавшие на собрании, были: главноначальствующий генерал Жубер и генералы Деларей, Филипп Бота, Фронеман, А.П. Кронье, Я. Вессельс и я. На собрание явились также многие из членов обеих республик.
    Целью этого совещания совсем не было остановиться на предложении Англии мира. Об этом и речи не могло быть после того, как лорд Салисбюри своим письмом к обоим президентам отрезал нам все пути, требуя от нас безусловной сдачи. Наша цель была обсудить наилучший способ продолжения войны. Эта война по всем человеческим расчетам не могла продолжаться долго — это мы знали давно, сопоставляя ничтожество наших сил с колоссальными силами англичан.
    Тем не менее с самого начала войны в нас сидело впитавшееся с молоком матери сознание, что человек не есть настоящий человек, если он не может защитить свое добро. Мы были при этом совершенно уверены в том, что в африканском народе, несмотря на полное отсутствие правильной дисциплины во время войны, глубоко гнездится чувство независимости и свободы. Поэтому мы считали достойным делом отстаивать до последней капли крови республиканские принципы, несмотря на то что Англия заранее решила во что бы то ни стало лишить нас нашей свободы.
    Я не буду здесь подробно говорить о том, что обсуждалось на собрании и к чему пришли бюргеры. Я указываю только на то, что здесь было твердо решено всеми силами продолжать войну, а также было единогласно постановлено ни в коем случае не держать при отрядах тяжелых лагерных повозок, и вести войну с этого момента исключительно конными бюргерами.
    Такому решению способствовал печальный опыт, который мы приобрели за все шесть месяцев войны, и в особенности пример сдачи генерала Кронье, имевшего при себе громадный лагерь с тяжелыми возами и повозками.
    На этом же собрании обсуждался вред, который приносили докторские свидетельства, выдаваемые бюргерам, желавшим отделаться от военной службы, и на это было обращено особенное внимание всех присутствовавших офицеров[22].
    Я уехал из собрания, твердо решив ни в каком случае не разрешать в моих отрядах иметь возы. Но, как потом оказалось, должны были еще пройти целые месяцы, пока повозки были изъяты из употребления. Все горе, испытанное бурами от этой обузы, очевидно, еще не было исчерпано.
    После того как офицеры свиделись на собрании и совместно потолковали, распространился между всеми нами особенно бодрый дух. Мы снова преисполнились надежды. Со всех уст срывалось слово, которое стало как бы лозунгом для будущего. Это слово было: «Вперед!»
    Я уехал из Кронштадта к железнодорожному мосту у реки Занд и стал там ждать 25 марта.
    В этот день бюргеры снова стали собираться в отряды. Мои надежды осуществились. Бюргеры отдохнули и вернулись с новым мужеством и готовностью бороться. Они не только приходили, но прямо стекались со всех сторон, и на следующий день их было уже такое множество, что это превзошло все мои ожидания. Правда, нашлись и такие, которые остались дома, как, например, бюргеры из Форесмита и Якобсдаля, а также почти все из Филипполиса, Смитфельда, Вепенера и Блумфонтейна. С этими бюргерами было всего труднее ладить, так как на них очень действовали прокламации лорда Робертса. Они настолько находились под влиянием этих прокламаций, что я не мог принудить их вступать на службу. Тогда я решил лучше подождать и справиться пока с теми, которые ко мне пришли. А затем, уже окрепнув, поступить по-своему.
    25 марта мы выступили к Брандфорту. До сих пор это маленькое местечко никогда еще не видывало столько народу и такого движения: я разрешил бюргерам беспрепятственно входить и выходить из села, когда им вздумается. Но, к моему огорчению, я заметил в некоторых бюргерах склонность к спиртным напиткам, а потому принужден был закрыть харчевни. Упоминая об этом, я не хотел бы произвести впечатление на людей, не знающих буров, будто они пьяницы. К чести их, можно даже сказать, что в сравнении с другими нациями они народ непьющий. Большим стыдом считает всякий бур быть пьяным.

Глава IX Саннаспост

    28 марта 1900 года состоялось собрание военного совета, на котором прежде всего обсуждались некоторые случаи нарушения воинской дисциплины. После этого сделаны были постановления о том, каким образом должны будут впредь действовать войсковые части. Было решено, чтобы генерал Дела- рей со своими трансваальцами остался у Брандфорта, равно как и оранжевские отряды с генералом Луи Ботой. Остальные должны были выступить в тот же вечер со мною.
    Но куда?
    Любопытство офицеров и всех бюргеров было сильно возбуждено; но я никому не сообщал, куда я собирался направиться. Я твердо решил с этих пор никогда ни с кем не говорить о моих военных планах. Опыт научил меня, что, как только становится известным намерение начальника, это всегда вредит делу. Я решил управлять моими бюргерами твердою рукою и ввести строгую дисциплину, какой они до сих пор и не знавали. Конечно, почти все зависело от доброго желания самих бюргеров; они поступали на военную службу и уходили по собственному желанию; но я требовал, чтобы бюргер, раз поступив на службу, строго подчинялся военным правилам.
    И я добился этого!
    Вечером 28 марта мы выступили из Герандфорта. Я поставил себе целью напасть на небольшой отряд у Саннаспоста, где находился водопровод, снабжавший Блумфонтейн водою, с тем, чтобы лишить этот последний воды. Для того чтобы никто не знал, чего я хочу, я приказал идти к Винбургу. Послышались со всех сторон вопросы: «Куда же мы идем?» или «Что мы будем делать в Винбурге?».
    На следующий день я спрятал свой маленький отряд и вечером узнал от некоторых разведчиков, которым я имел основание доверять, необходимые для меня сведения.
    Тут мне делал большие затруднения коммандант Вилонель. Несмотря на ясно выраженное запрещение военного совета, оказалось, что с нами было 30 повозок, принадлежавших вин- бургским бюргерам, находившимся под его начальством. Я напомнил ему решение военного совета, на что он мне ответил, что он не хотел бы настолько стеснять своих бюргеров, чтобы запретить им тащить сзади свои повозки. С наступлением вечера его обоз опять двинулся за нами. Тогда на другой день я выдал ему письменное распоряжение, в котором требовал отсылки возов домой. На это он также письменно ответил мне, что желает нового собрания военного совета для пересмотра этого вопроса. Я ответил, что решительно отказываюсь принять подобное заявление.
    В этот день после полудня я получил различные извещения. Сперва я узнал, что генерал Оливир гнал генерала Бродвуда из Ледибранда по направлению к Таба-Нху. Затем генерал Фро- неман и коммандант Фури, которым я уже сказал о моем плане и которых послал исследовать местность, сообщили мне, как обстоят дела у Саннаспоста и как расположились там 200 человек англичан.
    Я призвал тогда генералов А.П. Кронье, Я. Вессельса, К. Фронемана и Пита Девета, рассказал им о своем намерении, приказав в то же время держать все дело в полнейшей тайне, и советовался с ними.
    Вслед за тем было порешено, чтобы комманданты П. Фури и Нель с их бюргерами, в числе 350 человек, сопровождали меня, чтобы быть еще до рассвета следующего дня у Коорн- спрейта. Генералы А.П. Кронье, Пит Девет, Фронеман и Вес- сельс должны были с другими бюргерами отправиться, в числе 1150 человек, к холмам у реки Мод дер, сейчас же против Саннаспоста. Они должны были взять с собой орудия, которых у нас было пять, и с наступлением утра начать бомбардировку. Я ожидал, что англичане пустятся в бегство к Блумфонтейну и тогда мне можно будет из Коорнспрейта уничтожить их. Я нарочно послал с этими четырьмя генералами так много людей, чтобы они могли заставить генерала Бродвуда вернуться назад в случае, если бы он, услышав пальбу у Саннаспоста, вздумал послать подкрепления.
    Тут опять коммандант Вилонель стал тормозить дело. Времени было очень мало, так как солнце уже почти село, и нам надо было уже выступать, а тут вновь поднялся вопрос о повозках. Коммандант Вилонель заявил мне, что, во-первых, он не намерен покориться решению военного совета относительно повозок, а во-вторых, что он не поставит своих бюргеров в местах, им самим не проверенных. Он просил отложить нападение до тех пор, пока он не освидетельствует местности Саннаспоста своими длинными подзорными трубами. Но тут моему терпению пришел конец, и я заявил комманданту Ви- лонелю, что он должен слушаться моих приказаний, а если он этого не желает делать, то я уволю его от службы, если только он раньше сам не подаст в отставку. Он выбрал последнее. Это происходило в моей палатке. Мой секретарь приготовил ему нужную бумагу, и коммандант Вилонель написал свое прошение об отставке. Я немедленно выдал ему таковую за своею подписью, почувствовав при этом большое облегчение. Точно гора свалилась с плеч — таково было сознание, что я освободился наконец от этого упрямца.
    Так как у нас решительно не было времени для того, чтобы обычным путем выбирать преемника Вилонелю, то я, собрав винбургских бюргеров вместе и заявив им об уходе их комманданта, сказал им, что позднее при первой возможности они могут выбрать кого им угодно, а что пока за спешностью я назначаю коммандантом фельдкорнета Герта ван-дер-Мерве. Никто из бюргеров не имел ничего против назначения бравого храбреца, милого Герри; и после отданного им приказа отправить повозки домой, мы выступили вперед.
    По дороге к водопроводам (Waterwerken) мы подошли к тому месту, где я назначил находиться моим разведчикам. Они сообщили мне, что войска генерала Бродвуда вышли в тот вечер от Jlедибранда к Таба-Нху. Я простился с генералами, которые должны были разместиться к востоку от реки Мод дер против Саннаспоста, и отправился к Коорнспрейту, не зная о том, что генерал Бродвуд в эту же ночь выступил из Таба-Нху к водопроводам.
    Без шума, насколько возможно было тихо, пробрались мы к Коорнспрейту; здесь я спрятал своих бюргеров около реки, по обеим сторонам брода, лежавшего на пути из Таба-Нху и Саннаспоста к Блумфонтейну. Пока я все это устраивал, стало рассветать. Вдруг мы заметили, что на крутом берегу реки стоит повозка с кафрами и несколько быков и овец. Мы узнали от них, что скот этот принадлежал одному из сдавшихся буров в Таба-Нху и что они торопились в Блумфонтейн, чтобы продать скотину в британском лагере. От этих же кафров мы узнали, что таким же способом доставлен был скот в лагерь Бродвуда, который теперь уже находился у Саннаспоста.
    В это время сделалось уже совсем светло, и мы действительно увидели войска генерала Бродвуда около Саннаспоста, не более как в 3000 шагах от нас. Таким образом, оказалось, что не генералам моим с их 1150 бюргерами, а мне с маленькой горсточкой в 350 человек пришлось иметь дело на реке Моддер с огромными силами англичан.
    Я твердо решил сопротивляться превосходившему меня по числу неприятелю. К счастью, мои позиции имели много преимуществ перед неприятельскими. Положение Коорнспрей- та было таково, что я мог попрятать всех своих бюргеров со всеми их лошадьми. Я дал строгий приказ, чтобы, пока наши подкрепления у реки Моддер не начнут стрелять, никто бы не издал ни звука, а также чтобы никто не смел делать ни одного выстрела, пока я не прикажу. Они должны были ждать приближения неприятеля и по возможности без перестрелки заставить его поднять руки вверх (т. е. сдаться).
    Лагерь генерала Бродвуда только что приготовился выступать, когда наши пушки стали его обстреливать.
    Последствием этого было беспорядочное бегство неприятеля. Повозки не двигались гуськом одна за другою, но целыми кучами, сбивая друг друга, спешили к броду, т. е. как раз к тому месту, где я находился с моими бюргерами. Несколько возов отделились и были уже впереди других. Как только первая повозка въехала в брод, сидевшие в ней люди (мужчина и женщина) увидели, что попались. Но было поздно. Я стоял с коммандантами Фури и Нелем у самого брода. Немедленно приказал я двоим из моих бюргеров сесть в повозку рядом с находившимися в ней двумя людьми, ехать, переправившись через реку, по направлению к Блумфонтейну и остановиться у дома г-на Преториуса, стоявшего в 400 шагах от брода; там отпрячь быков, а англичан запереть в доме, чтобы они ни в каком случае не увидали своих и не успели бы подать знака.
    Другие повозки стали спускаться одна за другой к броду, и я приказывал им следовать за первой к тому же дому под угрозой, что если сделают хотя бы малейшие знаки своим, то будут немедленно застрелены.
    Сидевшие в повозках оказались англичанами, коренными жителями Таба-Нху, и я спешил, чтобы эти повозки с женщинами и детьми достигли дома прежде, чем началась бы перестрелка.
    Довольно долго дело с повозками шло безостановочно, не возбуждая в англичанах ни малейшего подозрения.
    Первые солдаты, ступившие в воду и бывшие уже на середине реки, страшно испугались, услышав наши голоса:
    — Руки вверх!
    Немедленно все руки поднялись кверху.
    За первыми солдатами нахлынули другие, и в одно мгновение мы обезоружили 200 человек, прежде чем они успели прийти в себя.
    Порядок между бюргерами сохранялся все время, вплоть до обезоружения неприятеля. Но когда они, предоставленные сами себе, имели в руках массу оружия, с которым не знали, что делать, то стали раздаваться со всех сторон вопросы, причем один перебивал другого: «Генерал, что мне делать с ружьем?» или «Генерал, что мне делать с лошадью?». Началась суета… и прошло немного времени, как неприятель смекнул, что что-то не совсем ладно.
    Кто-то из английских офицеров вдруг приказал повернуть назад.
    Но нам все-таки удалось обезоружить 200 англичан и отобрать их обоз, состоявший из 117 возов и 5 орудий, оставленных на берегу реки, в 100 шагах от нас. Кроме того, еще два орудия были брошены в 300 шагах от нас.
    Англичане отступили на расстояние 1300 метров к станции, лежавшей на линии Деветсдорп — Блумфонтейн и только что отстроенной перед войной. Мы открыли по ним сильный огонь.
    Строения защищали неприятеля. Не думал я, что, подавая голос в фольксраде за постройку этих зданий, буду иметь дело с неприятелем как раз у этих зданий и что они послужат врагу защитой против меня же.
    Англичане пытались спасти свои 5 орудий, но это оказалось совершенно невозможным. Но два других, брошенных дальше от нас, они успели увезти. Их-то они и поставили позади строений и сильно осыпали нас гранатами и картечью. Наши бюргеры смело обстреливали их, в то время как они бежали к зданиям, и тут положили много убитых и раненых. Добежав до защиты, англичане попрятались за строения, улегшись на землю вправо и влево от станции, и стали в свою очередь обстреливать нас.
    Наши 1150 бюргеров, стоявшие к востоку от реки Моддер, поспешили к нам на выручку; но, к несчастью, они взяли переход слишком вправо, где вода вследствие запруды стояла так высоко, что они не могли переправиться на другую сторону. Тогда им пришлось окольною дорогою идти еще 3 мили по оврагам и откосам вверх по реке. Наконец, они подошли к крутому обрыву реки и опять не могли идти дальше. Им ничего больше не оставалось, как тем же путем возвратиться и перейти брод у плотины. В течение этого времени генерал Бродвуд имел целых три часа для обстреливания нас со стороны станционных зданий. Англичане палили жестоко; но, к счастью, наши позиции у реки были так хороши, что мы так же жестоко могли отстреливаться. Мы потеряли всего двоих убитыми, да и тех случайно.
    Когда подошли наши подкрепления, переправившиеся через реку Моддер, то генерал Бродвуд уже не мог удержаться на месте, он приказал бросить позиции, и англичане пустились вправо и влево мимо меня через Коорнспрейт. Мы безостановочно стреляли по ним и снова взяли многих в плен. Если бы у меня было более людей, то я мог бы переловить здесь всех бежавших мимо меня, но с 350 бюргерами было трудно поймать более чем 2000 человек.
    Бюргеры, находившиеся у реки Моддер, докончили сражение, напав на неприятеля и заставив его обратиться в бегство.
    Великолепно дрались мои бюргеры; более неустрашимыми я их еще до сих пор не видел, особенно в тот момент, когда вся огромная масса англичан хлынула целым потоком прямо на нас. Спокойно, хладнокровно и решительно обходились они с солдатами, отбирая у них оружие. Это сражение послужило для меня новым доказательством храбрости африканца, равной которой, по моему мнению, не найдется нигде.
    У нас был тяжело ранен комманданта Герт ван-дер-Мерве, к счастью потом выздоровевший. Кроме него, было еще четверо раненых и трое убитых. О потерях англичан нам некогда было справляться, но, по их собственным показаниям, они потеряли в этот раз 350 убитыми и ранеными. Мы взяли в плен 480 человек, исключая черных. В наши руки попало также 7 орудий и 170 повозок.
    После этого сражения мне пришлось употребить много усилий, чтобы снова привести все в порядок. Многие из лошадей, находившихся при орудиях, были убиты точно так же, как многие быки и ослы, везшие повозки. Повозки тоже находились после такой трепки в полной неисправности. А между тем каждую минуту можно было ожидать нападения со стороны Блумфонтейна. Но подкрепления оттуда пока еще не показывались. И только значительно позднее, когда бюргеры перестали преследовать неприятеля, около 12 часов, показалась небольшая часть конницы, но почему-то не двинулась дальше того места, где она появилась[23].
    Подкрепление, состоявшее из бюргеров генерала Оливира, прибыло к нам из Таба-Нху тогда, когда уже все окончилось. Услыхав утром выстрелы, они приблизились к нам, но, как они утверждали, не могли никак сделать этого раньше.

Глава X Взятие в плен 450 англичан при Реддерсбурге

    В тот же вечер, отдав приказания генералам Питу Девету и А.П. Кронье и взяв с собой троих из моего штаба, выехал я по направлению к Деветсдорпу до Донкерпоорта. Я отправился на рекогносцировку. На следующее утро я был в Стеркфонтейне, где около полудня узнал, что часть англичан вышла из Смитфельда к Деветсдорпу.
    Мои отряды находились от Стеркфонтейна в 30 милях, но тем не менее я послал приказ генералам Я. Вессельсу, К.К. Фронеману и де Вилье немедленно выступить, взяв с собой три орудия.
    В ожидании их прибытия я отправил посланных на фермы бюргеров, разошедшихся по домам после взятия Блумфонтейна и не вступивших снова на службу, приглашая их принять участие в борьбе с неприятелем. Вечером 1 апреля все бюргеры округа оказались налицо; но было уже поздно выступать в этот день.
    На другое утро, около 10 часов, англичане покинули Девет- сдорп и пошли по направлению к Реддерсбургу. Я тотчас дал знать генералам, чтобы они повернули к тому же селу, сам же я двинулся с вновь поступившими на службу бюргерами на север, идя в известном расстоянии, вдоль линии неприятельских войск. Я собрал 110 человек. Многие из них были безоружны, так как сложили свое оружие в Блумфонтейне; другие хотя имели ружья, но были лишены амуниции. Они растратили свои патроны зря, полагая, что все равно не сегодня завтра придется всем складывать оружие. Таким образом моя горсточка бюргеров была почти что безоружна.
    Я выступил вперед, все время выслеживая англичан.
    Они двигались очень медленно, так как колонна состояла главным образом из пехоты. Но, несмотря на это, они были впереди моих отрядов, которые еще только что вышли. Нечего было мне и думать напасть на неприятеля с горстью почти невооруженных людей.
    В ночь на 2 апреля англичане расположились лагерем на холме к западу от фермы Орлогспост, а мы к северу от них на ферме г-на ван-дер-Вальта. Неприятель не знал ничего о нас.
    До прибытия моего второго посланного генералы мои сделали уже большой конец к Деветсдорпу, совсем не по дороге к Реддерсбургу.
    Гонец мой нагнал лишь генералов Фронемана и де Вилье, Вессельс же, ничего не зная, продолжал идти в прежнем направлении.
    Генерал Фронеман получил мой приказ незадолго до восхода солнца. Ни он, ни люди его не спешивались всю ночь, и лошади их были крайне утомлены. Тем не менее ввиду моего распоряжения не брать с собой никого из переутомленных и тормозящих быстроту передвижения и явиться немедленно, не слезая с лошадей, генерал Фронеман не заставил себя ждать и прибыл 3 апреля к Сханскопье на Каферривире. Из Саннаспоста он выступил 2 апреля после полудня. Большой переход с 700 бюргерами и тремя крупповскими орудиями был совершен быстро и молодецки. Нельзя не признать, что это был большой подвиг со стороны генерала Фронемана.
    В это время англичане еще не научились выступать до восхода солнца. К счастью для нас, и в этот день они поступили так же.
    К тому же на нашей стороне было еще то преимущество, что войско английское совсем не было настороже, несмотря на то что оно не могло не знать того, что произошло в Санна- спосте.
    Генерал Фронеман пришел ко мне 3 апреля рано утром. Он сообщил мне, что необходимо расседлать лошадей и дать им хоть сколько-нибудь отдохнуть, так как они с вечера накануне находились под седлом. Но, как это ни было необходимо, я должен был отказать ему в этом, потому что, опоздай мы немного, англичане заняли бы холмы между Мейсхондсфонтей- ном и Мостерсхуком, т. е. наилучшие позиции. Таким образом, я приказал выступать, оставив тех, кто не в состоянии был следовать за нами.
    Генерал на это не сделал даже кривой физиономии, links, как говорят у нас в Африке, и крикнул своим молодецким голосом: «Вперед, бюргеры!»
    Большим счастьем для нас было то, что мы целых 6 миль могли ехать незаметно вдоль английских сил. И все-таки мы не достигли холмов раньше их. Когда мы добрались наконец до того места, откуда они могли уже видеть нас, их аванпосты как раз поравнялись с восточными холмами, а нам оставалось еще 5–6 миль до них.
    Я видел, что неприятель, собиравшийся занять холмы, был не в очень большом числе, и потому приказал генералу де Вилье идти вперед к западному краю холмов и занять ферму Мостерсхук. Неприятель, увидев движения генерала де Вилье, пошел более к востоку.
    Я разделил оставшихся бюргеров на две части. Одна часть должна была занять позиции на холмах, находившихся в 600–700 шагах к востоку от цепи других холмов, занятых англичанами. Другая же часть, со мной и коммандантом Нелем, должна была расположиться по ряду холмиков к юго-востоку от англичан.
    Перед тем, чтобы атаковать позиции неприятеля, я послал англичанам следующее письмецо:
    «Командующему офицеру!
    Милостивый государь! Я нахожусь здесь с пятью сотнями людей и тремя крупповскими орудиями, с которыми Вам не справиться. А потому я советую Вам во избежание излишнего кровопролития немедленно сдаться».
    Я торопился отослать это письмецо и подождал, пока посланный вернулся.
    Тут произошло нечто совсем отвратительное. Получив ответ, мой посланный сейчас же поехал назад, но не успел он еще проскакать 100 шагов, как в него посыпался целый град пуль. Совершенно непонятно, как он остался жив и не был убит на месте.
    Ответ, который я получил от английского офицера, был надменен и заключался в словах: «К черту, если я сдамся!» Я немедленно приказал скакать к английским позициям и без особого затруднения отбил их у неприятеля.
    Наши позиции были хороши, но и английские тоже были прекрасны, пожалуй, даже еще лучше наших; зато они были отрезаны от воды. Они как раз наполняли свои бочки водой у Мейсхондсфонтейна, когда увидели нас.
    Наши орудия, к сожалению остававшиеся позади, прибыли только после полудня и сделали всего несколько выстрелов, как уже совсем стемнело.
    Я поставил на ночь усиленный караул, так что англичанам не было никакой возможности исчезнуть незамеченными. Послал я также сильные разъезды совсем близко к Реддерсбургу, так как мне передали, что со стороны Бетании должно было прийти к неприятелю подкрепление в 1300–2000 человек и расположиться лагерем у Реддерсбурга.
    На следующее утро число бюргеров, с которыми я приступил к исполнению задуманного плана, увеличилось на 300 человек, остававшихся для отдыха позади.
    С вечера я имел мало надежды на то, чтобы уже на другой день можно было напасть на англичан, стоявших на холмах, потому что я ожидал, что войска у Реддерсбурга, находившегося всего в 4—5 милях от Мостерсхука, увидят мое намерение и не допустят меня до его исполнения. Несмотря на это, я все-таки приказал тотчас после восхода солнца сделать все возможное, чтобы заставить неприятеля сдаться.
    Как только рассвело, я приказал открыть огонь из трех крупповских орудий. Эта пальба продолжалась с половины шестого до 11 часов, когда показался белый флаг.
    Я поскакал с моими бюргерами к неприятелю. То же сделали и две другие части. Как вдруг на нас снова посыпались выстрелы, причем был убит фельдкорнет дю Плесси (из Кронштадта). Такое вероломство страшно ожесточило моих бюргеров, и они со своей стороны начали упорно стрелять.
    Вскоре показалась целая масса белых флагов; они развевались чуть ли не у каждого камня, но и это не сразу остановило рассвирепевших бюргеров. Мне стоило немалого труда успокоить их и прекратить пальбу. Нетрудно понять, что они страшно ожесточились против англичан за злоупотребление белым флагом.
    Убитые и раненые англичане лежали всюду. По собственной вине они потеряли 100 человек убитыми и ранеными. Между убитыми был и офицер, которому я посылал письмо. Мы взяли 470 человек в плен. Они принадлежали к знаменитым английским полкам (Royal Irish Rifles и Mounted Infantry). Но я, право, почти не обратил внимания ни на названия полков, ни на то, кто был их убитый начальник, ни на его чин. Я не изменил в этом отношении моему принципу ни разу во всю войну.
    Наши потери состояли, помимо убитого фельдкорнета дю Плесси, из 6 раненых.
    Я не мог медлить или оставаться на месте, так как боялся английского подкрепления из Редцерсбурга. Кроме того, от пленных я узнал, что из Деветсдорпа было дано знать по телеграфу отряду у Смитфельда, чтобы он спешно отошел назад к Аливал-Норду. Узнав об этом, мне захотелось забрать этот отряд, прежде чем он уйдет с места.

Глава XI Неудавшаяся осада

    Я немедленно отправился по направлению к Смитфельду. Поздно вечером я разделил все отряды на две части: генералу Фронеману с 500 бюргерами из Вепенера и Смитфельда (последние были под начальством комманданта Сванепуля из Эзейфаркфонтейна) я приказал немедленно напасть на небольшой отряд у Смитфельда, а с другой частью бюргеров отправился сам с целью соединиться с генералом Я. Вессельсом.
    6 апреля мы встретились с ним у Даспорта, на дороге между Деветсдорпом и Вепенером, в десяти милях от Яммерсдрифта, где в это время находился на реке Каледон полковник Дель- гетей со знаменитыми английскими полками (Cape Mounted Rifles и Brabant’s Horse). Я называю их «знаменитыми», хотя должен признаться, что никогда не мог заметить, в чем, собственно, состояла их знаменитость. Посланные мною разведчики сообщили мне, что их было 1600 человек и что они возвели очень сильные укрепления. Число их меня не испугало; но история с Ледисмитом, Мефкингом и Кимберлеем заставила меня призадуматься, стоит ли делать облаву на волка или ждать, пока он сам выйдет.
    Но чудовище не показывалось и окапывалось со всех сторон еще сильнее. Полагая, что лорд Робертс может в каждый момент выслать подкрепление, я боялся потерять время и решил сделать нападение. С этою целью я послал по направлению к Блумфонтейну и Реддерсбургу хороших разведчиков, разместив в то же время отряды генералов Пита Девета и А.П. Кронье на восток и юго-восток от столицы.
    7 апреля рано утром я сделал нападение в двух пунктах: с юго-западной части укреплений и с юго-восточной — и открыл огонь на расстоянии 500—1500 шагов. Ближе подойти было нельзя, так как не было никакого прикрытия. Подойди я ближе, я потерял бы несколько драгоценных жизней.
    Через несколько дней подошли мои подкрепления, с помощью которых я мог бы совсем запереть англичан. Но позиции их были таковы, что их оказалось невозможно обстреливать с двух сторон. Мы осаждали их несколько дней, ежедневно отнимая скот, и захватили 800 упряжных быков и 300 лошадей.
    Каждый из моих бюргеров горел желанием досадить именно этим английским полкам Cape Mounted Rifles и Brabant’s Horse. Люди, из которых они были набраны, жили в Африке и хотя не были ни оранжевцами, ни трансваальцами, но, как африканцы, не должны были бы наниматься на службу против нас. Так думали мои бюргеры. Конечно, никому из них не приходило в голову ставить Англии в упрек, что она набирала в состав своих солдат всевозможных подонков общества, но осуждать тех, которые сами нанимались на службу Англии, — от этого бюргеры не могли удержаться. Они хорошо понимали, что, поступая в наемную службу к англичанам, наемщики думают совсем не о праве голоса иностранцев в наших делах, а исключительно о пяти шиллингах, получаемых ими поденно от Англии. И понятно, что, умирая, они не оставляли доброй памяти о себе среди бурского народа. Напротив, скорее презрение и отвращение возбуждала память об африканце, пошедшем войной на брата-африканца. Нельзя, конечно, осуждать колониста Капской колонии или Наталя, если у него не хватало мужества заодно с нами идти против Англии, но всякий имеет полное право осуждать колонистов, идущих на такое дело за пять шиллингов против людей, рожденных и живущих на одной с ними территории. Увы! Подобные люди всегда были с искон веков, еще с того времени, когда Каин убил Авеля, но, как известно, Каин вскоре горько за это и поплатился.
    Пока мы осаждали африканцев, пришло известие, что огромные неприятельские колонны идут со стороны Реддерсбурга и Блумфонтейна. Они шли такими массами, что отряды генералов А.П. Кронье и Пита Девета не могли бы задержать их, а потому я послал им подкрепления: сперва комманданта Фури, а затем генерала Я. Вессельса.
    В это время возвратился генерал Фронеман, которого я посылал в Смитфельд. Он прошелся туда даром, так как в Смитфельде узнал, что английский отряд, состоявший из 300 человек, ушел, но что его можно было бы задержать, не дав ему дойти до Аливаль-Норда. Но он не мог убедить комманданта Сванеполя идти вдогонку за ушедшими и пошел один с 50 людьми. Он увидел англичан у Брандзиктекрааля, в двух часах от Аливаль-Норда. Но ему пришлось повернуть назад, так как и думать нечего было о том, чтобы окружить их 50 человеками. Тем не менее поход его не прошел совсем бесплодным.
    Генерал Фронеман вернулся ко мне, собрав 500 бюргеров, разошедшихся прежде по домам. Нам пришлось благодарить главным образом лорда Робертса за то, что они, пожелав снова разделить с нами общую участь, вернулись к нам.
    Он не сдержал своего обещания, данного в выпущенных им прокламациях, щадить имущество и обеспечить личную свободу бюргеров. В окрестностях Блумфонтейна, Редцерсбурга и Деветсдорпа, а также в других местах, где только попадались бюргеры, сидевшие смирно на своих фермах, англичане забирали их и брали в плен. То же самое проделывала и та колонна, которая попала в наши руки у Мостерсхука. Я освободил тогда 5 бюргеров: Давида Штрауса и четверых других забранных, когда они мирно ехали со своих ферм между Деветсдорпом и Реддерсбургом. Такое нарушение собственных обещаний доставило лорду Робертсу плохую славу между бюргерами. Они ясно увидели, что верить англичанам нельзя, и, заботясь о собственной сохранности, поступили снова на военную службу. Я послал телеграмму президенту Штейну с извещением о новом присоединении бюргеров, прибавив при этом, что лорд Робертс оказался моим лучшим союзником.
    Генералу Фронеману и его новым воинам тотчас же нашлось дело. Со стороны Аливаль-Норда шло сильное подкрепление к англичанам, и я послал его туда с 600 людьми. Он встретил неприятеля у Бусманскопа, и между ними произошла стычка. В то же время я получил рапорт из Деветсдорпа от генерала Пита Девета, который сообщал мне, что силы неприятеля были так велики, что ему пришлось уступить.
    Генерал Пит Фурй также дал мне знать, что имел у Паарденфонтейна непродолжительное, но горячее сражение с неприятелем, пришедшим из Блумфонтейна, и должен был отступить. Генерал Пит Девет был того мнения, что я должен в эту минуту бросить осаду и идти по направлению к Таба-Нху.
    Видя, что все мои подкрепления со всех сторон возвращаются назад, я согласился с тем, что надо оставить мысль об осаде и лучше идти с большим числом людей за англичанами по направлению к Норвальспонту. Я убедился, что невозможно было удержать неприятеля в его движении вперед. В этом генерал Пит Девет со мной не соглашался. Он думал, что нужно было бы приналечь всеми силами и оказать неприятелю сопротивление.
    В конце концов я уступил и приказал генералу Фронеману оставить англичан, с которыми он в это время имел дело, и идти ко мне. Поджидая его, я продолжал держать в осадном положении полковника Дельгетея с его африканцами. Но как только появился генерал Фронеман, я ушел с ним по направлению к Таба-Нху. Наши потери за это время состояли из 5 убитых и 14 пленных. Пленные англичане рассказывали нам, что осада принесла неприятелю большие потери убитыми и ранеными.

Глава XII Англичане расходятся широкими потоком по всей стране

    25 апреля мы пришли в Александрию, отстоящую на 6 миль от Таба-Нху, где уже находились английские форпосты. Генерал Филипп Бота, имевший перед тем с ними стычки между Брандфортом и Блумфонтейном на протяжении 10 миль, находился теперь со мной. Я решил сосредоточить и все свои отряды, у меня было в это время до 4000 человек.
    Планы лорда Робертса, высиженные им в Блумфонтейне, приводились теперь в исполнение. Он выступил с громадным числом конницы, послав ее сначала к Свартланбергу. Но здесь она была нами отбита. Такая же огромная часть ее была отправлена к северо-востоку от Таба-Нху, но здесь ей тоже не посчастливилось. И только уже после того, что она попробовала то же самое во второй раз, ей посчастливилось пробиться. Произошло жаркое дело, во время которого, к несчастью, коммандант Люббе был ранен в ногу и взят в плен. Точно так же неприятель прорвался и у Брандфорта, где генералу Деларею пришлось отступить.
    В глубине души я ожидал, но не говорил об этом никому, что англичане пойдут теперь на Кронштадт, а потому больше чем когда-либо чувствовал необходимость оставаться у них в тылу. Я сообщил о моих опасениях президенту Штейну в то время, как он посетил нас в Александрии. Я сказал ему тогда же, что хочу идти в Норвальспонт и даже в Капскую колонию, но он был против этого. Не то чтобы он находил мой план нехорошим, но ему казалось, что трансваальцы могли бы обидеться, сказав, что оранжевцы после вторжения англичан в их страну покинули их одних. Печально! И все-таки следовало бы это тогда же сделать… А теперь? Но… Спустя лето по малину в лес не ходят никогда… Во всяком случае, нужно признать, что каждый из нас оставался верен себе и действовал так, как ему казалось наилучшим по его глубокому убеждению, а потому о том, что произошло, нечего и горевать.
    Мы отправились вдоль реки Занд, вверх по течению. У Табаксберга произошло непродолжительное горячее сражение между генералом Филиппом Ботой и передними колоннами лорда Робертса. Я оставил генерала де Вилье у Кораннаберга с коммандантами де Вилье, Кроутером, Ру и Потчитером оперировать в юго-восточных округах и по возможности помешать тому, чтобы житницы Оранжевой республики — Ледибранд, Фиксбург и часть Вифлеема — были бы обобраны неприятелем[25].
    Этот храбрый генерал (де Вилье) выиграл несколько сражений, заставив англичан понести большие потери у Гувенерско- па и Вендеркопа, но затем, когда нахлынули массы английского войска, ему все-таки пришлось отступить. Все хлебные округа перешли в их руки, хотя, правду надо сказать, они дались им не даром.
    Англичане преследовали генерала де Вилье до Сенекала, Линдлея и Биддульфсберга, причем у первой из названных местностей он нанес им поражение и англичане понесли тяжелые потери. Но, к несчастью для всех нас, храбрый генерал был тяжело ранен в голову. Здесь же произошло печальное происшествие. Каким-то образом случилось, что загорелась трава. Был сильный ветер, пожар разгорался, и пламя перекидывало через место, где лежало много английских раненых. Их не успели спасти, и много бедных солдат умерло ужасной случайной смертью.
    Мы не знали, что делать с тяжелораненым генералом де Вилье. Ничего не оставалось более, как просить английского офицера, командовавшего отрядом у Сенекала, допустить английских врачей помочь раненому. Попытка наша удалась, и генерал де Вилье попал к английским врачам. К несчастью, он все-таки умер от раны.
    Мне сообщили вскоре, что человек, хлопотавший о переносе генерала де Вилье к английским врачам, был не кто иной, как отставленный мною экс-коммандант Вилонель, служивший как простой бюргер. Несколько дней после этого он передался англичанам, сложив оружие, так что ясно было, что, устраивая дело генерала де Вилье, он устраивал собственные дела. Вскоре после его передачи англичанам он прислал письмо одному из фельдкорнетов генерала де Вилье, назначая ему место для свидания с ним и с одним английским офицером. Но письмо это не попало в руки адресата, и вместо фельдкорнета отправился на назначенное место около Сенекала капитан Преториус с несколькими бюргерами. Было темно, и один другого не могли узнать. И что же случилось?
    — Где фельдкорн?.. — спросил Вилонель.
    — Вы мой пленный! — ответил капитан Преториус, беря лошадь г-на Вилонеля под уздцы.
    — Измена! — крикнул г-н Вилонель.
    Но крики не помогли. Бюргеры привели его в лагерь, откуда он был отправлен в Вифлеем. Там он был предан военному суду[26], незадолго перед этим учрежденному в Вифлееме, и был приговорен к продолжительному тюремному заключению.
    На место генерала де Вилье я назначил пастора Поля Ру фехтгенералом. Это был верный и преданный Родине человек. Он давно уже находился в отряде как пастор и часто во время значительных сражений неустрашимо перевязывал раненых. Его советы были всегда дельные и принесли офицерам большую пользу. К сожалению, его деятельность вскоре прекратилась, так как он попал в плен при сдаче Принслоо около Наупорта.
    Я позволю себе сделать маленькое отступление.
    Я шел на восток от Дорнберга к реке Занд. Занд! Это имя будит во мне отрадные воспоминания. Здесь, на ее берегах, в 1852 году английское правительство заключило конвенцию с Трансваалем. Эта конвенция была нарушена 12 апреля 1877 года, когда сэру Теофилусу Стипстону вздумалось ограничить независимость Трансвааля; но вскоре конвенция снова была восстановлена, так как Гладстон, великий и благородный государственный человек Англии, признал независимость Южно-Африканской Республики.
    Здесь, на берегу этой реки, полной воспоминаний, стояли мы теперь с намерением задержать неприятеля. Но… ни имена, ни воспоминания не помогли.
    Лорд Робертс напал на нас соединенными силами. Хотя ему пришлось понести потери, но он прорвался через наши линии у Вентерсбурга, где находился генерал Фронеман с одним трансваальским коммандантом, и двинулся на Кронштадт.
    Я приказал своему отряду идти в Дорнкоп, лежащий к востоку от Кронштадта, а сам с моим штабом, коммандантом Не- лем и несколькими из его людей в тот же вечер 10 мая, после захода солнца, поскакал вперед. Мы ехали всю ночь напролет и прибыли на следующее утро в Кронштадт. Не теряя ни минуты времени, мы сделали все нужное для спасения правительства, и в тот же день после обеда оно перебралось в Гейльброн, где и оставалось долгое время[27].
    Президент Штейн отправился навестить отряд генерала Филиппа Боты, которому удалось отбросить неприятельские форпосты за 5–6 миль.
    Оставив Кронштадт, президент взял с собой полицию, которую разместил на берегах реки Вальсх, с тем, чтобы помешать бюргерам входить в Кронштадт. Когда я вслед за ним отправился по его следам, то мне пришлось переправляться вброд, через который он только что проехал. Я спросил бюргеров, стоявших, согласно распоряжению президента, около расседланных лошадей и не входивших в Кронштадт: не видели ли они президента? Но это были трансваальцы, которые не знали президента в лицо. Они ответили мне, что никого не видели.
    — Но разве тут никто не проезжал верхом? — спросил я.
    — Тут только один большой полицейский проехал! — сказал один из них.
    — Какой он с виду?
    У него длинная красная борода.
    Я понял, кто был большой полицейский с красной бородой. Когда я рассказывал об этом позднее президенту, мы оба очень смеялись.
    Переговорив с генералом Филиппом Ботой, мы пришли к тому заключению, что если неприятель со своими громадными силами пойдет на нас, то нам на наших невыгодных позициях вокруг Кронштадта не выдержать его напора. Вдобавок к тому же мои отряды могли бы подоспеть только на следующий день. Еще не успели мы покончить с нашими предположениями и переговорами, как получили известие, что огромная часть английской кавалерии расположилась на берегу реки Вальсх, в 6 милях на запад от Кронштадта.
    Тогда я отправился к кронштадтским бюргерам, стоявшим с южной стороны города, приказал им седлать лошадей и немедленно выступить навстречу англичанам. Приказание было исполнено в точности. Приблизившись к англичанам, мы увидели, что они занимали очень выгодные позиции. Нам нечего было делать. Солнце уже село, и мы обменялись с неприятелем только несколькими выстрелами. Я решил тем не менее взять английские позиции на следующий день и, послав туда людей, сам отправился назад в Кронштадт. Но там оказалось, что последние остававшиеся трансваальские отряды покинули
    Кронштадт и ушли к северу. Я приказал кронштадтскому отряду сойти с позиций и распорядился отправить его по железной дороге из Кронштадта к Реностерривирбрюгу.
    В Кронштадте не было теперь ни одного бюргера; оставались там только коренные жители, готовые к сдаче[28]. Я ужасно сожалел об оставшемся там фельдкорнете Тринге, пришедшем со мной еще утром в Кронштадт и вдруг сильно заболевшем. На следующий день он уже стал пленником англичан. Это был храбрый, честный человек, родом англичанин, но родившийся в Африке и считавший Оранжевую республику своим вторым отечеством. Подобно немногим англичанам, он сделался бюргером и оставался верным своей стране и в дни мирного ее процветания, и в тяжелую годину испытаний.
    Кронштадтский отряд, к которому он принадлежал, был сперва в Натале. Позднее, у Саннаспоста и Мостерсхука, Тринг был со мной и принимал участие в осаде Яммербергсдрифта. Потом он состоял при мне у Таба-Нху и на берегу Зандривира, принадлежа к лучшим моим офицерам. Он приобрел общее доверие и уважение и в конце концов пожертвовал своему второму отечеству и свободой. Да останется навсегда благодарная память о нем в сердцах бюргеров!
    Я оставался в тот вечер поздно в Кронштадте. Это было рискованно, так как город был полон жителями-англичанами и даже африканцами, не особенно расположенными к нам и готовыми делать нам всякие неприятности[29].Я взорвал железнодорожный мост на реке Фальсхе и уехал в 10 часов с посленим поездом к Реностерривирбрюгу, за 34 мили от Кронштадта.
    В это время части гейльбронского и кронштадтского отрядов, находившиеся еще с начала войны на границе Наталя, покинули, по приказанию начальства, Драконовы горы и явились ко мне. Я занял очень удобные позиции, расположив моих бюргеров по обеим сторонам железнодорожного моста. Там же находился с трансваальскими бурами генерал — главный коммандант Луи Бота, уже несколько дней тому назад пришедший в Оранжевую республику. Капитан Дани Терон все еще был со мной; он сообщал мне все подробности передвижения английских войск.
    Лорд Робертс оставался несколько дней в Кронштадте и с 18 мая начал придвигать свои несметные полчища. Он выслал четыре части: одну из Кронштадта к Гейльброну, другую из Линдлея тоже к Гейльброну, третью из Кронштадта вдоль железнодорожной линии и четвертую из Кронштадта к Фредо- форту и Парижу.
    По взаимному соглашению обеих республик генерал Луи Бота перешел за реку Вааль, а мы, оранжевцы, остались в своей стране. Я был вполне согласен с этим. Еще раньше было решено обоими правительствами, чтобы в случае вступления англичан в Трансвааль трансваальцы вернулись бы к себе, а оранжевцы за ними не следовали бы и остались бы на своих местах. Давно уже мне хотелось, чтобы это решение было приведено в исполнение, так как в таком случае нам можно было бы идти не только позади неприятеля, но и впереди него. Поэтому решение правительства пришлось мне очень по душе. Да не подумает кто-нибудь, читая это, что Трансвааль и Оранжевая республика разделились по причине каких бы то ни было недоразумений между двумя государствами и не хотели гармонично действовать заодно. Нисколько! Решение это имело своим основанием исключительно стратегические соображения. Нам казалось, что, пуская в дело наши военные хитрости, мы скорее добьемся желанной цели, нежели при помощи пушек, имевшихся у нас в таком скромном числе. Ведь нельзя забывать, что благодаря тому, что многие бюргеры ушли из своих частей после сдачи Кронье, нас оставалось из 45 ООО, бывших при начале войны, всего немного более третьей части этого числа. И это-то против 240 ООО английской армии с 400 тяжелых орудий! Нам приходилось пользоваться выгодно сложившимися обстоятельствами в тех случаях, когда это было для нас возможно, в противном же случае ничего не оставалось, как… бежать от неприятеля.
    Бежать! Что было тяжелее и обиднее этого? Ах! Сколько раз, когда мне случалось отступать перед врагом, я чувствовал себя таким жалким, ничтожным существом, что казалось, я не мог бы взглянуть ребенку в глаза. Я, мужчина, почему же я должен бежать? Никто не знает этого унизительного чувства! Никто, кроме тех, кто вынужден испытать его сам или кто уже испытал. Да, я должен был бежать там, где против одного приходилось двенадцать человек. Надо было пускать в ход военную хитрость там, где нельзя было взять натиском.
    После ухода трансваальцев через реку Вааль я отправился с 1200 бюргерами в Гейльброн, где уже находилась другая часть моих людей. Остальные силы Оранжевой республики были расположены отчасти у Линдлея, отчасти с генералом Ру — около Сенекала. Некоторая, довольно большая часть отрядов, в первоначальном виде своем составленная из бюргеров Вреде, Гаррисмита и Вифлеема, продолжала охранять проходы в Драконовых горах.
    Прибыв поздно в тот же вечер в Гейльброн, я узнал о сражении, состоявшемся между Гейльброном и Линдлеем на реке Реностер, после которого генерал Я. Вессельс и коммандант Стенекамп принуждены были отступить. Вернувшийся на другое утро сторожевой разъезд сообщил, что ничего не видел. Тогда я снова послал разведчиков; едва они успели уехать, как тотчас вернулись с известием, что неприятель подошел совсем близко. Немыслимо было идти навстречу шеститысячному войску по ровной открытой местности, а в занятые неприятелем позиции нельзя было стрелять, имея позади себя женщин и детей. Поэтому я вынужден был отступить, не успев отправить куда-либо женщин и детей.
    Весь запас нашей амуниции находился на железной дороге у станции Вольвегук. Я приказал г-ну Сарелю Вессельсу, которому поручена была забота об амуниции, быть готовым тотчас по получении приказания отправить вагоны через Трансваал на станцию Грейдингсштадт, по трансваальско-наталийской линии. Теперь я послал ему этот приказ, и он его исполнил.
    Но оставить там амуницию оказалось невозможным, так как сэр Родверс Буллер ожидался со дня на день на наталий- ской границе и, таким образом, амуниция подвергалась бы опасности быть захваченной англичанами. Приходилось взять ее со станции и запрятать куда-нибудь покрепче. Но у меня не было ни возов, на которых можно было бы ее перевозить, ни рук для исполнения этой задачи. Оставалось только одно, что я и сделал. Отряды округов Смитфельда, Вепенера и Бетулии, несмотря на кронштадтское решение, имели еще при себе во Франкфорте повозки. Я поехал туда сам и распорядился послать достаточное количество повозок в Грейлингспггадт, чтобы увезти оттуда амуницию под сильным конвоем.
    Для такого ответственного дела мне был необходим верный человек. Капитана Дани Терона не было со мной, так как он отправился в Трансвааль с генералом Ботой; но был другой — Гидеон Схеперс[30]. Ему я доверил это дело: нужно было разведать, где находились англичане, и закопать украдкой от них амуницию в безопасном месте.

Глава XIII
Наши военные силы в конце мая 1900 года

    Май приходил к концу. Правительство наше снова было вынуждено переменить местопребывание. На этот раз оно устроилось в открытом поле между Франкфортом и Гейльброном для того, чтобы сохранить возможное сообщение с Трансваалем; так как после взятия Иоганнесбурга 31 мая и Претории 5 июля 1900 года оставалась единственная возможность сноситься с Южно-Африканской Республикой через Франкфорт, Мидцельбург и последней станцией перед Преторией.
    Нам снова немножко повезло после того, что военное счастье было долгое время не на нашей стороне. 31 мая генерал Пит Девет взял Линдлей, где стоял гарнизон иоманри, и 500 человек попало в плен. Между ними, говорят, были мноние лорды. Это были последние пленные, которых мы отправили в Южно-Африканскую Республику. После взятия Претории приходилось их отправлять дальше на запад; но большая часть находившихся в Претории пленных осталась там; не знаю, чему это приписать: нерасторопности ли трансваальского правительства или предательству лиц, которым было поручено наблюдение за ними? Они были все освобождены лордом Робертсом, и им было выдано новое вооружение. Во всяком случае, оставление пленных в Претории нельзя не признать крупною небрежностью со стороны Трансвааля. В свое время она возбудила большие толки между бюргерами.
    Мы успели отправить пленных иоманри еще до того, как сэр Родверс Буллер прошел 17 июня 1900 года наталийскую границу через Драконовые горы между Ботапасом и Легснеком.
    С переходом генерала Буллера через эти горы снова напал на бюргеров панический страх.
    — Теперь мы окружены со всех сторон, — говорили они, полагая при этом, что нельзя не только сражаться, но даже и спастись.
    Если в течение всей войны было время, когда президент Штейн и я были сильно озабочены и огорчены всем происходившим, то это было именно тогда, когда Иоганнесбург и Претория попали в руки англичан. Только при самом сильном напряжении возможно было продолжать вести начатую борьбу. Правда, было еще много офицеров и бюргеров, стоявших крепко, подобно скалам, но опасность состояла в том, что мы мопги быть задавлены превосходными силами неприятеля. В Трансваале спуталось теперь то, что произошло в Оранжевой республике, когда лорд Робертс взял Блумфонтейн. Почти все трансваальские бюргеры разошлись по домам, и офицеры остались без солдат. И это могао бы повести ко всеобщей сдаче. Но мы, наученные опытом, чувствовали себя крепче, чем трансваальцы, и не теряли присутствия духа, вспоминая то, что произошло с нашими бюргерами после взятия Блумфонтейна. Президент Штейн и я, мы посылали много телеграмм трансваальскому правительству и предводителям Южно-Африканской Республики, подбодряя их стоять твердо и ни в каком случае не сдаваться. Генералы Луи Бота и Деларей не нуждались в поддержке бодрости их духа; они только скрежетали зубами при мысли о возможном будущем, но шли своей дорогой, продолжая упорную борьбу. Как ни свирепела вокруг них буря, они твердою рукою управляли ладьею, носившеюся по клокочущим волнам.
    Здесь кстати будет сказать несколько слов о состоянии и численности военных сил Оранжевой республики.
    Округа Филипполис и Гоопштадт передались неприятелю. В этих округах остались верными только два бюргера: Корнелий дю През и еще один, имя которого я не помню. Я упоминаю о них здесь для того, чтобы сохранить память о их верности на все времена.
    Из большого округа Босгоф у нас были только фельдкорнет К.К. Баденгорст (позднее коммандант, а еще позднее главный коммандант) и 27 бюргеров. Из Якобсдаля оставался коммандант Преториус (раненный при Табаксберге и попавший в плен) и с ним 40 человек. Из Форесмита остались верными коммандант Виссер и приблизительно 70 человек. Из Бетулии — коммандант дю Плойи с сотнею бюргеров. Из Блумфонтейна — Пит Фури и 200 бюргеров. Из округов Рувиль, Смитфельд, Вепенер и Ледибранд нельзя было составить даже по одному отряду из каждого, так много бюргеров осталось дома. Точно так же многие из округов Винбург, Кронштадт и Гейльброн сложили оружие. Из округов Фиксбург, Вифлеем[31], Гаррисмит и Вреде не было еще ни одного бюргера, положившего оружие. Это должно было случиться позже. Всех вместе нас оставалось 8000 человек.
    Бюргеры многих округов (Гопштадта, Якобсдаля, Форес- мита, Филипполиса, Бетулии, Смитфельда, Рувиля, Вепенера, Блумфонтейна и южной части Ледибранда), сложившие оружие или разошедшиеся по домам, были оставлены лордом Робертсом в покое (т. е. их личность, но не имущество). Меня уже не было там тогда, я ушел на север.
    Я оставался во Франкфорте в ожидании амуниции, которая должна была прибыть со станции Грейлингсштадт. В то время как я находился там, правительство решило, по предложению некоторых офицеров, упразднить чин фехтгенерала, вследствие чего все офицеры сняли с себя этот чин. Но я избрал другой исход и стал вместо фехтгенерала заместителем главного комманданта (assistent hoofdcommandant). Непосредственно за этим я назначил таковыми же Пита Девета, К.К. Фронемана, Филиппа Боту и Поля Ру.

Глава XIV Роодеваль

    Боевые припасы прибыли в сохранности, и в конце мая я отправился за 11–12 миль от Гейльброна к коммандантам Стенекампу и Я. Оливиру, которые стояли около небольшого холмика, названного нами холмиком президента.
    Здесь я разделил отряды и, взяв 600 человек, имевших лучших лошадей, отправился вечером 2 июня по направлению к станции Роодеваль. Я прошел в ту ночь на ферму Левфонтейн, находившуюся в 9 милях к юго-западу от Гейльброна, где я должен был спрятать свой отряд так, чтобы гейльбронский английский гарнизон его не заметил. На следующий вечер я пошел к Смитсдрифту, лежавшему на дороге между Гейльбро- ном и Кронштадтом. Я снова спрятался и на следующий день. 4 мая после полудня получил извещение, что неприятельский обоз шел от Реностерривира в Гейльброн. Он выступил еще накануне и расположился лагерем менее чем в одной миле к востоку от фермы Звавелькранц, в 400–500 шагах от Реностерривира, на довольно неудобном для него месте.
    Очень рано на следующий день я послал часть бюргеров к реке, в 500 шагах от обоза, а как только рассвело, мы окружили обоз со всех сторон. Солнце только что поднялось, когда я послал одного из моих людей с белым флагом к начальствовавшему офицеру, чтобы сказать ему, что он окружен и что уйти от нас никак не может и что во избежание кровопролития ему лучше бы сдаться.
    Мой посланный вернулся назад с английским офицером, и я узнал, что имею дело с гайлендерами. Он хотел поставить условия, но, конечно, мой ответ гласил: «Безусловная сдача». Тогда офицер попросил отсрочку, чтобы успеть передать мой ответ своему начальнику, и уехал обратно. Нам пришлось ждать не долго — появился белый флаг.
    Мы взяли в плен 200 хайлендеров и 56 тяжело нагруженных возов, из которых почти каждый был запряжен 16 быками.
    Какое счастье для нас, что это случилось не в виду Гейльброна или Роодеваля! Мы не сделали ни одного выстрела, и я понял, что пока мне нечего бояться и что ничто не помешает мне выполнить мое намерение, состоявшее в том, чтобы взять склад амуниции у Роодеваля.
    Я немедленно пошел назад туда, где я переночевал в прошлую ночь. Генерал Филипп Бота отправился с пленными и с добычей в лагерь президента и на следующее утро вернулся назад.
    А я в тот же вечер 6 июня отправился в Роодеваль. Около Вальфонтейна я разделил своих людей. Комманданта Стенекампа с 300 людьми и одним орудием Круппа я послал сделать нападение на следующее утро с рассветом на станцию Вредефортвег; а генерала Фронемана с коммандантами Нелем и Плойи отравил на север от железнодорожного моста на реке Реностер с тем, чтобы он рано утром с 300 людей, одним орудием Круппа и одной скорострельной пушкой сделал бы на рассвете нападение на английский лагерь, расположившийся около ряда красных холмиков. Сам же я вместе с коммандантом Нитоля Фури, 80 людьми и одним крупповским орудием пошел к станции Роодеваль.
    В Дорндрайи я оставил свой крохотный обоз, или, точнее, несколько повозок, с 20 бюргерами и приказал сотне людей стоять настороже в том месте, где они уже были в прошлую ночь, между мной и Гейльброном.
    Из разведок капитана Схеперса я узнал, где и как что обстоит, и уяснил себе, что мне надо было делать. Несмотря на то что у станции Вредефортвег, как мне сказали, было видно всего 50 человек, я дал комманданту Стенекампу 300 бюргеров, так как я знал, что к северу оттуда находились огромные неприятельские силы; к тому же могли бы еще быть посланы и другие подкрепления к Вредефорту. По моим расчетам, генералу Фронеману предстояло иметь столкновение с большим числом англичан, но я дал ему людей не больше, чем комманданту Стенекампу. Зато я дал ему два орудия на том основании, что хотя англичане имели хорошие позиции, но те, которые мог занять генерал Фронеман, были еще лучше. Мне сказали, что в Роодевале находится не более сотни человек, но что они очень хорошо укрепились. Впоследствии их оказалось по крайней мере вдвое больше.
    7 июня очень рано я был уже в Роодевале и приблизился к станции на 800 шагов. Орудие Круппа было при мне. Поместив его наивыгоднейшим образом, я приказал сняться с передков.
    Но, — чу! — что это за ружейный залп вдали?
    «По всей вероятности, это генерал Фронеман дает о себе знать», — подумал я. Но вот еще залп, другой…
    Опять тишина. До рассвета оставалось еще часа два. Я воспользовался тьмой и послал четырех человек к станции с тем, чтобы они подошли по возможности близко и разглядели, в чем дело. Они подползли на расстояние сотни шагов.
    Вернувшись еще в темноте, они рассказали мне, что или там невероятное количество всякого добра, или же неприятель устроил страшно высокое укрепление. Они видели также множество стоящих там железнодорожных вагонов. Но все было тихо, и они не приметили ни одного человека.
    Начало рассветать. Тогда я послал к англичанам бюргера с белым флагом, требуя от английского начальника сдачи. Ответ, последовавший немедленно на мое письмецо, гласил:
    — Мы не сдадимся.
    На это я ответил сильнейшей стрельбой, зараз и из крупповского орудия и из маузеровских ружей. Англичане в свою очередь отвечали тем же. Но у нас не было никаких укреплений, никакой защиты. Там, где мы находились, была маленькая выемка вроде «пана»[32], но она была так неглубока, что в нее уходили ноги лошадей лишь до колен. К северо-западу от железной дороги была другая выемка настолько глубокая, что могла бы защищать лошадь, но она находилась не ближе как в тысяче шагов от станции, и к тому же если бы мы ее заняли, то люди были бы совершенно так же не защищены, как здесь. Я не хотел остановиться там и потому еще, что пришлось бы переходить через железнодорожную линию и представлялась опасность быть замеченным англичанами.
    Наименьшей опасности подвергались бюргеры, ложась на землю, но этого опять-таки не могли сделать люди, находившиеся при орудии. Поэтому я приказал последним:
    — Прицепите пушку к передку, отвезите ее за 3000 шагов и палите оттуда во всю мочь!
    Лошади с передком были подведены к орудию под градом пуль. Пока это делалось, я приказал моим 80 бюргерам стрелять изо всех сил в англичан и мешать им целиться. Удивительное дело! Капитан Мюллер отвез орудие, не поплатившись ни человеком, ни лошадью, на расстояние 3000 метров. Оттуда он с успехом стал бомбардировать неприятеля.
    Около 10 часов англичане, с которыми имел дело генерал Фронеман, сдались. Тогда я немедленно приказал привезти его два орудия. Они прибыли к 12 часам и стали с двух сторон бомбардировать англичан. Прошел еще час, во время которого мы не переставали стрелять из трех пушек и 80 маузеровских ружей, и… показался белый флаг. Я прекратил стрельбу и поехал к станции. Ко мне вышли два офицера. Они сказали мне, что согласны на сдачу с условием, чтобы все их личное имущество (платья, пледы и т. д.) они оставили при себе, равно как и почту, которую они только что получили. (Там находились две последние английские почты.) Я отвечал им, что их частное имущество я не трону, так как никогда еще не позволял себе отнимать частную собственность моих пленных[33], но что касается писем, то я не могу допустить, чтобы они попали к адресатам, и их необходимо сжечь.
    Офицерам ничего не оставалось более, как согласиться. Они встретились со мной в 100 шагах от станции, а потому я сказал им, что если они не согласны на сдачу, то я буду штурмовать.
    Но они сдались.
    Подойдя к станции, мы были поражены великолепными укреплениями англичан, сделанными из прессованных тюков платья, пледов и почтовых посылок. Они были настолько хороши, что вследствие этого потери англичан оказались невелики; всего 27 убитых и раненых. Мы взяли 200 человек в плен.
    Кроме тюков одежды, из которых англичане построили укрепления, было еще много всякого добра в железнодорожных вагонах: сотни ящиков с разными разностями и амуниция в невероятном количестве; целые тысячи ящиков ружейных зарядов и лиддита, затем гранаты, картечь, несколько сот ядер для морских орудий большого калибра, которыми лорд Робертс собирался бомбардировать Преторию. Некоторые бюргеры стали пробовать поднимать эти гигантские бомбы, но не нашлось ни одного человека, который бы смог это сделать один. Легко можно себе представить, какое громадное количество было здесь всего и какую оно представляло большую ценность, если вспомнить, что позднее в английских газетах говорилось, что я наказал Англию в данном случае на три четверти миллиона фунтов стерлингов.
    Но в тот момент нам было не до вычислений: времени было в обрез, и нельзя же было, захватив такую массу всего, с этим же добром попасться неприятелю. Мне было невероятно жалко уничтожать драгоценные зимние одежды, пледы и сапоги, которые попали в наши руки и которые бюргерам пришлись бы очень кстати. Но я знал, что англичане имеют железнодорожную линию в своем распоряжении и что они могут очень быстро выслать войска в Роодеваль из Блумфонтейна, Кронштадта и Претории. Обидно было не воспользоваться таким добром, но делать нечего, приходилось все предать пламени.
    Но прежде чем это сделать, я разрешил бюргерам откупоривать почтовые ящики и брать из них все, что им угодно. Там были всевозможные пакеты и пакетики, главным образом нижнее белье самого лучшего качества и масса сигар и папирос. Вот пошла-то работа! Бюргеры быстро и ловко открывали ящики один за другим. Можно было подумать, глядя на них, что каждый из них был привычный почтмейстер.
    В то время как буры были заняты этой работой, пришли ко мне пленные с вопросом, могут ли они тоже раскупоривать ящики и брать то, что в них было.
    — Берите, — сказал я, — сколько хотите. Все равно будем все жечь.
    Надо было видеть этих людей, грабивших собственную почту! Они все переворачивали вверх дном и стали уже настолько разборчивы, что плумпуддинги не удостаивались более внимания.
    Я уже давно дал приказание уничтожить все мосты к северу и к югу, чтобы помешать неприятелю приблизиться к нам неожиданно. Но это меня не успокаивало, и я очень спешил уходить.
    Прежде всего мне надо было найти средство, чтобы ту часть амуниции, которую мы моши взять, успеть спасти до того, как сжечь все остальное.
    У нас не было возов для того, чтобы увезти то, что я хотел сохранить. Другого исхода не было, как заставить бюргеров таскать ящики.
    Но они были поглощены своей добычей! И мне стоило неимоверных трудов получить рабочие руки.
    Тем не менее мне все-таки удалось оттащить нескольких бюргеров от места откупорки ящиков. Много сделать было невозможно: слишком сильно разгорелся среди бюргеров дух наживы. Только что я давал работу одному, как он быстро исчезал, и нужно было снова искать его, чтобы заставить работать. Главным образом удалось унести амуницию для орудий и для ружей Ли-Метфорда. (Тогда уже мы начали стрелять английскими ружьями.) Всего бюргеры перетаскали 600 ящиков, в несколько приемов, за 300 шагов от станции.
    С заходом солнца мы должны были уйти.
    Какое зрелище! Каждый бюргер нагрузил свою лошадь кладью, полученною в лавке, где не только ничего не пришлось платить, но и в будущем не придется. На седле уже не оставалось места для седока, и ему приходилось вести лошадь под уздцы. Но самым забавным было видеть бедных Томми в тот момент, когда я приказал выступать. Фельдкорнету, которому было приказано привести их в наш лагерь, стоило большого труда оттащить их от места грабежа, и когда ему наконец удалось это сделать, английские солдаты взвалили на себя такие большие тяжести, что можно было подумать, будто каждый из них собирается открыть лавочку. Но легко себе представить, что они не имели сил двигаться вперед под такими ношами и принуждены были сбрасывать понемножку часть вещей, оставляя их лежать на дороге; «Streep, streep! *» — как говорим мы в Африке.
    Теперь оставалось приступить к сжиганию. Я выбрал 15 человек и велел им поджечь громадную кучу со всех четырех концов; мы для этого во многих местах приготовили растопки из ящиков. Пламя дружно подхватило всю кучу сразу. Быстро вскочив на лошадей, мы поскакали прочь от громадного костра.
    Едва успели мы сделать несколько десятков шагов, как последовал взрыв первой бомбы. Мы остановились посмотреть на разгоравшееся пламя. Зрелище, представившееся нашим глазам, можно причислить к красивейшим фейерверкам, которые когда-либо сжигались. Ночь была очень темная, а потому впечатление было еще сильнее. Среди глухого рева больших гранат раздавались сравнительно нежные звуки от взрывавшихся куч кордита; но самым интересным были огненные языки и звезды всевозможных цветов, носившиеся высоко в воздухе на фоне черной ночи.
    Я уже сказал, что сражение генерала Фронемана к северу от моста на реке Реностер окончилось в 10 часов. Стрельба же, которую мы слышали ночью, была произведена английским сторожевым пикестом, который бежал к ряду холмов, где был расположен их лагерь. Наши бюргеры и англичане расположились друг против друга на остроконечных холмах, среди старинных оставленных кафрских селений времен Умзилигази, или Мозелькатце, как мы называли знаменитого когда-то кафрского вояку.
    Несмотря на то что англичане занимали прекрасные позиции и вдвое превосходили буров числом, они не могли выдержать огня наших бюргеров. Прежде всего у них не было орудий, а у нас было два: орудие Круппа и другое маленькое скорострельное, действовавшее подобно орудиям Максим- Норденфельдта.
    Англичане должны были сдаться, причем нами было взято в плен 500 человек, между которыми находился капитан Вайдхем-Найт и другие офицеры. Убитых и раненых было 170 человек; среди первых полковник Дуглас.
    Комманданту Стенекампу тоже посчастливилось: не сделав ни одного выстрела, он взял английский лагерь у станции Вредефорт, захватив при этом 38 пленных. В общей сложности у нас было 800 пленных и огромное количество военных запасов.
    Это был для нас чудный день. Потери наши были крайне незначительны. В Роодевале, где мои люди ничем не были защищены, было только двое убитых; у генерала Фронемана скончался всего один бюргер, Мейбург, и двое были легко ранены. Мы возблагодарили Бога.
    Одно только огорчало нас — это то, что мы не могли сохранить более амуниции и одежд. Но, несомненно, потеря англичан была очень для них чувствительна. Наступила зима, и они нуждались именно в теплой одежде, которую мы у них отобрали; а для того, чтобы получить из Европы новый запас ее, потребовалось бы довольно много времени. Без сомнения, лорд Робертс был сердит на меня; но я мог утешить себя мыслью, что со временем его гнев пройдет; прежде всего, рассуждая хладнокровно, он не мог не признать того, что я был в своем праве, а что он сам поступил немножко опрометчиво, оставив такую массу добра под малой защитой и сложив все в кучу на станции, далеко от своих главных сил. Зачем не оставил он все это в Кронштадте или в Блумфонтейне, пока все мосты, разрушенные нами по линии к Претории, не были восстановлены. Лорд Робертс слишком уж легко относился к силам Оранжевой республики и к оранжевцам, не допускавшим даже мысли отдать без боя свою страну неприятелю.
    На следующий день я получил от разведчиков известие, что в 8 милях к западу от Роодеваля они видели 30 англичан, ехавших по направлению из Кронштадта. Генерал Фронеман отправился с 30 людьми, чтобы захватить их.
    А я на следующий день двинулся к западу от железной дороги и приказал фельдкорнету де Фосу (позднее ставшему коммандантом) отправить вперед несколько пленных англичан.
    Оставалось перевезти куда-нибудь в безопасное место амуницию, которую мы перетаскивали у Роодеваля. Для этого я послал ночью коммандантов, каждого с двумя возами, в Роодеваль и велел им перевозить амуницию к моей стоянке в трех милях от железнодорожного моста у реки Реностер. Около брода есть песчаная отмель. Там-то, в этой мели, я и велел закопать амуницию в том месте, где мель выходит на проезжую дорогу, а чтобы скрыть все следы, проехать взад и вперед столько раз, чтобы ничего не было заметно. Позднее обнаружилось, что комманданты увезли и закопали не все количество амуниции.
    Заканчивая эту главу, я должен записать нечто очень некрасивое. Фельдкорнет Ганс Смит из округа Рувиля вошел в сношение с капитаном Вайдхем-Найтом и получил от него пропуск через неприятельскую линию в Кронштадт и, кроме того, рекомендацию к находившимся там английским властям с просьбой пропустить его, Ганса Смита, с 20 товарищами в Рувиль.
    И это мог сделать оранжевский офицер! Да перейдет имя его, заклейменное позором, в грядущие поколения буров. С другой стороны, имя капитана Вайдхема-Найта будет, вероятно, прославлено как имя человека, любящего свой народ и свою страну, человека, который, сам подвергая себя опасности быть открытым, не перестает служить своему народу. Фельдкорнет Смит дезертировал 10 июня ночью со своими 20 товарищами. Я узнал об этом спустя несколько дней и должен сказать, что мне приятнее и легче было бороться с огромным войском Англии, чем с такими мерзостями в моей родной стране. Как для той, так и для другой борьбы требовалась железная воля; но даже и для человека с железной волей подобные факты причиняли горькие минуты, — это те испытания, которые по нашей африканской поговорке «не застревают в одной верхней одежде» человека.

Глава XV Мое первое знакомство с лордом Китченером

    Утром 10 июня появилась, как я и ожидал, огромная масса англичан из Вредефорта и Гейльброна с тем, чтобы отбросить нас от железной дороги. Эта масса состояла под непосредственным начальством лорда Китченера и доходила, по нашим соображениям, до 15 ООО человек. Несколько повозок, еще остававшихся у меня, отправил я по направлению к Кронштадту, к западу от железной дороги, с тем, чтобы они, как только скроются из глаз неприятеля, повернули бы на запад. Таким образом я хотел сбить с толку англичан, которые нас искали бы в другом месте.
    Но уйти так просто, не сделав ни одного выстрела, — этого я не хотел. Поэтому я приказал занять позиции, во-первых, на холмах к северу от моста на реке Реностер, где четыре дня тому назад находился капитан Вайдхем-Найт, во-вторых, на моей ферме Родепорт и, в-третьих, на холмах Гонинг.
    Англичане, любившие при каждом удобном случае обходить нас, на этот раз почему-то стояли более часу на одном месте и бомбардировали наши позиции лиддитными бомбами и другими снарядами. Но на бюргеров, находившихся на холмах Гонинг, это не производило никакого впечатления.
    Тогда только англичане принялись за свой обычный обход. Я видел, как кавалерия заняла холм к северу от Родепорта, но так как с того места, где я находился, мне не было видно позиций у Родепорта, то я и не мог знать, насколько неприятель успел раздвинуть оба крыла свои. Я знал только одно: что, если бюргеры отступят и пойдут вдоль реки, они не будут нам видны, и тогда мы, потеряв их из виду и сами ничего не видя и не зная, можем вдруг очутиться оцепленными со всех сторон. Поэтому мне необходимо было самому посмотреть, не обошла ли уже нас кавалерия с одной стороны. Но чтобы не возбудить в бюргерах и мысли о грозившей опасности — мысли, которая бы в данный момент могла их только ослабить, — я приказал им сохранять позиции и сказал, что сам только съезжу посмотреть, как обстоит дело у Родепорта.
    Как только мне стали видны укрепления, тотчас же оказалось, что англичане подошли совсем близко, и началась перестрелка.
    Счастье мое было, что я прискакал туда. Только что я очутился между Родепортом и холмами Гонинг, как заметил, что бюргеры, занимавшие северо-западные позиции, собрались бежать. Я этого-то и боялся. Сейчас же вслед за ними бюргеры, находившиеся в центре, куда я приехал, последовали их примеру. Они наскоро стали отвязывать лошадей, которые оставались в куче связанные вместе, с тем, чтобы бежать от англичан, шедших прямо на них в огромном количестве и с артиллерией.
    Мне невозможно было дать знать бюргерам, находившимся на холмах Гонинг, чтобы они отступали. Одно, что я мог сделать, — это было приказать бюргерам, бывшим со мною, скакать не вдоль реки, что на первый взгляд было выгоднее и представляло большие удобства, но на юг, наискосок, через реку. Это последнее бегство, по крайней мере, было бы видно бюргерам с холмов и послужило бы им сигналом к отступлению. Быстро поскакали мои бюргеры под градом пушечных и ружейных снарядов, к счастью никого не задевших. Мысль моя была удачной. Бюргеры, увидя с холмов, что мы отступаем, покинули позиции, прежде чем неприятель успел повернуть к реке и отрезать им брод.
    К несчастью, семь бюргеров застряли в небольшом ущелье, между камнями старой развалины, остатков каменного кафрского строения времен Мозелькатце. Они храбро отстреливались, но были отодвинуты неприятелем к камням и, стиснутые в небольших ущельях, не заметили отступления остальных бюргеров. Когда же они, высвободившись, сошли к подножию холма, то увидели своих лошадей в 800 шагах от себя, убегавших вслед за другими лошадьми и бюргерами. Им ничего более не оставалось, как сдаться.
    Между этими семью пленными находились Вилли Штейн и Бота, которые позднее вместе с другими тремя бюргерами попали в Россию. К ним присоединились позднее два брата Стейдлер и некто Гауснер, бывшие все вместе в плену у англичан на Цейлоне. Сговорившись убежать, они ночью спустились с корабля и переплыли на русское судно, стоявшее в гавани неподалеку от английского. На русском судне они добрались до России, где насладились дружеским гостеприимством, за что мы навсегда останемся благодарными русским'. Из России они отправились через Германию в Голландию и на немецком судне прибыли в немецкие западноафриканские владения. Через страну бушменов они добрались до Капской колонии, откуда после многих приключений попали в отряд генерала Марица. К несчастью, один из них, молодой Бота, был убит в одном из сражений. Что сказать об этих молодцах?! Отважнее их — трудно найти! Мне очень жаль, что я не знаю имен товарищей Вилли Штейна. Я ехал с ним в одном поезде из Оранжевой республики — ныне колонии Оранжевой реки — в Капштадт, где я должен был встретиться с генералами Луи Ботой и Делареем с целью отправиться в Европу и Америку в качестве уполномоченных от моего народа. Он обещал мне дать о себе знать, но, по-видимому, что-то ему помешало это сделать[34].
    Мы принуждены были отступить с холмов Гонинг (на которых, кстати сказать, вопреки их названию, и помину о меде нет), а также и от Родепорта. Я приказал бюргерам идти по направлению к Кронштадту.
    Сообщите всем, кто нами интересуется о нашей судьбе после того, что мы выехали из Петербурга. Вскоре после этого мы возвратились в Южную Африку. В конце марта 1901 года мы отправились из Гамбурга и высадились в конце апреля того же года в Сварткопмундте в немецких колониях Южной Африки. Оттуда мы поехали по железной дороге в Виндхук и далее по конке в Гезбеоп и Кетмансхоп, где каждый из нас купил по паре лошадей. Верхом двинулись мы затем на юг и в начале июня переправились через Оранжевую реку.
    Спустя неделю после перехода через границу прибыли мы наконец к своим соотечественникам в отряд генерала Марица. Мы были несказанно рады после всех приключений и путешествий очутиться в кругу земляков.
    Но мы были очень удивлены способом ведения войны со стороны англичан в то время. Все черное население Южной Африки было снабжено ими оружием и направлено против нас. Это было уже совсем нецивилизованно со стороны наших врагов.
    Мы остались в западной части страны в отряде генерала Марица. Нам пришлось воевать только с чернокожими войсками Англии.
    Позже Бота и я с четырьмя бюргерами были посланы в Оранжевую республику с депешами к генералу Девету. Проехав около 500 миль, мы были в один прекрасный день окружены неприятелем и снова взяты в плен. Мой друг Бота был ранен; равным образом и еще один товарищ. Третий был убит. Бота тоже умер позже от раны. А я после всех злоключений все-таки вновь попал в руки врагов.
    Теперь в Южной Африке мир, но надолго ли, не знаю. Буры очень недовольны, что должны были согнуться под английским игом. Если англичане сами не уйдут из нашей страны, то, думается мне, снова можно ожидать войны в Южной Африке.
    Милый папа-бур! Поклонитесь сердечно всем нашим друзьям в Петербурге. Передайте русским еще раз нашу глубокую благодарность за все благодеяния, которые они нам оказали в дни бедствий. Я буду очень рад получить от Вас весточку. Сердечно кланяясь, остаюсь Вашим другом Д. Стейдлер».
    В то же утро я получил известие, что в Кронштадте находился в английском комиссариате большой склад военных запасов, довольно плохо охраняемый. Собираясь туда, чтобы завладеть этим складом, я тем не менее не отправился туда прямо, так как можно было ожидать, что англичане, вытеснившие нас, пойдут теперь сами в Кронштадт. И не только потому, чтобы они думали, что мы пойдем в ту же сторону, но и потому, что знали, что комиссариат плохо защищен.
    Как только стемнело, я осторожно вышел к западу и пришел к Вондерхейвелю, где нашел фельдкорнета де Фоса с пленными. Многочисленные английские войска отправились вдоль железной дороги к Кронштадту, отстоящему от холмов Гонинг в 34 милях. Лорд Китченер, как я позднее узнал, также пришел туда на следующий день после полудня.
    Рано утром выступили мы вдоль реки Рит и, дойдя до фермы Ваальбанк, остановились, пробыв там до вечера следующего дня 13 июня. В ту же ночь нашел я нужным перейти через железнодорожную линию, чтобы не попасться с нашими пленными в когти лорда Китченера, который, не найдя нас в Кронштадте, наверное, пошел бы искать нас к западу от железной дороги.
    Но тут мне представилась возможность разрушить железную дорогу. Это была единственная линия, по которой лорд Робертс перевозил несметное количество провианта, необходимого для его тысячного войска (в это время железнодорожная линия Наталь — Делагоабай была еще в нашем распоряжении). Поэтом}' я считал, что какою бы то ни было ценою, но нам нужно было бы разрушить сообщение англичан. Для этого я решил перейти железную дорогу через мост на реке Реностер у Левспрейта, только что исправленный англичанами, и затем утром напасть на английские колонны, которые снова заняли свои позиции у моста через Реностер и у Роодеваля.
    Буры вообще мало пускали в ход военные хитрости, а в частности, мало разрушали пути сообщения англичан, проще же говоря, бюргеры плохо исполняли приказания начальников, относившиеся к разрушению железнодорожных путей. Если бы это было иначе, то с лордом Робертсом случилось бы то же, что произошло с самаритянами в Самарии, т. е. он со всеми своими десятками тысяч войска подвергся бы страшной опасности умереть с голоду. Лорд Робертс был очень мало проницателен; он слишком много рассчитывал на случайности, которые его, собственно говоря, и спасли; не будь их или, вернее сказать, не будь непослушания бюргеров при исполнении наших приказаний, большому лагерю в Претории не избегнуть бы голодной смерти.
    Я сговорился с генералом Фронеманом с вечера, что он перейдет железную дорогу у Левспрейта и утром нападет на англичан с востока; я же в это время подойду с другой стороны к ферме Родепорт, спрячусь с одним орудием Круппа и нападу на неприятеля с запада, лишь только услышу его стрельбу с востока.
    Но этого не случилось. Генерал Фронеман, подойдя к железной дороге ночью у Левспрейта, нашел уже там англичан, и сражение произошло не утром, а ночью. В это время, с юга подошел поезд, в который бюргеры так сильно стреляли, что он должен был остановиться. Генерал Фронеман приказал штурмовать поезд, но бюргеры этого не сделали.
    Если бы они тогда это сделали, то лорд Китченер был бы в наших руках!
    Никто не знал, что он находился в этом поезде, и мы только позднее узнали, что он, пользуясь темнотой (а ночь была очень темная), выскочил из поезда и, сев на лошадь, которую ему свели с платформы, ускакал.
    Вскоре после этого поезд пошел дальше. Таким образом был упущен редкий случай.
    Генерал Фронеман все-таки справился с оставшимся у железнодорожного моста прикрытием и взял в плен 28 англичан. Кроме того, он сжег временный мост, построенный после того, что был взорван постоянный.
    Здесь было взято в плен 300 кафров. Они утверждали, что у них не было оружия и что они только работали над починкой железной дороги. Хорошая отговорка! Вероятно, у них было оружие, которое они преспокойно повыкидывали, пользуясь непроглядной тьмой ночи, но так как мы наверняка этого не знали, то мы поступили в данном случае, соображаясь с принципом, что лучше отпустить на волю десять виновных, нежели заставить одного невинного понести наказание.
    Генерал Фронеман отошел к востоку от Дорндраи, очень довольный тем, что сжег мост и взял пленных, но забыв совершенно обо мне.
    А я ждал все утро, помня наш уговор, что он начнет стрелять с востока; но ничего не происходило. Мои позиции были не из выгодных, и нападать в одиночку с запада я не хотел, боясь неудачи. Было 10 часов.
    Наконец, показались английские разведчики. Четверо из моих бюргеров стали стрелять в них: один был убит, остальные взяты в плен. И все еще генерал Фронеман не давал о себе знать.
    Тогда я, раздумывая, что бы это такое могло значить, пришел к заключению, что произошло какое-нибудь недоразумение между мною и генералом Фронеманом и что я должен сам искать выхода. После этого я приказал стрелять в неприятеля из крупповского орудия. Со стороны же генерала Фронемана все еще ничего не было слышно.
    Тогда я приказал выступать, пройти через ближайший холм к северо-западу — и затем штурмовать у Левспрейта. Каково же было мое изумление, когда мы не встретили никакого неприятеля и ничего не пришлось предпринимать. Только поздно вечером я нагнал генерала Фронемана, и он рассказал мне, как было дело.
    На следующий день я отослал 1200 пленных англичан и кафров в лагерь президента, к востоку от Гейльброна, а сами мы отправились к Слооткраалю у реки Реностер. Там мы спрятались на ночь и на следующее утро ушли к цепи холмиков у Эландслагдее в ожидании встречи с большими силами англичан, выступивших из Вредефорта к Гейльброну.
    Я думал, что если представится возможность выиграть значительное сражение, то мы должны идти на это, если нельзя — то должны держаться там по возможности долго и затем отступить. Если бы бюргеры послушались меня, то мы, и не выиграв сражения, все-таки нанесли бы неприятелю тяжелый урон. Но все вышло совершенно иначе.
    Английская конница подошла без предварительных разведок. Мы занимали позиции направо и налево от дороги, по которой они шли, и я отдал приказ, чтобы бюргеры подпустили англичан совсем близко к нашим укреплениям, отстоявшим одно от другого на 300 шагов, и затем начали бы в них стрелять с двух сторон.
    Но бюргеры этого не сделали. Они стали стрелять прежде, чем англичане подошли, на расстоянии большем, нежели 400 шагов.
    Тогда англичане повернули назад и, отъехав на 1500 шагов, спешились и стали в свою очередь в нас стрелять. Но так как у них не было прикрытия и они все равно не могли бы выдержать нашей стрельбы, то они там и не остались. Сев снова на лошадей, они отъехали еще на 3000 метров назад к тому месту, где стояли их орудия. После этого началось обстреливание всего ряда холмиков, на которых мы расположились. Наши три круп- повские пушки действовали хорошо, и мы бы долго еще выдерживали, если бы не подошли англичане еще из Гейльброна и не стали бы осыпать нас сзади лидцитными бомбами.
    Очутившись между двух огней, мы должны были отступить. К счастью, у нас не было потерь.
    Мы отошли сперва к югу, чтобы укрыться от пушечных выстрелов, а затем повернули на восток, по направлению к Гейльброну. Тем временем, к нашей радости, село солнце.
    Закат солнца! Сколько раз он и впоследствии выручал нас! Сколько раз снимал свинцовую тяжесть с нашей груди! Случалось, конечно, иногда, что закат солнца служил нам не в пользу, но в большинстве случаев он являлся спасением бура.
    Мы вернулись впотьмах к нашему маленькому лагерьку, на юг от Слооткрааля, и спрятались там на весь следующий день. Здесь коммандант Нель оставил свой пост, и вместо него кронштадтскими бюргерами был выбран Франц ван-Аард. Ночью мы пошли в Паарденкрааль, в 20 милях к северо-востоку от Кронштадта, и остались там до вечера 19–20 числа, когда я, собираясь снова разрушить железнодорожный путь, разделил моих людей на три части. Подошедшего ко мне в это время комманданта Я. Оливира я послал к станции Гонингспрейт, генерала Фронемана — к Америкасидингу, а сам отправился к Серфонтейну. С наступлением дня генерал Фронеман взорвал железную дорогу в одном месте, а я в другом; одновременно были повреждены и телеграфные столбы. Сперва каждый столб простреливался, затем уже его легко было свалить на землю.
    Комманданту Оливиру не так посчастливилось, как нам. Он напал на станцию, но, к сожалению, раньше, нежели было назначено, вследствие чего ему пришлось стрелять одному. Когда я подоспел к нему, то огромная колонна подходила из Кронштадта, а так как у меня было очень мало людей, чтобы сопротивляться, то мы должны были отступить. В ту же ночь я отправился в Паарденкрааль.

Глава XVI Вифлеем взят англичанами

    Я решил отправиться по направлению к Линдлею, чтобы посмотреть, не могу ли я сделать что-нибудь с англичанами, снова окружившими этот город после того, что генерал Пит Девет взял отряд иоманри в плен. 21 июня я был уже на полдороге, а на следующий день остановился в 6 милях от Линдлея.
    23 июня я объехал вокруг города вместе с генералом Питом Деветом, чтобы посмотреть, с какой стороны удобнее всего было бы напасть.
    Утром этого дня я послал генерала Оливира по направлению к Кронштадту, чтобы помешать английской колонне, которая должна была подойти. По-видимому, мой план был узнан, так как колонна прошла далеко от наших позиций и генерал Оливир не мог стрелять в нее. На следующее утро колонна вступила в Линдлей, что сделало окончательно невозможным предполагавшееся мною нападение.
    Тем временем лагерь президента Штейна, передвинувшийся сперва к востоку, находился теперь у нас. Сам же президент вместе с членами правительства отправился в Вифлеем. Там же был в это время генерал Мартинус Принслоо, который отказался от должности главного комманданта, начальствовавшего над отрядами в Драконовых горах. На его место был выбран коммандант Гатгинг из Вреде. Вопрос был в том, в каком чине следовало теперь считать г-на Принслоо. Президент объявил его простым бюргером, но коммандант Оливир, будучи этим недоволен, требовал новых выборов главного комманданта. На это не соглашался президент. Но тогда и я решил оставаться главным коммандантом только под условием полного доверия ко мне со стороны всех офицеров. Чтобы проверить это, я, в свою очередь, стал просить президента согласиться на новые выборы. В 8 милях от Линдлея находилось телеграфное сообщение с Вифлеемом; я отправился туда, чтобы убедить президента дать свое согласие. Но все было напрасно. Президент отказал в новых выборах.
    Тогда я осмелился ослушаться его и созвал втихомолку офицеров для выборов с тем, чтобы узнать наверняка, каково было отношение офицеров ко мне как к главе всего оранжевского войска, твердо решив при этом, что если большинство не будет на моей стороне, то, хотя бы президент и не согласился на замену меня кем-либо другим, на что он имел право, не оставаться ни в каком случае главным коммандантом.
    За исключением главного комманданта Гаггинга и его офицеров, находившихся в Драконовых горах, а также генерала Ру и его офицеров, все остальные старшие комманданты Оранжевой республики были на собрании. Голосование происходило закрытыми записочками, и в результате оказалось, что два голоса было за генерала Мартинуса Принслоо, один за генерала Пита Девета, три за комманданта Оливира, а 26 — за меня.
    Тогда я телеграфировал президенту о том, что я сделал. Он успокоился, а я тоже был доволен, так как знал теперь, как ко мне все относятся. Господин Мартинус Принслоо тоже был доволен, хотя я должен здесь сказать, что он нисколько не настаивал на выборах.
    Вскоре выяснилось, что англичане поставили себе целью взять Вифлеем. Войско, стоявшее в окрестностях Сенекала, повернуло к Линдлею, и в то же время колонны, находившиеся в самом Линдлее, вышли оттуда и все вместе направились к Вифлеему. Последствием всего этого оказались сконцентрированные громадные английские силы около Вифлеема.
    Нас было 5300 человек после того, что ко мне присоединился еще генерал Ру, оставивший одну часть своих бюргеров в Гаутнеке, около Фиксбурга, а другую — в Витнеке. Англичане приближались, и, наконец, около Эландсфонтейна произошло сражение, главным образом артиллерийское, хотя шла и порядочная ружейная перестрелка. Сражение продолжалось полтора дня.
    Храбрый подвиг совершил здесь коммандант Микаэль Принслоо. Он перестрелял прислугу английских орудий. Я подошел к его позициям как раз в тот момент, когда его бюргеры это сделали. С сотнею людей штурмовал он батарею, желая отнять орудия. Пока, он был этим занят, я стал обстреливать англичан из крупповской пушки и 15-фунтового орудия Армстронга так сильно, что они должны были отступить. Тогда коммандант Принслоо подошел к их орудиям и завладел ими. Но у него не было лошадей, чтобы их отвезти. Он стал пробовать сделать это людьми под сильным огнем англичан, которые стреляли в него с другой стороны. Но это не помешало бы ему добиться своей цели, если бы, к несчастью, не двинулись на него огромные силы неприятеля. Я тоже не мог задержать их своими двумя орудиями, так как у меня оба вдруг оказались поврежденными, но сами по себе, а не англичанами: от орудия Армстронга отлетел нипель, а у крупповского орудия (чего еще никогда не случалось) заклинило замок. Не случись этого с моими орудиями, то коммандант Принслоо перетащил бы пушки с помощью своих бюргеров по крайней мере до холмика, где у нас были лошади. Ему пришлось все-таки отступить, спасаясь от превосходных сил и оставив пушки на месте.
    К вечеру англичане уже так далеко пошли в обход с севера, что нам пришлось покинуть наши позиции. Мы двинулись на Блаукоп, а на следующий день в Вифлеем.
    За последнее время я снова был обременен повозками, каким-то образом незаметно накопившимися. Главной причиной такого накопления было, конечно, то, что англичане, приходя на фермы, разграбляли все имущество буров. Этот грабеж был ужасен для буров. Им казалось, что единственный способ сохранения собственности, скота, повозок, телег и всякого скарба заключался в том, чтобы все тащить к отрядам. Конечно, в природе человека лежит стремление сохранять то, что у него есть; но я тем не менее считал, что, сохраняя таким образом частное имущество, мы вредим общему делу. Но этого никто не понимал и не слушался. Это было одним из самых слабых пунктов нашего дела. Я, конечно, мог опираться только на добрую волю бюргеров, а потому если бы я употребил насилие, то вызвал бы смятение и ропот, а это, несомненно, повело бы за собой печальные последствия.
    Имея в виду защиту Вифлеема, я отправился рано утром с коммандантами и генералами выбрать позиции и указал каждому место, которое он должен был занять. Наша демаркационная линия лежала к югу от Вольхутерскопа, несколько к северо-западу от местечка. Офицеры отправились назад и привели отряды, которые стояли к югу от Вифлеема позади первого ряда холмов. У меня было много бюргеров со слабыми, истощенными лошадьми, так что им приходилось идти пешком; точно так же шли пешком те, которые состояли при повозках. Всех этих пеших людей я поместил в Вольхутерскопе к юго- западу от Вифлеема.
    Я послал разведчиков к жителям Вифлеема, которые должны были защищать местечко, чтобы они отослали женщин и детей. Вскоре действительно все женщины и дети, а также и некоторые мужчины отправились в Фурисбург. Находившийся в тюрьме Вилонель также был отправлен туда.
    Вскоре за этим началось большое сражение, причем были пущены в ход и тяжелые орудия, и ружейный огонь. Бюргеры храбро держались своих позиций; это относилось в особенности к пешим, которых я поставил в Вольхутерскопе. Они ожесточенно стреляли по англичанам, как только те подходили к ним близко.
    На следующий день показались со стороны Рейца огромные неприятельские силы, пришедшие из Южно-Африканской Республики под начальством, если не ошибаюсь, генерала сэра Гектора Мак-Дональда. Он соединился с генералами Клеменсом, Гюнтером, Бродвудом, Пежетом, а может быть, и другими, которые собрались все в Вифлееме, чтобы покончить наконец с оранжевцами. Немилосердно бомбардировали они наши позиции, но, к счастью, без особого успеха. Упоминая об этой бомбардировке, я должен сказать об удивительном и ужасном действии разрывных лиддитных гранат. Одна такая граната упала к северо-западу от Вифлеема, защищаемого коммандантом Стенекампом, и убила наповал 25 лошадей. Лошади стояли в 200 шагах позади бюргеров, а граната разорвалась на их глазах, ударившись о каменный утес.
    Самое страшное нападение было сделано на позиции ком- мандантов ван-Аарда и Пита Фури. Им невозможно было выдержать нападение, и, прежде чем я успел послать им подкрепления, они принуждены были отступить. Это было приблизительно около 12 часов. Одну пушку пришлось оставить на поле сражения, но перед тем, как отступить, бюргеры пододвинули ее к краю обрыва и сбросили вниз, причем она сломалась. Неприятель занял Вифлеем.
    Как велики были потери англичан, я не помню, но тогда они были мне известны. Я узнал о них от нашего телеграфиста Бландо. Он сумел перехватить телеграфную проволоку у Цюрингкранца, и прежде чем генерал Клеменс спохватился в Вифлееме, он телеграфировал запрос английскому гарнизону в Сенекале и узнал оттуда все подробности о раненых и убитых.
    Мы отправились к югу от Вифлеема через Ретивснек. Там я нашел президента Штейна и членов правительства.

Глава XVII Почему я и президент ушли из Слаббертснека и кое-что о передаче Принслоо

    После взятия Вифлеема англичане нуждались в отдыхе, в особенности генерал Мак-Дональд, пришедший усиленным маршем из далекого Трансвааля. Время, которое они употребили на это, было и для нас очень драгоценно. Мы стали приготовляться к тому, что, по всем вероятиям, должно было вскоре случиться.
    Я ничуть не сомневался в целях громадных английских сил, с которыми мы имели дело. После того, что мы все отступили, за исключением небольших отрядов у Витнека и Коммандонека, за большие Красные горы, англичане были уверены в том, что они наконец-то покончат с нами.
    Здесь приходится сказать несколько слов о горах, в которые мы ушли. Это большие цепи гор, тянущиеся от реки Каледон к границе базутов до Слаббертснека и оттуда до Витцисхука, снова до границы базутов. Проходы в этих скалистых горах следующие: Коммандонек, Витнек, Слаббертснек, Ретивснек, Наупорт и Витцисхук. За исключением этих проходов нигде нельзя проехать ни экипажу, ни даже всаднику. И вообще вне этих мест на громадном пространстве нет возможности пробраться через горы даже пешеходу.
    Ввиду этого ничего не могло быть лучше для англичан, как знать, что мы находимся в Красных горах. Там, думали они, придет конец оранжевцам.
    Они были правы, думая так. Это бы и случилось, пойди мы туда и останься в горах. А потому, когда возник вопрос о том, занять ли там позиции, я старался всеми силами убедить офицеров этого не делать, пуская в ход все мое красноречие для доказательства моего мнения. Наконец, после долгих настояний с моей стороны было решено, чтобы все отряды, за исключением самого небольшого, покинули горы.
    При этом было постановлено, чтобы вся наша военная сила была разделена на три части:
    1. Одна часть должна была быть в моем ведении и состоять под начальством генерала Филиппа Боты. Она состояла из бюргеров: гейльбронского округа с коммандантом Стенекам- пом, кронштадтского — с коммандантом ван-Аардом, 500 вифлеемского округа с коммандантом Микаэлем Принслоо, округа Босгофа с фельдкорнетом Баденгорстом, небольшого числа колонистов из Грикуаланда с фельдкорнетом ван-Зейлем и бюргеров округа Потчефстрома, находившихся со мной. При мне же должен был находиться для разведок капитан Дани Терон с 80 людьми всевозможных наций, и для этой же цели капитан Схеперс со своими людьми.
    Охрана правительства была поручена мне, а идти я должен был по направлению от Кронштадта к Гейльброну.
    2. Вторая часть должна была находиться в ведении главного комманданта Поля Ру, с начальствующими генералами П. Фури и К. Фронеманом и следующими коммандантами различных округов: Форесмита — Виссер; Блумфонтейна — П. Жубер; Бетулии — дю Плойи; Вепенера — Ру; Смитфельда — Потги- тер; Таба-Нху — Кроутер; Рувиля — Я. Оливир; Якобсдаля — Преториус; Дельтье — Блумфонтейна — Кольбе.
    Эта часть получила приказ отправиться по направлению к Блумфонтейну и оттуда на юг, в южные округа, для того, чтобы привлечь на действительную службу остававшихся еще там бюргеров.
    3. Третья часть находилась под начальством генерала Крау- тера и состояла из бюргеров разных округов с их коммандантами: Фиксбурга — де Вилье; Ледибранда — Феррейра; Винбурга — Сарель Газебрук; Сенекала — ван-дер-Мерве.
    Генерал Краутер должен был со своими бюргерами в тот же день отправиться к северу от Вифлеема, встретиться с главным коммандантом Гатгангом с отрядами округов Гаррисмита и Вреде и затем оперировать в северо-восточных округах.
    От той части вифлеемских бюргеров, которая состояла под начальством комманданта Микаэля Принслоо, оставались еще бюргеры из южной части округа, называемой Виттенберген. Эти бюргеры должны были остаться под начальством генерала Мартинуса Принслоо и были разделены на три части: одна должна была стоять у Слаббертснека, другая у Ретивснека и третья — в Наупорте. У них не должно было быть ни одной повозки, для того чтобы в случае приближения значительных сил неприятеля можно было скрыться в горах. Я назначил этих бюргеров именно сюда, а не в другое место вследствие того, что они, как местные жители, хорошо знали все окрестности. Их обязанность главным образом должна была состоять в охране огромного количества скота, пасшегося в горах. Я полагал, что спокойно могу это сделать ввиду того, что если наши главные силы уйдут из гор, то англичанам незачем будет гнаться за небольшими отрядами. Во всяком случае, если бы они даже и пошли туда, то уж никак не в большом числе.
    Распределив все таким образом, я уехал 15 июля из Слаб- бертснека в ожидании, что генералы, согласно уговору и приказанию правительства, последуют всем указаниям. А между тем что же произошло в действительности?
    Тотчас же после моего отъезда некоторые офицеры, недовольные моим распределением и назначением генерала Ру заместителем главного комманданта, вздумали собрать совещание из офицеров для выборов нового комманданта, что, собственно говоря, было противно постановлению фольксрада, по которому одному лишь президенту предоставлялось право изменять законы военного времени по его усмотрению. Если бы главный коммандант Ру имел более твердый характер, то дело бы обошлось благополучно. Но он, по своей слабости, допустил собрание 27 июля, на котором г-н Мартинус Принслоо несколькими голосами был выбран главным коммандантом. Это было неправильно уже потому, что многие офицеры, не бывшие на собрании, не могли подать свои голоса.
    Таким образом, неправильно избранный г-н Принслоо не был даже еще и выбран окончательно. И что же он делает? Он передается англичанам без всяких условий!
    Вот как это произошло. Англичане прорвались 17 и 18 июля через наши линии у Слаббертснека и Ретивснека. После этого среди бюргеров наступили замешательство и паника. Большая часть офицеров и бюргеров желала сдаться англичанам. Это было еще известно на том собрании, когда г-н Принслоо был выбран незаконно 17 голосами против 13; тогда уже решено было сдаться. Но тотчас же вслед за этим, проверив решение еще раз — что, признаюсь, было довольно политичным, — собрание, испугавшись, отступилось от него, и решено было просить перемирия, чтобы посоветоваться с правительством.
    Но неужели же это было тем важным делом, которым нужно было заняться офицерам в момент грозившей им беды быть; окруженными неприятелем? И можно ли было думать, что враг был так наивен, чтобы согласиться на перемирие точно для того, чтобы дать бурам возможность избежать опасности?
    Это была близорукость, если не… нечто другое!
    Отряды имели возможность уйти по направлению к Ольденбургу и Витцисхуку. Но вместо того, чтобы быстро направиться туда, г-н Принслоо начал переписку с генералом Гинтером о перемирии, на которое английский генерал, конечно, не согласился, и г-н Принслоо сдался 29 июля 1900 года англичанам без всяких условий со всеми бюргерами, бывшими в горах. Многое в этой истории смахивает на то, что г-н Принслоо или кто-либо другой играл тут роль изменника. Еще более наводит на эту мысль тот факт, что Вилонель, который по приговору суда был приговорен к тюремному заключению, участвовал в переговорах.
    С Принслоо вместе передались генерал Краутер, комманданты П. де Вилье, Феррейра, Жубер, дю Плойи, Потгитер, ван-дер-Мерве, Ру и около 3000 бюргеров.
    Кроме всего остального, печально в этой истории еще и то, что бюргеры уже дошли до фермы Саломона Раата и были почти что свободны… а затем вернулись назад, чтобы сложить оружие.
    Что касается заместителя главного комманданта Ру, то он сделал вслед за тем шаг не только неосторожный, но и совершенно ребяческий. Он отправился лично в лагерь Гинтера протестовать против передачи на том основании, что Принслоо совсем не был главным коммандантом и не имел на то права. Как мог думать коммандант Ру, что он своим вмешательством может изменить поступок Принслоо, уверить кого-либо, что ничего не случилось и что 3000 человек не сдались? Как смеялся, вероятно, в душе английский генерал при такой детской выходке!
    Конечно, нечего и спрашивать о том, что сталось с главным коммандантом Ру. На это может быть только один ответ: у генерала Гинтера стало одним пленным больше!
    Не сдались и ушли следующие лица: генералы Фронеман, Фури, де Вилье и комманданты Газебрук, Оливир, Виссер, Кольбе и некоторое небольшое число бюргеров с 7 орудиями.
    Что сказать о поступке Мартинуса Принслоо и о других офицерах, бывших в Красных горах? Они совершили злодейское убийство не только своего правительства, но и всей страны и всего своего народа, предав 3000 бюргеров в руки неприятеля! Бюргеров, конечно, нельзя оправдывать, но они были слепыми, послушными орудиями своих офицеров. А офицеры?! Что могут они заслужить в истории, кроме вечного, несмываемого, позорного клейма!..
    После всей этой печальной истории произошел еще один весьма грустный эпизод. Большое число гаррисмитских бюргеров и небольшая часть отряда округа Вреде уже после того, что они избегли неприятеля, вернулись обратно к своим домам, а затем поспешили в Гаррисмит, где находился генерал МакДональд, и положили там оружие. Остается только скрежетать зубами при виде насилия над народом, который сам уже, не понимая того, что делает, заживо хоронил себя!
    Среди гаррисмитцев был некто г-н Пит Маре — один из членов фольксрада. Он-то и был главной причиной возвращения гаррисмитцев и сдачи оружия. Имея влияние на бюргеров как представитель фольксрада, он, стоящий выше других, один из отцов народа (landsvater), он подговорил их на это постыдное дело, он один из 60 человек, подававших в собрании голос за войну!!!

Глава XVIII Я должен отступить в трансвааль перед несметными полчищами англичан

    Как уже было сказано, 15 июля я вышел со своими отрядами из-за гор через Слаббертснек. При мне были члены правительства, 2600 бюргеров и — увы! — 400 повозок. Как я ни старался, я не мог от них отделаться. В ту же ночь мы прошли мимо колонны, пришедшей после полудня из Вифлеема, и добрались до фермы, лежащей в 6 милях к востоку от Каферскопа.
    На следующий день мы столкнулись с англичанами, шедшими в Витнек. Они выслали вперед часть конницы, чтобы высмотреть, куда мы идем и чего мы хотим. Они уже знали о нашем переселенческом походе (trek), который для меня был очень горек, так как лишал меня всякой возможности осуществить мое страстное желание — так или иначе напасть на английские войска.
    Кроме маленьких стычек в этот день не произошло ничего. Ни мы, ни англичане не произвели нападений.
    Вечером мы пошли к востоку от Линдлея и пробыли там весь следующий день; а на другой день вечером снова двинулись дальше до фермы Риверсдаля, в ночь же на 18 июля мы были на ферме г-на Томаса Ноде к северо-западу от Линдлея, откуда все англичане ушли, направившись в Вифлеем.
    19 го числа я получил сведения от моих разведчиков, что англичане в числе приблизительно 400 человек идут на Линд- лей. «Эти должны попасть в наши руки», — думали мы. Но вслед за тем я получил новые сведения, что огромная часть кавалерии, 6000–7000 человек, приближается по направлению от Вифлеема. Пришлось отказаться от мысли захватить четыре сотни врагов. Мы повернули на восток, чтобы избегнуть встречи с семитысячной английской кавалерией. Вечером мы были на ферме г-на К. Вессельса в Ривирплатце. Оставаться там на следующий день оказалось невозможным, так как англичане приближались по направлению от Роодеваля; тогда мы пошли к Гонингспрейту до фермы Паарденкрааль.
    На следующий день, 20 июля, мы выступили с обозом дальше, а я с президентом и другими членами правительства остались на высоком холме, чтобы лично высмотреть все, что было можно. Мы приняли предложение г-на Вессельса зайти к нему в дом позавтракать. Тут пришел ко мне генерал Пит Девет с вопросом: неужели я не потерял еще надежды и буду дальше продолжать борьбу с неприятелем?
    Я страшно рассердился.
    — С ума ты сошел или нет?! — сказал я ему.
    Я нарочно упоминаю слова, которые тогда употребил; если бы я этого не сделал, то это было бы с моей стороны нечестно.
    Произнеся эти слова, я повернулся и ушел в дом, не зная о том, что Пит Девет немедленно ускакал, решив избрать для себя иной путь. После непродолжительного завтрака мы сошли с высокого холма и отправились вслед за главными силами. В 12 часов мы расположились отдыхать.
    Тут я услышал от моих сыновей, что генерал Пит Девет, уходя, сказал им, что в эту ночь мы все будем пойманы у железной дороги. Он, конечно, не знал, где и как я собирался перейти в эту ночь железную дорогу, и судил исключительно по тому, что видел, т. е. знал лишь то направление, по которому я вел своих бюргеров.
    В 2 часа я уже имел сведения о том, что англичане подходят к нам с двух сторон: одна часть была в 6 милях слева, другая — в 8 милях справа от дороги, по которой мы шли. Я немедленно приказал собираться в путь.
    Обоз в 400 возов и повозок! Какая это невероятная обуза! И как деморализирующе действовала она на бюргеров! Мое терпение было напряжено до крайней степени. Не только нельзя было, имея такую обузу, скоро двигаться, но и во время сражения случалось, что что-нибудь задерживало бюргера у возов и он не сразу попадал на поле битвы.
    Мы достигли фермы г-на Гендрика Серфонтейна у Дорн- спрейта; пока мы там оставались, выжидая темноту, пришли ко мне несколько бюргеров (не мои разведчики) и сообщили, что у станции Гонингспрейт и у Каальлагте стоит лагерь англичан.
    Это обстоятельство испугало президента и членов правительства, потому что если бы это была правда, то нам нельзя было бы перейти через железнодорожную линию иначе как после сильной стычки, и, кроме того, мы подвергались бы опасности быть взятыми в плен.
    Но я не беспокоился о том, что эти бюргеры мне говорили. Я знал только своих разведчиков, на которых я мог вполне положиться, и поджидал их. А потому сказал и президенту, что если бы была некоторая доля правды в том, что они говорили, то мне бы, конечно, дали об этом знать мои разведчики, которых я еще утром посылал по тому же направлению. И действительно, появился сперва разведывательный отряд капитана Схеперса, который исследовал все впереди нас, а затем и капитан Терон, разузнавший обо всем в тылу нашего лагеря. Оба нашли линию свободною от неприятеля, или «хорошею» (schoon), как мы говорим; виднелось только несколько неприятельских палаток у станции Гонинг и у Каальлагге к северу от Серфонтейна. Это несколько успокоило президента и членов правительства.
    Я должен был для того, чтобы избежать главных сил англичан, преследовавших меня, перейти железнодорожную линию и потому сделал к этому все нужные приготовления. С этою целью я оставил на берегу Дорнспрейта отряд, который должен был задерживать англичан до перехода нами железной дороги. Затем я стал ждать темноты, которая опять должна была прийти нам на помощь.
    Как только стемнело, я уставил наши возы по четыре в ряд и приказал трогаться в путь, разместив бюргеров в виде охраны с каждой стороны возов, а также группы впереди и сзади обоза. Непосредственно за авангардом следовали президент и я.
    Минут за двадцать не доходя железной дороги, я отъехал от обоза и приказал разделиться на два крыла, в расстоянии трех миль одно от другого, и таким образом идти к Серфонтейну.
    Подойдя совсем близко к железнодорожной линии, я приказал авангарду остановиться, а сам с 15 бюргерами поскакал, чтобы перерезать проволоку.
    Пока мы были заняты этим делом, мимо нас полным ходом прошел поезд с юга. У меня ничего не было с собой, чтобы взорвать его на воздух или заставить сойти с рельсов. Единственно, что мы могли сделать, — это положить под поезд найденные в темноте камни. Но локомотив сдвинул их в сторону, и поезд прошел невредимым. Стрелять я не позволил, потому что если бы в ответ на это стали стрелять в мой обоз с фронта, то это могло бы привести моих бюргеров в большое замешательство.
    После прохода поезда мы благополучно перешли через линию.
    Только что исчез последний вагон, как я получил извещение, что капитан Терон несколько южнее нас взял в плен поезд. Послав обоз вперед, я отправился сам посмотреть, в чем было дело.
    Подойдя ближе, я узнал, что поезд остановился вследствие порчи тормоза, что немедленно после остановки англичане стали стрелять в бюргеров и что вскоре капитану Терону сдались 98 человек, из которых четверо англичан, а также один бюргер были тяжело ранены.
    Мне было жаль, что мой обоз был так далек и что я не мог увезти драгоценную амуницию. Я оставил четверых раненых на попечении кондуктора поезда, которого я нашел в сторожке, и велел положить их на платформу, находившуюся в 200 шагах от нас. Это нужно было для того, чтобы раненые находились вне опасности в то время, когда мы поджигали бы поезд. После того, что бюргеры воспользовались всем, что нашли в поезде, — сахаром, кофе и разными разностями, — я предал пламени все остальное. Всех 98 пленных я взял с собой.
    Успев отойти на некоторое расстояние, мы услышали треск разрывавшихся снарядов. Было забавно сознавать, что сражение это происходило между пустым поездом и спокойно лежавшей амуницией. Понятно, что оно нас не смущало, а только развлекало.
    Таким образом мы остались целы. Все произошло не так, как предсказывал Пит Девет. Он видел английские полчища позади нас и, предполагая, что впереди у железной дороги также все занято англичанами, сказал тогда моим сыновьям: «Вечером все вы попадетесь в плен у железной дороги». А вместо того чтобы попасться в плен, мы сами взяли 98 человек и вдобавок еще уничтожили нагруженный поезд.
    Разве можем мы предвидеть неисповедимые пути, которыми ведет нас Невидимая Рука?
    В ту же ночь мы отправились на ферму Магемсспрейт, оттуда к Вундерхейвелю и 22-го числа пришли на ферму Виаккейль. Здесь мы остановились, чтобы сообразоваться с движениями англичан, дожидавшихся чего-то у железной дороги.
    Я послал отсюда несколько возов зерна на мельницу г-на Мекензе около Вредефорта.
    Но после полудня я получил извещение, что со стороны реки Реностер, опуда, где находится железнодорожный мост, идет огромная колонна англичан по направлению к Вредефорту, намереваясь, по-видимому, расположиться лагерем на ферме Клинстапель.
    Тотчас же после восхода я получил и дальнейшие сведения о действиях этой колонны. Англичане послали солдат из своего лагеря отобрать наши возы с мукой, но бюргеры только что перед этим успели уехать с мельницы, и англичане погнались за ними. Немедленно оседлав лошадей, мы поскакали по тому же направлению, но все-таки не могли своевременно отбить повозок.
    Увидев нас, англичане сперва было остановились, но затем сильно погнали повозки к своему лагерю.
    Их было человек 500–600, нас — 400; но несмотря на то, что они превосходили нас числом, я решил не отдавать им повозок без боя. Я приказал идти в атаку.
    Место было ровное, открытое. Ни у нас, ни у неприятеля не было укреплений. Но это ничего не значило. Бюргеры превосходно вели дело. Они понеслись на неприятеля, остановившись на расстоянии 200 и даже 100 шагов от него. Затем, соскочив с лошадей, они легли на землю и открыли сильнейший огонь. Произошло горячее дело.
    К счастью, позади нас оказалась яма, хотя и небольшая, но послужившая тем не менее хорошей защитой для лошадей.
    Сражение продолжалось около часа, и в тот момент, когда я уже думал, что вот-вот англичане обратятся в бегство, произошло то, что все чаще и чаще стало повторяться, — показалось сильное подкрепление с двумя орудиями…
    Пришлось отступить, потеряв 5 убитых и 12 раненых. О потерях англичан я не знаю, но позднее кафры, живущие там, сообщали нам, что у англичан были тяжелые потери.
    После полудня мой обоз добрался до фермы Реностерпорт, а неприятель пошел вечером к Клипстапелю.
    Англичане старались сосредоточить все свои силы и окружит меня со всех сторон крепким кольцом. По всем направлениям задвигались колонны, пришли войска из Вифлеема, придвинулись массы из Кронштадта — их было так много, что я со своим крохотным числом бюргеров тонул в их общей массе.
    Я находился на ферме Реностерпорт у реки Вааль, в 20 милях от Потчефстрома, где тоже стояло огромное количество английского войска.
    И странно! Несмотря на свои несметные силы, англичане, по-видимому, совсем не хотели ловить меня в горах Реностерпорта. Они предпринимали нечто совсем другое.
    Начав обходить меня издалека, от Вредефорта через Вондерхейвель до реки Реностер, и раскинув лагеря вдоль всей реки до Балтеспорта, они оттуда оцепили меня кордоном от Скандинавиендрифта до реки Вааль.
    Таким образом, мне предстояло где-нибудь прорваться через английские войска, если бы я захотел уйти от них через реку Вааль в Южно-Африканскую Республику. Но всякий оранжевец предпочитает лучше оставаться в своей стране, и отчего же и мне, в самом деле, этого было и не попробовать? Но мою обузу в данном случае составляли быки и тяжелые возы, которые ужасно обидно было бы отдать неприятелю, пожертвовав ими совершенно. Находясь, таким образом, между кордоном англичан и рекою Вааль, мы имели ежедневные стычки с неприятелем; было также и несколько более серьезных дел, как, например, у Витконьеса близ Ребоксфонтейна или поимка у дома Борнмана английских «прогуливающихся гостей» (kuiergasten) — шпионов.
    Так продолжалось до 2 августа, когда нам на берегах Вааля пришлось услышать известие, заставившее нас испить горькую чашу до дна. Это был тот день, когда я получил извещение об ужасной сдаче Принслоо.
    Я получил письмо от английского генерала Бродвуда, извещавшего меня, что через его линию поступила бумага от генерала Мартинуса Принслоо, адресованная на мое имя. Взявший на себя передачу этого письма был секретарь г-на Принслоо г-н Котце! Английский генерал спрашивал меня, согласен ли я гарантировать безопасность личности подателя бумаги, желающего передать ее собственноручно.
    Секретарь г-на Принслоо, вероятно, полагал, что он вполне дорос до того, чтобы нас, заблудших несчастных овец, «горсточку» (klompje) незрелых людей, наставить на путь истинный и убедить сдаться англичанам. Но, право же, он еще до этого не дорос!
    Тут у нас уже явилось первое подозрение, что какой-то винт, должно быть, выскочил изо всей махинации, которую мы оставили за Красными горами. А на другой день я уже получил письмо от генерала Нокса из Кронштадта, сообщавшего мне, что генерал Принслоо сдался со всеми своими отрядами. Получив это письмо и желая иметь еще какие-либо сведения по этому же важному предмету, я ответил, что желаю видеть секретаря Принслоо и ручаюсь за его неприкосновенность.
    Мы, т. е. президент, некоторые члены правительства и я, поехали навстречу г-ну Котце, так как не хотели дать ему возможности видеть наши позиции, и на полдороге между нами и англичанами произошла встреча. Он дал мне следующее письмо:
    «Гюнтерскамп, 30 июля 1900 г.
    Главному комманданту генералу Девету.
    Вследствие огромных сил неприятеля я был принужден со всеми моими отрядами Оранжевой республики сдаться неприятелю без всяких условий.
    Честь имею быть покорный слуга М. Принслоо, главный коммандант».
    На это я ответил в незапечатанном конверте:
    «В поле, 3 августа 1900 г.
    Господину М. Принслоо.
    Милостивый государь! Я получил Ваше письмо от 30 июля. Меня очень удивляет, что Вы называете себя главным коммандантом. Почему Вы присваиваете себе звание, Вам не принадлежащее, остается для меня загадкой. Вы также не имели ни малейшего права действовать за главного комманданта.
    Имею честь быть X. Девет, главный коммандант Оранжевой республики».
    Только что было отправлено это письмо Принслоо, как мы увидели двух всадников, направлявшихся к нам. Это были два бюргера, присланные генералом Питом Фури и находившиеся при сдаче Принслоо в Красных горах. Они привезли нам от него, а также и от генерала Фронемана, комманданта Ганбрука и других извещение о сдаче Принслоо, с добавлением, что не все сдались с Принслоо и что около 2000 бюргеров спаслись. Это известие нас несколько утешило, и президент Штейн и я решили послать судью Герцога за несдавшимся отрядом, находившимся на реке Вильге, в округе Гаррисмит, с тем, чтобы он по возможности скорее привел их к нам.
    Насколько я тогда мог судить, вокруг меня собралось пять или шесть английских генералов с 50 000 войском, которое все состояло из конницы и все было предназначено для того, чтобы словить меня.
    У меня всего едва набиралось 2500 человек.
    После полудня по получении письма у меня оставался еще один путь для того, чтобы уйти от неприятеля, — к Потчефстрому, на реке Вааль, хотя и эта дорога не была безопасна, так как в тот же самый день пришли еще войска и расположились вдоль реки Вааль от Вредефорта до Парижа. Эта часть войска могла уже на другое утро быть у Ванфюренсклофа, а затем и у Потчефстрома.
    В тот же вечер, 2 августа, я отправил свой обоз через реку Вааль в Вентерскрон, в 6 милях от Схумансдрифта. На следующее утро мои разведчики сообщили мне, что англичане у Потчефстрома разделились на две части: одна была в Занд- неке, другая пошла к Родекраалю по направлению к Схуман- сдрифту; при этом они прибавили, что весьма возможно, что одна какая-нибудь из этих частей могла повернуть на Ванфю- ренсклоф. Дорога из Вентерскрона шла между двумя горными цепями и выходила к северу у Ванфюренсклофа, и я боялся, что англичане отрежут мне путь как раз на этой дороге.
    Я должен был помешать этому во что бы то ни стало, а у меня не было свободных войск, потому что большая часть моих людей пошла к юго-востоку и к юго-западу от реки Вааль. Ничего не оставалось другого, как взять для этого бюргеров, бывших с обозом, и послать их как можно скорее помешать неприятелю занять долину между двумя цепями гор. Уладив это, я отправился к Ванфюренсклофу, послав остальных к Занднеку.
    Все обошлось хорошо. Неприятель не показывался. Все бюргеры с обозом прошли беспрепятственно, и мы остановились отдохнуть в Ванфюренсклофе.
    Я так хорошо водил за нос англичан, что они были уверены, что я должен был идти по дороге на Родекрааль, и никак не ожидали найти нас где-либо в другом месте.
    Но что для меня непонятно, это почему часть войска, шедшая у нас в тылу и бывшая вечером уже в Париже, не пошла за нами далее, а осталась там на ночевку и выступила только на другое утро, причем направилась не к Ванфюренсклофу, как следовало ожидать, но к Линденквесдрифту, лежащему за 8 миль вверх по реке Вааль.
    Бюргеры, отправившиеся к Родеваалю, встретились с англичанами у Тейгерфонтейна. Последние так сильно бомбардировали, их, что переполошили всех обезьян. Поздние мне рассказывали, что эти бедные животные, массами водящиеся в горах, прыгали с одной скалы на другую, кидаясь с невыразимым ужасом куда попало от лиддитных гранат, лопавшихся с невероятным треском при падении на скалы. Затем англичане и буры подошли так близко друг к другу, что началась ожесточенная перестрелка. Потери неприятеля, по позднейшим известиям, состояли из 100 человек убитыми и ранеными. Мы, к несчастью, тоже потеряли двоих.
    В Ванфюренсклофе мы расположились лагерем, но не надолго. На другое же утро появился неприятель, не дав нам даже позавтракать.
    Мы немедленно заняли позиции, а обоз поспешил вперед. Ему удалось благополучно пробраться сквозь первый ряд холмиков, причем он был скрыт от неприятеля все время, пока англичане были заняты нами. Враги подошли к нам в невероятном числе. Тут мне пришлось самому видеть, в каком огромном количестве они падали под нашими безжалостными выстрелами. Мы отступили, потеряв одного убитого и одного раненого.
    В ту ночь мы сделали 10 миль к востоку от Гатсранда по дороге к железнодорожной станции Фредериксштадт. В одном месте мы отпрягали и кормили лошадей и затем двинулись без промедления вперед, так как неприятель напрягал все свои силы, чтобы нас нагнать. По другую сторону Ванфюренсклофа нас ожидала не только часть английского войска, но соединенные силы англичан, старавшихся сосредоточить все, что только можно было, и стремившихся со всех сторон напасть на нас, чтобы уничтожить. Они были ужасно злы на нас за то, что около реки Вааль, где они наверняка надеялись изловить нас, мы все-таки улизнули от них. Это превзошло все их ожидания, им было самим очень неловко. Чтобы хоть несколько оправдаться, они доложили по начальству, что Девет перешел реку там, где не было никакого брода. Но это была неправда: мы перебрались по обыкновенной проезжей и даже почтовой дороге, через всем известный брод Схумансдрифт.
    Но так или иначе, а теперь неприятель шел позади нас в огромном числе, и нам надо было стараться от него уйти.
    В тот вечер, 7 августа, мы направились к северу от станции Фредериксштадт, пройдя через железнодорожную линию, причем взорвали мост, состоявший из двух пролетов, и повредили путь динамитом.
    На следующий день мы подошли к реке Моои[37] с ее водой, прозрачной как кристалл. Зиму и лето несется эта чудная река, доставляя неисчерпаемый источник влаги и орошая плодородную почву, на которой могли бы раскинуться прекраснейшие поля.
    Пройдя через эту реку, по праву названную «красивой», мы встретились с отрядом генерала Либенберга, одинаково с нами окруженного неприятелем. Он присоединился к нам, и на следующий день мы были уже в 9 милях от Вентерсдорпа.
    Рано утром мы получили такого рода извещение:
    «Англичане идут широкой полосой, покрывающей всю землю».
    — Запрягать! — был мой приказ.
    Никто не противоречил и не ворчал. Каждый делал свое дело с такой быстротой, что можно было только удивляться тому, как мог подняться целый лагерь так быстро со всеми своими тяжелыми повозками. Мы погнали изо всех сил к Вентерсдорпу.
    О том, чтобы сражаться с неприятелем, нечего было и думать: силы его были слишком велики. Единственным спасением для нас являлось бегство. Мы прекрасно знали, что ни один англичанин не сравнится в быстроте и выносливости с буром и что его лошади и быки стоят в таком же отношении к нашим быкам и лошадям. Поэтому мы решили так: удирать так быстро, чтобы под конец неприятель от усталости бессильно растянулся на земле позади нас, что, как оказалось потом, и случилось в действительности.
    Но нам пришлось все-таки еще немного и посражаться, чтобы сохранить свои повозки. Стычка произошла между нами и английской кавалерией, быстро ускакавшей вперед и слишком близко подоспевшей к нам сзади. Видно было, что англичане напрягали все свои силы, чтобы теперь наконец, раз и навсегда, покончить с нами. Нужно же было положить конец и придушить маленькую кучку людей, которые хотя большею частью и отступали, а все-таки нет-нет да и оказывали сопротивление. Мы заставили таким образом англичан доносить начальству затверженные уроки (les opzeggen) вроде сражения при Ретивснеке, затем севернее Линдлея, потом у железной дороги, а потом около Вредефорта, и еще у Реностерпорта, и снова у Тейгерфонтейна и т. д. Да, несомненно, нужно же было положить конец всему этому.
    Мы принуждены были немного задержать англичан у Вен- терсбурга, чтобы дать возможность нашему обозу уйти вперед. Для этого мы напали на конные форпосты англичан, собравшиеся со всех сторон, и несколько задержали их. Но наше сопротивление продолжалось недолго, мы должны были отступить, оставив неприятелю одно крупповское орудие.
    Не сделай я этого и не стреляй я из орудия до тех пор, пока уже нельзя было его спасти, наш обоз был бы, по всей вероятности, взят. А теперь он был спасен. Здесь я отпустил моих пленных.
    Наконец наступало время и с нашей стороны досадить неприятелю порядком. Твердая зимняя трава была совершенно суха, представляя прекрасный материал для огня. Я приказал выжечь всю местность позади себя, чтобы лишить англичан подножного корма. Мы подожгли траву, и сразу вся окрестность позади нас почернела.
    Мы дошли до фермы г-на Смита, находящейся на расстоянии часа верховой езды от Витватерсранда, места водораздела, идущего по направлению к Марико. Мы перешли этот водораздел, спустились вниз и, не отдыхая всю ночь, подошли 11 августа с юга к горам Магали.
    После полудня мы перешли хребет и переправились через Крокодиловую реку. Трава была здесь лучше, и хребет защищал наш обоз сзади. Я думал расположиться здесь хотя бы на самое короткое время, чтобы дать отдых усталым животным.
    Генерал Либенберг занял позиции к западу от меня, совсем около Рустенбурга, но только что он расположился, как показались англичане в другом месте хребта. Он послал мне сказать, что не может оставаться на месте.
    Снова нужно было уходить; таким образом, животные наши не отдохнули.
    Мы повернули от Рустенбурга на Преторию и подошли на следующий вечер совсем близко к Коммандонеку, где, как мы скоро узнали, тоже находились англичане.
    Я подождал, пока подошел обоз, и затем поехал вперед сам с конным отрядом. Подъехав уже довольно близко, я послал начальствовавшему офицеру письмецо, в котором сообщал, что если он не сдастся, то я буду на него нападать. Я сделал это единственно для того, чтобы узнать, как велики здесь неприятельские силы, и затем если возможно, то действительно напасть, если же невозможно, то обойти англичан через переход, лежавший к востоку от неприятеля, преследовавшего меня сзади.
    Посланному моему удалось приехать в английский лагерь прежде, чем ему успели завязать глаза. Он возвратился с обычным отказом англичан и сказал мне, что хотя англичан там не особенно много, но их укрепления так сильны, что нам не справиться с ними до прихода неприятельского подкрепления.
    Пришлось оставить мысль напасть здесь на англичан и обойти другую часть их войска. Мы пошли по направлению к Зоутпану и через несколько часов достигли Крокодиловой реки. Англичане остались далеко позади, и нам можно было немного отдохнуть.

Глава XIX Я возвращаюсь назад в оранжевую республику с небольшим числом бюргеров

    Здесь, у Крокодиловой реки, президент Штейн выразил желание отправиться вместе с членами правительства к правительству Южно-Африканской Республики, находившемуся в это время в Магадодорпе. Это было совсем не легко, так как для того, чтобы попасть в Магадодорп, нужно было пройти по огромной части Трансвааля. Между тем именно эта часть, Босхфельд, представляет почти что пустыню вследствие очень скуднаш орошения; вдобавок она населена кафрами, не особенно расположенными к нам. К тому же президент мог подвергнуться нападению со стороны англичан, так как ему пришлось бы переходить около Питерсбурга через железную дорогу, находившуюся в руках неприятеля.
    Тем не менее было решено, что президент отправится в Магадодорп. Я решил не сопровождать его, а взяв с собою 200 конных бюргеров, отправиться обратно в Оранжевую республику. Я должен был при этом по пути везде распускать слух, что я возвращаюсь назад; это нужно было для того, чтобы отвлечь внимание англичан от президента и от обоза.
    Я собрал коммандантов и сообщил им о своих намерениях. Они вполне согласились со мной, и коммандант Стенекамп был выбран главным коммандантом, который и должен был вести обоз через Босхфельд.14 августа президент отправился в Магадодорп, а я выступил тремя днями позднее.
    Со мною были генерал Филипп Бота, коммандант Принслоо, 200 бюргеров и сверх того капитан Схеперс со своим отрядом, состоявшим из 30 человек. Всех вместе с моим штабом нас было 246 человек.
    Таким образом, мы разъехались в разные стороны: президент в Южно-Африканскую Республику, обоз — на север, а я назад, в Оранжевую республику.
    Мне предстояло переходить через горы Магали. Ближайшими проходами, где я мог пройти, были Омсфантснек и Коммандонек. Но первый из них лежал слишком далеко на запад, а второй, по всей вероятности, был занят англичанами. Поэтому я решил идти по тропинке, которая вела в горы между двумя названными проходами. Я выбрал ее потому, что все-таки не был уверен в том, что и Коммандонек не занят уже англичанами.
    18 августа мы пришли на одну ферму, где жили немцы, родители и сестры г-на Пенцгорна, секретаря генерала Пита Кронье. Они были необыкновенно предупредительны по отношению к нам и сделали все возможное для нашего отдыха.
    Мы уехали от них в тот же вечер и вскоре заметили большой неприятельсктий лагер, расположившийся на дороге от Рустенбурга в Преторию, между проходом Коммандонеком и Крокодиловой рекой. Этот лагерь занимал, казалось, пространство около 6 миль по направлению с юга на восток. Другой огромный лагерь стоял в семи милях к северо-западу.
    Неприятель мог отчетливо видеть нас, так как местность была открытая и только кое-где пестрели небольшие рощицы.
    Мы поехали по направлению к Вольхутерскопу, лежащему сейчас же возле гор Магали. Я думал выйти там на большую дорогу Рустенбург — Претория, откуда можно было снова тропинкой, находившейся в 8–9 милях, пробраться через горы Магали.
    Проехав две мили на восток от Вольхутерскопа, мы вдруг увидели двух английских разведчиков. Одного из них мы поймали; он рассказал нам, что огромное войско англичан идет прямо на нас.
    Что было нам делать?
    По тропинке нельзя было ехать, так как англичане загородили там дорогу; с востока и с запада тоже были неприятельские войска, а наискось перед нами тянулась цепь Магалиевых гор. Таким образом, мы очутились между четырех огней.
    К тому же лошади наши порядочно устали от беспрерывной езды. Конечно, тоже мото быть и с английскими лошадьми, но я не был уверен в том, не получили ли они свежих лошадей из Претории. Во всяком случае, они могли выбрать наилучших для той цели, которую они себе поставили, — изловить меня во что бы то ни стало.
    Да! Для меня наступил момент, когда человека может спасти только присутствие духа или же… он погибает.
    Пока я обдумывал свое положение, появились с запада англичане по дороге между Вольхутерскопом и Магали, приблизительно в трех милях от нас. Один из разведчиков, которого мы не поймали, мог уже находиться с ними. Медлить нельзя было ни одной минуты, надо было действовать. И вот!
    Я решил вскарабкаться на горы Магали не только без дороги, но даже и без всякой тропинки!
    Невдалеке стояла кафрская хижина. Я подскакал к ней.
    — Может ли человек, — спросил я кафра, указывая на Магали, — перейти через горы вот тут, сейчас?
    — Нет, господин, ты этого не можешь, — отвечал кафр.
    — А ездил ли там когда-нибудь кто верхом? — снова спросил я его.
    — Да, господин, может быть, когда меня на свете не было!
    А бегают там павианы?
    — Обезьяны бегают, а человек никогда!
    — Вперед! — скомандовал я своим бурам. — Это наш единственный путь! И если павиан может пробираться там, то, значит, и мы сможем!
    Среди нас был один капрал, некто Адриан Маттиссен из вифлеемского округа, человек, умевший иногда не дурно и пресерьезно пошутить. Он посмотрел вверх на гору, измеряя глазами ее вышину в 2000 футов, и сказал, вздохнув:
    — О, Красное море!
    На это я ему ответил:
    — Сыны Израиля верили и прошли. Пойдем! Верь и ты. Это не первое наше Красное море, с которым мы имели дело, и не должно быть и последним!
    Что еще думал Маттиссен, я не знаю, потому что он молчал и глядел на меня, как будто хотел сказать: «Да, но ведь ни ты, ни я не Моисей!»
    Мы свернули (думаю, что незаметно) в маленький лесок, который был для нас, если уже говорить библейским слогом, тем облачным столпом, который должен был нас скрыть от взоров англичан.
    Мы вышли на поляну, взяли к юго-западу, все еще невидимые врагу, и стали взбираться на гору. Затем уже нельзя было более скрываться, и мы открыто продолжали карабкаться наверх.
    Было так круто, что на лошади сидеть было невозможно. Бюргеры слезли и повели лошадей в поводу, скользя и едва удерживаясь на ногах. Ежеминутно кто-нибудь падал и скатывался под ноги лошадей. Становилось все тяжелее и тяжелее; наконец добрались мы до большой гранитной площадки, скользкой как лед, где ни стоять, ни идти было нельзя и где животные и люди одинаково падали.
    Мы ничем не были закрыты от англичан. Правда, что пули не могли долетать до нас, но ядра отлично могли бы.
    Я слышал, как бюргеры говорили:
    — А что, если неприятель установит пушки? Что из нас тогда будет? Здесь никто цел не останется!
    Но это могло бы случиться только в том случае, если бы неприятель стрелял из орудий Говитцера. Этого сорта пушек, почему-то не нравившихся англичанам, на этот раз у них не оказалось.
    Англичане ничего не предприняли; они в нас не стреляли и за нами, разумеется, не пошли. Капралу Матгиссену пришлось бы теперь сказать, что англичане были осторожнее фараона.
    Мы достигли вершины горы, изнемогая от усталости. Много раз случалось мне взбираться на горы: я вползал чуть ли не на четвереньках на крутые откосы Нихольсонснека, но никогда я не уставал так, как в этот раз. Зато, очутившись наверху, я ощущал в глубине души блаженное чувство радости; все то тяжелое, что пришлось переиспытать, как рукой сняло при виде чудной панорамы, открывшейся перед нами с южной стороны. Между горой, на которой мы стояли, и цепью гор Витватерс лежала открытая ровная местность, и за этой долиной виднелась чудная даль. Куда бы взор ни направлялся, нигде не было видно ни малейших признаков неприятеля.
    Так как было уже очень поздно, чтобы расседлывать лошадей, то мы, немного отдохнув, стали спускаться вниз, ища какой-нибудь фермы, где бы можно было разыскать овец или мяса для бюргеров, которые все одинаково были истощены и голодны.
    Спускались мы, конечно, скорее, нежели поднимались, но все- таки не очень скоро, так как было ужасно круто. Прошло еще около полутора часов, пока мы добрались до бурского жилья.
    Можно себе легко представить, с каким удовольствием бюргеры, освежившись и поев, легли спать.
    На другое утро мы нашли, и притом в изобилии, хороший корм для лошадей. В это время не укоренилась еще привычка англичан сжигать все и повсюду, где бы они ни появлялись; следы их пребывания на фермах еще не были так ужасны, как это стало потом.
    Я был теперь совершенно спокоен за свой обоз. Конечно, внимание англичан было отвлечено от него. Я был прав, и через несколько дней услышал, что они перестали преследовать мой обоз, так как их быки и лошади были до такой степени измучены, что падали и околевали целыми кучами. Я слышал также, что они скоро узнали, что Девет отправился назад в Оранжевую республику, где он примется снова за железнодорожное и телеграфное сообщение, а что президент Штейн оставил обоз и отправился в Магадодорп.
    Таким образом, все благополучно кончилось, и 18 августа 1900 года мы наслаждались покоем на бурской ферме, спокойно ели и отдыхали, а наши лошади получили корму вволю. Как будто тяжелая ноша временно свалилась с наших плеч.
    После полудня мы переправились через Крокодиловую реку и ночевали около Витватерсранда в одной лавке, еще уцелевшей, хотя без всякого товара. Для лошадей нашлось много корму.
    Разведчики сообщили мне о приближении англичан, шедших от Олифантнека к Крюгерсдорпу, а потому ночью я отправился далее. Это была та часть войска, которая на прошлой неделе стояла лагерем впереди нас, когда мы проходили мимо Вентер- сдорпа. Я хотел еще до свету пересечь им дорогу, ту самую, по которой шел Джемсон, вторгнувшись в Южно-Африканскую Республику в 1896 году. Это мне удалось, и затем, не услыхав ничего более об этой части войска, я спокойно пошел по направлению к Гатсранду. Оттуда я направился через Крюгерсдорп 8—10 миль к северу от станции Банк. Эта линия тогда еще не всюду была охраняема, только около станции стояли маленькие гарнизоны, а потому перейти ее можно было в любом месте даже днем. К моему большому огорчению, у меня не было с собой ни динамита, ни инструментов, посредством которых я мог бы повредить железную дорогу. Мне было очень обидно видеть проходивший поезд и не помешать ему — я давно уже принял за правило никогда не проходить мимо неприятельской дороги, не повредив ее в каком-нибудь месте.
    Мы пришли на ферму братьев Вольфард, взятых в плен вместе с генералом Кронье. Здесь я встретил Дани Терона с его 80 людьми. Он только что перед тем избежал встречи с неприятелем между рекой Моои и Вентерсдорпом, и его лошади хотя были еще слабы, но успели немного отдохнуть. Я приказал ему приехать ко мне через несколько дней, чтобы бьггь при мне, пока не вернутся мои отряды.
    Моею целью не было теперь совершение больших операций: для этого мои силы были слишком малы. Я собирался заняться порчею путей сообщения, разрушением железной дороги и телеграфной линии.
    Что касается главной линии, то, признаться, там дело обстояло несколько иначе, нежели на боковой ветке, Крюгер- сдорпской, через которую мы только что перешли. На главной соединительной линии лорд Робертс позаботился поставить везде караулы.
    Ночью 21 августа мы пришли в Ванфюренсклоф. С какою радостью увидели мы на рассвете холмы, пока еще издали, к югу от реки Вааль, но уже на своей родной стороне!
    — А вот и Оранжевая республика! — послышались радостные восклицания со всех сторон, как только стало совсем светло. Каждый из нас волновался, как дитя, увидя снова свою родину, которая, конечно, изо всех стран света занимала первое место в наших сердцах.
    Отсюда я послал генерала Филиппа Боту собрать всех бюргеров округа Вреде и Гаррисмита и привести их ко мне. Мы оставались лишь столько времени, сколько требовалось для отдыха лошадей, и отправились дальше. В тот же вечер пришли мы на ферму Реностерпорт, где наш обоз оставался более недели перед тем, как мы перешли реку Вааль. Владелец фермы был старик г-н Ян Бота. Нет! Невозможно, чтобы он принадлежал к семье Поля Бота[38] из Кронштадта. Он и его домочадцы (между ними и его сын Ян, фельдкорнет) были настоящие африканцы. Но если бы даже он и принадлежал к фамилии Поля
    Бота, то что за громадная разница между ними в мыслях и чувствах! Что делать! В этой войне это не первый пример: один член семьи всем жертвовал для Родины, в то время как другой, нося одно с ним имя, делал все, что мог, во вред своей стране и своему народу. В этом доме не было никакого диссонанса, даже старики, братья г-на Боты — Филипп и Гекки, — были сердцем и душой заодно с нами.
    Потчефстром оказался не занятым англичанами. Я поехал туда и там был снят с меня портрет; очень распространенный, ще я сижу с ружьем в руках. Я упоминаю об этом здесь только потому, что с этим оружием связана интересная история. Вот она.
    Когда неприятель двинулся на Преторию, то в Потчефстро- ме оставался гарнизон, и многие бюргеры приходили сюда, чтобы положить оружие. Обыкновенно ружья клались в кучу и сжигались. После ухода гарнизона бюргеры снова пришли в село. Между ними нашлись такие, которые стали приготовлять деревянные части для уцелевших от огня частей ружья.
    — Вот это, — сказал мне кто-то, показывая одно такое ружье, — уже двухсотое! Оно вынуто из груды пепла и приведено в порядок!
    Признаться, рассказ этот произвел на меня такое впечатление, что я взял ружье в руки и просил меня с ним сфотографировать. Мне очень жаль, что я не знаю имен бюргеров, которые занимались тогда этим делом. Их имена заслуживали бы быть записанными в назидание потомству.
    Запасшись здесь динамитом, я отправился назад в отряд и ночью выехал тихо к Реностеркопу. Оттуда я послал фельдкорнета Николая Серфонтейна с вифлеемским отрядом по направлению к Рейцу и Линдлею к кафрам, которые, как я узнал, позволяли себе всякие грубости по отношению к нашим женщинам; их необходимо было приструнить.
    Остальные вифлеемские бюргеры с коммандантом Принслоо и фельдкорнетом дю Пре должны были остаться при мне для того, чтобы попробовать собрать те отряды, которые ушли от Красных гор и теперь находились где-то на юге с генералом
    Питом Фури. Капитана Схеперса я оставил для того, чтобы он по ночам занимался подкладыванием динамита и взрывал бы пути сообщения англичан.
    Ночью я доехал до фермы г-на Вельмана, к юго-западу от Кронштадта.
    Тут я получил известие, что отряды генерала Фури находились по близости от Ледибранда. Я послал к нему, а также и к судье Рихтеру несколько бюргеров, прося их приехать ко мне, чтобы переговорить со мной о том, как снова вооружить бюргеров, находящихся в южном и юго-западном округах республики.
    Это письмо мое взялся доставить генералу Фури коммандант Микаэль Принслоо с несколькими бюргерами. Ночью, переходя через железнодорожную линию, он взорвал путь впереди и сзади проходившего поезда. Поезд должен был остановиться и попал таким образом в руки генерала Принслоо. Взяв из поезда все, что им было нужно, бюргеры сожгли его целиком.
    Он оставался в это время недалеко, на ферме бывшего комманданта Неля.
    Здесь произошел один из поразительных случаев моего спасения, которые Бог в течение этой войны не раз посылал мне.
    Как-то вечером, незадолго до захода солнца, подошел ко мне один готтентот. Он сказал мне, что его господин, живший в 12 милях от дома комманданта Неля, сложил оружие перед англичанами и что он не хочет служить более у жены такого нехорошего человека. Он просил меня взять к себе в слуги и разрешить ему ездить со мной.
    Пока готтентот говорил со мной, подошел ко мне судья Бос- ман из Ботавиля.
    — Хорошо, — сказал я готтентоту, — я с тобой еще поговорю.
    Мне хотелось еще немного порасспросить его.
    Я вошел с судьей в дом и пробыл там довольно долго, так как у меня было с ним много письменной работы. По окончании наших дел он поехал в Ботавиль, а я пошел спать. Было 11 часов.
    Лежа уже в постели, я вдруг вспомнил о готтентоте и почему-то забеспокоился. Я встал и вышел в пристройку, где спал мой кафр. Разбудив его, я спросил про готтентота.
    — Он ушел, — был ответ, — за своими вещами, чтобы ехать с господином.
    Я тотчас же смекнул, что тут кроется предательство, и пошел будить своих бюргеров. Я приказал седлать лошадей и уехал со своим штабом на ферму г-на Шумана на реке Фальсх, к востоку от Ботавиля.
    На рассвете этого утра англичане, числом около 200 человек, вломились в жилище комманданта Неля, чтобы схватить меня.
    От фермы Шумана я направился к реке Реностер и встретился там с капитаном Схеперсом. Он сообщил мне, что в течение пяти ночей взрывал железную дорогу в различных местах.
    Здесь я получил печальное известие о смерти незабвенного, храброго и верного комманданта Дани Терона, погибшего в сражении при Гатсранде.
    Дани Терон погиб! Заменить его кем-либо другим было очень трудно: милых и храбрых людей, подобных ему, на свете, конечно, много, но найти человека, совмещавшего, подобно ему, в своей одной личности такую массу качеств, мудрено. Вместе с храбростью он обладал военною сметкою и необычайною энергией. Когда он приказывал или хотел чего-нибудь, то его желание неминуемо исполнялось во что бы то ни стало; «Либо согнуть, либо сломать» — был его девиз. Как воин, Дани Терон отвечал самым строгим требованиям.
    На его место был выбран его лейтенант — Ян Терон.
    Переходя через железную дорогу вместе с капитаном Схеперсом, мы сожгли временный деревянный мост и взорвали динамитом рельсы на большом пространстве.
    Оттуда я направился к ближайшей ферме, а через несколько дней подошел ко мне Микаэль Принслоо. С ним я отправился опять к железной дороге для того, чтобы произвести разрушение в еще больших размерах. Вот как мы это делали.
    В 25 местах кладется по патрону динамита, от которого идет шнур. Около каждого шнура стоит бюргер, готовый при первом слабом сигнальном свистке зажечь шнур; все 25 мест зажигаются зараз, и все бюргеры успевают вовремя разбежаться перед взрывом динамита.
    Приготовив таким образом все для взрыва, бюргеры и теперь сразу в разных местах зажгли спички. Но английские солдаты увидели искру с другой стороны железной дороги и стали так ожесточенно стрелять в бюргеров, которые должны были поджечь шнуры, что они моментально вскочили на лошадей и ускакали. Динамит взорвался только в пяти местах.
    Я подождал некоторое время. Все было тихо.
    — Пойдемте, — сказал я бюргерам, — нужно, чтобы все патроны были взорваны.
    Подойдя снова к тому месту, мы должны были в темноте разыскивать места, где положен был динамит. Снова был дан сигнал свистком для одновременного зажигания шнура.
    Опять произошла ошибка и ничего не вышло. Кто-то зажег свой шнур раньше времени, до сигнала; бюргеры опять испугались и ускакали.
    Тогда я и несколько человек из моего штаба легли на землю, пока не кончился взрыв динамита, а затем я снова пошел за моими бюргерами.
    Наконец все удалось. Все 25 патронов взорвались сразу.
    Кроме того, я сжег только что вновь выстроенный англичанами мост. Вернувшись в Ритспрейт, мы отдохнули и отправились затем к Реностерпорту.

Глава XX Перевооружение бюргеров, положивших оружие

    В Реностерпорте меня ожидали новости. Я нашел там комманданта Ф. ван-Аарда с его отрядом. Он рассказал мне, что после того, что я оставил обоз, буры не были потревожены англичанами. Он преспокойно добрался с ними до Ватерберга, где ему удалось отдохнуть и затем отправиться далее. Повозки все еще находились при нем, хотя многие бюргеры оставляли их на дороге вследствие усталости быков и вернулись верхами; большинство бюргеров даже пришло пешком, так как лошади тоже были измучены. Он сообщил мне также, что главный коммандант Стенекамп в эту ночь перешел через железную дорогу по направлению к Гейльброну, в округе которого теперь нет англичан.
    В Реностерпорт прибыли также генералы Фури, Фронеман и судья Герцог, но без отрядов, которые они оставили в округе Винбурга.
    У них нашлось много кой-чего порассказать мне; правда, о многом я уже знал, но с интересом слушал сообщения из первого источника. Я узнал, между прочим, что бюргеры, сдавшиеся вместе с Принслоо, отправлены на Цейлон, несмотря на обещание, данное англичанами, разрешить им возвращение на фермы и гарантировать неприкосновенность их имущества.
    Теперь я задумывал новый план: я решил повсюду собирать бюргеров, сложивших было оружие и обещавших не сражаться, с тем, чтобы, снова вооружив их, заставить оперировать против англичан по всей стране. С этою целью я отправился с названными генералами через железнодорожную линию, послав одновременно генерала Филиппа Богу к юго-востоку от Гейльброна, а генерала Гатгинга за бюргерами Гаррисмита и Вреде.
    Перейдя железную дорогу между Роодевалем и Серфон- тейном, мы имели значительное сражение. При первом приближении к железнодорожной линии англичане стали упорно стрелять в нас с северо-запада, со стороны Роодеваля, а когда мы подошли еще ближе, то другая часть английского войска открыла огонь с юга. Нам удалось отбиться и дать уйти обозу комманданта ван-Аарда, но, к несчастью, мы понесли потери в лице одного убитого и троих раненых.
    На следующий день я приказал комманданту ван-Аарду идти в свой округ около Фальсхривира и распустить бюргеров на самое короткое время, чтобы дать им возможность запастись новым бельем, а также привести свежих лошадей, у кого из них таковые найдутся. В это время, несмотря на начавшийся грабеж англичан, все-таки еще кое-где оставались несожженные дома и неуведенные лошади, так что отряды английских войск не наводили еще такого ужаса, как это случилось вскоре. Коммандант ван-Аард отправился, но — увы! — несколько дней спустя я услышал, что он — всеми любимый и уважаемый человек — погиб в одном из сражений между Кронштадтом и Линдпеем. Он похоронен в любимой им родной земле.
    Теперь я окончательно приступил к исполнению задуманного мною большого дела.
    Я дал инструкцию помощнику главного комманданта Питу Фури относительно округов, которые я отдал в его ведение: Блумфонтейн, Бетулия, Смитфельд, Рувиль и Вепенер. Его задача должна была заключаться в том, чтобы заставить бюргеров, положивших оружие, снова примкнуть к борьбе, но не принуждая их к этому, а побуждая идти единственно по внутреннему сознанию. Я был глубок» уверен в том, что бюргер, насильно принужденный к борьбе, для нас ничего не стоит и к нему нельзя иметь доверия. Под начальством генерала Пита Фури должны были состоять комманданты Виллем Кольбе, Ан- дриес ван-Тондер и Критцингер; последний был назначен на место комманданта Оливира, взятого в плен при Винбурге[39].
    Судью Герцога я назначил помощником главного комманданта и поручил ему то же дело в округах Форесмите, Филипполисе и Якобсдале. Под его начальством должны были состоять комманданты Гендрик Преториус из Якобсдаля и Виссер. Этот последний перед взятием Блумфонтейна, когда бюргеры округа Форесмита положили оружие, не поддался англичанам вместе с 70–80 другими. С тех пор он продолжал борьбу, храбро и энергично сражаясь с врагом за неотъемлемые права своего народа, пока не пал убитым при Ягерсфонтейне, оставив по себе в народе достойную память.
    Этим двум помощникам главного комманданта предстояло громадное и трудное дело. Всякому понятно, что не детская забава предпринималась нами теперь. Вот почему я послал вперед оповестить бюргеров об их появлении: капитан Преториус отправился приготовить путь генералу Питу Фури, а капитан Схеперс — генералу Герцогу. Первому поручено было объявить бюргерам: «Будьте готовы — Питер идет»; второму: «Будьте готовы — судья идет».
    Все пошло хорошо. Генерал Фури взялся за дело быстро и решительно; в скором времени у него уже оказалось 750 человек, и он имел несколько стычек с неприятелем. Дело пошло на лад отчасти и оттого, что в юго-восточных округах, как то: Деветсдорпе, Вепенере и других, англичанами было оставлено мало гарнизонов.
    Генералу Герцогу посчастливилось еще больше. Он очень скоро собрал 1200 бюргеров. Такая разница сравнительно с генералом Питом Фури произошла главным образом вследствие того, что в округах, где орудовал Фури, множество бюргеров, взятых в плен после сдачи Принслоо, было отправлено на Цейлон.
    Генерал Герцог уже успел выиграть сражения при Ягерсфонтейне и Форесмите.
    Еще раньше, перейдя Магалиевы горы, я послал фельдкорнета К. Бладенгорста с 27 людьми в округа Босгоф и Гооп- штадт с тою же целью — собирать бюргеров. Немного прошло времени, как он собрал 1000 человек. Я сделал его сейчас же коммандантом. Он также имел несколько сражений с англичанами, после чего я назначил его помощником главного комманданта.
    Несомненно, вникая во все, о чем я только что сообщил, читатель предложит мне вопрос: каким образом 3000 человек, положивших оружие и обещавших не сражаться, снова взялись за оружие, нарушив, таким образом, обещание? На этот вопрос я могу ответить только другим вопросом: кто нарушил первый данное слово — бюргеры или англичане? Всем известен ответ: англичане. Всем известно также, что лорд Робертс в своих прокламациях обещал тем бюргерам, которые положат оружие и останутся спокойно на своих фермах, полную обеспеченность их имущества и их личной свободы. И что же? Он сам же требовал, нарушая нейтралитет, чтобы бюргеры были доносчиками и снабжали сведениями английские власти, когда они являлись на их фермы; под угрозой наказания и штрафов требовали офицеры исполнения своих приказаний. Даже старики, не переступавшие никогда порога своего дома, облагались штрафами в сотни фунтов стерлингов, если железнодорожная и телеграфная линии оказывались испорченными по соседству с их владениями. Вдобавок к этому у тех же положивших оружие бюргеров уводился скот, причем зачастую употреблялось насилие! Даже у вдов, которые не имели сыновей на военной службе, отнималось все, что они имели. Понятно, что при виде того, как англичане первые нарушают раз данное слово, бюргеры имели полное основание и чувствовали себя вправе снять с себя обязанности, принятые ими при сложении оружья.
    Я не говорю уже о том, что англичане не стыдились брать себе в помощники и на службу такого сорта людей, которые, к несчастью, существуют на земном шаре, людей, называемых изменниками, людей, сдававшихся англичанам и также приносивших присягу, что будут нейтральными. Неужели после всего этого бур должен был держать свое слово? И разве каждый бюргер не сознавал долг перед своим собственным правительством? И какое же правительство может согласиться признавать присягу людей, которые не имели на то никакого права? Разве может солдат присягать без приказания начальства? Нет! Приняв в соображение все то, что я только что сказал, всякий бур с мало-мальски твердым характером не мог поступить иначе. Он был нравственно обязан снова взяться за оружие, исполнить долг гражданина и не запятнать себя именем труса, чтобы иметь возможность глядеть в глаза своим согражданам.
    Я сделал нужные распоряжения в Дорнспрейте, округ Кронштадт, и 23 сентября 1900 года отправился оттуда по направлению к Ритфонтейну для встречи гейльбронских отрядов, которым я назначил на 25-е число Гейльброн местом сборища.

Глава XXI Неудача при Фредериксштадте и Ботавилле

    По дороге в Гейльброн я узнал, что отряды генерала Гаттинга (округа Гаррисмит и Вреде) находились в 7 милях к юго- востоку от Гейльброна, у Спитсканье. Я повернул к ним. Оказалось, это были те, которые выдержали тяжкое испытание и не передались вместе с Принслоо.
    Большою радостью было для меня встретиться с гаррисмитскими бюргерами и вспомнить прежние дни, снова увидевшись с ними в первый раз после декабря 1899 года. Чего- чего только не нашлось порассказать друг другу! Мы виделись последний раз во время обложения Ледисмита, когда они и гейльбронские бюргеры занимали позиции рядом.
    Но каким гневом наполнилось мое сердце, когда вместе с бюргерами Вреде и Гаррисмита я снова увидел тяжелые повозки! Не раз уже испытал я на себе всю тяжесть этой лишней обузы, которая постоянно последнее время заставляла меня работать и головой и сердцем, придумывая то тут, то там какие- нибудь средства к спасению обоза. Чего стоил нам, например, поход в 280 миль от Слаббертснека к Ватербергу!
    Теперь, будучи главным командантом всех моих бюргеров, я решил во что бы то ни стало прочно утвердить принятое на собрании в Кронштадте постановление относительно повозок и раз и навсегда объявить, что я ни в каком случае не могу допустить присутствие обоза в моих отрядах.
    Но я никак не ожидал, что мне будет до такой степени трудно убедить бюргеров отказаться от излишних забот в походе! Недавний пример, казалось, еще так свеж был в их памяти, когда огромное количество повозок было отнято англичанами у комманданта Газебрука между Винбургом и Фетривиром. Но нет, ничто не помогало!
    Тогда я решил поступить энергично. Я созвал всех бюргеров и стал говорить им речь. Сперва я благодарил офицеров и бюргеров за то, что они не последовали примеру Принслоо, и за то, что так великолепно сражались при Гейльброне и еще более при Ледибранде, когда они прогнали англичан к ущельям Лилиенхука. Сказав обо всем этом, я наконец дошел и до обоза… Я настаивал на том, чтобы отправить его домой. Но, само собою разумеется, мои слова были равнозначащи следующим: «Отдайте свои возы и повозки неприятелю», а этого буры не хотели. Но я хотел этого и потому в конце моей речи сказал:
    — Итак, бюргеры, мой долг не позволяет мне спрашивать, я вас и не спрашиваю, как вы поступите с вашим обозом, но я вам говорю, что он непременно должен быть удален!
    На следующий день я собрал офицеров и приказал им очень вежливо, но в то же время очень решительно, чтобы в гот же день все повозки были удалены.
    Одновременно с этим я отдал приказ, чтобы вифлеемские бюргеры, а также и гаррисмитские вместе с кронштадтскими под начальством Филиппа Боты разрушили пути сообщения англичан между Кронштадтом и Зандривиром.
    В тот же день, 24 сентября, я поехал вместе с моим штабом к гейльбронским бюргерам, прибывшим из дому, куда они были отпущены по возвращении из Ватерберга на несколько дней. Они вернулись в большом количестве.
    Неприятель тоже разделился на несколько частей, и мы тотчас же должны были приготовиться или к сражению, в каком бы месте оно ни произошло, или к отступлению в случае появления подавляющих сил неприятеля.
    У меня был порядочный отряд из гейльбронских, гаррисмитских и вредевских бюргеров.
    Соединившись с ними 25 сентября, я послал часть бюргеров в Кронштадт к передовому посту неприятеля, стоявшему в шести милях от города.
    Генералу Гаттингу я также послал приказ выступить, и что же я узнал? Бюргеры не могли расстаться со своими повозками! Большая часть из них (Вреде и Гаррисмит) отправилась назад домой, несмотря на то что это совсем было не нужно, так как у каждого воза было по крайней мере по одному кафру и одному погонщику, которые и должны были, согласно моему приказанию, доставить повозки по домам бюргеров. Это потрясло меня! Бывают в жизни каждого человека мгновения, когда он близок к тому, чтобы ослабеть, поддаться, если в это время Невидимая Рука свыше не останавливает его.
    Наступил серьезный момент. Со всех сторон подходили англичане, а туг как раз у меня не хватало людей! Кронштадтские бюргеры были в своем округе, вифлеемских я сам отпустил в другую сторону, равно как и храбрых винбургцев с отважным коммандантом Газебруком, а бюргеры округов Вреде и Гаррисмит ушли по домам! При мне была только небольшая часть из этих двух округов и затем мои гейльбронцы.
    Понятно, что при таких обстоятельствах обложившие нас англичане представляли слишком большую силу для того, чтобы с ними сражаться. Единственное, что мне оставалось, — это уйти с теми, которые еще были при мне, по направлению к Шумансдрифту. В случае же если англичане продолжали бы преследование, то я намеревался уйти в Ботавиле, чтобы таким образом завести англичан в пески, по которым бы им было очень затруднительно передвигаться.
    Мы выступили по направлению к станции Вольвехук, перешли ночью железнодорожную линию между Вредефорве- гом и Вольвехуком, где я в нескольких местах взорвал путь и взял в плен 13 англичан в палатке, в которой они спали. Это было рано утром 30 сентября.
    Перейдя за железнодорожной линией еще 3 мили, мы увидели поезд, который остановился и открыл по нас огонь из орудий Армстронга и Максима, хотя, впрочем, без успеха. Наши орудия были слишком впереди, а лошади усталы для того, чтобы возвращаться, иначе мы бы отвечали тоже выстрелами. Но вскоре нам представился случай пустить в ход наши пушки против 200 всадников, погнавшихся за нами; впрочем, увидя, что мы готовы захватить их в плен, они избрали себе другой, более безопасный путь.
    В тот же вечер мы двинулись несколько южнее Парижа, а на другой день к холмам на запад от Вредефорта. Там мы оставались несколько дней. Вслед за этим неприятель стал сосредоточивать свои силы около Гейльброна.
    Я разделил свой отряд на две части: одна часть осталась со мной. Гаррисмитских бюргеров, не ушедших домой, я послал с генералом Филиппом Ботой по направлению к Кронштадту, где он должен был встретиться с отрядом, который получил приказание оперировать в местности, лежавшей на запад от железной дороги. Генерал Филипп Бота назначил фельдкорнета де Фоса коммандантом над кронштадтскими бюргерами вместо комманданта Франца ван-Аарда. Выбор его был очень хорош, так как коммандант де Фос слыл не только за храброго офицера, но и за порядочного во всех отношениях человека.
    Неприятель оставался несколько дней на одном месте, расположившись лагерем близ фермы Клипстапель, к юго-востоку от Вредефорта. Там он и напал на нас. Мы защищались полтора дня, но принуждены были в конце концов отступить к реке Вааль. Англичане, думая, что мы снова пойдем к Ватербергу, не преследовали нас. Это было 7 октября 1900 года.
    Я получил извещение от генерала Либенберга, что английский генерал Бертон со своей колонной находился неподалеку от станции Фредериксштадт. Он просил у меня под держки, так как чувствовал себя не в силах без этого напасть на неприятеля. Получив это известие, я решил немедленно идти к нему и послал ему конфиденциальное письмо, в котором я сообщал ему, что явлюсь через несколько дней.
    Для того чтобы ввести англичан в заблуждение, я пошел так, чтобы им было меня видно, через Шумансдрифт к ферме Балтеспорт на реке Реностер, в 15 милях от брода. Но в следующую же ночь я повернул назад и перешел через реку к западу от Шумансдрифта. Когда мы в ближайшую ночь снова сидели в седлах, я слышал, как некоторые спрашивали: «Куда же теперь?»
    Мы шли к станции Фредериксштадт. Там мы напали на генерала Бертона, сделав предварительно обстоятельную рекогносцировку. Я узнал, что генерал Либенберг совершенно отрезал все пути сообщения англичан и что они могли сноситься между собой только по гелиографу. Впрочем, около станции у них были великолепные укрепления, а также и на холмах, к юго-востоку и к северу оттуда.
    Мы обложили генерала Бертона сплошным кольцом. В течение пяти дней мы держали его запертым, расположившись к востоку, к югу и к северо-западу от него. На пятый день я сговорился с генералом Либенбергом занять новую позицию на насыпи железной дороги, на северо-запад от самой крепкой позиции англичан, причем я должен был послать с генералом Фронеманом 80 человек, а он 120. Эта позиция была так важна, что ее должны были занимать никак не менее 200 человек, иначе ее нельзя было защищать.
    Так и было условлено. Что же произошло на самом деле?
    Я был уверен, что две сотни заняли эти позиции. Вместо этого там оказалось всего 80 человек. А между тем генерал Бертон получил на следующее утро значительные подкрепления со стороны Крюгерсдорпа. Я не имел от моих разведчиков никаких сведений об этом подкреплении, и когда оно подошло, то было уже невозможно задержать его. Когда я узнал о его приближении, неприятель уже успел напасть на несчастную кучку людей и открыл по ней ожесточенный огонь. Если бы у моих бюргеров было достаточно зарядов, то они могли бы еще отстреливаться. На беду, они и этого не могли сделать, так как у них почти не было зарядов. Им ничего не оставалось более, как бежать. Вслед им посылались снаряды из трех пушек, которые еще с утра обстреливали их. Но тогда они прятались за насыпь, которая защищала их; теперь же им пришлось бежать без всякого прикрытия под градом пуль и гранат, без лошадей, так как они оставили их в более безопасном месте. Если бы их было на позиции 200 человек, как было условлено раньше, то, по всей вероятности, подошедшее подкрепление не могло бы вытеснить их; и тогда, по всей вероятности, генералу Бертону пришлось бы сдаться. Вместо этого у нас оказалось 30 человек убитыми и ранеными и приблизительно столько же было взято в плен. Между убитыми был незабвенный капитан Сарель Силие, внук уважаемого деятеля первых времен республики, а между пленными фельдкорнет Джури Вессельс. Все это было очень печально.
    Генералу Фронеману следовало бы удалить своих бюргеров в тот же момент, как он заметил, что генерал Либенберг не прислал своих. Я слышал позднее, что убитый капитан Силие сам не захотел оставить позицию.
    Тяжело было потерять сражение почти уже выигранное. Как раз в тот момент, когда победа была уже близка, пришлось отступить.
    Мы направились назад к Ванфюренсклофу. Придя туда на следующий вечер, мы услышали об огромных неприятельских силах, двигавшихся с трех сторон: от Потчефстрома, по направлению от Тейгерсфонтейна и от Шумансдрифта.
    На следующее утро мы перешли реку Вааль и расседлали лошадей.
    Я послал разведчиков на рекогносцировку. У меня уже не было разведывательного отряда Яна Терона; он распался, и члены его разошлись по разным отрядам. Только что успели мы наскоро позавтракать, хотя уже было далеко за полдень (но мы еще ничего не ели), как прискакали мои посланные с криком:
    — Неприятель близко!
    В один миг все лошади были оседланы, и мы удалились. Англичане заняли холмы как раз к северу, за рекой Вааль. Мы могли скрыться только за стенами кафрских жилищ, но они не представляли защиты для наших лошадей; а потому мы ускакали, хотя нам вслед сыпались гранаты и пули.
    Здесь мы потеряли пушку. Это случилось в то время, как я отлучился на левый фланг. Сломалось одно из колес лафета, и пришлось пушку оставить на месте.
    Во время этого бегства произошел любопытный эпизод. Одна неприятельская граната упала в повозку, на которой стояло четыре ящика с динамитом: их, конечно, разорвало. Но животные только что перед этим почему-то были отцеплены, иначе могло бы произойти большое несчастье.
    У нас не было потерь, если не считать двух бюргеров, которые, думая, что могут лучше спрятаться в доме, как раз попались в руки англичанам, пришедшим из Шумансдрифта.
    Мы прошли несколько к востоку, а как только стемнело, незаметно свернули на юго-запад, к Ботавиле. На следующий день мы были у Бронкгарстфонтейна, а оттуда двинулись несколько на запад от Ребоксфонтейна и переночевали у реки Реностер.
    Там я получил известие, что президент Штейн вернулся со своим штабом из Магадодорпа, где у него было свидание с трансваальским правительством. Президент просил меня приехать к нему, чтобы повидаться с Делареем.
    Я отправил свой отряд по направлению к Ботавиле, а сам со своим штабом поехал к президенту. Мы встретились 31 октября у Вентерсдорпа. Я услышал от него, что по приезде в Магадодорп, он не застал президента Крюгера, который должен был из Лоренцо-Маркеса отплыть на военном судне «Гельдер- ланд», специально посланном за ним королевою Вильгельми- ною для того, чтобы перевезти его в Голландию. Это было незадолго до того, как Португалия перестала быть нейтральной. Престарелый президент уехал как раз вовремя.
    Генералу Деларею что-то помешало приехать, и я вместе с президентом отправился по направлению к Ботавилле.
    Я получил сведения от генералов Фури и Герцога, а также и капитана Схеперса, что бюргеры снова присоединились к их отрядам. Мне теперь снова казалось, что наступает подходящее время для того, чтобы пробраться в Капскую колонию. Президент Штейн выразил желание отправиться туда вместе со мной.
    Обдумывая этот план, мы перешли железную дорогу около Винбурга. 5 октября мы пришли в Ботавилле, где нашли генерала Фронемана, который прибыл со своими отрядами от реки Реностер. Увы! Могли ли мы думать, что здесь нас ожидает большое несчастье!
    В тот же день показалось огромное английское войско, которое шло вслед за нами; произошла стычка, после которой англичане отступили. Мы тоже отправились в путь, но не отошли далее первого холма. Нисколько не боясь неприятеля, мы переночевали в 7 милях от англичан, отделенные от них рекой Фальсхривир.
    Я послал сторожевой караул к реке и приказал ему оставаться там до следующего дня. Наутро бюргеры, вернувшись, сообщили мне, что ничего не видели, кроме небольших дымков. Дымки показались к северу от реки, и они думали, что там лагерь англичан. Значит, все было благополучно — так подумал бы каждый.
    Но капрал, принесший мне известие, не отошел еще на 100 шагов, как я услышал выстрелы. Я думал, что бюргеры убивают для себя какую-нибудь овцу или что-либо другое. Но выстрелы послышались во второй раз, в третий… Что же оказалось? Англичане были в 200 шагах от нас, на холме около Ботавилле — как раз там, откуда только что вернулся сторожевой караул!
    Было еще рано. Солнце едва взошло, и многие бюргеры спали еще под пледами.
    То, что произошло вслед за этим, я никогда не видел. Я слышал много о панике, но здесь я увидел своими тазами, что это, в сущности, такое!
    Я едва нашел свою лошадь и сам оседлал ее. Некоторые бюргеры уже начали стрелять, но большинство, сев на коней, со всех сил понеслись прочь. Многие ускакали без седел, «голыми» (bloots), как говорят у нас. Оседлывая свою лошадь, я не переставал кричать:
    — Куда вы? Нельзя убегать! В атаку!
    Но ничто не помогало. Паника была в полном разгаре, и те, которые стали стрелять, сами пали жертвами.
    Мне ничего не оставалось, как, севши на лошадь, скакать за бюргерами, уговаривая их вернуться. Куда тут! Ничего нельзя было поделать. Только что я сгонял бюргеров на одном конце, как они разбегались на другом. Наконец весь отряд очутился под неприятельским огнем.
    Начальствовал атакою полковник Ле Галле. Несомненно, это был один из самых храбрых англичан. Неправда, что он не встретил единодушного сопротивления с нашей стороны. Только на одном конце кучка бюргеров остановилась и стала храбро сражаться. Там находились государственный прокурор Якоб де Вилье и фельдкорнет Ян Вильсон. Что же касается прочих бюргеров, то мне так и не удалось вернуть их назад. Со стороны артиллеристов было сделано все для спасения орудий, но они не имели времени, чтобы впрячь лошадей.
    Наши потери, сколько мне помнится, состояли из 9 убитых, 25–30 раненых и около 300 попавших в плен. Среди убитых были фельдкорнеты Ян Вильсон из Гейльброна и Ван-Зейль из Капской колонии. Среди раненых — прокурор Яков де Вилье и Ян Рехтер, несколько времени спустя умерший. Между ранеными, успевшими все-таки спастись, был генерал Фронеман, раненный легко в грудь, и г-н Том Брен, легко раненный в ногу. Один из моего штаба был тяжело, но несмертельно ранен в плечо; пострадали и многие другие, имен которых я, к сожалению, не помню.
    По английским источникам, среди убитых находился доктор де Ландсгер — бельгиец. Английские газеты утверждали, что на нем, когда он лежал мертвым, был патронташ. Но я могу засвидетельствовать, что у покойного доктора не было ни ружья, ни патронов. Не думаю, чтобы он успел вооружиться на поле сражения.
    Шесть крупповских орудий осталось после нас на поле битвы; но ввиду того, что у нас все равно уже почти что не было зарядов, эта потеря не была для нас особенно чувствительною.
    Я уверен, что если бы бюргеры дружно, сомкнутым строем сразились в этот раз, то неприятель был бы прогнан, и такого несчастья, конечно бы, не случилось. Нас было 800 человек, а неприятеля всего 1000–1200 человек. Но когда наступает такая безумная паника, как в этот раз, то всему конец.

Глава XXII Я иду на юг с целью проникнуть в капскую колонию и беру Деветсдорп

    Лошади бюргеров находились в плохом состоянии, а так как бур только тогда и человек, коща у него есть лошадь, т. е. когда при виде опасности он может от нее избавиться, то я принужден был идти вперед и снабдить моих людей лошадьми и седлами. Поэтому я отправился по направлению к Зандривир- брюку на ферму г-на Якобуса Борнмана.
    Там я разделил свои отряды. Генерала Фронемана с вредевскими и гейльбронскими бюргерами я послал назад через железнодорожную линию между Дорн и Зандривиром, с тем чтобы они моти оперировать в северных частях республики. Себе я взял комманданта Латегана из Колесберга со 150 людьми и комманданта Яна Терона с 80 бюргерами и 10 ноября перешел с ними через железнодорожную линию между Дорнривиром и Теронскопом, с тем чтобы привести свой план в исполнение и вторгнуться в Капскую колонию. Мы взорвали несколько мостов на воздух и дошли до Дорнберга, где я встретил комманданта Газебрука с его бюргерами. Я послал также приказание генералу Филиппу Боте, чтобы он пришел ко мне с гаррисмитскими и кронштадтскими бюргерами, что он и сделал 13 ноября.
    Таким образом, мы в числе 1500 человек двинулись по направлению к Спринкганснеку к востоку от Таба-Нху. В северном пункте Кораннаберга коммандант Газебрук остался поджидать некоторую часть своих бюргеров.
    Мы взяли с собой одно крупповское орудие с… 17 зарядами! Это все, что у нас было!
    16 ноября днем мы были в Спринкганснеке.
    Англичане в это время провели уже линию укреплений от Блумфонтейна через Таба-Нху к Ледибранду; и куда бы мы ни направились, всюду были построены форты на севере и на юге на горах, приблизительно на расстоянии 2000 метров один от другого.
    Сперва я выпустил шесть зарядов из моего крупповского орудия в один из фортов; и, к чести моих артиллеристов, я должен сказать, что ни один из зарядов не пропал даром. Потом я приказал прорваться. Все шло хорошо, и только коммандант Ян Мейер был ранен в бок; он лежал в повозке, и без того уже раненный несколько дней тому назад в сражении у станции Вентерсбург под начальством генерала Филиппа Боты.
    Оттуда мы двинулись через Ритпорт по направлению к Деветсдорпу и ночевали 17 ноября у реки Моддер. На другой день мы сделали еще порядочный конец до фермы Эринсприде.
    19 ноября мы выступили отсюда нарочно днем, чтобы гарнизон, находившийся у Деветсдорпа, заметил нас. Я поступил так, полагая, что гарнизон легко может подумать, будто мы хотим сделать нападение на это село, тем более что 18-го числа я посылал генерала Боту с патрулем для того, чтобы он собственными глазами увидел и оценил позиции англичан. Самому мне этого делать было не для чего, так как я очень хорошо знал знакомое село и о позициях англичан имел уже нужные для меня сведения. Гарнизон, видя, что мы уходим, мог лишь подумать, что мы стараемся скорее скрыться. Я сам читал позднее в английских газетах, что мы направились тогда к Спринк- ганснеку. Они думали, что мы, не найдя хороших для себя позиций, пошли в Блумфонтейн. Поздние я также узнал, что они выслали за нами патруль вплоть до фермы Глен-Герри, откуда они могли видеть нас уходящими по направлению к Блумфонтейну. Мне рассказывали потом, что они действительно так думали и говорили: «Девет или очень благоразумен, или боится напасть на Деветсдорп, где он действительно может сложить свою голову!» Получив по телеграфу извещение, что я ушел через Спринкганснек, они сказали:
    — Если Девет вздумал бы здесь нападать, то уж, конечно, это было бы его последним нападением!
    Но Ботавилле стоял нам поперек горла, и мы должны были во что бы то ни стало рассчитаться с англичанами.
    Придя в Родекрааль, мы оставались там незамеченными до 20- го числа. Наши друзья в Деветсдорпе уже думали: «Буры, конечно, ушли».
    Но еще вечером того же дня я подкрался наивозможно тихо к Деветсдорпу, или, лучше сказать, к позициям его гарнизона. Я находился вблизи того места, которому фольксрад, в честь моего отца, дал имя, где я провел свое детство и купил землю у отца (в Ниярсфонтейне). Никогда еще не приходилось мне подкрадываться к моему родному гнезду, куда я открыто и смело мог войти в любое время — и днем и ночью. А теперь… мне казалось, что земля перевернулась вверх дном и что ничего на свете нет постоянного, так как я мог открыто войти сюда не иначе как под условием сдачи. Конечно, я не чувствовал к этому ни малейшей охоты и желал, если уж нельзя было бы иначе, пробраться туда насильно.
    На рассвете утра 21 ноября мы заняли три пункта вокруг Деветсдорпа: генерал Бота, которому я дал в качестве проводников Яна и Арнольда дю Плесси (двух братьев из Бус- мансбанна), занял холм к югу от села. Этот холм оказался прекрасно укрепленным; в нем даже были готовые места для орудий, что было бы очень удобно для нас, если бы мы имели зарядов в несколько большем количестве. Несомненно, что англичане построили эти укрепления на холме так, а не иначе именно для того, чтобы иметь возможность при приближении опасности обстреливать оттуда любое место села. Но только они оказались уж чересчур спокойными — и это в военное время! Генерал Бота нашел там всего троих караульных, спавших так крепко, что их можно было вытащить за волосы. Двое из них убежали, оставив свою одежду, а третий был убит.
    Я и коммандант де Фос заняли пункт к северу от села, откуда мы могли бы стрелять на 1600 шагов. Коммандант Латеган занял холм к западу от Деветсдорпа, против Глен-Герри. Для г-на Б. Рехтера — отца моего храброго адъютанта Яна Рехтера, жившего здесь, — было, вероятно, большою неожиданностью увидеть поутру нападение на Де- ветсдорп.
    Неприятельские позиции были расположены к юго-востоку от кафрских жилищ и растянуты с юго-запада на запад и на север. Укрепления их состояли из песчаника и были обнесены рвами. На стенах из песчаного камня были мешки с песком, в которых были проделаны отверстия для ружей. Все позиции были чрезвычайно крепки и солидны, и потому предводительствовавший частями трех полков в 500 человек (Glocestershire’cKoro, Highland Light Infantry и Irisch Rifles), майор Мессе заслуживает полной похвалы, и я могу засвидетельствовать, что он чрезвычайно храбро сражался.
    Нас было всех 900 человек, так как коммандант Газебрук и коммандант Принслоо не явились. Из этого числа мне пришлось уделить сильный патруль на Радекопе, в 18 милях по направлению к Блумфонтейну, который должен был сообщать мне о прибывавших английских подкреплениях. Точно так же нужно было держать людей на страже около Таба-Нху, Вепе- нера и Реддесбурга, и, кроме того, нельзя было не оберегать небольшого лагеря г-на президента, который поместился у местечка Проспекта. Таким образом, в моем распоряжении оставалось не более 400 человек, с которыми я должен был начать нападение на Деветсдорп.
    Было наслаждением видеть храбрость бюргеров Деветсдорпа. Можно было набраться мужества, глядя на то, как они перебирались от одной позиции к другой в большинстве случаев бесстрашно подвергая себя опасности быть убитыми.
    В первый день мы подошли с юго-востока и с севера совсем близко к укреплениям и оставались всю ночь на занятых позициях, куда нам принесли пищу.
    На второй день (22 ноября) перестрелка началась с раннего утра и продолжалась далеко за полдень. Наши передние бюргеры из Гаррисмита были уже в 100 шагах от первого укрепления. В это время я увидел ползущего человека, укрывавшегося от неприятеля; потом с укрепления были переданы ему ружья, и он стремительно понесся назад. Этот храбрец был не кто иной, как фельдкорнет Вессельс из Гаррисмита, который впоследствии занял место комманданта Трутера, а затем и помощника главного комманданта. Он-то и взял теперь укрепление, и тогда бюргеры могли уже безопасно занять его; но в это время два английских орудия, стоявшие к западу от села, стали его сильно обстреливать. Тогда я приказал скакать в карьер и взять штурмом большое укрепление, находившееся в 80 шагах. Прошло немного времени, как фельдкорнет Вессельс сделал это с 25 людьми. В то время как наши бюргеры держались уверенно занятых позиций, англичане покинули форты, в которые упорно продолжали стрелять штурмовавшие. Но об этом фельдкорнет Вессельс и его бюргеры не знали, потому что, когда они после небольшого отдыха продолжали штурм, наступила тишина и англичане стреляли в них только с западных фортов, через село. Мне, видевшему перед собой большую часть картины, тоже не было видно, что форты были оставлены англичанами.
    Генерал Филипп Бота с сыновьями Луи и Карлом бросился на помощь к фельдкорнету Вессельсу, но тут солнце успело уже сесть. В это время в южной части села, из мельниц г-на Вессель- Баденгорста, я увидел клубы дыма и услышал крики со всех сторон:
    С северной стороны, где находилась позиция комманданта де Фоса, было сильное английское укрепление. Для того чтобы овладеть им, нужно было идти на штурм на протяжении 200 метров, не будучи ничем прикрытыми. Укрепление находилось на таком месте, что комманданту де Фосу можно было обстреливать неприятеля не иначе, как взяв сперва укрепление. Как только солнце село, я послал приказание комманданту де Фосу, чтобы он в следующее же утро, на рассвете, взял это укрепление.
    На следующее утро коммандант де Фос это и сделал.
    Он тихо подкрался к форту и был замечен англичанами только тогда, когда уже находился у самого укрепления. Они немедленно открыли огонь, и двое из бюргеров пали убитыми. Но это не устрашило бюргеров. Они впрыгнули внутрь, и англичане принуждены были сдаться. Шесть человек англичан было убито, несколько ранено и около 30 взято в плен.
    Еще накануне я дал приказание фельдкорнету Вессельсу взять село. На следующее утро он это сделал и захватил также западную часть, т. е. холмы возле села.
    За англичанами оставались теперь только укрепления на западе, расположенные одно от другого на расстоянии не более 100 шагов.
    Накануне вечером я отправился в лагерь Проспект, желая в то же время присутствовать рано утром при штурме. Я знал, что удобнее всего сделать это ночью, но я опоздал, и дневной свет застал меня, так что я принужден был открыто скакать от кафрских жилищ до рва около самого села. Оттуда уже было менее опасно вплоть до того места, где находился фельдкорнет Вессельс. Можно представить себе, какою радостью для меня было попасть к жителям Деветсдорпа, которых я всех так хорошо знал. Правда, было не совсем-то безопасно ходить по селу, а потому, побывав в трех домах: у учителя Отто и Якобуса Рооз, а также у старика г-на ван-дер-Схейф — и везде выпив кофе, я поспешил обратно к бюргерам. Английские укрепления были так хороши, что моти бы еще оказывать упорное сопротивление. Но это продолжалось только до полудня, а около 3 часов 23 ноября показались белые флаги, и сражение было нами выиграно.
    Мы взяли в плен 400 человек, между которыми был майор Мессей и 7 других офицеров, а также 50 кафров. Англичане уже похоронили своих убитых, а сколько было не погребенных и раненых, я не знаю, но думаю, что их было от 70 до 100. Мы захватили также два орудия Армстронга с 300 зарядами, несколько повозок, лошадей и мулов и порядочный запас ружей Ли-Метфорда.
    Наши потери были тяжелые: 7 убитых и 14 раненых, большею частью легко.
    Когда все успокоилось, солнце уже село. Поздно вечером мы прибыли в лагерь у Проспекта, и тут я получил известие, что большая колонна шла по направлению от Реддесбурга на освобождение майора Мессея, но было уже поздно.
    На следующее утро мы рано выступили, чтобы видеть, что нам надо было бы сделать с этой колонной. Мы заняли позицию к западу от Деветсдорпа и палили в тот день преимущественно из тяжелых орудий. Всю ночь мы не покидали позиций. На следующее утро я увидел, что колонна, и без того достаточно сильная сравнительно с нами, поджидала еще подкреплений. Так как она не хотела начинать нападения, я решил, имея в виду план вторжения в Капскую колонию, осторожно уйти, покинув свои позиции таким образом, чтобы это осталось совсем незамеченным. Я оставил небольшое число бюргеров для отвода глаз англичанам, чтобы они не пустились тотчас же за нами вдогонку.

Глава XXIII
Мой план пробраться в капскую колонию не удается

    Более чем половина дня была в нашем распоряжении, чтобы уйти от англичан. Мы покинули ферму Платкоп и шли по направлению к Вальбанку.
    Пленных я взял с собой, так как хотел отпустить их только по другую сторону Оранжевой реки.
    Утром после этого похода англичане напали на нас врасплох. Чтобы ясно было, как это случилось, я расскажу, что послужило поводом к этому.
    В Деветсдорп пришел ко мне капитан Преториус, которого я отправил два месяца тому назад из округа Гейльброн в Форесмит и Филипполис, чтобы привести оттуда 200–300 лошадей. Он сказал мне, что привел лошадей и оставил их с 200 людей у Дрогфонтейна.
    Придя в Вальбанк утром в 8 часов, после ночного похода, сторожевые разъезды наши увидели конных всадников, приближавшихся к нам по направлению от Редцерсберга. Они тотчас же сообщили мне об этом, но я, будучи уверен, что это капитан Преториус, которого я ожидал с той же самой стороны, сказал:
    — Конечно, это капитан Преториус.
    Еще не успел бюргер, принесший мне известие, вернуться к товарищам, как уже прискакал другой с криком:
    — На коней! На коней! Англичане!
    — Разве это не капитан Преториус? — спросил я.
    Нет, англичане…
    Англичане или австралийцы — все равно, но это был неприятель. Мне нечего было приказывать седлать. Все было готово в одну минуту. Не успели мы еще вскочить на коней, как с той самой стороны, где был наш караул, англичане открыли огонь.
    Бюргеры пустились в карьер. Я не удерживал их, потому что в мой план входило то соображение, что место, где мы находились, было и без того неудобно для обозрения местности. Я собирался взять позиции на холмах, в получасе отсюда, с которых мне видно было бы неприятеля, главным образом со стороны Деветсдорпа, откуда я его ежеминутно поджидал.
    Фельдкорнет Девет был тяжело ранен, остальное, за исключением потери нескольких слабых, отставших лошадей, обошлось благополучно.
    Мы направились к Бетулии. Недалеко от этого села, на ферме Клейн-Блумфонтейн, я встретил генерала Пита Фури и корнета Схеперса и взял их с собой. Здесь же мы выпустили на свободу кафров, пойманных в Деветсдорпе, так как они утверждали, что не участвовали в сражении, а были только погонщиками быков у англичан. Они получили свидетельство для прохода в Базутоланд.
    Отсюда мы пошли по направлению к Кармель. Подойдя совсем близко к местечку Гудхоп, разведчики наши увидели английские колонны, проходившие из Бетулии к Смитфельду. Я сейчас же атаковал их с двух сторон; но они занимали прекрасные позиции, так что в этот день мы не могли их оттуда вытеснить. На следующий день с утра началось сражение снова. Около 4 часов пополудни прибыл генерал Нокс с большими подкреплениями по направлению от Смитфельда, и мы принуждены были покинуть наши позиции. Здесь меня постигло большое горе. Я потерял Тоханнеса Якобуса Девета — сына моего брата. Да, Тоханнеса не стало — моего неустрашимого храбреца! Его смерть меня ужасно огорчила.
    Здесь же было четверо раненых; я думаю, что потери англичан были очень велики.
    Во время этого сражения прибыл ко мне генерал Герцог, и мы сговорились с ним так: он должен вторгнуться в Капскую колонию между Норвальспонтом и Гонтаунским железнодорожным мостом, тогда как я должен буду сделать то же самое между Бетулией и Аливальским северным железнодорожным мостом. А затем начать действовать: ему — в северо-западной части Капской колонии, а мне — в восточной и в средней.
    В ту же ночь мы выступили вместе по направлению к Кармель. В течение всего дня мы мокли под дождевыми потоками. На следующий день мы также шли под проливным дождем, но не останавливались ни минуты, торопясь постоянно вперед, почти не переседлывая лошадей, чтобы только перейти скорее Каледонривир. Я могу уверить читателя, что лил такой дождь, про который буры говорят: «Большие черти падают мертвыми, а у маленьких отваливаются ноги» (Groote duivels dood, en kleintjes de beenen af). Но мы неустанно шли вперед под ливнем.
    Коммандант Фрутер, шедший сзади нас, оставил по дороге одно орудие Круппа и повозку, полную амуниции. Я был этим очень недоволен. Правда, впрочем, у нас не было уже ни одной гранаты, и пушка затрудняла нас чрезвычайно.
    В этот вечер мы подошли к северу от Одендаальсстрома, к Оранжевой реке, но — увы! — что же мы увидели? Переход через реку был невозможен, а брод, находившийся южнее, был занят неприятелем.
    Дело становилось несколько критическим. В Аливаль- Норде стоял гарнизон, так что нам также невозможно было перейти через Оранжевую реку. Я легко мог себе представить, что и река Каледон поднялась от страшного дождя, и я знал также, что генерал Нокс оставил часть войска в Смитфельде, которая и заняла мост через Каледон у Коммиссидрифта. Брод Яммерберг через Каледон находился у Вепенера и, конечно, тоже был хорошо оберегаем. Оставалась еще страна базутов, но мы не имели права переступать ее границы, так как хотя и находились в дружеских отношениях с базутами, но не надо было создавать себе лишних врагов. У нас и без того их было достаточно. Выбирая лучшее из худого, я отправил комманданта Критцингера (позднее генерала-заместителя в Капской колонии) и капитана Схеперса с 300 бюргерами в Рувилле с приказанием немедленно и без задержки, как только уровень Оранжевой реки понизится, перейти в Капскую колонию. Я не сомневался ни минуты в том, что это им удастся.
    Все делается так, как должно быть, а потому, если человек лентяй, т. е. такой, который не старается избегнуть встречающиеся ему на пути неприятности и ничего не делает для их устранения, то он сам виноват в своей беде; тогда ему нечего жаловаться и не на кого пенять. Уровень Оранжевой реки был высок. А между тем нечего было и думать о том, чтобы я и правительство[41] получили бы какие-нибудь щансы на отдых. Англичане слишком полюбили нас, чтобы мы могли не ожидать нового посещения с их стороны. Смирно оставаться и ждать падения воды в реке было невозможно. Так вот почему, читатель, я не попал тогда, в Капскую колонию: мой старый друг генерал Нокс, будучи сильно против этого, изо всех сил старался не пропустить меня туда, а тут еще и переход через реки стал невозможным и помог ему в этом. Но что же было делать? Идти назад невозможно, так как и Каледон был уже непереходим. И через страну базутов нельзя было двинуться. Сидеть в узком пространстве между двумя разлившимися реками в ожидании, что через 10–12 дней нахлынет громадная сила генерала Нокса, — положение незавидное. Было над чем задуматься.
    Так куда же?
    Да, англичане закинули на меня петлю, так как разлив обеих рек продолжается целые недели. Они заперли меня кругом, «cornered», как они любят говорить в таких случаях.
    Для меня выхода не было. Мы читали позднее в «Южно- Африканских новостях» (South African News), что лорд Китченер и генерал Нокс издали приказ не брать пленных. Я не буду утверждать, что это правда, но нам показалось подозрительным, что г-н Картрайт, издатель этой газеты, был посажен в тюрьму за то, что осмелился напечатать об этом про лорда Китченера.
    Положение вещей представлялось не в розовом цвете. Я знаю хорошо, что изменники-буры, передавшиеся англичанам (de national scouts), советовали занять все мосты и переходы, чтобы поймать Штейна и Девета.
    Я все-таки повернул по направлению к Коммиссидрифту; но, как и предполагал, неприятель занял переход. С обеих сторон моста были вырыты овраги и навалены укрепления, которые, конечно, можно было взять только при дневном свете.
    Когда я увидел, что и здесь неудача, я немедленно послал людей к реке разузнать, все ли она еще поднимается. Могло случиться, что где-нибудь, выше по реке, дожди были менее сильны. Вскоре посланные возвратились, принеся радостную весть, что вода начала спадать и что авось вечером можно будет попробовать. Легко представить себе, какая это была для нас радость. Наши лошади были измучены. Это ведь был уже третий день, что несчастные животные должны были идти по ужасной дороге без всякого корма: трава была еще так мала, что не могла подкреплять сил. Но делать нечего, нужно было идти вперед.
    Нам оставался только один возможный путь: перейти через реку и получить по другую сторону больший простор. Первый переход, который мы наметили (если только он не был тоже занят неприятелем), лежал выше по реке за 10–12 миль от нас, недалеко от Севенфонтейна. Мы подошли туда незадолго до захода солнца и нашли его незанятым и возможным для переправы. То-то была радость!
    Это случилось 8 декабря 1900 года.
    Я двинулся по направлению к Деветсдорпу в надежде на то, что, пока генерал Нокс со своей громадной армией даст мне маленькую передышку, я успею дать возможность отдохнуть лошадям и снова постараюсь проникнуть в Капскую колонию. Но нет! Англичане слишком боялись того, что если президент Штейн и я появимся в Капской колонии, то дела их сильно осложнятся. Поэтому генерал Нокс стянул все свои силы, чтобы прогнать нас на север. Но это было совсем уж не так плохо для нас, так как я знал, что если англичане будут гнаться за мной, то они оставят в покое генерала Критцинге- ра и капитана Схеперса и откроют им путь через Оранжевую реку. И действительно, они совсем не имели покоя: со стороны Аливаль-Норда, в то время как дан был отдых лошадям, около Застрона, часть войска Брабанта Горзе причиняла им всякие неприятности, пока генерал Критцингер не нанес им чувствительный урон (60 человек убитыми и ранеными). Зато после этого Схеперс и Критцингер, несколько отдохнув, могли направиться в Капскую колонию.
    Но, как я уже сказал, англичане слишком полюбили меня и президента Штейна. Они еще два дня после того преследовали нас до Вильчебомспрейта (округ Вепенер). Здесь присоединился ко мне отряд комманданта Газебрука, и мы наконец-то могли дать некоторый отдых нашим лошадям. Затем генерал Нокс снова начал погоню за нами. Я направился на запад к Эденбургу в надежде опять попытаться проникнуть в Капскую колонию. Не одни только силы генерала Нокса гнались за нами. По прибытии в местечко Хексривир, не доходя двух часов до Эденбурга, мы узнали от наших разведчиков, что нас поджидала другая большая английская колонна.
    Что же было теперь делать?
    Я в тот же вечер повернул к Вепенеру.
    На другое утро неприятель опять гнался по нашим следам; но благодаря тому, что мы успели уже сделать миль двадцать, мы оказались настолько впереди, что нам не пришлось уже так гнать ни в этот день, ни даже на следующий.
    В полдень 13 декабря мы заняли сильные позиции, растянув их более чем на 8 миль от местечка Ритфонтейн в округе Вепенер, к северу от Даспорта. Неприятель должен был бы тотчас остановиться для того, чтобы дождаться арьергарда, так как иначе позиции нелегко было взять. Я знал, что, прежде чем неприятель сможет напасть на нас, станет уже темно, но зато перед нами лежала сильная линия от Блумфонтейна через Таба-Нху и Спринкганснек на Ледибранд. Через эту линию нам необходимо было прорваться, и потому нужно было сделать так, чтобы к нашим затруднениям не прибавилась еще погоня за нами неприятеля. Поэтому неизбежно было снова предпринять ночной поход и не допустить близко генерала Нокса.
    Я велел держаться позиции до самого вечера, чтобы неприятель нас видел, и, как только наступила темнота, приказал даже строить укрепления, чтобы ввести англичан в заблуждение, что мы имеем намерение на следующий день при их приближении вступить в бой. Перед вечером я даже приказал бюргерам показываться на укреплениях, а вскоре затем, ночью, мы двинулись вперед.
    Бюргеры стали роптать. «Что значила эта быстрая перемена в приказаниях генерала?» — спрашивали они друг друга. Но я молчал и думал про себя: «Завтра увидите сами».
    Мы двинулись вправо от Спринкганснека, сперва очень медленно, так как лошади у некоторых бюргеров были настолько слабы, что им самим много приходилось идти пешком. Генерал Филипп Бота и я были позади, так как мы полагали, что только на следующий день, 14 декабря, около 10 часов мы подойдем к линии укреплений.
    В предыдущую ночь присоединился ко мне коммандант Микаэль Принслоо с 300 вифлеемских бюргеров, пришедших из Спринкганснека. Так как их лошади были в хорошем виде, то я приказал комманданту Принслоо идти вперед через проход Спринкганснек для того, чтобы занять позиции к северу от линии и к востоку от Таба-Нху. Он должен был это сделать с тою целью, чтобы, когда мы на другой день проходили бы там, помешать неприятелю у Таба-Нху послать подкрепления к Спринкганснеку. Действительно, оказалось, что это было для нас выгодно, так как англичане при дневном свете могли нас видет с высот Таба-Нху. И действительно, они послали подкрепление в ту сторону, куда мы шли, но комманданту Принслоо посчастливилось отпугнуть их назад, так что, когда мы пришли в Спринкганснек, нам пришлось пройти через укрепленную линию, но и только.
    Когда коммандант Принслоо еще до рассвета проходил 14 декабря между фортами, то англичане стали стрелять в него, но он приказал прорваться через линию. Небольшая неприятельская стража, находившаяся на полдороге между фортами, думала, что благодаря тому, что она будет обстреливать передовую часть, бюргеры будут принуждены уйти назад.
    Но на такого героя, как генерал Принслоо, это не произвело никакого впечатления. Тем строже было приказано непременно прорваться через линию. Каковы же были последствия этого? Двое англичан, не успевших уйти с дороги, были до смерти задавлены. Бюргеры думали, что их затоптали лошади, но понятно, что никто из скакавших позади не соскочил с коня, чтобы убедиться в том, так ли это было.
    Как я уже сказал, генерал Бота и я были сзади. Я знал, что главный коммандант Пит Фури, никогда не отступавший, когда ему нужно было куда-либо пробиться, сопровождаемый фельдкорнетом Иоханнесом Гаттингом, не менее храбрым, нежели первый, были впереди нас. Они не дали нам опомниться и шли прямо к проходу. Увидев это, я и генерал Бота погнали вперед, приказав бюргерам на их измученных лошадях медленнее следовать за нами. Я мог их оставить, так как видел, что генерал Нокс не был еще близко. Мы догнали генерала Фури с передовыми людьми как раз в то время, когда он был между укреплениями. Между тем бюргеры тянулись еще позади нас длинной линией. Сейчас же за первым холмиком я велел бюргерам остановиться, слезть с лошадей, спрятать их и идти назад к холмику для того, чтобы стрелять направо и налево в укрепления, находившиеся приблизительно в 800–900 шагах от нас. Я приказал как можно сильнее обстреливать их, и это дало нам ту выгоду, что с укрепленных мест не так легко было стрелять в бюргеров, подходивших к нам длинной вытянутой линией.
    Для того чтобы уяснить читателю, как мы прорвались через неприятельские силы у Спринкганснека, надо сказать, что нам пришлось без всякого прикрытия гнать мимо двух сильных укреплений, находившихся в 1000–1200 шагах друг от друга.
    От того места, откуда бюргеры появлялись, до того, где они снова исчезали, было расстояние по крайней мере в 3000 шагов. И тут-то, под страшным перекрестным огнем, на глазах у всех, пришлось скакать нашим восьми сотням! При этом был ранен всего только один из нас! Несомненно, такую явную милость Всемогущего Бога нужно приписать Его неисповедимым путям, а также простертой над нами Его Божественной Деснице.
    Как велики были потери англичан, я не знаю.
    Несколько наших повозок и возов, а также одно из орудий, отобранных нами у Деветспорта, также благополучно проскочили сквозь неприятельские силы. Другая пушка осталась на дороге, еще не доходя до линии укреплений, так как начальник прислуги при орудии отослал лошадей вместе с людьми к комманданту Газебруку, которому посчастливилось не в этот, а в другой раз, несмотря на преследование, прорваться у Эйзерне- ка на запад от Таба-Нху.
    Моя амбулатория, с докторами Фури и Поутсма, была задержана англичанами. Доктор Фури, как это и полагалось, остался вне боевой линии, чтобы проехать за нами позднее, что ему и было разрешено генералом Ноксом, но только на следующий день. Он привез мне известие, что коммандант Газебрук ужаснейшим образом был обстреливаем тяжелыми орудиями у Таба-Нху полковником Уайтом. Но я уже знал, что коммандант этот без урона проскочил и что, напротив, ему удалось, еще в то время как на него нападали, убить нескольких англичан.
    Мы решили отодвинуться немного назад, чтобы дать отдых лошадям, но не теряя из виду цели, при первой же возможности снова направиться к Капской колонии. Я знал, что надежды на отдых для бюргеров было очень мало до тех пор, пока президент и я находились тут, и потому я поставил себе целью, как только мы подойдем к Винбургу, освободить отряд на некоторое время от себя и президента. Тем временем я должен был улаживать дела, о которых сообщу позднее. Благодаря этому я собирался, как говорит пословица, перемешать все кости dobbelossen[42] англичан и тем испортить их игру.
    Мы пришли к местечку на юге от Сенекала в то время, как войско генерала Нокса опять уже гналось за нами по пятам. Произошло несколько небольших стычек; во время одной из них был убит сын комманданта Трутера из Гаррисмита.
    В полдень первого дня Рождества 1900 года мы были у Тафелькопа, в 9 милях к востоку от Сенекала.

Глава XXIV В которой можно найти кое-что о войне против женщин

    Здесь 26 декабря было решено разделить большой отряд на две части, подчинив один из них главному комманданту- заместителю Филиппу Боте, а другой — генералу Питу Фури. Президента Штейна я поручил охране небольшого отряда с коммандантом Давелем во главе и направил их к Рейцу.
    Что касается меня самого, то я отправился к главному комманданту К.К. Фронеману, находившемуся с коммандантом Стенекампом в окрестностях Гейльброна. Моею целью было, взявши с собой от г-на Фронемана небольшой отряд, идти к Родевалю, где у нас была закопана амуниция, отобранная нами
    7 июня у неприятеля, и разыскать ее там, так как наши запасы (Маузера и Ли-Метфорда) приходили уже к концу, хотя и было еще достаточное количество патронов Мартина-Генри и Гидди.
    Я ушел 27 декабря из Тафелькопа и два дня спустя прибыл в отряд генерала Фронемана, недалеко от Гейльброна. Я должен был там остаться до 31 декабря, т. е. до того времени, пока прибудут повозки и быки, нужные для перевозки амуниции. Повозки достать было уже не так-то легко, так как англичане не только брали с собой все с разоряемых ими ферм, но еще и бесцельно многое сжигали. На фермах, где бывало по 2–3 и даже более пар быков, не оставалось уже более ничего. А если где случайно и уцелело что-либо из этого, то женщины держали повозки наготове, чтобы в случае приближения врага успеть скрыться и не попасть в так называемые концентрационные лагеря, только что устроенные тогда англичанами за фортификационной линией почти во всех селах, с приставленными к ним сильными гарнизонами. В то время только что были выпущены прокламации лорда Робертса, заключавшиеся в том, чтобы каждое жилье, находившееся на расстоянии 10 миль от железной дороги, где буры взрывали или разрушали ее, было бы сожжено дотла. Это было приведено в исполнение, но не только на указанном расстоянии, но и по всей стране. Дома сжигались до основания или взрывались динамитом. Но что еще того хуже — мебель, всевозможные домашние вещи, а также семена и корм, все предавалось пламени, а скот — овцы, быки и лошади — уводился. Вскоре лошади целыми кучами застреливались, а овцы тысячами убивались кафрами и перебежчиками, а также прокалывались солдатскими штыками. Опустошение росло с каждым днем, принимая все более и более отвратительные размеры. А женщины?.. Теряли ли они вследствие этого мужество? Конечно, нет, потому что когда началась ловля женщин, или, вернее сказать, поход против них и против имущества буров, то они убегали куда глаза глядят, только бы не попасть в руки неприятеля. С этою целью они держали наготове для себя и для своих детей повозки с провиантом и с самым необходимым домашним скарбом. Как только приближалась английская колонна, даже ночью, в ветер и непогоду, молодые девушки, матери, старухи брались одни за веревки, привязанные к рогам быков, другие за плети… нелегкое дело! Столько милых, образованных, достойных другого, лучшего занятия девушек делалось погонщицами быков, только бы не быть схваченными преследователями, только бы по возможности дольше не быть уведенными в концентрационные лагеря, называвшиеся англичанами «Refugee»[43]. Как это ужасно! Мог ли бы кто-нибудь и когда-нибудь думать до этой войны, чтобы в XX веке допускаемы были подобные варварства? Конечно, нет! Я и каждый из нас знаем, что во время всякой войны происходят ужасные смертоубийства. Но сознательно совершаемое, прямо или косвенно, убийство беззащитных женщин и детей превосходит всякое вероятие! Уверяю, я бы голову дал на отсечение до войны, что цивилизованная английская нация не способна допустить подобное дело даже во время войны. В лагерях, где не было никогс, кроме женщин, детей и престарелых старцев, пушками и ружьями принуждать к молчанию! Я мог бы привести здесь сотни случаев, засвидетельствованных мною лично. Но я этого не делаю, так как не в этом моя цель. Я только слегка, мимоходом, касаюсь этого. В Южной Африке, да и в самой Англии найдется достаточное количество людей, которые сумеют и без меня вынести подобные дела к позорному столбу и сообщать о них миру для того, чтобы они остались увековеченными на все времена. В летописях всякого народа найдутся рядом со светлыми и темные страницы. А говорить об этих мерзостях англичан, столько ни говори, все же нельзя достаточно сказать. Но я все-таки не мог не излить своей души хоть на минуту!
    А теперь пойдем дальше.
    К вечеру 1 января 1901 года я получил нужные повозки и выступил в поход по направлению к Родеваль-станции, пройдя железнодорожную линию и не будучи замечен караулом. Это было позднею ночью, а потому он, вероятно, спал. В ту ночь мы прошли еще около 9 миль и только на следующую достигли того места, где была спрятана амуниция. Она лежала всего в нескольких милях от железной дороги и совсем близко от английского лагеря у Реностерривирбурга. Нужно было дорожить каждым патроном, так как все указания клонились к тому, что война продлится еще долго. Никакой речи не могло быть о том, чтобы мы первые прекратили войну, с неприятельской же стороны, конечно, не допускали сделать того же самолюбие и престиж Англии.
    Амуниция была сложена на возы, и генерал Фронеман повез ее снова через железнодорожную линию. Я же отправился за 15 миль оттуда, в вредефортский отряд, где мне нужно было устроить важные дела. Вечером 4 января я с 10 бюргерами, составлявшими мой штаб, перешел незаметно железнодорожную линию у Вредефорта. Двое суток спустя я возвратился снова к генералу Фронеману и увидел благополучно прибывшие боевые припасы. Я узнал здесь, что генерал Нокс разделил свои силы на три части. Одна часть сражалась с генералом Фури и коммандантом Принслоо возле Вифлеема, где наши бюргеры хорошо прижали неприятеля, потеряв только двоих людей, из которых один был храбрый фельдкорнет Игнаций дю Пре. Этот офицер был сама доброта; не было ни одного бюргера, который бы его не любил искренно.
    Другая часть войска генерала Нокса направилась к Гейльброну. Третья часть преследовала генерала Филиппа Боту у Либенберга. Эта часть точно будто хотела шутки шутить с генералом Ботой, а так как он к этому совсем не был склонен, то и дал это почувствовать неприятелю 3 января в различных местах зараз. В одном из таких мест при Бодигуарде он, имея 60 человек с собою, атаковал 150 англичан, из них 117 взял в плен, остальные остались убитыми и ранеными.
    В войсках генерала Нокса начали показываться признаки паники. Часть его войска, отправившаяся из Линдлея в Гейльброн, вдруг быстро, делая большой обход, повернула к Кронштадту, но наткнулась в различных местах на генерала Боту, впрочем, отделалась, уйдя тем не менее с большим уроном для себя. Та часть, которая имела дело с генералом Фури и с коммандантом Принслоо, тоже вдруг направила свои колонны в Сенекал, и когда я 8 января прибыл в лагерь генерала Боты в 6 милях от Линдлея, то и генерал Нокс очутился уже в Кронштадте. После этого наступила некоторая полоса покоя.
    8 января я получил известия от комманданта Критцингера и капитана Схеперса из Капской колонии. Они доносили мне, что с успехом перешли через Оранжевую реку через брод, у которого нашли неприятельский караул, состоявший из 8 человек. Эти солдаты были в доме и ничего не знали о нашем переходе и только тогда поняли, в чем дело, когда наши бюргеры подошли к ним со словами: «Hands up!»[44].
    Далее коммандант Критцингер и капитан Схеперс сообщали мне, что симпатии колониальных бюргеров все более и более растут по отношению к нам. Легко понять, что «кровь течет медленно там, где она не может литься». Колонисты все- таки связали свой жребий с нашим, хотя они хорошо знали, какой опасности себя подвергали, решив идти рука об руку с нами, и что англичане не преминут назвать их изменниками и бунтовщиками.
    Приблизительно те же известия получил я и из северо- западной части Капской колонии от судьи Герцога.
    По получении этих вестей я решил распустить часть моих бюргеров в их округа и взять с собой других для моего нового похода в Капскую колонию. Поэтому я дал приказ явиться к 25 января 1901 года в Дорнберг, округ Винбург, следующим генералам: генералу Питу Фури, Филиппу Боте и Фронеману и коммандантам Принслоо (округ Вифлеем), Штейну (округ Фиксбург), Газебруку (округ Винбург), де Фосу (округ Кронштадт), ван-де-Мерве (округ Париж), Россу (округ Франкфорт), Вессель-Вессельсу, занявшему место Трутера (округ Гаррисмит), отказавшегося от назначения, Кольбе (округ Блумфонтейн) и Яну Терону со знаменитым отрядом разведчиков (Therons Verkenningscorps).
    С 8 до 25 января было тихо в северных и северо-западных округах Оранжевой республики.

Глава XXV
Моя вторая попытка вторженья в капскую колонию

    Я боялся, что мой второй план вторжения в Капскую колонию станет известен всем, так как я был обязан сообщить о нем коммандантам. К тому же многие из моих бюргеров должны были непременно идти за второю лошадью, у кого еще таковая оставалась дома на попечении жены. Бюргеры стали сильно морщиться при разговорах о второй лошади, и постоянно слышались фразы: «Нужно идти в Капскую колонию».
    Несмотря на это, большинство бюргеров были в бодром расположении духа, за исключением одного офицера, человека своевольного и любившего противоречить; к 25 января собрались все, за исключением генерала Филиппа Боты, которому обстоятельства помешали прибыть вместе с бюргерами округа Вреде, находившимися под начальством комманданта Германуса Боты.
    Правительство и президент Штейн решили отправиться вместе со мной. Нас всех было 2000 человек.
    Правительство созвало в Дорнберге военный совет, и президент Штейн сообщил на собрании о том, что скоро должен окончиться срок его службы в качестве президента. При этом он сообщил, что законные постановления теперь не могут состояться ввиду того, что правильные собрания фольксрада невозможны. Военный совет решил без предварительного голосования представить бюргерам своего кандидата, но предоставил им свободу выбрать и кандидата с их стороны. Далее военный совет постановил, чтобы выбранный кандидат был назначен после приведения к присяге заменяющим президента до тех пор, пока обстоятельства страны дозволят произвести новые выборы. Поданные голоса членов военного совета единогласно признали президентом Мартинуса Тениса Штейна. То же самое сделали и бюргеры, причем один голос был подан за Сесиля Роодса, но желающих присоединиться к этому мнению не нашлось.
    Президент Штейн объявлен был выбранным и присягнувшим.
    Исполнительный совет состоял из президента-председателя, Т. Брена — государственного секретаря, В.Я.С. Бребнера — государственного казначея, А.П. Кронье, Яна Мейера и меня — членов совета. Г. Рокко де Вилье был назначен секретарем военного совета и г-н Гордон Фразер — частным секретарем президента.
    Невозможность созвать фольксрад вытекала из прискорбных обстоятельств. Некоторые из членов сделались «перебежчиками» (gehandsupt), другие полагали, что они и без того много сделали, подав голоса за войну. Я никогда не стану утверждать, что они поступали неправильно, подавая голос за войну. Весь свет убежден: что бы буры ни делали, англичане все равно бы порешили обагрить кровью карту Южной Африки, что и произошло в действительности. И не только кровью бюргеров, или невинных женщин и детей, или бессловесных животных, но и кровью своих собственных, невинно и без нужды павших воинов. Но вот кем я возмущаюсь и кого сильно осуждаю, это тех членов фольксрада, которые на собрании перед войной вставали и говорили: «Я отдам последнюю каплю крови за мою страну», а позднее, когда пришло время исполнить это, заботились о том, чтобы не дать пролиться хотя бы даже одной, первой капле. Нет, они сидели по домам, пока не пришли англичане и не увели их в плен. Маленькая частица фольксрада, остававшаяся верною своему слову, не составляла большинства, и потому фольксрад не мог состояться. Эта частица (может быть, и были еще другие члены, о которых я мог забыть) состояла из следующих, насколько мне помнится, членов: К. Вессельс, Вессель-Вессельс, Я. Вессельс, П.П. Кронье, Я. Стейль, Я. Мейер, Я.Я. ван-Никерн, Даниил Штейн, Ген- дрик Экстен, Гендрик Серфонтейн.
    Мы выступили 26 января из Дорнберга и дошли до фермы комманданта Сареля Газебрука, в 8 милях к северу от Вин- бурга. Там находилось большое войско англичан, и не только впереди нас, в 7–8 милях к востоку от Винбурга, но еще и за 11–12 миль дальше, а также подходили колонны и с северо- востока, где расположились и мы. Было ясно, что неприятель знал совершенно точно наше местонахождение по причинам, на которые я указывал уже раньше. Характер нашего войска был таков, что секреты не могли удерживаться; и я решил вследствие этого все, что будет находиться в связи с моими дальнейшими планами, держать исключительно про себя.
    27 января я послал людей на разведку к востоку от Винбурга, делая вид, что я в ту же ночь хочу направиться по тому направлению, а сам осторожно, тайком, выступил на запад от Винбурга. Пройдя ночью без всякой помехи через железнодорожную линию, я был на следующее утро в Ветривире, к юго-западу от Винбурга: двигаться быстро мы не могли, иначе тотчас же сказалась бы усталость наших и без того измученных лошадей. В полдень мы поравнялись с Табаксбершм.
    На следующее утро, 29 января, я был уведомлен, что англичане также идут сюда двумя колоннами. Я немедленно приказал расседлывать, и мы заняли к востоку от Табаксберга сильные позиции вдоль холмиков. Правым крылом англичан мы не могли завладеть; но я заставил штурмовать левое крыло, находившееся в 6 милях к юго-востоку, где нам и удалось отнять превосходное орудие Максим-Норденфельдта, правда, ценою одного убитого и трех раненых. Неприятель взял несколько убитых и раненых с собой, оставив некоторых убитых возле отнятого нами орудия. Тем не менее нам не удалось прогнать неприятеля, зато мы весь день его беспокоили и не дали себя вытеснить с позиций. Мы потеряли еще двух бюргеров, а также имели нескольких раненых.
    Оставаться там и следующий день опять сражаться — об этом нечего было и думать, так как мы этим самым дали бы врагу возможность получить подкрепления, и тогда цель наша — попасть в Капскую колонию — оказалась бы одной тщеславной затеей. Но что же делать в таком случае? Неприятель шел по нашим следам, и мы должны были уйти. Перед нами лежала фортификационная линия от Блумфонтейна к Jle- дибранду, и она была сильно укреплена; это я узнал еще тогда, когда прорвался через нее у Спринкганснека. Теперь я в том же самом месте пройти уже не мог.
    Тогда я решил двинуться по направлению к Таба-Нху. Но для того, чтобы ввести англичан в заблуждение, я послал на другой день сильный патруль по направлению к Спринкганс- неку. Теперь я мог незаметно — а это последнее обстоятельство было для меня чрезвычайно выгодно — уйти вперед на расстояние по крайней мере 8 миль, ранее чем неприятель заметил бы с укреплений мое движение. Поэтому мы расседлали; иначе если бы англичане увидели нас, то они могли бы, соединив против нас все свои силы — из Таба-Нху, Саннаспоста, Блумфонтейна и даже из укреплений, — сыграть с нами плохую шутку.
    Мой старый друг, генерал Нокс, на которого уже не в первый раз возложено было поручение не пускать меня в Капскую колонию, был теперь снова обременен тою же самою задачею. Могу сказать, что человек, имевший с ним когда-нибудь дело, знает, какой это тяжелый друг. Он не только владеет искусством совершать ночные походы, но и умеет показать себя доблестным на поле сражения, меряясь силами с неприятелем в открытом бою.
    В то время как мы расседлали, думая, что можем безопасно расположиться на некоторое время лагерем, мои разведчики сообщили мне, что подходит большое войско генерала Нокса. Я немедленно снова отдал приказ седлать и впречь быков в наши маленькие повозки, числом десять, с амуницией и мукой. Я оставил отряд с генералом Фури позади, чтобы несколько задержать генерала Нокса, а сам отправился пробивать себе дорогу между неприятельскими укреплениями. То обстоятельство, что я послал накануне сильный патруль на разведку в Спринкганснек, нам очень пригодилось, так как оказалось, что генерал Нокс был уверен, что я пойду в том направлении, и потому сперва направил свое войско туда и только через некоторое время заметил, что он ошибся. Тогда он повернул на запад, но столкнулся с генералом Фури, который сопротивлялся в течение нескольких часов, потеряв двоих людей тяжело раненными.
    Тем временем я подошел к укреплениям, находившимся между Таба-Нху и Саннаспостом; тут я увидел, что по направлению от Блумфонтейна несется кавалерия, посланная для подкрепления и без того сильного неприятеля. Тогда я поставил два орудия (одним из них была пушка Максим- Норденфельдта, отнятая нами у неприятеля при Деветсдорпе) и навел их на одно из неприятельских укреплений, лежавших на моем пути, и стал на расстоянии 4000 метров бомбардировать его. Следствием этого было то, что после нескольких выстрелов англичане пустились в бегство к ближайшему форту, лежавшему восточнее, но и это укрепление досталось нам. Форт же, лежащий на запад, был взят штурмом коммандантом Стенекампом и гейльбронскими бюргерами. Они же захватили нескольких пленных, остальные бежали в Саннаспост. Во время этого штурма у нас был ранен, и то легко, только один — Питер Стенекамп, сын комманданта.
    Теперь путь наш был расчищен. Мы пошли вперед. Спустя часа два после захода солнца присоединился к нам и генерал Фури, и мы пошли по направлению к Деветсдорпу, куда и прибыли 31-го числа[46].
    Генерал Нокс отправился в Блумфонтейн, причем перевез свои войска по железной дороге через Бетулийский железнодорожный мост на Оранжевой реке.
    Вероятно, он, захватывая по пути все свои войска и собирая новые, спешил опередить нас, чтобы не дать нам вторгнуться в Капскую колонию. Вскоре я услышал, что войска его находятся не только у Бетулийского железнодорожного моста, но и у Спрингфонтейна, и у Норвальспоста. Таким образом нам в различных местах должны были быть преграждены все переходы вброд. Поэтому мне нужно было придумать какой-нибудь новый план и отнять у англичан один из козырей в игре.
    Ввиду этого я послал генерала Фронемана, находившегося у истоков Кафферривира, лежавших на запад от Деветсдорпа, по направлению к станции Ягерсфонтейн, а генерала Фури по направлению к Одендольстрому, к ферме Клейн-Киндерфонтейн, лежавшей на запад от Смитфельда. К Одендольстрому я послал разведчиков. Они узнали, что англичане рассылали патрули ежедневно и, по-видимому, ожидали, что мы постараемся перейти Оранжевую реку именно в этом месте. На следующий день я тоже послал патруль, которому велел разъезжать взад и вперед, заставив при этом моих людей таинственным образом рассказывать повсюду сказки о том, будто для меня слишком опасно предпринять переход через Оранжевую реку при слиянии ее с Каледоном, где вода должна стоять еще выше, и что при малейшем дожде обе реки сделаются непереходимы- ми. Вторая пущенная мною сказка состояла в том, что я хочу отозвать генерала Фронемана назад для того, чтобы захватить Одендольстром или же напасть на мост Аливаль-Норд. Я хорошо знал, что все эти сказки уже в тот же день дойдут до генерала Нокса, так как на пространстве между Каледоном и Оранжевой рекой у него было достаточно друзей.
    Генерал Фронеман двинулся к Зандцрифту, лежавшему приблизительно на полдороге между Норвальспонтским железнодорожным мостом и Гоптауном. Вблизи станции Ягерс- фонтейнвег он напал на железнодорожный поезд, предварительно взорвав путь спереди и сзади него. Тут бюргеры могли захватить многое, в чем они нуждались. Не надо забывать, что Южная Африка, и особенно обе республики, не имеют фабрик, а ввоз товаров уже давно, с началом войны, был прекращен. Таким образом, добыча в виде седел, пледов и амуниции была как нельзя более кстати. Отобрав все, что они нашли нужным для себя, бюргеры сожгли поезд.
    Я остался нарочно еще на один день, потому что был уверен, что англичане получили уведомление о том, что я уже выступил. Это было хорошо, так как англичане действительно отправились как раз по тому направлению, которое я наметил в распущенной мною сказке. А я в тот же вечер, 5 февраля 1901 года, с некоторою частью бюргеров, с орудиями и повозками отправился совсем не туда, где меня ждали, а по направлению между станциями Спрингфонтейн и Ягерсфонтейн и скрылся там на весь следующий день, в то время как генерал Фури с конным отрядом еще два дня оставался позади меня и, двигаясь взад и вперед, делал вид, что направляется к Одендольстрому.
    Вечером в тот день я без особых препятствий пересек железнодорожную линию, но здесь, к моему большому огорчению, был ранен лейтенант Бани[47] Энслин, один из моих лучших разведчиков, и попал в руки англичан. Он ускакал вместе с другим разведчиком Тероном далеко вперед, чтобы найти для нас более удобное место для пересечения железнодорожной линии, а так как ночь была очень темная, то он слишком удалился от нас. Мы перешли линию беспрепятственно, а он и его товарищ проскакали несколько миль даром на север и наткнулись на разъезд, печальным последствием чего было то, что милый Бани, тяжело раненный, должен был отстать и попал в плен. И только на другое утро его товарищ привез нам это печальное известие.
    Мы отправились вперед насколько возможно было быстро, так как дорога от сильных дождей до того испортилась, что


   
   
    Генерал Пит Арнольд Кронъе