Скачать fb2
Прямое попадание

Прямое попадание

Аннотация

    Душным августовским вечером помощника окружного прокурора Александру Купер вызывают на место преступления. Из Гудзона выловили труп молодой женщины, привязанный к лестнице. Судя по одежде и внешнему виду, она принадлежит к высшим слоям общества. Теперь Алекс и ее друзьям-полицейским. Майку Чэпмену и Мерсеру Уоллесу, предстоит вести охоту на убийцу в особом мире коллекционеров, где встречаются бесценное искусство и огромные деньги. И это сочетание может оказаться смертоносным.


Линда Фэйрстайн Прямое попадание

    Александре Денман, лучшей подруге

1

    Давно миновало восемь вечера, и солнце почти скрылось за горизонтом – я видела только его последние сверкающие лучи за холмами, где небо было радужно-розовым, – и с облегчением поняла: этот длинный августовский день подошел к концу. Мерзкая серая вода с шипением разбивалась о грязный каменистый берег, на котором я стояла; брызги летели мне на ноги. Я отвернулась и посмотрела на запад, на Палисады. Складки на белой льняной юбке, которые в кондиционированном зале суда казались такими элегантными и невесомыми, теперь прилипли к вспотевшим ногам. К тому же приходилось отгонять комаров, которые только и высматривали место для посадки на моих голых предплечьях.
    Я отвела взгляд от прекрасного зрелища через реку Гудзон и посмотрела вниз, на недавно обнаруженный труп женщины – он зацепился за корягу на мелководье меньше часа тому назад.
    Полицейский фотограф, выехавший на место преступления, уже успел достать оборудование и теперь делал очередную серию снимков.
    – Хотите я нащелкаю несколько поляроидных, чтобы вам было с чем работать, пока я делаю крупный план?
    Я кивнула. Он взял другой фотоаппарат, нагнулся над головой своей частично обнаженной клиентки и ослепил меня вспышкой.
    Старик-рыбак, нашедший труп, нервно дрожал, отвечая на вопросы, что задавал ему по-испански молодой полицейский из тридцать четвертого участка. Коп указал на набитый карман старика, тот непроизвольно вздрогнул и свободной рукой – второй держал удочку – достал из кармана небольшую бутылку с красным вином.
    – Каррера, скажи ему, пусть не трусит! – крикнул молодому коллеге детектив Майк Чэпмен. – Поздравь с уловом, намекни, что дамочка очень даже ничего. Я не видел, чтобы из этих вод вылавливали что-либо настолько чистое с тех самых пор, как здесь помылся Рип Ван Винкль.
    Мы с Мерсером Уоллесом прибыли на место преступления несколько минут назад, и Чэпмен тут же завладел вниманием своего хорошего друга. Они отошли в сторону, и лейтенант Петерсон поведал Мерсеру о том, что полиции удалось установить после приезда на берег. Я же все это время стояла у ног женщины, время от времени бросая на нее взгляд, почти надеясь, что она откроет глаза и заговорит. Мы ждали патологоанатома, который должен был осмотреть тело. Потом труп можно будет упаковать в пластиковый мешок и увезти с этого унылого клочка земли северной оконечности Манхэттена. Хорошо, если успеем, пока не начали собираться зеваки.
    Хэл Шерман положил камеру на чемоданчик для сбора вещественных доказательств и вытер пот с шеи.
    – Как вам удалось так быстро сюда добраться? – поинтересовался он.
    – Майк позвал Мерсера помочь ему с этим делом, а заодно подключил и меня. Мерсер был в суде, на совещании с адвокатами, когда Майк сбросил ему сообщение на пейджер. Он сказал, что из воды выловили труп со следами сексуального насилия, хотел, чтобы мы с Мерсером взглянули.
    – По правде говоря, детка, ты просто не захотела пропускать праздник с такими удалыми парнями, как мы, да, блондиночка? – встрял Чэпмен, который подошел узнать, закончил ли Шерман с фотографиями. – Эй, Хэл, кто вон тот парень, который явно готов выдать обратно свой обед?
    Мы дружно повернулись и посмотрели на юношу лет двадцати пяти, который прислонился к валуну и часто дышал, прикрыв ладонью рот.
    Чэпмен присел на корточки справа от головы женщины. Его явно раздражало присутствие любителей, ему казалось, что они помешают работе над делом, которое, как уже ясно, будет не чем иным, как расследованием убийства.
    – Скажи ему, пусть лучше отправляется писать обзоры ресторанов, Хэл. Это куда лучше скажется на его желудке.
    Я подошла поближе к Чэпмену, который снова осматривал труп. На этот раз он сосредоточился на деталях, которые заметил еще до нашего приезда и о которых рассказал Мерсеру Уоллесу. Они долгое время работали вместе в убойном отделе Северного Манхэттена, Чэпмен оставался там до сих пор, а Мерсер перевелся в Специальный корпус и расследовал изнасилования. Несмотря на различия в происхождении и в манерах, эти двое прекрасно дополняли друг друга в деле.
    В свои сорок Мерсер был на пять лет старше и меня, и Майка. Он оказался одним из немногих афроамериканцев, кому удалось добиться первого разряда в полицейском управлении; из-за дотошности он стал любимцем старших прокуроров. Они чувствовали, что могут на него положиться, и часто вызывали давать свидетельские показания в надежде выиграть дело. Он был крепким как полузащитник, но отказался от футбольной стипендии в Мичиганском университете, чтобы поступить в полицию Нью-Йорка. Улыбался он реже Майка Чэпмена, но усердия и твердости ему было не занимать. Кроме того, он хорошо ладил с людьми, и его беседа с несчастными жертвами преступлений была первым шагом на пути к возвращению в нормальную жизнь.
    Майк Чэпмен был чуть выше шести футов, то есть немного ниже Мерсера. Черные как смоль волосы обрамляли худощавое лицо, помрачневшее, как только он увидел мертвую женщину, распростертую на земле. Выпускник Фордхэма, Майк во время учебы вынужденно работал официантом и барменом, но ни разу не усомнился в своем решении пойти по стопам отца, который более четверти века проработал полицейским. Его ухмылка могла вывести меня практически из любой депрессии. К тому же Майк обладал поистине энциклопедическими знаниями по американской и военной истории, потому что именно этим он больше всего интересовался все годы учебы.
    – Ее привязали в четырех местах, – начал Чэпмен, наставив ручку, будто указку. Стройное тело женщины лежало на деревянной восьмифутовой лестнице. Лодыжки и запястья привязаны к узким перекладинам. Веревка крепко удерживала труп на лестнице. К четырем углам примотаны веревки потолще, к двум из них все еще прикреплены камни.
    Мерсер тоже склонился над телом, рассматривая конечности жертвы под разными углами.
    – Кто-то очень сильно постарался, чтобы это тело не всплыло до Рождества, да?
    Он потянул за свободный, неровно оборванный конец веревки. Похоже, раньше к нему тоже был прикреплен груз – скорее всего, камень, – но оторвался.
    Поверх головы Мерсера я заметила Крэга Флейшера, патологоанатома; он шел к нам. Помахав нам, он произнес:
    – Надо поторапливаться, стервятники уже начали слетаться.
    Рядом с его машиной я заметила спутниковую тарелку, установленную на крыше фургона от канала «Фокс-5». Прибывший первым журналист уже разведал, что полицейские обнаружили труп в воде. Через пару минут тут все заполонят репортеры, жаждущие заснять тело жертвы в самом непристойном ракурсе.
    – Что тут у вас, Майк? Утопленница? – спросил Флейшер.
    – Вовсе нет, док. Ее вышвырнули за борт, чтобы избавиться от тела. – Чэпмен положил руку на темя женщины и слегка повернул ее голову. Мы все придвинулись ближе. Он подсунул ручку под тусклые, разметавшиеся по лестнице мокрые волосы и слегка раздвинул их, чтобы обнажить кожу. – Ее ударили вот сюда, может, рукояткой пистолета, может, молотком. Уверен, вы обнаружите парочку переломов, когда завтра с утречка залезете ей в голову.
    Флейшер посмотрел на зияющую рану. Ничто не отразилось у него на лице, пока. он спокойно ощупывал пальцами ее голову.
    – Что ж, она пробыла в воде недолго. Самое большее день или два.
    Он подтвердил то, что Чэпмен уже сообщил Уоллесу и мне. Не было признаков разложения или гниения, а синяки, очевидно, появились еще до смерти.
    – Обычно рыбы и крабы, не мешкая, начинают закусывать мягкими тканями, – объяснил Флейшер, – но в данном случае ее лицо совсем не повреждено. Похоже, у морских обитателей не было времени на трапезу.
    Раньше Флейшер работал в Сан-Диего, и, хотя в Нью-Йорке пробыл недолго, было очевидно, что утопленников повидал немало.
    – Возможно, в этом нам повезло, док, – сказал Чэпмен. – Убийца – или убийцы – выбрали самое неподходящее место для того, чтобы выкинуть тело, если хотели, чтобы оно не всплыло.
    Доктор выпрямился и осмотрелся – бесплодный мыс длиной около тридцати футов, которым заканчивалась одна из городских улиц, между Бейкер-Филд в Колумбийском университете и платным мостом, что ведет от Манхэттена в Бронкс.
    – Очень неприятная тут вода, не правда ли?
    – Spuyten Duyvil, – сказал Чэпмен. – Добро пожаловать в наш район, док. Это старое голландское название приливного потока, что соединяет реку Гарлем с рекой Гудзон и отделяет нас от континента.
    Майку, как и мне, была отлично известна эта история. Переселенцы, основавшие Новый Амстердам, назвали так эти воды еще в начале XVII века. «Дьяволова Вода» – так нарекли они их из-за бурного прибоя. Несколько веков через пролив невозможно было перебраться, пока около ста лет назад правительство не санкционировало постройку канала.
    – Хотя, конечно, док, здесь вы не увидите ни одного голландца. В последние годы «Хайнеккен» сменили рис и бобы, если вы понимаете, о чем я. Но название все равно хорошее.
    Юноша-репортер поднялся на ноги и стал у меня за спиной – так ему не было видно тела, зато было слышно все, о чем мы говорили. Он строчил в блокноте.
    – Не пиши пока, ладно? – тон Чэпмена был скорее приказным, чем просящим. – Тебе придется отдать свои каракули миес Купер – вот она. Их используют в суде в качестве доказательств, собранных на месте преступления, и ей придется передать их адвокату защиты, как только мы поймаем ублюдка.
    – Но, я… э-э-э… мне разреш…
    – Хочешь подождать в машине, пока мы закончим, или будешь тихо стоять здесь, как хороший мальчик, и запоминать? О местной истории можешь прочитать в книжке, а происходящее здесь и сейчас протоколированию не подлежит. Можешь начать статью с информации о том, что у дамочки в затылке рана размером с кофейную чашку и что никто не планировал увидеть ее в ближайшее время после того, как тело бросили в воду. А теперь не мешайся под ногами. Усек?
    Чэпмен снова повернулся к нашей маленькой компании, что столпилась вокруг тела. Только полицейские-ныряльщики в водолазных костюмах праздно стояли в стороне, мы же ждали, когда Флейшер закончит осмотр. По просьбе Уоллеса Каррера сбегал в машину и принес одеяло. Он и еще один полицейский растянули его так, чтобы скрыть тело от глаз любопытствующих граждан, что уже начали собираться на 207-й улице. Уоллес достал сотовый и позвонил в местный участок, чтобы нам прислали подмогу для оттеснения толпы, а то папарацци уже рыскают в двух шагах от места преступления.
    – Кто эта блондинка? – услышала я вопрос репортера «Фокс-5» своему оператору.
    – Александра Купер. Помощник окружного прокурора, начальник отдела по расследованию преступлений на сексуальной почве. Работает на Пола Батталью. Раз она тут, то, скорее всего, жертву изнасиловали. Ее всегда вызывают на такие дела.
    Было интересно послушать, что еще скажет оператор про мою работу, но Флейшер снова заговорил, и я переключилась на него.
    – Белая европеоидная женщина, тридцати пяти – сорока лет. – Мне самой недавно исполнилось тридцать пять, поэтому я с каким-то новым ужасом уставилась на тело женщины, спрашивая себя, почему так преждевременно и страшно оборвалась ее жизнь. – Я не стану ее переворачивать или продолжать осмотр сейчас, джентльмены. Слишком много посторонних. Но я уверен, что причиной смерти стал удар по голове тупым орудием – в том самом месте, что показал нам Чэпмен. Вряд ли во время вскрытия мы найдем признаки того, что она была жива, когда ее бросили в воду. – И добавил: – Я не исключаю сексуального насилия. Мы проверим ее влагалище на наличие механических повреждений. Сомневаюсь, что нам удастся обнаружить сперму, все-таки тело побывало в соленой воде. Сейчас трудно сказать, означает ли отсутствие нижнего белья то, что она была изнасилована, ведь одежду могло сорвать течением.
    На ухоженном теле женщины все еще была бежевая шелковая блузка, облегающая бюстгальтер, и юбка из того же материала. Но одежда порвана, тут и там выдраны клочки. А вот трусов нет, и мне показалось, что на внутренней поверхности бедер есть следы, похожие на синяки от пальцев.
    – Не похожа на местную, да, Мерсер? – заметил Чэпмен. В ведении тридцать четвертого участка все еще было несколько старинных богатых многоквартирных домов, но здесь не самый фешенебельный район города. – Посмотри на ногти и педикюр. Судя по ее формам, она проводила немало времени на тренажерах.
    Красный лак на ногтях рук и ног слегка облупился – во время борьбы с нападавшим или от воды. Но было абсолютно ясно, что еще на прошлой неделе она хорошо заботилась о себе.
    К месту событий подъехала съемочная бригада программы «Очевидец».
    – Эй, Майк, – услышала я голос из-за одеяла, что держал Каррера, – скажешь нам что-нибудь?
    – Прекрати, Пабло. Имей уважение к погибшей. Док, мы можем ее уносить?
    Флейшер велел ему накрыть тело и махнул ждущей машине «Скорой помощи». Та подъехала за жертвой, которую так и не сняли с лестницы.
    – Я еще нужен?
    Чэпмен покачал головой и сказал, что завтра приедет в морг на вскрытие. Прежде чем санитары подняли тело, он еще раз нагнулся и посмотрел на имя производителя, указанное на тыльной стороне лестницы.
    – Этим летом много клиентов, – заметил Флейшер, – я не примусь за нее раньше часа дня. При том, что отложу на потом парочку неопознанных гостей, что томятся у меня в холодильниках.
    Четверо новоприбывших полицейских из участка встали в оцепление и оттеснили от нас толпу. Мы немного задержались там, где только что лежало тело женщины, привязанное к деревянной лестнице.
    Чэпмен подошел к лейтенанту, который наблюдал, как команда водолазов облачается в тяжелое снаряжение. Они собирались опуститься на дно протока, чтобы попытаться – скорее всего, безуспешно – найти в бурлящей воде орудие убийства или какую-нибудь улику. Очевидно, что ни среди нанесенной грязи, ни на опасном дне не окажется ничего относящегося к делу.
    – Не заставляйте их терять время и силы, шеф, – посоветовал Чэпмен Петерсону. «Шефами» называли всех лейтенантов в полицейском управлении. – Она упала за борт не здесь. Может, в Западном Вестчестере, может, в Бронксе. Это просто мне подфартило, что она зацепилась за что-то ногой и всплыла в Северном Манхэттене. Я уже несколько недель не занимался ничем, кроме разборок наркоторговцев.
    Только Майк Чэпмен мог назвать такую находку «удачной». Я снова посмотрела на пустынный берег, ставший временной могилой для этой женщины: тут и там валялись разбитые пивные бутылки, упаковки от наркотиков, голубиный помет и использованные презервативы.
    Подошел Мерсер Уоллес, взял меня под локоть своей огромной черной ручищей и вывел на цивилизованную улицу, словно ледокол, проложив путь сквозь новые толпы репортеров и местных зевак. Он открыл пассажирскую дверцу своей машины и впихнул меня на сиденье.
    Люди отхлынули на тротуары, когда Мерсер развернулся на узкой проезжей части. Мы уехали с места преступления. Мерсер повез меня по лабиринту улочек с односторонним движением и прибавил скорость, когда мы выехали на Бродвей. Мы двигались в сторону центра, через Центральный Парк, к моему дому в Верхнем Ист-Сайде. Я молчала практически всю дорогу.
    – Где витаешь, Алекс? Поговори со мной. Я не могу отпустить тебя домой, пока ты думаешь только про этот труп. Эта утопленница будет преследовать тебя всю ночь. Ты не сможешь заснуть.
    Я знала это и без него. Но была очень расстроена и слишком взвинчена, чтобы заснуть после сегодняшнего. Даже несмотря на усталость, накопившуюся после недель жарких судебных заседаний под председательством требовательного судьи.
    – Спасибо, Мерсер. Я просто размышляла, как обычно, хотя мне сейчас не до логики. Но не беспокойся обо мне.
    – Мы поймаем его, Алекс. Вряд ли, конечно, сегодня ночью. Но мы с Чэпменом его поймаем. Выведем на чистую воду, мисс Купер. Дьяволова Вода его подвела. Не поможет и сам Сатана.

2

    На автоответчике мигал зеленый огонек. Я улыбнулась, предвкушая услышать голоса знакомых, которые помогут отвлечься от сцены насилия и погрузиться в домашний уют удобной и безопасной квартиры на двадцатом этаже высотного дома. Я нажала кнопку воспроизведения и стала раздеваться.
    Направляясь в душ, я услышала голос, который очень ждала, поэтому подошла ближе и села на кровать. «Алекс?… Алекс… Это Джейк…» Связь была плохой, голос то и дело пропадал. Но прежде чем я успела отойти, он прорвался снова: «Не знаю, слышишь ли ты меня… все еще в Китае… и… у тебя, наверно, около девяти вечера. Жаль, что не застал… Увидимся… я просто хотел сказать, что…» Я нажала на «повторное воспроизведение». На пленке не записалось ни слова, помимо тех, что я уже услышала, но мне хотелось снова и снова внимать голосу Джекоба Тайлера. Мы встречались всего пару месяцев, и я все еще трепетала от новизны наших отношений, когда слышала его голос. Я сохранила запись и пошла в душ.
    Я подставила лицо под горячие струи, вода стекала по телу. Намылила руки и заметила, что на одном ногте облупился лак. Я прикрыла веки, и перед мысленным взором возникла мертвая женщина с ярко-красным маникюром. Я открыла глаза и потрясла головой, стараясь не вспоминать дальше. Впереди целая ночь этих образов, от них, как говорил опыт, никуда не скрыться. Я смыла дневную грязь, вытерлась и надела толстый махровый халат.
    Потом я сушила полотенцем волосы и снова прослушивала сообщение Джейка. Я улыбалась, представляя, что он говорил между обрывками фраз, зажеванных плохой спутниковой связью. Надо позвонить лучшей подруге Нине и рассказать про звонок Джейка. Я заранее знала, что она ответит:
    – Что толку в приятеле, который находится за полмира от тебя? Ведь нужно, чтобы он был рядом и обнял тебя именно сейчас.
    Возможно, я все-таки позвоню ей завтра. Действительно, Джейк нужен мне именно сейчас, но я справлялась с призраками жертв вот уже более десяти лет. Все-таки намного чаще я имела дело с женщинами, оставшимися в живых после нападения и выходящими победительницами из зала суда. Но загубленная человеческая жизнь – очень жестокое зрелище, особенно если жертва была так же молода, как я, и так же полна надежд. Ей бы еще жить да жить. Хуже всего, что ничего не изменишь.
    Я тряхнула еще влажными волосами и посмотрела на часы. В Китае уже утро завтрашнего дня. Я понятия не имела, где сейчас Джейк, и у меня не было телефона его заграничного офиса, чтобы перезвонить. Как жаль, что его нет рядом! Эту ночь совсем не хотелось проводить в одиночестве.
    Разболелась голова, и в животе урчало от голода. Я нажала на кнопку телефона, где был забит номер закусочной на углу, чтобы заказать бутерброд с индейкой. Я не могу успокоить душу, но, по крайней мере, умиротворю тело.
    – Извините, Алекс. Сейчас почти десять, – ответила Клер, продавщица. – Мы закрываемся.
    Я никогда не готовила дома, поэтому знала, что в холодильнике пусто. В кладовке стояли консервы с супом, но было слишком жарко, чтобы мысль о горячем супе показалась привлекательной. Я положила в стакан несколько кубиков льда, прошла в столовую и налила виски. На прикроватной тумбочке ждал детективный роман. Однако воспоминания о трупе отвратили меня от чтения подобного жанра на несколько недель вперед. Джейк оставил томик Генри Джеймса с загнутыми уголками страниц. Возможно, стоит почитать эту книжку, вместо того чтобы безуспешно пытаться заснуть.
    Я не стала включать свет и села на диван с бокалом в руке. Я смотрела на город. Тихая музыка из проигрывателя ненадолго отвлекла, пока Линда Рондштадт не запела про голодных женщин с Рю-Морг-авеню. И снова перед глазами возникла убитая женщина, распятая на лестнице посреди загаженного берега.
    Резкий звонок телефона заставил меня вздрогнуть. Я подняла трубку на третьем гудке.
    – Похоже, для разнообразия ты рада меня слышать.
    – Майк? – переспросила я. Все еще теплилась надежда, что это Джейк.
    – Не того ждала, да? Жаль тебя огорчать, но это всего лишь я. Конечно, не то же самое, как если бы тебе позвонили Унабомбер[2] или Тед Банди[3] и пригласили на свидание, но… лейтенант попросил найти тебя. Говорит, ему очень нужно, чтобы ты прибыла в «Компстат» завтра утром.
    «Компстат» – система сравнительной компьютерной статистики – это новое детище полицейского управления Нью-Йорка и заявка на лидерство. Теперь там, в штабе, несколько раз в месяц проводятся совещания, чтобы еще раз показать, как эффективно начальник полиции определяет, что за проблемы мучают город и как с ними справиться.
    – Когда мне надо там быть?
    – Ровно в семь утра. Кажется, наш меднолобый впал в буйство после сегодняшнего происшествия – это перечеркивает им на хрен всю статистику за месяц. Шеф может даже лично связаться с тобой, если ему приспичит получить ответы на все вопросы. Или если захочется покритиковать твоего шефа за то, что тот отказался выступать прокурором по нескольким делам, где грозило пожизненное.
    – Спасибо, что предупредил.
    – Ты какая-то грустная, детка. У тебя все нормально?
    – Не могу отделаться от воспоминания о Дьяволовой Воде, если ты понимаешь, о чем я. Не хочешь прикупить пиццу и заехать ко мне поужинать?
    – Извини, Куп. Сейчас почти одиннадцать. Мы будем работать почти всю ночь, чтобы выяснить, кто эта дамочка и где ее могли скинуть в воду. Увидимся на рассвете. Лучше спи с включенным светом.
    Но темнота меня не пугала. Меня пугал тот факт, что там, за стенами моей квартиры, есть люди, способные пробить череп молодой красивой женщины и выкинуть тело в воду. Я смотрела на огни Манхэттена еще целый час; они постепенно гасли – люди ложились спать. И все это время я сидела без сна и думала о чудовищах, что живут среди нас.

3

    Когда я поставила джип на свое место – рядом с местом для автомобиля окружного прокурора, – перед моим офисом на Хоган-плейс все еще стояли несколько машин. Большинство из них принадлежало юристам, что работали в суде в ночную смену. Была пятница, шесть сорок пять утра. Я пересекла Полис-Плаза, срезав путь мимо полицейского управления, и прошла вдоль неприлично дорогого нового здания федерального суда, откуда часто бросали камни в наш огород; несмотря на вбуханные в него деньги, там плодились грызуны и тараканы, которые, очевидно, кормились исключительно «Комбатом». Все это вместе напоминало судебные учреждения стран третьего мира. Я остановилась у тележки, которую каждый день выкатывал на угол уличный торговец, и купила два стаканчика черного кофе, прекрасно зная, что та бурда, что подают в холле, рядом с залом заседаний, слишком слаба, чтобы вдохнуть в меня жизнь.
    Один за другим стали подъезжать черные «Форды» с красными проблесковыми маячками на приборных панелях, все они заруливали в охраняемый гараж-парковку под полицейским управлением. Это съезжались начальники округов Северного Манхэттена, верхней половины острова. Я прошла мимо въезда в гараж и взбежала на три пролета гранитных ступенек, затем свернула к главному входу в здание, где показала пропуск полицейскому у двери и провела сумочку через металлоискателъ.
    – Восьмой этаж, – сказал охранник. – Лифт в конце коридора за поворотом.
    Но я и без него знала дорогу. За десять с лишком лет работы прокурором я бывала в этом здании бессчетное количество раз. Иногда меня посылали на заседания, созванные начальником полиции, на которых не хотел присутствовать сам окружной прокурор; другой раз я приходила, чтобы помочь найти стратегию расследования какого-либо дела, что никак не поддавалось управлению; довольно часто являлась сюда, чтобы попросить людей для мероприятий, где их не хватало; но чаще всего забегала, чтобы – несмотря на жесткий контроль за бюджетом – посмотреть, как моего знакомого переводят на более высокую должность.
    Когда в начале девяностых «Компстат» только ввели в эксплуатацию, он произвел революцию в отчетности начальников участков. Несколько раз в месяц в семь утра начальники одного из подразделений должны были явиться в полицейское управление, чтобы в течение трех следующих часов отчитаться перед главой «Комлстата» и двумя его верными помощниками. Лишь одно направление кривой преступности устраивало нашего мэра – а именно «вниз», – и поэтому каждый начальник нес ответственность за каждое преступление, совершенное в его юрисдикции, а значит, каждый старался немного подправить цифры, которые затем сообщал прессе заместитель по связям с общественностью.
    Двери лифта раскрылись на восьмом этаже, и я увидела множество спин в синих форменных мундирах – это начальники спешили в штаб, напирая друг на друга, в то время как гости, не являющиеся членами департамента, заворачивали за угол, чтобы занять зрительские места там же до приезда шефа Лунетты.
    Чэпмен окликнул меня прежде, чем я успела его заметить; он был зажат между двумя дородными инспекторами, которые смеялись какой-то его шутке.
    – Эй, Куп! Познакомься с Ленни Макнабом. Его только что перевели, чтобы навести порядок в тридцать третьем. Рассмотри его хорошенько, потому что после этой встречи у него вряд ли будет время присесть в ближайшие пару недель.
    Макнаб кивнул и пожал мне руку. В газетах много писали о череде краж из винных магазинов на участке Макнаба. Если он не сможет сегодня отчитаться об этом деле, трое наших Великих Инквизиторов выставят его полным идиотом.
    С лестничной площадки раздался звучный голос Лунетты:
    – Заходите, заходите, парни. Нам есть что обсудить.
    Его свита прошествовала мимо нас, и мы послушно втянулись в штаб.
    Комната 802 была похожа на пещеру: двухуровневые потолки и встроенное электронное оборудование – центральный командный пункт на случай террористического акта или стихийного бедствия в Нью-Йорке. Три гигантских мультимедийных экрана закрывали переднюю стену комнаты, на этом же Уровне располагались скрытые ниши – для кризисных руководителей в тяжелые времена или для простых наблюдателей в более благоприятных ситуациях. – другая же стена была украшена полицейскими значками и фресками с флагами различных силовых структур. В центре стояли два стола на всю длину помещения; за этими столами расселись начальники округов и их заместители, тут же были несколько детективов, которых могли попросить рассказать о состоянии какого-либо расследования, привлекшего внимание прессы.
    Прямо под огромными экранами находился подиум, куда глава «Компстата» мог по своему усмотрению вызывать ораторов. Обычно Лунетта сам говорил программисту, сидящему рядом, какой график выводить на все три экрана, – обычно начинали с карты участка и графика кривой преступности за предыдущий месяц, затем выводили диаграмму статистики наиболее жестоких преступлений за последние недели; кражи были отмечены красными флажками, изнасилования – синими, грабежи – зелеными.
    Лунетта и его замы сели за стол, перпендикулярный тем, за которыми сидели начальники и их люди, все при параде. Лунетта был высоким и худым, с заостренными чертами лица и черными волосами, которые зализывал назад и стриг на военный манер. В своей темно-синей форме он выглядел просто отлично и знал это.
    Мое место было в одном из трех рядов складных стульев за спиной Лунетты. Там сидели те, кто не являлся членом полицейского управления Нью-Йорка. На каждом стуле висел листок бумаги с именем, вырванный из обычного блокнота. Извинившись, я протиснулась между двумя юристами из федеральной прокуратуры, мимо четырех копов из других управлений и опустилась на стул рядом с женщиной, которая представилась исследователем криминальных тенденций при министерстве юстиции. Я сняла крышку со стаканчика и отпила кофе, а между тем Лунетта вызвал на подиум первую группу полисменов.
    К микрофону подошел Фрэнк Гаффри с двумя подчиненными по бокам. Он был умным малым, его любили и полицейские, и судейские. Он славился своей суровостью; год назад его перевели из Восточного Гарлема на тепленькое местечко на Уолл-стрит, а потом снова бросили на баррикады в двадцать восьмой участок, известный высоким уровнем преступности.
    – Доброе утро, шеф. Я хочу отчитаться за период, который закончился тридцать первого июля, – Гаффри улыбнулся и сделал небольшую паузу, раздумывая, не вставить ли тут шутку. – Я рад снова быть с вами на Севере после короткого путешествия на Южный Манхэттен, сэр.
    Лунетта не остался в долгу:
    – Надеюсь, ваша радость не улетучится после нашей встречи.
    – Прежде всего отмечу общую тенденцию к снижению преступлений. – Несомненно, Гаффри знал, как себя вести. Именно таких слов от него и ждали. – Однако за указанный период было зарегистрировано небольшое увеличение количества краж, но…
    Никакие «но» уже не помогут» парень. Я смотрела, как Лунетта повернул голову на девяносто градусов и дал команду программисту, что сидел у него за правым плечом. Через пару секунд на всех трех экранах высветились новые графики. На центральном появилась карта двадцать восьмого участка.
    – Ну-ка поподробнее, инспектор! – рявкнул Лунетта. – Разложите мне их по дням недели, а затем по часам.
    Не успел Гаффри заглянуть в бумаге, чтобы дать ответ, мы увидели цифры на экранах. Команда главы «Компстата» поддержала атаку своего начальника.
    – Я хочу понять, откуда у нас такие всплески Гаффри. Объясните. Мы хотим знать причины.
    Я заметила, как краска бросилась Фрэнку в лицо, а остальные начальники участков смотрели на него с большим сочувствием.
    – Некоторые из этих краж похожи на работу одной банды, шеф, – начал Гаффри. – Кривая поползла вверх, когда два латиноса совершили серию квартирных краж на Бродвее, к северу от «Макдоналдса». Один и тот же почерк. Заходят в квартиру обманом – женщина звонит в дверь и спрашивает свою сестру. Затем убегает, а парни связывают жителей проводами и…
    – Наркоманы?
    – Скорее всего. Только вот на прошлой неделе, двадцать девятого…
    – Это вы про тот случай, когда они пытали владельца ресторана утюгом? – Лунетта не мог упустить шанса, чтобы дать всем понять, как хорошо он информирован о деталях сотен дел, которые ему кратко излагают помощники, и как легко он ориентируется в расследованиях, как будто сам ведет их.
    – Да. Мы думаем, это была ошибка. Они зашли не в ту квартиру. У меня здесь Луис Робертсон. Это его дела, он может рассказать вам о них, хотите?
    – Только если у него есть ответы на вопросы, Гаффри. Извинений и отговорок я и так слышу предостаточно. А мне нужны ответы. Вы, наверно, делаете все как обычно? Прогоняете отпечатки пальцев через «Сафис»? – Это новая автоматизированная система для сличения отпечатков пальцев, она помогала раскрыть сотни дел, ведь не приходилось корпеть над сравнениями вручную. – Узнаете, не было ли подобного на соседних участках? Опрашиваете условно-досрочных, тех, кто на испытательном сроке, и информаторов? Полагаю, вам следует более внимательно изучить эти графики и решить, как с большей пользой распределить человеческие ресурсы и действовать активнее.
    Гаффри ответил, что его люди делают все из вышеперечисленного и что они, естественно, изучат временные графики. По остальным категориям преступлений он отчитался безболезненно и вернулся на место, практически не пострадав.
    Следующей была инспектор Джаффер. Глоток свежего воздуха для управления. Я осмотрела присутствующих. Джоан Джаффер и Джейн Перл были единственными инспекторами женского пола в зале. Молодые, умные и привлекательные, они сумели изменить представление о начальницах-полицейских, которого придерживалось большинство заслуженных офицеров-ветеранов с закосневшими мозгами.
    Цифры, представленные Джаффер по двадцатому участку, были замечательными. Верхний Вест-Сайд всегда был одним из самых безопасных районов на Манхэттене. Кражи, грабежи и угоны машин – уровень преступности был ниже, чем когда-либо. Ни одного убийства за шесть месяцев. Единственной проблемой участка был серийный насильник, которого не могли поймать вот уже два года – в его действиях не было системы. Эти изнасилования долгое время не объединяли в серию, пока не получили результаты ДНК, подтвердившие, что недавние нападения совершил тот же человек, что и двадцать месяцев назад. Батталью попросили выступить перед общественностью по этому поводу, и он будет рад, если я изложу ему позицию главы «Компстата».
    Джаффер закончила выступление и стала отвечать на вопросы Лунетты по делу о насильнике.
    – Сколько случаев у вас зарегистрировано, инспектор?
    – Восемь, сэр, – решительно ответила она. – Это только те, о которых нам известно. Восемь с одинаковым почерком, и в четырех обнаружена одна ДНК. Отдел серологии работает еще над двумя образцами.
    – Почему вы сразу не увидели связи между этими случаями? У вас что, в участке работают слепые?
    Джаффер начала было отвечать, но тут поднял руку сержант Приджен. Он был главой оперативной группы, ведущей это дело. К нему эти дела попали задолго до того, как за них взялась Джаффер, и он жаждал принять часть огня на себя.
    Лунетта его проигнорировал. Я знала, что он хочет заставить Джаффер отдуваться, и даже скрестила пальцы, чтобы у него ничего не вышло.
    – Шеф, мы ждали, пока серологи дадут нам ответ. Как только обнаружилось «попадание», мы тут же начали работать.
    Она отвечала кратко и по существу. Расследование сдвинулось с мертвой точки, лишь когда патологоанатомы сделали компьютерное сравнение между образцами ДНК, оставленными насильником на телах жертв около двух лет назад, и теми, что были собраны недавно, и получили положительный результат – на развивающемся языке генетических отпечатков пальцев известный как «прямое попадание». Полицейские, которые спорили по поводу того, связаны ли старые нападения со свежими преступлениями, были ошеломлены возможностями базы данных, запросто доказавшей, что изнасилования совершил один и тот же преступник.
    – А почему серологи не могут назвать нам имя преступника? – поинтересовался Лунетта.
    – Потому что база данных создана совсем недавно и в нее заложена информация только по Нью-Йорку. Они работают лишь с прошлого года, и там меньше ста образцов от осужденных насильников и убийц.
    После принятия соответствующих законов генетические базы данных были созданы в штатах по всей стране, но немногие лаборатории оборудованы всем необходимым, чтобы обрабатывать информацию об арестованных и создавать архивы, при помощи которых можно сразу найти рецидивистов. Такая возможность появилась лишь недавно. Машина не смогла выдать нам имя серийного насильника, рыщущего по улицам Манхэттена, потому что если он и был когда-либо арестован, то до того, как закон разрешил брать у осужденных образцы крови для базы данных.
    Джаффер продолжила рассказ о том, как ее команда работала над этим делом. На прошлой неделе полицейский художник, опросивший нескольких жертв, закончил портрет преступника, который развесили во всех магазинах и жилых кварталах участка. «Типичный ниггер», – говорил про таких подозреваемых Мерсер. С виду совершенно обычный: не худой и не толстый, среднего роста, от двадцати пяти до тридцати пяти лет, возможно, носит усы, коротко стриженный, особых примет не имеет: ни шрамов, ни родинок – ничего. Не пройдет и двух дней, как каждый совершеннолетний афроамериканец, оказавшийся в квадрате между 60-й улицей с севера, 86-й с юга, между Централ-парк-вест и Риверсайд-драйв, будет задержан и доставлен в участок. А жители района будут доносить на своих посыльных и лифтеров, и честных граждан станут обыскивать нервные и усталые полицейские, надеющиеся на чудо и мечтающие поймать маньяка-насильника.
    – Хватит прыгать на месте, Приджен. Сейчас я займусь вами. Что еще предпринимает ваша группа?
    Сержант поднялся:
    – По нашей просьбе дорожная полиция во время ночных рейдов раздает повестки владельцам незарегистрированных машин и тем, чьи номера кажутся подозрительными. Кроме того, район патрулируют конные полицейские, особенно по выходным, потому что это его излюбленное время нападения.
    Хоть я и смотрела Лунетте в затылок, но поняла что после этих слов он закатил глаза. Конные полицейские, разъезжающие по Вест-Энд-авеню в ночь с субботы на воскресенье! Можно подумать, они носят шапки-невидимки. Даже насильник-маньяк сообразит, что к чему, и внесет изменения в планы.
    Приджен продолжал:
    – Мы заказали Центру в Квантико составить психологический портрет преступника и…
    Стоит произнести это волшебное слово, и вы увидите, как золотой петушок спустится с небес и клюнет Лунетту прямо в лоб.
    – Федералы? Вы обратились к федералам?! Кому же пришла в голову эта замечательная мысль? Вы что, сами справиться не в состоянии? Ответьте, Приджен, чья это идея?
    От Лунетты не ускользнуло, как Приджен бросил взгляд в мою сторону.
    – Значит, в этом деле вы – лишь марионетки окружного прокурора, сержант? Просто просиживаете свои штаны, пока другие дяди разбираются с этой проблемой вместо вас, да? А может, у вас есть дела поважнее, чем выполнение своих служебных обязанностей? У нас как раз открылась вакансия в отделе, занимающемся машинами, отправленными на штраф-стоянку, возможно, эта работа подойдет вам больше? Да и как это вы, парни, позволяете Купер вертеть собой? Она просто водит вас на поводке! Предупредите меня, если собираетесь лечь кверху лапками и заскулить на луну.
    Дама из министерства юстиции прикусила губу и посмотрела на меня в ожидании реакции. А я не знаю, покраснела ли из-за Приджена или из-за себя. Я вырвала листок из блокнота и написала Лунетте записку с просьбой дать мне слово, чтобы я могла объяснить нашу стратегию в этом деле. Получив и прочитав бумажку, он предпочел проигнорировать мою просьбу и продолжил закидывать Приджена ехидными вопросами. Если он и хотел вызвать меня, то записка решила мою судьбу: зачем ему слушать того, кто сможет ответить на его вопросы?
    – А нападение на прошлой неделе – это снова была женщина, возвращающаяся из какого-то бара на Коламбус-авеню?
    – Нет, сэр, – ответил Приджен.
    – А откуда она шла?
    – На самом деле приятель подвез ее до дома около двух ночи. Высадил из машины примерно за пол квартала до ее дома, на углу. И дальше она пошла одна. Когда она открыла дверь вестибюля, насильник впихнул ее внутрь.
    – Надеюсь, она порвала со своим парнем. Да, настоящие рыцари давно перевелись, согласны, сержант? Я хочу, чтобы к следующей нашей встрече это дело сдвинулось с мертвой точки. Садитесь. Теперь послушаем представителя тридцать четвертого участка, и не забудьте нам рассказать про ночное убийство.
    Некоторое время слышался звук отодвигаемых стульев, затем на подиум взошли новые жертвы – лейтенант Петерсон и Чэпмен, сопровождающий своего начальника на лобное место.
    Вообще-то, показатели участка были не так плохи. Лунетта был доволен, что один из копов выступил по местному кабельному телевидению «Que posa NY?»[4] и рассказал о том, как действует шайка грабителей. В результате благодаря показаниям граждан преступников удалось быстро задержать, Лунетта одобрял такой подход, называя его «креативной защитой правопорядка». А вот сарказма не переносил ни под каким видом, даже в то время – больше десяти лет назад. – когда был начальником Чэпмена в отряде по борьбе с уличной преступностью.
    – Кто расскажет нам о вчерашнем убийстве?
    Петерсон кивнул в сторону Чэпмена и отошел в сторону. Майк положил на кафедру записи и запустил руку в свои густые черные волосы. Затем убрал руку в карман блейзера и стал рассказывать о том, как его вызвали на место преступления. Отчет был основателен, насыщен деталями и профессионален, но я все равно ерзала на стуле и не могла найти места ногам, особенно когда он подошел к концу, описав, как доктор Флейшер велел грузить Герту в труповозку.
    – Герта? Я не знал, что ее личность уже установили. – Лунетта был очень недоволен. Он покачал головой и тихо переспросил у помощников, почему они не предоставили ему последние данные по этому громкому преступлению. Вся желтая пресса города поместила информацию об этом случае на первые страницы, и он, разумеется, должен был в первую очередь узнать подробности о несчастной жертве.
    – Нет, шеф, ее еще не опознали.
    – Но ведь ее зовут Герта, да?
    Ты ступил на зыбкую почву, шеф, подумала я на своей галерке. Все, кто работал с Майком, знали, что он дает имена всем жертвам в тех делах, над которыми работает. Он всегда так делал и часто называл убитых своими кличками даже тогда, когда личность уже была установлена, – таким вот странным образом персонифицировал их.
    – Это я так ее назвал, шеф, чтобы у нее был не просто номер в сводке статистических таблиц для мэра. Я назвал ее в честь Гертруды Эдерль – трехкратной олимпийской чемпионки, переплывшей Ла-Манш. Мне показалось, что раз кто-то так стремился отправить нашу Герту на корм рыбам, а она все равно сумела всплыть, то она достойна носить имя великой пловчихи.
    В зале раздались смешки, но большинство присутствующих уже знали, что так не стоит разговаривать с главой «Комлстата».
    Лунетту не так-то легко было сбить с толку. Он задал следующий вопрос:
    – И что вы собираетесь делать дальше?
    – После того как мы сегодня получим результаты вскрытия, мы составим заявление для прессы и ее портрет.
    – А вы не можете послать в газету фото с места преступления – крупный план лица? Разве так не будет проще ее опознать?
    – Вряд ли то, как она выглядела, когда ее вытащили из воды, порадует любящих родственников. Мы сотрудничаем с отделом розыска пропавших и другими участками.
    – А вы проверяете районы, прилегающие к заливу? Возможно, что убийство все-таки произошло в Бронксе, Чэпмен. Тогда это испортит их показатели.
    – Мне все равно, где ее сбросили в воду, шеф. Ведь нашли ее мы.
    На-ка, выкуси, Лунетта! Хотел, чтобы это убийство списали на другой район, чтобы манхэттенские показатели порадовали мэра? Не выйдет. В этом вопросе я полностью согласна с Чэпменом. Нашли ее на нашей территории, и независимо от того, где она была убита, это дело подпадает под нашу юрисдикцию.
    – Из документов я вижу, что на место преступления вызвали мисс Купер. Значит, вы, детектив, тоже выбросили белый флаг? Тоже собираетесь позвать федералов? Я просто не могу понять, зачем вам карманная помощница окружного прокурора на таких делах? Может, вы носите ей помаду или расческу? – Шеф повернулся на пол-оборота, чтобы одновременно одарить мерзкой ухмылкой и унижаемого им детектива, на которого он смотрел сверху вниз, и меня.
    Но такими приемчиками Чэпмена не смутить. Он мастер шутить в подобных ситуациях, даже за мой счет.
    – Нет, нет, сэр. К своей помаде она меня и близко не подпускает. Вы же знаете, шеф, меня, как волка, ноги кормят. Поэтому я отвечаю за ее запасные колготки. Как только у нее появляется стрелка, я тут как тут – подаю ей новую пару. Это лучшая помощь, которую я могу ей оказать.
    Некоторые из моих знакомых, сидящие в зале, с опаской подняли на меня глаза, чтобы проверить, как я все это воспринимаю. Но для меня происходящее не было проблемой. Я прошла хорошую школу у Баттальи. Я прекрасно держала себя в руках, зная, что большинство шпилек, полученных от главы «Компстата», смогу ему вернуть. Кроме того, в этом мне вполне может помочь и сам окружной прокурор.
    Помощник Лунетты наклонился к нему и что-то прошептал на ухо, одновременно перелистывая бумаги в папке на начало. Шеф бросил взгляд на документы и посмотрел на Чэпмена.
    – Как вы полагаете, тело, что было найдено в Ист-Ривер в прошлом месяце, как-то связано с вашей вчерашней находкой? То дело ведь еще не раскрыто, не так ли?
    – Да, еще не раскрыто. Но связи нет. То тело обнаружила какая-то бомжиха, что ловила рыбу. Она закинула удочку и вытащила из воды оторванную руку. Потом на дно послали водолазов, которые и достали остальное. К трупу были привязаны бетонные блоки. Тело пролежало в воде больше полугода. Ноги связаны, удавка на шее. Там поработала мафия – так шепнули наши осведомители. Мы знаем, кого искать, просто еще не нашли.
    Прекрасное самообладание, Майки. Он сумел сдержаться и не уведомить Лунетту, что ту жертву окрестил Венерой. Однорукая итальянка на цементном постаменте – она могла именоваться только Венерой Милосской.
    Помощник снова что-то прошептал Лунетте.
    – В прошлую среду у нас тут отчитывались парни из Южного Бронкса. У них в новостройках завелся маньяк-насильник. Я думаю, вам стоит проверить, нет ли общего почерка.
    Чэпмен не выразил ни малейшего интереса. Вероятность того, что такая холеная, одетая в шелка дамочка под условным именем Герта имеет что-то общее с происшествиями в нищем гетто, которое к тому же не подпадало под его юрисдикцию, слишком мала и поэтому не вызвала у Чэпмена ни крупицы энтузиазма.
    Далее Лунетта зачитал достойный детектива-новичка список того, куда надо обратиться и что сделать по этому расследованию. Майк терпеливо выслушал и заверил шефа, что, как только они установят имя убитой, он тут же сбегает по всем указанным адресам.
    – Уверяю вас, мы выясним ее имя еще до конца дня.
    – Это было бы замечательно, Чэпмен. В таком случае я буду рассчитывать, что арест вы произведете уже к концу недели. И, возможно, в следующий раз более успешно выполните свои обязанности и отгоните фотографов с места происшествия. Я полагаю, что о подобных делах газеты должны писать только в том случае, если вы просите их о сотрудничестве в опознании тела и предоставляете им фотографию. Теперь же эти заголовки будут будоражить общественность еще несколько дней.
    Прекратив бичевание Чэпмена, Лунетта осмотрел присутствующих и объявил:
    – Полагаю, джентльмены, вы знаете, как начальник полиции не любит подобные происшествия. Туристов не пугают разборки наркоторговцев или перестрелки бандитов. Но если окажется, что эта женщина была невинной жертвой преступника… не мне вам говорить, каким образом это скажется на городе. На вчерашнем благотворительном обеде мэр как раз говорил своим сторонникам, что уровень преступности в Нью-Йорке низок, как никогда за последнюю четверть века, когда ему сообщили об этом жутком преступлении, – Лунетта пробуравил взглядом сидящих перед ним полицейских. – Цель наших с вами собраний – если вы не забыли – заключается в том, чтобы показать всем, насколько безопасен наш город. Здесь совершается так же мало убийств, как и в 1961 году.
    Чэпмен, собирающий свои бумаги, пробормотал себе под нос и одновременно в микрофон:
    – Не хотелось бы портить ваш мед ложкой дегтя, но мне кажется, что все эти цифры – небольшое утешение для Герты, что лежит сейчас на холодной полке в морге, ожидая вскрытия.

4

    – Ты в суд не опоздаешь? – спросил Майк, когда мы завернули за угол и я остановилась, чтобы купить нам с ним еще кофе. Майк купил еще и пирожок. – Вчера мне кусок в горло не полез. Стоило закрыть глаза, как я видел дыру в голове Герты.
    – В пятницу у меня нет заседаний. Ответчик – мусульманин. Сегодня у него священный день, – ответила я, вешая на шею удостоверение, потому что мы уже подходили к входу в окружную прокуратуру.
    – Реджи Бремвелл – мусульманин? Я арестовывал его лет пять назад, тогда он был баптистом. Как сейчас помню.
    – Он обратился в тюрьме, Майк, – я толкнула крутящуюся дверь. Навстречу шла одна из моих коллег, направляясь в соседнее здание, и толкала магазинную каталку, полную вещественных доказательств. Я придержала для нее следующую дверь, находящуюся под охраной. – Точнее, в прошлый четверг. Должно быть, на него снизошло религиозное откровение. Кто-то в Райкерс[5] сумел расписать ему преимущества трехдневной рабочей недели. У судьи выходной в среду, а у нашего обвиняемого – Реджи Бремвелл а, еще известного как Реджи Икс – теперь еще и пятница священный день. Это всего лишь продлевает мою агонию на несколько дней. На самом деле, я думаю, он просто догадался, как мне нужны выходные в этом месяце, а раз он не может ходить на пляж, то пусть и я не смогу.
    Мы ждали лифт, когда за нашими спинами началось какое-то волнение.
    – Алекс, скажи этому тупице, кто я такой! – рявкнул знакомый голос позади меня.
    Мой коллега, Пэт Маккинни, стоял перед дежурным. На нем был спортивный костюм с разводами пота, и охранник не хотел его пускать. Маккинни уже был пунцовым, как рак, краска разлилась даже по ушам и шее.
    – Говорю же, я оставил удостоверение вой на том блокноте, рядом с телефоном, перед тем, как выйти отсюда в девять тридцать. И если кто-то его переложил или украл, то это ваша проблема, а не моя.
    Полицейский, поставленный на КПП на время летних отпусков основного состава, несомненно, не узнал заместителя главы судебного отдела. Большинство из тех, кто работал в этом здании и бегал в обеденный перерыв, оставляли свои удостоверения у охранников и забирали на обратном пути. Офицеры из пятого участка, которые здесь обычно дежурили, знали нас в лицо и складывали наши удостоверения в стопку на углу стола за телефонами. У меня в последнее время не было ни времени, ни желания бегать – и все из-за этой ужасной жары. А Маккинни, который любил совершать летние пробежки рано утром, был намного сильнее раздосадован тем, что его не узнали, чем потерей удостоверения – единственного способа попасть в здание.
    Я придержала закрывающуюся дверь лифта и начала было объяснять охраннику, что могу поручиться за Маккинни. И это при том, что он меня терпеть не может.
    Чэпмен же легонько оттеснил меня в сторону и нажал на кнопку с надписью «Закрывание дверей». Пока двери лифта захлопывались перед моим носом, он успел крикнуть полицейскому:
    – Офицер, не пропускайте этого парня. Он местный сумасшедший – все время приходит и пытается проникнуть в здание. А у настоящего Маккинни громадная бородавка на кончике носа, и когда он говорит, то слюна летит во все стороны.
    – Что ж, твое выступление поможет растопить лед в наших отношениях с Пэтом, – заметила я, нажала на восьмой этаж и убрала солнечные очки в футляр.
    – Да какая разница? Маккинни доброго слова о тебе не сказал за все то время, что ты здесь работаешь. Плюнь на него. Никто не будет переживать, если он задержится еще на полчаса… разве что его подружка.
    – Какая подружка? Хочешь сказать, Элен? Она просто работает вместе с ним, она ему не подружка.
    Мы вышли из лифта и направились к моему кабинету.
    – Только не пытайся меня убедить, что ты такая же легковерная, как и его жена, Куп. Неужто ты сама веришь во всю эту платоническую чушь? «Сбрось мне сообщение на пейджер, дорогая. Сегодня я вместе с полицейскими буду на допросе. Поеду на место преступления. В полночь буду выступать перед большим жюри». Разве кто-нибудь еще во всем судебном отделе, кроме Элен, проводит с ним наедине столько времени? За закрытыми дверьми? Уж поверь. В следующий раз, когда он станет тебя доставать, позволь мне поговорить с ним.
    Лора, моя секретарша, встретила нас улыбкой, она, несомненно, услышала голос Майка еще издали, пока мы шли по коридору. Пока она зачитывала список утренних звонков, Майк с неизменным успехом изображал из себя Смоки Робинсона. Он мурлыкал под нос и отбивал пальцами ритм, пока Лора отчитывалась мне о первых шести позвонивших. Все это не было срочным. И я готова была слушать дальше, но тут Майк запел в голос, немного подправив слова:
    – И если тебе нужен юрист, ищи его в суде… но если хочешь любви, то… позвони мне.
    Я не выдержала и ушла в кабинет, чтобы разобраться с сообщениями в тишине.
    Но сначала выдвинула ящик стола и достала три таблетки тайленола. Судебный график меня вымотал, потому что, помимо него, еще были ежедневные обязанности начальника отдела расследования сексуальных преступлений. Сара Бреннер, моя подруга и заместительница, вынуждена была послушаться своего врача и остаться дома, потому что со дня на день должна родить второго ребенка. У меня были еще целые выходные, чтобы написать докладную записку по делу Реджи Икса, которую судья ждет в понедельник, поэтому я решила в первую очередь заняться запросами юристов моего отдела.
    – Кто из них был в отчаянии? – крикнула я Лоре.
    – На твоем месте я бы позвонила Пэтти. Соединить?
    – Да. А после нее пусть зайдет Райан.
    Майк снял блейзер, повесил на спинку стула и взял газету из стопки свежей почты, что приносили мне каждое утро. Он решил узнать, не накопал ли какой-нибудь ушлый журналист по поводу дела Герты нечто такое, что он сам пропустил.
    Пэтти Ринальди была одной из моих любимых заместительниц, состоявшимся юристом, умела обосновать свое мнение и отстоять его в суде. Когда она вошла в мой кабинет с папками по очередному делу, то, казалось, светилась от энтузиазма и желания помочь жертвам преступлений.
    – Дама в бледно-лиловом, – сказал Майк, оглядывая высокую стройную брюнетку поверх «Нью-Йорк пост». – Ты выглядишь потрясающе. Надеюсь, ты не собираешься мне изменить?
    – Купер не оставляет мне времени даже подумать на эту тему, Майк. Вчера я дежурила в полиции с четырех до двенадцати. Там был один случай. Думаю, тебе надо знать про него, Алекс. Тебе приходилось работать над делом, имеющим отношение к центру по лечению расстройств сна?
    – Пока что нет.
    – Значит, это будет первое.
    У Майка проснулся интерес:
    – А что это за центр за такой?
    – Последнее новомодное заведение по вытягиванию денег, – пояснила я. – Сейчас практически в каждой больнице есть такой. Пациенты, у которых проблемы со сном – страдающие бессонницей, лунатики, храпящие и прочие, – приходят в такие центры на обследование, которое проводится, пока они там спят. Смысл в том, что врачи пытаются найти решение их проблемы.
    Пэтти добавила:
    – И они платят за это кругленькую сумму – тысячу или даже полторы за сеанс, – просто за то, что поспят в больничной палате, а врачи посмотрят, замерят продолжительность сна и интервалы между фазами.
    – А им не нужны сотрудники? – заинтересовался Майк. – Хотя наверняка кто-то из врачей уже додумался до моего фирменного средства от бессонницы: два коктейля, секс, затем отвернуться к стеночке, выкурить сигаретку – и гарантированно вырубаешься на несколько часов. Возможно, мне стоит устроиться у них консультантом.
    – А это законный центр, Пэтти?
    – Да, Алекс. Они сотрудничают с больницей Святого Петра. Располагается в большом офисном здании, там же, где и больница, на Амстердам-авеню. Заведует центром глава их отделения психиатрии, поэтому они относятся к этому начинанию чрезвычайно серьезно.
    – А кто жертва?
    – Ее зовут Флора. Очень ранимая девушка, двадцать два года, живет с матерью во Флэтбуше. С ответчиком познакомилась несколько лет назад, когда он преподавал ей психологию в Бруклинском колледже. После окончания школы она стала у него лечиться. Но перестала ходить к нему, когда он стал домогаться ее. Два года спустя у нее началась Сильная депрессия. Она нашла в справочнике его номер «позвонила, он назначил ей встречу в медицинском Центре, потому что именно там теперь работает. Но сказал ей, что все еще занимается частной практикой.
    Слушая рассказ Пэтти, я делала пометки.
    – Флора пришла к нему в кабинет в восемь вечера во вторник. Заплатила – его, кстати, зовут Рональд – за визит, он посоветовал ей найти работу, заняться чем-то серьезным. И предложил место оператора компьютера в их центре. Достал контракт на один год, подписал его и велел ей сделать то же самое.
    У меня уже накопилось с десяток вопросов, но я предпочла сначала выслушать Пэтти до конца, тем более что кое-какие моменты могли проясниться и по ходу рассказа.
    – В общем, Рональд забрал у нее контракт и сказал, что не отдаст его на подпись начальнику, главврачу, если она не отблагодарит его, Рональда, за услугу прямо сейчас оральным сексом.
    – Точно, – вставил Чэпмен, – не ту профессию я себе выбрал.
    А Пэтти продолжила:
    – Рональд размахивал контрактом перед ее носом и повторял: «Хочешь работать – отсоси». Он довел ее до слез меньше чем за пять минут, и она согласилась. А в соседних пяти палатах спали люди – голые, разумеется, – их опутывали датчики, измеряющие давление, дыхание, фазу быстрого сна и так далее. И когда Рональд отдал ей контракт, он сказал, что сегодня ему было лучше, чем обычно, потому что обычно он просто мастурбировал, глядя на спящих, пытающихся пробиться в царство Морфея.
    Чэпмен не выдержал и вскочил на ноги:
    – Ты хочешь сказать, эти идиоты еще и платят за то, что какой-то чокнутый извращенец дрочит, наблюдая, как они ворочаются во сне? Да я бы мгновенно излечился от бессонницы, если б узнал об этом! Я бы подвесил его за яйца и заставил сутки петь колыбельные. И посмотрел бы, как он заснет. Я отказываюсь понимать, Куп. Когда я узнаю, над чем вы тут у себя работаете, мне начинает казаться, что убийства не такие уж необъяснимые преступления.
    – Почему она заявила, Пэтти?
    – Вчера Флора позвонила Рональду и спросила, когда она может приступить к работе, а он ответил, что никогда, потому что на самом деле не имеет права нанимать работников. Она сразу побежала в центр и показала контракт главврачу. Контракт оказался фальшивкой, тогда Флора позвонила в полицию из первого же телефона-автомата на улице. Я решила рассказать тебе про этот случай, прежде чем предпринять что-либо.
    – И правильно сделала, – я почему-то всегда покупалась на лесть. Пэтти знала, что если мы, как прокуроры, начнем заниматься расследованием еще до ареста, то всегда сможем выгодно представить дело в суде.
    – Да что тут думать, – встрял Майк, – в наручники его и в камеру!
    – На каком основании, Майки? Что может Пэтти вменить ему в вину? – Я встала спиной к кондиционеру, чтобы хоть чуть-чуть освежиться.
    – Ну, во-первых, минет, – предложил Майк.
    – Кажется, ты не упоминала, что он применял насилие, так, Пэтти?
    Она отрицательно покачала головой.
    – Публичное проявление похоти, – не сдавался Майк.
    – Это не общественное место. Рональд занимался мастурбацией в своем кабинете. Право частной жизни, и все в таком духе, – возразила я.
    – Говорил же я, что с убийствами намного проще. Достаточно найти труп, установить, что смерть наступила не по естественным причинам, – и дело готово. А вам, девочки, приходится играть в игру «Найди состав преступления».
    – Сделай вот что, – посоветовала я Пэтти, – вызови Флору и вытяни все подробности. Вероятно, его все-таки можно будет обвинить в применении насилия. Может, подойдет статья 135.60 Уголовного кодекса, раздел 9 – принуждение совершить действие, могущее повредить здоровью, безопасности, репутации и так далее. Кроме того, вероятно, он выдавал себя за врача или за дипломированного специалиста больницы. Постарайся выделить время в следующую среду – у меня нет заседаний, поэтому я смогу сходить с тобой. К тому моменту подготовь ордер на обыск. Возьмем с собой ребят из отдела. Так мы сможем изъять его личные записи, бумаги, журнал регистрации и любые документы из кабинета – всякие там дипломы, которые придется проверить на подлинность. Твое дело – вытянуть из Флоры как можно больше информации. Мы никого не предупредим о визите, поэтому у них не будет повода уничтожать документы. Давайте не будем афишировать, что нас заинтересовал этот случай. И не станем уведомлять администрацию больницы, хорошо?
    Пэтти подхватила свою папку и ушла к себе. Я нашла список вопросов для Баттальи и вписала в него еще один пункт. Надо будет спросить его помощницу, Роуз Мэлоун, принял ли окружной прокурор награду от больницы Святого Петра, избравшую его «Человеком года» за вклад в благотворительность и помощь неимущим детям.
    – Разве тебе нечем заняться? – спросила я у Чэпмена, велев Лоре пригласить Райана Блэкмера. Майк брал верхние документы из пачек на столе и просматривал их. Это были не только жалобы и последние данные по ведущимся расследованиям, но и личные записки и сообщения.
    – Не-а, вплоть до вскрытия, которое будет днем. Я думал, ты сходишь со мной перекусить. В морге как-то комфортнее на сытый желудок.
    – Сегодня у меня нет времени на ленч. Позвони Кайндлеру или Холмсу – только уйди отсюда, дай поработать спокойно.
    – Ты перезвонила Джекобу Тайлеру? – поинтересовался Чэпмен, держа веером записки, что оставила для меня Лора. – И как это связано с тем фактом, что ты заказала себе кружевную ночнушку? Из магазина сообщили, что ее не было на складе, но они направят ее тебе почтой, как только…
    Я перегнулась через стол и выхватила записки у Майка. И тут вошел Райан.
    – Не думал, что проблема доставки нижнего белья может тебя так расстроить, значит, все дело в звонке твоего диктора, мисс Купер. Поосторожней с ней, Райан, сегодня она кидается на людей. – Майку всегда доставляло удовольствие поддразнить меня по поводу личной жизни, а я еще не успела сказать ему, что встречаюсь с Джейком, и понимала, что сейчас не лучшее время для объяснений.
    Райан был приятным человеком и компетентным сотрудником, и на каждое дело, по которому он предъявлял обвинение, приходилось пять или шесть весьма странных случаев.
    – У тебя найдется время на следующей неделе, чтобы помочь мне с допросом? – спросил он меня. – Мне очень нужно узнать твое мнение.
    – Для тебя – всегда пожалуйста. По какому деду?
    – Помнишь «Круиз в никуда», что ты отдала мне? Там четыре выпускницы из Джерси отправились в круиз в честь окончания школы, – напомнив Райан. – Корабль отплывает из Нью-Йорка и три дня мотается вокруг Лонг-Айленда. Я и понятия не имел, что судно может брать на борт столько горячительного и оставаться на плаву. Или что сухопутное млекопитающее может нализаться так, как эти девчонки, и остаться в живых.
    – Нет, этого дела я не помню. Извини, слишком много своих забот.
    – Девицы начали напиваться утром в субботу. Стейси – жертву, если так можно выразиться, – внезапно прихватила морская болезнь, и она отправилась на пару часиков в каюту, чтобы освободить желудок. К обеду вернулась за парой «Кровавых Мэри» и пивом. А за ужином догналась вином и шампанским. Что было после десяти вечера, она вообще не помнит, вплоть до утра воскресенья, когда корабль уже входил в порт. Поэтому слегка удивилась, обнаружив в своей койке, у себя под боком, корабельного фокусника – оба абсолютно голые. Она, разумеется, заявила об изнасиловании. И, кстати, подала в суд на компанию, организующую эти круизы.
    – Просто «Корабль любви», – вставил Майк.
    – Именно так говорят и ее подружки, но она настаивает, что никогда бы не опустилась до такого в трезвом виде. Лично я думаю, что это даже не наша юрисдикция, если, конечно, корабль был более чем в трех милях от гавани. Но я в курсе, что ты настаиваешь на том, что выслушать надо всякого, кто подает заявление.
    Законы слишком долго не давали возможности вершить правосудие в отношении изнасилований, а система оставалась глуха к жертвам, и женщинам некуда было обратиться в поисках защиты, в том числе и юридической. Поэтому сейчас одной из основных задач нашего ведомства было создать такой орган, куда все эти женщины могли бы прийти и заявить о преступлении. Мы должны объяснить им, относится ли их случай к уголовному праву или нет, должны рассказать, как поступить в такой ситуации.
    – Назначь ей на пятницу через неделю, и пусть Лора внесет это в мое расписание. А перед этим дай все свои записи по допросам свидетелей, чтобы я знала, в чем там разногласия, перед тем как поговорить с этой Стейси. А в четверг обязательно узнай у Лоры, смогу ли я прийти – вдруг не успею из-за этого нового убийства. Возможно, встречу придется перенести. Кстати, Райан, где собираешься обедать?
    Он обрадовался и посмотрел на меня в предвкушении приглашения.
    – Отведи Чэпмена в забегаловку через улицу и накорми его. За мой счет. У меня еще куча работы.
    – Я вам позвоню, когда мы с врачами закончим с Гертой, мисс Купер. Кстати, лично я немного волнуюсь за вас, мне даже кажется, что ваш отец прав – вы действительно слишком часто слушаете все эти ужасные истории про секс и насилие. Это может сказаться весьма негативно. Идем, Райан. – Майк подошел к двери, но внезапно вернулся и задал последний вопрос: – А как же романтика? Неужели формула «цветы-обед-кино» больше не работает?

5

    Я заметила темную шевелюру Чэпмена недалеко от экрана телевизора, что висел в дальнем углу бара; Майк был в компании нескольких человек из судебного агентства, они отмечали конец очередной рабочей недели.
    – Ставлю свою обычную десятку, – ответила я, втискиваясь на место, что освободили мне Эд Бродерик и Кевин Гуаданьо. Демпси тоже заметил мое появление, и виски со льдом уже ждал меня на барной стойке.
    – Итак, – продолжил Требек, стараясь завладеть вниманием аудитории и перекричать музыкальный автомат и болтовню нескольких десятков юристов. – Ответ: «Этот город стал самым большим лагерем военнопленных Конфедерации во время Гражданской войны».
    Я покачала головой и подперла щеку правой рукой, готовая признать поражение. В левой я держала стакан. А Чэпмен принялся что-то яростно писать на салфетке.
    – Так нечестно! Это не история Нью-Йорка, это военная история, – простонала я.
    В колледже Майк Чэпмен специализировался на истории и обладал энциклопедическими познаниями по части битв, канонерских лодок, воинов и даже имен жеребцов, на которых они ходили в бой. Наша давнишняя привычка делать ставки на финальный вопрос в «Последнем раунде» – неважно, за коктейлем в баре или на месте преступления – научила нас держаться подальше от категорий, в которых был силен противник. И вот теперь меня размажут перед лицом коллег, к немалому удовольствию Чэпмена, которому выпала его любимая категория.
    Пока часы отсчитывали время и играла заставка передачи, я лихорадочно вспоминала названия городов, но на ум приходили только тюрьмы, куда отправляли моих насильников за последние десять лет. Грин-Хевен, Оссининг, Клинтон, Оберн и так далее. Эти места не были связаны с Гражданской войной. Майк напевал у меня над ухом какую-то ирландскую балладу, мешая сосредоточиться. Он заменил название города из песни на наименование одного из самых мрачных исправительных заведений и пел, пока я тщетно пыталась отпихнуть его.
    Ведущий Требек взял карточку, что лежала перед семидесятилетним расклейщиком обоев из Миннесоты, – пустую – и заметил, что ему жаль, что участник не отважился хоть что-то предположить.
    – Давай же, Купер, – подначил Майк.
    – Что такое Аттика? – спросила я, помешивая кубики льда пальцем.
    – Бз-з-з, – изобразил Майк сигнал ошибки, и одновременно второй участник шоу дал неправильный ответ. – Что такое Элмайра? – громко произнес он.
    Профессор из Стэнфорда, который выходил победителем в игре вот уже четыре дня, дал правильный ответ и просто засветился от счастья, когда Требек поздравил его и объявил, что выигрыш за пять дней составил тридцать восемь тысяч долларов.
    – Демпси, мне и всем ребятам из судебного агентства еще по одной – платит Купер. Элмайра, жемчужина округа Чеманг. Договор, подписанный в Пейнтед-Пост в 1791 году, предполагал запрет на войну поселенцев с ирокезами. Я и не ожидал, что ты знаешь это, детка. Там похоронены три тысячи солдат Конфедерации. На самом деле во время войны это было адское местечко. А ты думала, что они спросят, Куп? Где находится Ниагарский водопад? Или кто похоронен в могиле Гранта? В своем Уэллсли[7] ты только время зря потеряла, забивая голову этими елизаветинскими поэтами и прочими чосеровскими бреднями.
    – Я возвращаюсь в офис, Майк. Не хочешь рассказать о вскрытии, пока я здесь?
    – Ты что, шутишь? У нас столик заказан, мы вместе обедаем. Разве ты не хочешь к нам присоединиться?
    – Нет, я куплю салат с собой. На самом деле мне еще все выходные сидеть в библиотеке. Просто расскажи, как все прошло.
    Мы с Чэпменом вышли в зал ресторана и сели за свободный столик на двоих.
    – Ее не идентифицировали. Доктор Флейшер говорит – ей около сорока, здоровье отменное, если не считать дырки в голове. Детей нет – ни разу не рожала. И он не ошибся в причине смерти. Сильный тупой удар – в воду ее бросили уже мертвой.
    – Он сказал, чем был нанесен удар?
    – Пока можешь удовлетвориться тем, что она не «поскользнулась и упала». Чем бы ее ни ударили, это был тяжелый предмет, потому что череп проломлен. Возможно, рукоять пистолета, кирпич, камень. Вряд ли бутылка – нет осколков в ране. Очевидно, это был один резкий удар, но такой сильный, что подкожная ткань отделилась от мышечной фасции.
    – А что вскрытие? – спросила я.
    – Флейшер не нашел ничего выдающегося.
    Взрослая женщина, ведущая половую жизнь. Единственное, что может тебя заинтересовать, – ссадины на верхней части бедер, недалеко от области влагалища.
    – Вчера на месте преступления никто про них не упомянул, – заметила я.
    – Док сказал, что такие повреждения типичны для тела, побывавшего в воде. Эти ранки – поверхностные повреждения кожи – становятся заметны, только когда тело немного подсыхает, – ответил Майк.
    – А те следы, что я заметила, действительно от пальцев? – спросила я, гадая, появились ли эти царапины в результате попытки изнасилования.
    – Похоже, что да. Они сделали кучу крупных планов. Ты сможешь изучить их позднее.
    – Как насчет следов от веревок?
    Чэпмен рассказал, как Флейшер произвел осмотр, как сделал надрезы на запястьях и щиколотках, чтобы получить ответ на этот вопрос.
    – Геморрагических повреждений недостаточно, чтобы утверждать, что ее связали, когда она была еще жива, – ответил Чэпмен. – Скорее всего, это был просто способ прикрепить тело к лестнице, чтобы затем избавиться от него. Вот, собственно, и все, а токсикология будет готова только через неделю.
    – Стоит ли надеяться, что они найдут что-то важное? – поинтересовалась я.
    – Ага, Флейшер думает, что она сидела на кокаине. Ему не понравилась носовая перегородка. Возможно, это лишь печально закончившаяся сделка между наркодилером и богатой покупательницей, – предположил Майк. – Может, она и выглядела на все сто, но любила занюхивать эту гадость.
    – И что теперь?
    – Герта останется в холодильнике, пока кто-нибудь не установит ее личность. Завтра утром портрет появится в газетах, а я начну искать, кто ее кокнул.
    – Позвони мне на выходных, если что-то наклюнется, – попросила я. – Я буду здесь, либо в библиотеке, либо в офисе.
    – Хочешь, я попозже подвезу тебя домой?
    – Спасибо, нет. Мой джип прямо перед офисом. Пока. – Я попрощалась со всеми знакомыми в баре, забрала свой салат и прошла тихими улицами к зданию, где находился мой кабинет.

    Было около полуночи, когда я наконец убрала документы и спустилась на лифте в холл. Затем я доехала до дома, припарковала машину, дотащилась до квартиры и рухнула в кровать. Но сначала прослушала сообщения на автоответчике и составила список тех, кому следовало перезвонить в ближайшие дни. В жаркие летние выходные большинство знакомых уезжали из города на побережье, где у них были собственные или съемные дома. Я жаждала поскорее закончить процесс, чтобы на несколько дней уехать в свой дом на Мартас-Виньярде и отдохнуть.
    Я приняла ванну и легла, не глядя на притягательные обложки журналов, что лежали на тумбочке, прочитала главу из «Послов» и сама не заметила, как заснула. Утром в субботу я поехала в Вест-Сайд, где два часа посвятила балету под руководством моего инструктора, Уильяма, который честно постарался снять зажимы с моих плеч, спины и бедер, получившиеся от напряженных часов в зале суда. Уйдя из танцевальной студии, я отправилась прямиком в офис» чтобы продолжить поиск и выработку аргументов для сложного выступления в понедельник.
    Около восьми вечера глаза заслезились, а мысли стали путаться. Направляясь домой по ФДР-Драйв, я размышляла, кого в Нью-Йорке можно в такой час выдернуть из дома на ужин. Я была в нескольких кварталах от дома, когда ожил пейджер. Номер был неизвестен, поэтому я решила перезвонить по нему уже из квартиры.
    – Алло? – произнесла я в трубку.
    Ответила пожилая женщина, говорящая с сильным акцентом:
    – Минуту, – сказала она и произнесла что-то, обращаясь к тому, кто забрал у нее трубку.
    – Да? – Я узнала Майка Чэпмена.
    – Привет. Получила твое сообщение по пути домой.
    – О, здорово, Куп. Мы ее идентифицировали где-то час назад. Ее домработница вернулась из отпуска. Говорит, что хозяйка должна была быть дома всю неделю, но никто ее не видел. Она увидела рисунок во вчерашней газете, сопоставила это с тем, что «мадам никто не видел», и позвонила в участок, а они – нам. Я взял одного из наших, и мы приехали сюда с парочкой фотографий фас-профиль из тех, что сделали патологоанатомы. И домработница опознала ее сразу же.
    – Кто это?
    – Дамочку зовут Дениз Кэкстон. Она живет – ну, то есть жила – в доме 890 по Пятой авеню. Никогда не слышала о ней?
    Странно, что Чэпмен это спросил.
    – Нет, а что?
    – У них с мужем художественная галерея в том же здании, где ты приводишь в порядок свои лохмы.
    – В Фуллер-Билдинг? – уточнила я. Мэдисон-авеню и 57-я улица – перекресток культурной жизни, как часто говорила владелица моего салона.
    – Ага. Галерея Кэкстона занимает весь верхний этаж.
    Я слышала, как на заднем плане коллега Майка разговаривает с плачущей женщиной. Чэпмен прошептал в трубку:
    – Ты не поверишь, какие у нее хоромы! Дуплекс с пятью спальнями. Тут такая коллекция современной живописи, что многие музеи удавятся за право ее заполучить.
    – Или удавят. А где, кстати, мистер Кэкстон?
    – Домработница не знает. Дениз с ним разъехалась пару месяцев назад. Лоуэлл Кэкстон. Но оба живут в этой квартире, правда, у каждого собственный вход и комнаты, но по виду жилища не скажешь, что он был тут недавно. И, по словам домработницы, не похоже, что убийство произошло в квартире.
    – Хочешь, я приеду и…
    – Забудь. Церберша сейчас выставит нас пинком под зад. Она не дает нам ничего осмотреть. Сперва она должна получить разрешение от мсье Кэкстона.
    – А нет никакого ежедневника, календаря, чего-нибудь, что поможет нам отследить передвижения жертвы?
    – Все в ее компьютере, Куп, а эта тетка не пускает ни в комнаты, ни к машине.
    – Вы можете обеспечить неприкосновенность жилища, пока я не получу ордер на обыск? – спросила я.
    – Нам, черт возьми, придется это сделать. Если хоть одна из этих размалеванных картонок исчезнет, нас возьмут за жабры. Я пришлю ребят в форме приглядывать за входами, чтобы запечатать шкатулку. А ты, блондиночка, отсыпайся, пока можешь. А то у меня такое чувство, что нам придется попотеть над этим дельцем. Если одна из миллиона этих картинок – мотив, ничего себе будет работка, да?

6

    Я смотрела на картину Моне, что висела в гостиной у Кэкстонов. Мне еще ни разу не доводилось видеть полотно из цикла «Кувшинки» в частной коллекции. Это было замечательное произведение, по размеру оно почти равнялось триптиху из Музея современного искусства и занимало всю стену.
    – «Почтальон всегда звонит дважды» – насилие в семье. «Двойная страховка» – насил…
    – Да. Наконец-то ты добрался до шедевров. Дамы наносят ответный удар, Майки. Эти два последних мне действительно нравятся, – и я отошла к Мерсеру, который изучал подпись в углу картины.
    – Неужели настоящая? – спросил он.
    Я улыбнулась и пожала плечами:
    – Думаю, да. Ночью, когда Майк сообщил ее имя, я пару часов полазила по Интернету. Похоже, коллекция Кэкстонов знаменита на весь мир. Некоторые картины веками переходили у них от поколения к поколению.
    Мы с Мерсером продолжили обход гостиной около сорока футов в длину, чувствуя себя туристами в Лувре.
    Каждая картина была достойна висеть в музее, и меня заворожила их красота и количество.
    Чэпмен сидел на диване и наслаждался видом на Централ-парк. Домработница поставила перед ним чашку и английские булочки, а кофе налила из кофейника георгианской эпохи, который, очевидно, стоил больше, чем наши зарплаты за несколько лет вперед.
    – Спасибо, Валери. Я умираю с голоду. – Чэпмен подарил заплаканной женщине лучшую из своих ухмылок и начал намазывать масло на поджаренный хлеб. – У Валери свои источники, Куп. Бог знает, где она достает эти хлебцы, – намного вкуснее чем из «Томаса». Ты бы у нее поучилась.
    Мерсер покачал головой и, подойдя к Чэпмену положил ему салфетку на колени. Масляные пятна внесут диссонанс в рисунок из золотых наполеоновских пчел на персиковой шелковой обивке.
    – Как ты уговорил Валери впустить нас?
    – Вчера вечером мы заключили договор за стаканчиком ирландского виски из запасов миссис Кэкстон. Я всегда говорю, что этот напиток очень полезен в момент тяжелой утраты. В общем, я сказал ей, что никуда не уйду, пока она не найдет для меня вдовца.
    Чэпмен позвонил мне около полуночи, чтобы сообщить, что Валери удалось найти Лоуэлла Кэкстона в его доме в Париже. Он собирался прилететь в Нью-Йорк первым же «Конкордом». Это была идея Майка – чтобы мы трое дождались его в квартире, чтобы лишить возможности что-либо изменить или уничтожить какую-либо улику до того, как удастся с ним поговорить.
    Рейс «Эр Франс» 002 из Парижа должен был прибыть в восемь сорок четыре в воскресенье. Чэпмен вернулся в квартиру в шесть, а Мерсер заехал за мной пару часов спустя.
    – Но почему она впустила тебя сегодня? – не сдавалась я. – Ее босса это не обрадует.
    – Скажем так – мне сильно помог привратник. В этих снобистских домах, мисс Купер, терпеть не могут публичных сцен. Мое единичное присутствие в холле, возможно, их не очень смущало. Но когда я намекнул этим бравым парням, что, скорее всего, придется вызвать команду спасателей, чтобы они помогли войти в квартиру, один из церберов тут же позвонил Валери и высказал предположение, что мне гораздо удобней будет дождаться хозяина в гостиной Кэкстонов. Говорю вам, привратники ненавидят сцены.
    Значит, прощайте улики из этой квартиры. Свойственный Майку натиск часто приводил к тому, что согласие он добывал под давлением, а по закону обыск и проникновение в жилище должно происходить с добровольного согласия человека. Иначе суд не принимал собранные доказательства.
    Валери вернулась в комнату с еще одним антикварным подносом и фарфоровыми чашками для меня и Мерсера. Когда она разливала кофе, ее рука слегка дрожала. Интересно, дело в смерти хозяйки, или в последствиях вчерашнего возлияния, или даже в страхе перед Кэкстоном, который обнаружит нас в своей гостиной, попивающих кофеек? Она поставила серебряный кофейник на маленький столик рядом с громадными позолоченными часами, украшенными гербом какой-то королевской династии.
    – Хичкок неплохо в этом разбирался, Куп. Ты только подумай, в скольких фильмах муж или жена приканчивают свою вторую половину. Да, вдовец был в Париже на прошлой неделе, но все равно он подозреваемый номер один. Черт, мы даже не знаем, когда ее убили. Кроме того, такой упакованный тип вполне мог нанять киллера на свои карманные деньги.
    – Что ты узнал от Валери во время вашей задушевной беседы?
    – До крайности мало. Похоже, она искренне любила покойную миссис К., которая лично наняла ее и полагалась на нее во всех домашних делах. Но счета-то оплачивает муж, поэтому дамочка не стремится выносить сор из избы. – Майк приканчивал вторую булочку с чем-то вроде клубничного варенья поверх масла. – Эй, Мерсер, может, заглянешь в те маленькие… Куп, как твоя мать называет пылесборники типа вон тех? Цапки? Не хранила ли там Дени свой порошок?
    Чэпмен указал на позолоченное бюро. Оно было уставлено миниатюрными фарфоровыми табакерками. Полдюжины свободно уместились бы на ладони Мерсера. но тот почтительно заглянул в некоторые, поочередно поднимая крышечки. С чашкой в руках я подошла к нему. На каждой табакерке был нарисован кавалер-кинг-чарльз-спаниель на каком-либо величественном фоне.
    Над бюро висела картина Дега, известная мне благодаря вводному курсу по истории искусств в Уэллсли; ее сюжет был настолько сходен со знаменитым «Танцевальным классом в Опера», что казался этюдом для этого шедевра, выставленного в Лувре.
    Чэпмен поднялся, вытер руки плотной салфеткой из камчатного полотна. Он подошел к картине Пикассо размером четыре на шесть футов и, склонив голову набок, попытался понять, что хотел сказать автор этими геометрическими формами.
    – Нет, все-таки я не понимаю. С какой стати люди платят бешеные бабки за подобную мазню? Это же ни на что не похоже! Должно быть, я слишком часто хожу в церковь. После Микеланджело и Леонардо да Винчи другие художники просто не могут понравиться. Да, мне нравится Мадонна – ну, я хочу сказать старая Мадонна, – а больше мне ничего не нужно.
    Я обошла комнату и вернулась к кувшинкам:
    – Тебе должен понравиться Моне. Импрессионизм получил свое название от одной из его картин – «Впечатление. Восход солнца».
    Чэпмен подошел поближе, чтобы рассмотреть полотно: один и тот же цветок изображался в разное время дня при разном освещении.
    – Он написал ее в Живерни незадолго до смерти. Он был почти слеп. – Голос Кэкстона заставил нас вздрогнуть от неожиданности, мы разом обернулись и увидели его в дверном проеме на противоположном конце комнаты.
    – А по мне, большинство картин этого века выглядят так, будто рисовали слепцы. Майк Чэпмен, отдел по расследованию убийств, – представился Майк и подошел пожать руку Лоуэллу Кэкстону, попутно показывая ему свой значок.
    – Это мои коллеги – детектив Мерсер Уоллес и Александра Купер из окружной прокуратуры.
    Кэкстон пожал нам руки.
    – Надеюсь, Валери о вас позаботилась. Вы позволите мне пройти к себе и освежиться, прежде чем мы приступим к тому, ради чего вы пришли?
    После трансатлантического перелета это была обоснованная просьба, и, хотя Чэпмен горел желанием пройти в ванную вслед за Кэкстоном, у нас не было особого выбора, и хозяин скрылся у себя.
    В гостиную он вернулся через пятнадцать минут, раздвинул боковые двери и жестом пригласил нас троих в библиотеку. Здесь стены были окрашены в насыщенные оранжево-красные тона, на фоне которых потрясающе смотрелся очередной Пикассо, на сей раз времен «розового» периода. На полках вдоль стен стройными рядами стояли фолианты в кожаных переплетах, весьма редкие и ценные; при этом было видно, что их не тревожат и не читают. Должно быть, это просто дизайнерский штрих, своеобразное дополнение к полотнам.
    Лоуэлл Кэкстон устроился в самом большом кресле, а мы расселись вокруг него.
    – Здесь как-то уютнее, – заметил он, не обращаясь ни к кому конкретно.
    Он рассматривал нас, чтобы составить представление о незваных гостях, пока Валери не принесла чай. Мы, в свою очередь, тоже приглядывались к нему. В статьях, что нашел для меня «Нексус», говорилось, что ему семьдесят четыре года. Но он был так подтянут и полон сил, с роскошной седой шевелю рой, что я дала бы ему не больше шестидесяти пяти Он не стал переодеваться, остался в серых брюках мокасинах на босу ногу и тенниске, на плечи накинут розовый кашемировый свитер. Массивные золотые часы на запястье были единственным украшением.
    Валери подала чай на очередном серебряном подносе.
    – Валери, будь добра, закрой за собой двери, – попросил Кэкстон. Ее руки все еще тряслись, когда она выходила из комнаты и сдвигала двери за медные ручки.
    – Должен ли я начать разговор с заявления о том, как меня потрясла кончина Дениз? – спросил Кэкстон. – Или вы уже проштудировали желтую прессу и знаете, что эти слова не были бы искренними? Во время полета у меня было достаточно времени, чтобы пролить все слезы, на какие я еще способен. Я не убивал, хотя многие из ее знакомых скажут вам, что мог бы. Однако я больше не любил ее, как вы, должно быть, и сами поняли по обстановке.
    – Не хотите спросить у нас что-нибудь, пока мы не начали спрашивать у вас? – поинтересовался Чэпмен.
    – Мне все известно о том, где и как ее обнаружили, детектив. После того как Валери нашла меня вчера ночью, я велел своему помощнику выяснить все возможные подробности. И уверен, что вы сообщите мне все, что сочтете необходимым.
    Мне достаточно часто приходилось работать с Майком, поэтому я знала его приемчики. В подобных делах очень хочется найти мотив, из-за которого муж убил жену, – деньги, бизнес, неверность, а в данном случае – очень большие деньги. В таком браке заказное убийство обошлось бы намного дешевле, чем алименты, которые его обязал бы выплачивать суд. Но в то же время мы понимали, что такое решение было бы слишком легким. Этот человек прямо-таки подыгрывает нам, не изображая даже тени интереса к тому, как была убита его супруга, проживающая отдельно. Возможно, у него больше источников информации, чем у меня пар туфель.
    У Майка были две краткосрочные задачи. Первая – заполучить как можно больше сведений о супругах Кэкстон: как о бизнесе, так и о частной жизни. И вторая – ему очень хотелось распахнуть двери библиотеки, чтобы видеть, кто ходит по квартире.
    – Здесь душновато, мистер Кэкстон, – заметил Майк, доставая блокнот. Он ослабил узел на галстуке, встал и подошел к дверям. – Вы не против, если я открою? Пусть немного проветрится.
    Кэкстон взял пульт со столика:
    – Это необязательно, детектив. Сейчас я настрою нужную температуру. Здесь обычно прохладнее, потому что солнечные лучи со стороны парка не проникают сюда. Приступайте. Что вы хотите узнать?
    Хотели мы того или нет, все-таки нужно было выяснить историю семьи Кэкстона и источник его богатства, потому что, вполне вероятно, это имело отношение к преступлению.
    Лоуэлл Кэкстон III был внуком сталелитейного магната из Питсбурга и даже назван был в его честь. Его дед родился в 1840 году, и история его жизни стала воплощением американской мечты – ребенок из многодетной нищей семьи, который сумел из мальчишки-чернорабочего подняться до директора завода, когда ему и тридцати не исполнилось. Осознав, что потребность в стали будет только расти – как раз шло строительство железной дороги от побережья к побережью, – он занял деньги у всех своих работяг-родственников и выкупил завод. Начиная с 1873 года, когда другой молодой человек по имени Эндрю Карнеги появился на сцене и стал скупать предприятия, которые позже консолидировал в сталелитейную компанию «Карнеги-стил», Лоуэллу Кэкстону больше не пришлось работать. Он стал инвестором и биржевым дельцом, а позже – филантропом, помогающим Карнеги строить библиотеки и картинные галереи по всему северо-востоку.
    В середине 1880-х Кэкстона зачаровал богемный стиль жизни молодых художников-парижан. Он купил несколько квартир на Монмартре и позволил некоторым нищим восходящим светилам изобразительного искусства жить там бесплатно, правда, они давали ему свои картины, которые он увозил в Америку.
    Однажды в Париже, выпивая в компании Тулуз-Лотрека, Кэкстон познакомился с танцовщицей, на которой вскоре женился и увез в Штаты. Их сын, Лоуэлл II, унаследовал отцовское состояние – и деньги, и картины, – когда его родители умерли – утонули при крушении «Лузитании» в 1915 году. К тому времени ему уже было тридцать лет.
    Поскольку страсть к искусству была у него в генах, младший Кэкстон продолжил дело отца, став покровителем многих художников, в результате чего значительно увеличил фамильную коллекцию. Он был популярной личностью на вечерах у Мэйбел Додж в ее доме 23 по Пятой авеню, где страстно защищал импрессионистов перед Линкольном Стеффенсом, Маргарет Сэнгер, Джоном Ридом и другими интеллектуалами, что собирались у Додж обменяться идеями, пока хозяйка попыхивала сигареткой в золотом мундштуке. На одном из таких soirees[8] он познакомился с будущей женой, гостьей Гертруды Стайн, по имени Мари-Элен де Нейи, известной патронессой авангардного искусства. Это было еще до Первой мировой войны. Наш хозяин, Лоуэлл III – или просто Третий, как любил называть его в детстве отец, – тоже унаследовал любовь к изящным искусствам.
    – Первый художник, которого мне довелось встретить в жизни, – это Пикассо, – продолжил рассказ Кэкстон. – Это было в нашем парижском доме перед тем, как он отправился сражаться в Испанию. В то время у него была интрижка с моей матерью, хотя я, конечно, был еще слишком мал, чтобы это понять. И если вам интересно, то могу заметить, что отец воспринимал это спокойно. Взамен он получил несколько прекрасных картин для коллекции. Возможно, вам захочется на них взглянуть. Они висят в моей спальне. Я не выставляю их на всеобщее обозрение.
    – Не могли бы вы рассказать о своей жене, мистер Кэкстон? – прервал его Чэпмен.
    – У меня было три жены, детектив. Но я полагаю, вы имели в виду Дени?
    – На самом деле, если не возражаете, можете сперва рассказать о двух предыдущих. А потом – да, мне бы хотелось услышать о Дениз как можно подробнее.
    – О них мне почти нечего сказать. Пусть земля им будет пухом, – при этих словах Кэкстон взглянул на меня и слегка улыбнулся. – В начале войны я женился на Лизетт, – это было во Франции. Она умерла родами. Трагическая потеря. Я ее обожал. Моя вторая жена была родом из Италии, она воспитала ребенка Лизетт и подарила мне еще двух дочерей. Она погибла в Венеции, несчастный случай на воде.
    – Ага, – прошептал мне на ухо Чэпмен, придвинув поближе свой стул, – что я тебе говорил? «Ребекка»!
    Я не обратила на него внимания. И он задал вопрос Кэкстону:
    – А где ваши дочери сейчас?
    – Они выросли, вышли замуж и живут в Европе. И если вы хотите знать, любили ли они Дени, то мой ответ «нет». Жена была моложе их, и они никогда не ладили. Не виделись годами.
    – Я понимаю, – кивнул Чэпмен. – Нам, разумеется, придется побеседовать с ними.
    – Я скажу своим людям, чтобы они предоставили вам всю необходимую информацию.
    – Давайте вернемся к Дениз.
    – Разумеется, детектив. Я встретил Дени почти двадцать лет назад во Флоренции. Ей было…
    – Вы уже овдовели к этому времени, мистер Кэкстон? – задал свой первый вопрос Мерсер.
    – Только один раз, мистер Уоллес. Моя вторая жена была в полном здравии. Тот несчастный случай произошел несколько лет спустя. Так или иначе, я прилетел туда, чтобы посмотреть на работу Бернини, которую хотел приобрести. Первый раз я увидел Дениз в художественной галерее, и ее красота заворожила меня гораздо сильнее, чем красота скульптуры. Такого не случалось со мной уже многие годы.
    – А она прилетела во Флоренцию, чтобы купить ту же самую скульптуру для Тейт? – спросила я. Об этом эпизоде ее биографии я прочитала ночью в Интернете, в статье про открытие музея.
    Кэкстон одарил меня улыбкой:
    – Вам пора научиться не верить всему, что пишут в газетах, юная леди. У Дени как раз заканчивался год, когда ее выбрали мисс Оклахомы, и она заняла второе место в конкурсе «Мисс Америка». Вы, наверное, тогда еще в школе учились, – кивнул Кэкстон в мою сторону, – и не смотрели ту церемонию. Ее выдвинула сеть отелей «Идабель». Дени была потрясающе красива, но напрочь лишена ораторского таланта и предпочла жонглировать жезлом, а не читать монолог из «Как вам это понравится?». Нельзя сказать, что зрители были от нее без ума. Но она получила стипендию в десять тысяч, и только ее и видели. Она стремилась во Флоренцию изучать искусство, о котором в то время не имела ни малейшего понятия. Посчитала, что если Энди Уорхолл смог всучить миру свои произведения, то и она найдет нишу. Я решил пойти по стопам деда, мисс Купер. Если Дениз не хватало породистости, то она прекрасно восполняла это своим, так сказать, натиском. Все схватывала на лету, и мне нравилось ее учить. Я должен был стать ее стартовой площадкой, подделать ее происхождение, как талантливый копиист подделывает картину мастера. Я придумал Дени расплывчатое и немного загадочное прошлое – она потеряла родителей в юном возрасте, но ей оставили наследство, которым распоряжались ее попечители. Детство прошло в заграничных школах-пансионах. Я перевез ее из пансиона в «Эксельсиор», где сам остановился, когда приехал в город. Нанял репетиторов по французскому и итальянскому – она вполне прилично говорила на первом и довольно сносно на втором. Большинство мужчин, с которыми она общалась, были заинтригованы и прощали ей небольшие несоответствия в сценарии. А на мнение женщин ей было плевать. Дениз никогда не хотела получить титул мисс Конгениальность.
    – А что думала о ней ваша вторая жена, мистер Кэкстон? – Майк, несомненно, искренне заинтересовался перипетиями жизни тройного вдовца.
    – По правде говоря, я не уверен, что она знала о существовании Дени. Она каталась на открытом гоночном катере. Однажды он перевернулся – мгновенная смерть. К тому моменту я был знаком с Дени около года. Для меня все сложилось как нельзя лучше. И да, мистер Чэпмен, по факту гибели моей жены было проведено дознание. Смерть в результате несчастного случая. Я уверен, что Маурицио, мой помощник, предоставит вам архивные материалы по этому происшествию.
    – Как долго вы являетесь владельцем галереи в Фуллер-Билдинг? – Мерсер решил вернуть разговор к современности.
    – Мы с Дени переехали в Нью-Йорк двенадцать лет назад. Купили эту квартиру, чтобы она смогла открыть нашу галерею. Я же всегда находил удовлетворение в поиске и коллекционировании великих полотен – у меня, слава богу, вековое наследие Кэкстонов, поэтому я могу обставить свою частную жизнь со вкусом. И это не эгоизм, как вы могли подумать. Мы часто выставляли эти картины, если нас об этом просили, и многие из моих неудачных приобретений украшают музеи по всей Америке и в Европе. Но Дениз нравилась сама игра. И было уже недостаточно просто подарить ей уникальное произведение искусства или украшение, как вначале. Она вышла из ниоткуда – ее отец был фермером, выращивал сою, – и ей было важно доказать, что она ничуть не хуже нашего окружения. Ей нравилась суета мира искусства. Она, если хотите знать, обожала, когда ей начинали подражать. Но подозреваю, что вы успели выяснить все это и без меня.
    Теперь я вдвойне пожалела, что дала ему понять, будто мне известно все о супругах Кэкстон.
    – Вовсе нет, мистер Кэкстон. Простите, но я начала знакомиться с информацией о миссис Кэкстон только после того, как личность убитой была установлена. Мне всегда помогает, если я узнаю о жертве как можно больше, – так я понимаю, почему она стала для кого-то мишенью. Конечно, если ее близкие согласны предоставить эти сведения.
    – Все, что угодно, мисс Купер. Возможно, вам поможет, если мы пройдем в комнаты Дени, чтобы вы получили представление о том, как она жила. Хотите?
    Не успела я ответить, как Чэпмен вскочил на ноги. Кэкстон раздвинул двойные двери. Майк подошел ко мне и прошептал:
    – Отлично сработано, блондиночка. Продолжай хлопать глазками в том же духе, и ты станешь четвертой покойной миссис Лоуэлл Кэкстон. Похоже, это весьма непостоянная должность.
    За дверьми я увидела мужчину, который нес черный кожаный чемодан, направляясь из гостиной к лифту. Мерсер толкнул Чэпмена локтем:
    – Это же Кардашьян, уносит окровавленные тряпки Симпсона.[9]
    – Мистер Кэкстон, – сказал Чэпмен, – я был бы вам очень признателен, если бы вы задержали этого джентльмена до того, как он покинет дом с вещами, которые могут оказаться полезными для нашего расследования.
    – Правильно ли я понял, детектив, что у вас нет ордера на обыск моего багажа?
    Майк с Мерсером промолчали. Кэкстон продолжил:
    – Это Маурицио. Он просто распаковал мой чемодан, с которым я прилетел, и уносит его вниз в кладовку, что находится в подвале здания. Извините, что разочаровал вас.
    Мы услышали, как за ушедшим захлопнулась входная дверь.
    Кэкстон провел нас мимо Пикассо и показал на три двери в конце комнаты.
    – Дальняя – это на кухню и комнатам слуг. И если вы не думаете, что мою жену убил дворецкий, мистер Чэпмен, то не стоит заниматься той частью дома. А остальные две ведут – точнее, вели – в наши отдельные помещения. Но мы ничего не меняли в последнее время. Даже когда у нас все шло хорошо, мы предпочитали иметь собственные жизненные пространства. Разные стили жизни, разные предпочтения в искусстве. Я не одобрял ее увлечения наркотиками, и меня не волновало ее увлечение современными картинами – некоторые чересчур абстрактны, негармоничны, но именно они стали нравиться ей в последнее время.
    Мы проследовали за Кэкстоном в комнаты Дениз.
    – Не хочу показаться вам сварливым стариком, джентльмены, особенно принимая во внимание, что я стою здесь перед вами, а моя жена покоится в гробу, но если бы ваше ведомство серьезно отнеслось к нападению на меня, то, возможно, этой трагедии с Дени удалось бы избежать.
    Мы переглянулись, не в силах сдержать изумления.
    – Никто из вас не работает в Девятнадцатом участке? Именно он расследует мой случай, – объяснил Кэкстон.
    Чэпмен был явно огорчен тем, что мы явились сюда, не владея столь важной информацией.
    – Я переходил Мэдисон-авеню шесть недель назад, направлялся домой из Уитни. В руках держал стаканчик с кофе. Вдруг проезжающая мимо машина замедлила ход, и мужчина на пассажирском сиденье что-то направил в мою сторону, – все происходило так быстро, что я успел разглядеть только его руку, – затем я услышал звук выстрела, и что-то обожгло мне голову. Когда я пришел в себя, то уже сидел на тротуаре, а вокруг суетились люди. Я даже кофе не уронил. – Кэкстон наклонил голову и раздвинул седые волосы. – Уверен, что шрам еще виден. Похоже на сварочный шов. В тот миг я решил, что пришла моя смерть. Значит, вот как это бывает, подумал я тогда. Совсем не больно. Только несколько секунд спустя я заметил, что по лицу течет кровь, и понял, что пуля меня лишь оцарапала, что это не серьезное ранение. Если бы кто-то в самом деле хотел меня убить, он нанял бы парней, которые не промахиваются. Надеюсь, вы разберетесь, связана ли гибель Дени с этим случаем?
    Он повернулся на пятках и пошел вперед, чтобы включить свет в темном коридоре.
    – Я так понимаю, – произнес Чэпмен, – что какой-то лейтенант-жополиз из Девятнадцатого участка решил не портить отчетность перед шефом. Спорим, когда я позвоню им, то выяснится, что они зарегистрировали нападение на Лоуэлла Кэкстона как нарушение общественного порядка, а не как попытку убийства. Не дай господь напугать добропорядочных жителей Верхнего Ист-Сайда слухами о том, что в их благопристойном районе чуть было не совершилось преступление, они еще, чего доброго, решат, что живут в Гарлеме.

7

    Кэкстон зашагал дальше.
    – Сезанн почти год провел в юридическом колледже в Эксе, томясь от скуки. А Матисс некоторое время даже поработал адвокатом, составлял иски и вел дела. И только когда он вынужден был остаться дома из-за аппендицита, мать подарила ему первый набор красок. Десять лет спустя он изменил историю изобразительного искусства, изобретя фовизм – сочетание ярких красок и причудливых форм. Представьте, сколько бы мы потеряли, если бы хоть один из этих корифеев увяз в трясине правоведения! А вы случайно не рисуете, мисс Купер?
    Под видом краткой лекции по истории искусств Лоуэлл Кэкстон дал мне понять, как негативно он относится к профессии юриста. Что ж, его позиция ясна.
    Коридор был сплоить увешан полотнами импрессионистов, от которых дух захватывало. Казалось, я иду по музейной галерее. Кэкстон распахнул последнюю дверь, она вела в спальню Дениз. Контраст был потрясающим.
    – Есть некоторая зацикленность на себе, не правда ли? – спросил он с усмешкой.
    Комната казалась храмом своей бывшей владелицы, каждая картина в ней была портретом Дениз.
    – Это все, естественно, подарки художников. Благодарность за ее умение обращать их талант в золото. Алхимия. Забавно, не правда ли? Все это благодаря Уорхоллу, а он даже не подозревает об этом.
    Над спинкой огромной кровати с множеством маленьких подушечек, заправленной потрясающе красивым антикварным постельным бельем, висели четыре разноцветные репродукции молодой Дениз Кэкстон, выполненные в стиле Уорхолла. Юная невеста с лебединой шеей и белозубой улыбкой королевы, возможно, и достойна кисти художника, вынуждена была признать я, но это обилие портретов немного пугало.
    Мы с Майком и Мерсером обошли спальню, рассматривая подписи и удивляясь разнообразию стилей. Некоторые имена были мне знакомы – Ричард Сассмен, Эмилио Гомес и Анеас Маккивер, – но об остальных я никогда не слышала. На одних картинах Дени Кэкстон была полностью одета и увешана драгоценностями, на других – полностью обнажена и распростерта в эротической позе. Тут были торсы без головы и конечностей и головы без туловища.
    – Как же она допустила сюда вон ту? – поинтересовался Чэпен, указав на холст размером в три квадратных фута, где на желтом фоне в правом верхнем углу был изображен маленький розовый прямоугольник.
    Кэкстон рассмеялся.
    – Это тоже Дениз, детектив. Так ее увидел Алан Левински. Она даже шутила по этому поводу. Ей удалось продать около дюжины «портретов» Левински, мистер Чэпмен. Покупателями стали Бардо, Трамп и Тед Тернер – остальных просто не помню. Несколько прямоугольников, пара трапеций, штуки три квадратов. Et voilà,[11] портрет готов.
    – Если хотите знать мое мнение, то это сильно напоминает «Голого короля», – заметил Чэпмен.
    – Именно, – согласился Кэкстон. – Полностью с вами согласен. Дениз часто подтрунивала над моими традиционными пристрастиями – называла их излишне реалистичными, вышедшими из моды. Жаль, что Ф.Т. Барнум[12] не дожил до нашего времени. Сейчас в мире каждые две минуты рождается по маляру, мнящему себя художником, вот что я вам скажу. Думаю, Барнум не отказался бы работать на пару с Дени.
    Мерсер внимательно осмотрел мебель – прикроватные тумбочки, туалетный столик, крышку комода, – но нигде не было ни клочка бумаги, ни записки, ни номера телефона. Все на своем месте, идеальный порядок. Либо миссис Кэкстон обожала чистоту, либо Валери убрала все бумаги до нашего прихода.
    – Не знаете ли вы – или скорее ваша домработница, – не пропало ли что-нибудь? – спросил Мерсер. – Драгоценности, одежда там…
    – Понятия не имею, – ответил Кэкстон. Он подошел к единственной двери в спальне, не считая входной, распахнул ее, и нашим взорам предстала гардеробная, размерами, наверно, превосходящая половину квартир-студий на Манхэттене. Одежда была развешана по категориям – платья, брюки, костюмы, вечерние платья, – и каждая группа к тому же разобрана по цветам.
    – Мелкие драгоценности хранятся в сейфе. А более ценные вещи, те, что достались от матери и grand-man,[13]в банке. Мы, разумеется, проверим их сохранность в течение недели, и я дам вам знать. А теперь, если вы все осмотрели, давайте пройдем в кабинет Дениз.
    Я хотела задержаться в будуаре, но выбора не было, поэтому мы побрели за Кэкстоном обратно по коридору, а затем в другую дверь.
    В своем домашнем офисе Дениз соорудила некое подобие тронной залы, ее почетное место было за столом пятнадцатого века, который, по словам Лоуэлла, он нашел в одном из монастырей Умбрии.[14] За столом она работала, из украшений на нем были только часы работы Фаберже. Напротив высокого кожаного трона Дениз стояли два стула, в кабинете было еще четыре из того же гарнитура. На стенах висели картины абсолютно неизвестных мне авторов – все современные, а их подписи ни о чем не говорили.
    Кэкстон обошел стол и опустился на трон Дениз, осмотрел кабинет с таким видом, будто первый раз видел его с этого ракурса. Затем пригласил нас сесть и задать оставшиеся вопросы о его покойной жене.
    – Джентльмены, когда же вы спросите меня, не было ли у нее врагов?
    – Да хоть сейчас, – отозвался Чэпмен. – А что, длинный список?
    – Полагаю, все зависит от положения человека в мире искусства. Например, обозленный artiste,[15] уверенный, что дилер взял себе слишком большие комиссионные. Посмотрите на стены, и вы увидите, сколько у вас может быть подозреваемых. Потом, еще есть клиенты, которые время от времени выясняют, что по совету дилера переплатили за картину, которая им не нравится и которую они не могут продать по устраивающей их цене. В этом бизнесе нет ни единого человека, – продолжил он, – которого хоть раз за годы работы не обвинили бы в намеренном или случайном сбыте подделки. Кроме того, аукционная шумиха, когда правительство начинает обвинять продавцов в том, что они подают мошеннические заявки, чтобы сбить цены. На первый взгляд, джентльмены, это мир изящества, утонченных манер и гармонии. Но за внешним лоском он так же грязен и опасен, как любая коммерция, стоит только снять первый слой гуаши.
    Мерсер подался вперед, держа блокнот на колене. Он проглядывал свои записи, раздумывая, о чем еще спросить Кэкстона.
    – Нам понадобится список ее клиентов и контактная информация о художниках, которых она представляла.
    – Об этом вам лучше поговорить завтра с ее партнером в его офисе.
    – Мы думали, вы ее партнер, – удивился Майк.
    – Как я уже говорил, я предоставил ей галерею в Фуллер-Биддинг. Однако я сомневаюсь, что без моего имени Дени сумела бы продать саму «Мону Лизу». Я был ее пропуском в мир толстосумов с Манхэттена – потомственный капитал, крепкий тыл, кошелек на ножках. Но стоило ей выйти на нью-йоркские просторы, у нее появился собственный бизнес – и весьма прибыльный – с компаньоном-вкладчиком, который гораздо больше меня разделял ее вкусы. Возможно, вам знакомо его имя – Брайан Дотри. Они называли свое предприятие «Галерея Кэкстон-дуэт».
    Мыс Мерсером сразу вспомнили фамилию Дотри. Он был подозреваемым в весьма запутанном деле об убийстве в соседнем округе – вне нашей юрисдикции, но по нашему профилю. Чэпмен тоже заглотил наживку:
    – Мертвая девчонка в кожаной маске? Тот самый Дотри?
    – Да, мистер Чэпмен. Вот почему я был так ему благодарен, что он ее негласный партнер. Но Дени совсем не смутил тот скандал. Он даже ей в какой-то мере помог, принимая во внимание ее клиентуру. Но Брайан вышел сухим из воды. Сегодня я с ним еще не разговаривал, но он знает всех, с кем они имели дело.
    – А он владеет долей в вашем бизнесе на 57-й улице? – спросила я.
    – Ни центом. Ни каплей краски.
    – Где они совершали свои операции? В Сохо?
    – Вы немного отстали от жизни, детектив Уоллес. Сохо давно в прошлом. Теперь это просто коммерческий рай для туристов, а не художественная среда.
    Этот район между Хьюстон-стрит и Канал-стрит стал Меккой авангардистов в шестидесятые и семидесятые годы. Брошенные склады и промышленные площади, нежилые, кишащие крысами, были обновлены, заселены и облагорожены бедными художниками, – которые не могли себе позволить жить в центре из-за высокой арендной платы, а ведь им еще нужны были помещения для их монументальных полотен. Старый мясной ряд, некогда известный как Вашингтонский рынок, обрел вторую жизнь с приходом современной творческой молодежи, и треугольник ниже Канал-стрит стал называться Трибека. Но в конце восьмидесятых на место художественных галерей пришли модные бутики, сетевые магазины и лавки, торгующие мелочевкой вроде вездесущих ароматических свечей.
    Кэкстон не упустил случая поведать нам о великом исходе художников.
    – В середине девяностых Паула Купер перенесла свой офис в Челси, на западные двадцатые улицы, между Десятой и Одиннадцатой авеню. Не были там в последнее время?
    – Когда вы узнаете Алекс поближе, мистер Кэкстон, то перестанете задавать ей подобные вопросы, – ответил Чэпмен. – Она не ест, не ходит по магазинам и не спит вне зоны своего почтового индекса. У нее по коже бегут мурашки, как только она слышит слово «Вест-Сайд». Да, Куп?
    – У нас много общего, – улыбнулся мне Кэкстон. – Паула Купер случайно не ваша родственница?
    – Нет, я знаю ее только по слухам, – сказала я, а вспомнив нежно любимую Дженнифер Бартлетт, подумала: «А еще потому, что мой отец купил у нее несколько картин».
    – Что ж, – продолжил он, – Паула – значимая величина в этом бизнесе. Вожак стаи. Мне неизвестна причина, по которой она переехала, но будет логичным предположить, что дело в том происшествии в Сохо. В этом районе Челси полно пустых складов. Пятьдесят лет назад, когда океанские лайнеры вставали на прикол у пирсов вплоть до самого Гудзона, где товар сразу перегружали на поезда, это место было центром торговой жизни. А в последнее время на складах оборудовали автомастерские или диспетчерские такси – нельзя же, чтобы такие помещения пропадали зря. Но привлекательности району это не добавило. А Паула нашла прекрасное место на 21-й улице. Расчистила завалы, оборудовала верхний свет, побелила стены, и все, кто думал, что она сошла с ума, убедились, что она гений. Дени и Брайан начали скупать землю в том районе пару лет назад, они планировали открыть еще одно совместное дело. Цены на недвижимость взлетели там до небес. Мне даже жаль, что поначалу я не обращал внимания на их начинания. Смог бы заработать убийственные бабки. – Кэкстон на мгновение замолчал. – «Убийственные» – не самое подходящее слово в свете последних событий, вам не кажется?
    Да, сострадание не было его сильной стороной.
    – А кокаин? Где она его брала?
    – Это началось четыре или пять лет назад. Именно в то время радикально изменились ее предпочтения в искусстве. Дени знала, насколько сильно я не одобряю эту ее привычку. Мне оставалось только шутить, что, мол, лишь под кайфом можно оценить те произведения, что она всучивала необразованным нуворишам.
    – Вы знаете, кто был ее дилером? – спросил Мерсер.
    – Думаю, она покупала эту отраву у ребят, что крутились вокруг галерей. А потом, уже подсев, звонила тому из поставщиков, кто не был в тюрьме, и ей все доставляли на дом. Посылку в квартиру приносил наш привратник в белых перчатках. Обычно наркотик выдавали за ароматическую смесь или приносили в пакете с едой.
    – У нее были долги? Может, она не заплатила дилерам?
    – С чего бы вдруг? У нее было достаточно денег на любую прихоть.
    Мерсер не зря стал раскапывать тему наркотиков. Тело Дени нашли недалеко от зоны 34-го участка, центра незаконных операций по сбыту наркотиков в Манхэттене. Колумбийские, доминиканские и афроамериканские уличные банды – «Грешники Сантьяго», «Испанские короли», «Бешеные боссы» – постоянно выясняли между собой отношения, не забывая наводнять город героином, кокаином и их производными. Даже если Дени бросили в воду со стороны Бронкса, то все равно вероятность того, что в этом месте кишели дилеры и наркоманы, оставалась очень большой.
    – Мистер Кэкстон, вы или ваша жена начинали бракоразводный процесс? – спросила я.
    – Да-да, я начал. Больше года назад. Мне некуда торопиться, у меня пока нет планов снова идти под венец, но наш брак изжил себя, и я хотел быть уверенным, что покончу с ним, сохранив большинство сокровищ, что я в него привнес. Деньги не имели для меня значения, но я должен был защитить коллекцию, сохранить ее целостность, это очень важно.
    – И на какой стадии сейчас ваш процесс?
    – Наши адвокаты вели переговоры, мисс Купер. Уверен, вы знаете, что это значит. Хотели увеличить свою почасовую оплату бесконечными звонками, встречами и предложениями – суета сует.
    – Полагаю, у вас был брачный…
    – Естественно. Но большинство пунктов стали недействительными после десяти лет брака. Как вы поняли, я намного старше Дени. Я решил, что, если проживу десять лет, это будет подарком. Есть продавцы, которые пытаются продать моим ровесникам часы с пожизненной гарантией, – пояснил семидесятилетний старик. – Я сразу говорю таким типам, что возьму часы подешевле и что мне хватит и десятилетней гарантии.
    – Так чего она требовала?
    – Не денег, детектив Чэпмен. Я предложил ей достаточную сумму, да и своими проектами она заработала достаточно. Но она хотела заполучить картины, несколько штук из моей коллекции. Она заявила, что имеет право на многое из того, что я приобрел за время нашего брака. Как будто мне нужно было спрашивать ее мнение при покупке Тициана или Тинторетто. Возможно, когда вы придете в следующий раз, – продолжил Кэкстон, давая понять, что мы начинаем злоупотреблять его гостеприимством, – я покажу вам кое-что из того, с чем никак не хочу расставаться. У меня нет такой мешанины, как у моей жены, каждая из моих комнат посвящена отдельной теме. Спальня – Ван Гогу. Дени считала его полотна незначительными, но они просто восхитительны. Мой кабинет отдан Пуссену, а моя…
    Чэпмен был уже по горло сыт самолюбованием Кэкстона и его манерой тыкать окружающим в глаза своим богатством.
    – А как насчет комнаты вашей пассии, сэр? Чем вы украсили ее?
    – Неплохая догадка, детектив. Да, я встречаюсь кое с кем. Сейчас она в Париже, и это ее вполне устраивает. И если вы думаете, что Дениз это раздражало, то вы ошибаетесь. Мы уже очень давно жили в разных мирах.
    – А вы знаете, с кем встречалась она? – спросила я.
    – Возможно, об этом вам лучше спросить у прислуги, мисс Купер. Это она меняет здесь простыни, а не я.
    С этими словами он поднялся и проводил нас из кабинета жены обратно в гостиную.
    Но Чэпмен не собирался сдаваться:
    – А когда именно вы улетели в Париж?
    – Маурицио предоставит вам всю инфо…
    – Я уверен, что Маурицио вылижет мне зад, если вы прикажете, мистер Кэкстон. И я спрашиваю не о древней истории. Сегодня воскресенье – когда вы отбыли из Нью-Йорка в Париж в последний раз? Я хочу услышать это от вас.
    Казалось, с Кэкстона слетел внешний лоск, Майк же был само спокойствие.
    – Во вторник. Вечером во вторник. В семь часов.
    – У вас или Дениз были другие квартиры? Куда она могла пойти, если ей хотелось покинуть эту квартиру на несколько дней, пока вы прохлаждались в Париже?
    – У нас есть дом на Сан-Бартелеми, но сейчас там, разумеется, не сезон. Сомневаюсь даже, что в такое время года он открыт.
    Чэпмен не мог удержаться от укола:
    – Вы даже этим самым небось не занимались в мертвый сезон, да?
    Кэкстон проигнорировал его выпад.
    Мне приходилось слышать про этот райский остров в Карибском море. Мои родители купили там дом и уезжали туда на зиму после того, как отец перестал заниматься медицинской практикой. Клапан Купера – Хоффмана, который он изобрел вместе с коллегой, будучи совсем молодым доктором, произвел революцию в операциях на сердце, и отец мог позволить себе жить в доме на курорте, выступать по всему миру с лекциями и участвовать в научных конференциях. Мне нетрудно будет получить информацию о Кэкстонах от своих знакомых на острове.
    – Когда будете беседовать с Брайаном Дотри, спросите его про грузовик с картинами – в основном, кажется, Делла Спигас, просто ужасные, – но машину угнали в конце июня. Не знаю, нашлись ли полотна, но этот грабеж просто сводил Дени с ума. Мерсер записал эту информацию.
    – Не могли бы мы поговорить с Валери? – поинтересовалась я, надеясь побольше узнать о личной жизни Дениз.
    – Извините, я не подумал об этом и освободил ее на конец дня. Я разрешил Маурицио отпустить ее после того, как она подаст нам чай. Она переживает эту смерть больше всех нас, мисс Купер. Разумеется, я ей передам, что вы хотите поговорить. А теперь я бы попросил вас уйти, потому что мне надо подготовиться к завтрашнему дню. Я должен договориться о похоронах в конторе Франка Кэмпбелла. Найти священника и выбрать соответствующий псалом. Все в таком духе. Боюсь, что Дени имела дело с церковью, только когда пыталась купить того потрясающего Веласкеса, «Портрет Папы Иннокентиях».
    Кэкстон открыл входную дверь, что вела к лифту.
    – Знаете, мисс Купер, есть один любопытный факт о ценностях того мира, в котором вращались мы с Дени, и лишь немногие его осознают. Более девяноста процентов шедевров, проданных в Америке, нигде не перепродать за столь же высокую цену, – он помолчал, не решаясь просто повернуться к нам спиной и уйти. – Это касалось и Дени. Она только начинала постигать истину. Ей удалось создать свой образ – и великолепно удалось, – и она сумела выгодно продать себя и занять первое место на этом рынке. Но я сомневаюсь, что она долго продержалась бы на плаву – повторила бы свой успех, если хотите, второй раз. Грустно, не правда ли?
    На этот раз он закрыл за собой дверь, не дожидаясь, пока мы сядем в лифт.

8

    – Хоть мне и неприятно так говорить, – начал Майк, – но даже эту хмарь легче назвать свежим воздухом после часа в обществе самовлюбленного говнюка. Куда теперь?
    – Мне надо в офис. Я должна подготовиться к завтрашнему слушанию и навести последний глянец на свою речь, что я произнесу после прений.
    – А у «П. Дж. Бернстайна» есть кондиционер?
    – Ага. – Я часто проводила утро выходных в гастрономе неподалеку от дома.
    – Давайте разживемся там едой и распределим обязанности, а потом кто-нибудь из вас подбросит меня в офис, лады?
    Недолгий путь до Третьей авеню мы проехали на машине Мерсера. Тот припарковался в метре от входа в магазин – подобный подвиг можно было совершить только в августе. Летом в выходные центр превращался в город-призрак, потому что многие ньюйоркцы уезжали в отпуска, в дома на побережье, в Хэмптоне или в Джерси, были даже такие, кто выбирался в зону отдыха «Джонс-бич» или к друзьям и родственникам в пригород, если у них был бассейн.
    Мы втроем сели за столик в дальнем углу, неподалеку от кухни, достали блокноты и записи, чтобы определиться с заданиями на следующую неделю.
    – Мне есть смысл почтить своим присутствием похороны? – поинтересовался Майк после того, как мы сделали заказ.
    – Смысл в том, – ответил Мерсер, – чтобы узнать список остальных присутствующих. Возможно тебе удастся заполучить книгу для соболезнований' У Кэмпбелла всегда выкладывают ее при входе. Так мы сразу узнаем, кто вращался на ее деловой орбите в дополнение к тому списку, что мы получим от ее приятеля Брайана Дотри.
    – Ты читаешь мои мысли. В этом похоронном доме подрабатывает один старый ирландец, что часто выпивал в баре с моим отцом, он ведет церемонии. Если я дам ему на выпивку, уверен, он пустит меня взглянуть на список гостей.
    Как раз когда официантка принесла мне кофе со льдом, на поясе запищал сотовый. Мерсер проследил, как я отцепила его и подняла повыше, чтобы прочитать сообщение.
    – У нас очередные проблемы? – спросил он. Я рассмеялась, узнав номер.
    – Это Джоан Стаффорд. – Джоан, одна из моих самых близких подруг, отдыхала с женихом на островах неподалеку от побережья Северной Каролины. – Не хотите догадаться, о чем таком важном и неотложном она мечтает со мной поговорить?
    Когда я набрала ее номер, Майк выхватил сотовый:
    – Вытаскивай свою тощую задницу из постели, бросай своего погрязшего в аналитике любовника и приезжай ко мне. Здесь так скучно без тебя – только Купер командует своим прокурорским голосом. Что за срочность? У «Шлюмберже» распродажа, все отдают за полцены! – Услышав ответ, Чэпмен посмотрел на меня и Мерсера. – Ты хочешь сказать кое-что об этой убитой дамочке? Теперь, когда ее показали по Си-эн-эн, все твои знатоки искусства начнут названивать и вешать лапшу на уши. – Он замолчал, затем снова посмотрел на нас, попрощался и выключил телефон.
    – Как будто мне мало одной тебя. Теперь за меня взялась еще и Нэнси Дрю.[16] Джоан назвала имена трех клиентов Дени и пару ее любовников, – объявил он, одновременно записывая их в блокнот. – А еще она сказала, что знает, почему Кэкстона больше не любят на Сотби. Она вернется в город на этой неделе – у нее в четверг здесь ужин. Думаешь, это очередной сюжет для ее романа или нам стоит ее выслушать?
    Джоан писала пьесы, совсем недавно она вернулась из Лондона, где по ее последней сатирической комедии состоялась премьера, получившая прекрасные отзывы и собирающая полные залы.
    – Тут ее стоит послушать. Она выросла в этом мире. Меня не удивит, если она знакома с большинством содержателей галерей – у нее самой дома прекрасная коллекция, кроме того, она посетила много аукционов, чтобы поменять убранство вашингтонской квартиры Джима.
    Я посмотрела на список в своем блокноте.
    – Мне надо получить ордер на обыск вещей Дени, это надо сделать до завтра – вдруг вам удастся найти ее партнера. Ежедневник и расписание встреч, записи о покупках и приобретениях…
    Мерсер перебил меня:
    – Как я понимаю, большинство записей в электронном виде. Пусть в ордере будет пункт, разрешающий забрать из ее офиса жесткие диски, дискеты и все прочее в том же роде. Так мы получим необходимую информацию. Но сначала мы осмотрим галерею, чтобы сказать тебе, если ли там что интересное.
    – Я всегда смогу внести изменения в ордер, если вы найдете больше, чем мы рассчитываем, – успокоила я.
    – А я поищу Дотри, – продолжил он, – и позвоню в похоронную контору, чтобы узнать детали предстоящей церемонии.
    Я доела отруби с изюмом, а Майк все еще трудился над омлетом, жареной картошкой, беконом и тостами. Мерсер взял рогалик со сливочным сыром.
    – А кто пойдет в Девятнадцатый участок выяснять детали о стрельбе в Лоуэлла Кэкстона?
    – Я заеду туда попозже, – вызвался Чэпмен, прожевав очередной кусок. – Я также поговорю с производителем лестниц – насколько такие популярны и кто их продает. – Он показал вилкой на Мерсера: – А ты найди работников обеих галерей и выясни все о похищении того грузовика в июне. Как там звали художника – Делла Спигас? Кто это Делла Спигас, а, Куп?
    – Боюсь, мне придется залезть в справочник. Спроси меня в конце дня.
    – Какое у тебя расписание на будущей неделе?
    – Как только я закончу писать речь по делу Реджи Икса и выступлю с ней завтра, я буду абсолютно свободна. У судьи уйдет пара недель на принятие решения и на его обоснование. Чем быстрее я приеду в офис, тем быстрее покончу с этим.
    Мерсер откинулся на спинку стула и попросил у официантки счет, а Майк тем временем подобрал оставшийся кетчуп последними кусочками картофеля.
    – Не подвозите меня, – сказала я. – Моя машина в конце улицы. Просто держите меня в курсе. – Я помахала им на прощание и пошла в свой гараж. Села в джип и выехала на ФДР-драйв. По радио передавали, что в убитой женщине опознали Дениз Кэкстон. Сообщение пустили между информацией о победе «Янкиз» в двух вчерашних матчах и анонсом о концерте «Спайс Герлз» в Центральном парке. Возможно, Чэпмен прав – бери от жизни все, умри молодой и будь симпатичным трупом. При всем своем богатстве Дени не могла претендовать на большее.
    Мне удалось сбежать от жары – остаток дня и вечер я провела в офисе, готовя бумаги для судебного заседания в понедельник. Дело было открыто по старому аресту, что произвел Мерсер, и мой противник использовал все свои навыки, чтобы оспорить каждый шаг процедуры расследования. Досудебные слушания, которые только что закончились, касались правомерности ареста, законности обыска и изымания улик у подозреваемого – Реджи Бремвелла – по делу об избиении и изнасиловании его проживающей отдельно любовницы. Адвокат возражал против приобщения к делу показаний, полученных Мерсером через несколько часов после задержания Бремвелла.
    Судьей был назначен Гарри Марклис, он был юристом старой закалки и не понимал суть проблемы насилия в семье. Моим последним ходатайством до начала слушаний стала попытка уговорить его позволить потерпевшей, Марианне Катано, дать показания по поводу двух предыдущих эпизодов с тем же обвиняемым. Речь шла о попытке нападения годовой давности, в которой он признал себя виновным, и об очной ставке, на которой он пригрозил обезобразить ее огнем, чтобы она стала уродиной и ни один мужчина больше ее не захотел.
    Я чуть не до посинения приводила судье все новые аргументы, но Марклис все равно не врубился.
    – Так почему же она не ушла от него, мисс Купер? Какого черта она пустила его обратно?
    Если уж я не смогла объяснить сложную динамику отношений в семье, где один из супругов подвергается побоям, председателю суда первой инстанции штата Нью-Йорк, то мне оставалось только гадать, как отнесутся к делу среднестатистические присяжные. Однако и я, и мои коллеги не раз наблюдали подобную картину: в таких семьях уровень насилия с течением времени только повышался, но пары оставались вместе из-за сложных эмоциональных, родственных и экономических отношений.
    В понедельник Мерсер Уоллес пришел ко мне в офис в девять утра. Ему было очень интересно, чем закончится дело Марианны, и он хотел послушать мою речь на этом последнем досудебном заседании. Марклис назначил его на десять утра, хотя обычно начинал ближе к полудню, чтобы сразу и разойтись.
    – Есть новости?
    – Нет. Нигде не удалось найти Дотри. Летом галерея закрыта по воскресеньям и понедельникам, а его автоответчик просит оставить сообщение. Сейчас я пытаюсь выяснить его домашний адрес, чтобы нанести визит, но я подожду, пока ты закончишь тут. У тебя как?
    – Неплохо. Вернулась домой еще до полуночи. Внесла последнюю правку в речь и набросала на компьютере черновик ордера. Когда вы что-нибудь нароете, он будет вас уже ждать, готовенький.
    – Одна работа, ни отдыха, ни срока…
    – Не начинай, Мерсер. Не бери пример с Майка. – Я собрала свои папки, и мы с ним пошли в суд, чтобы предстать перед Марклисом. – У меня все отлично. Я торчала в офисе все выходные, потому что парень, с которым я встречаюсь, должен был уехать в командировку. Но спасибо за беспокойство.
    В зале 59 было только три судебных пристава и Рик Велоси, секретарь суда. Я положила папки на свой стол и спросила, не просил ли судья что-либо мне передать.
    – Да, только что звонила мисс Кенигсберг – ответил Рик, имея в виду секретаршу Марклиса – он работает в кабинете и будет не раньше чем через полчаса.
    Судебные приставы хором рассмеялись, зная что «работает в кабинете» на самом деле означает «судья еще не пришел». Но также не явился и мой противник.
    – Арестованного привели?
    – Да, дожидается в «загоне».
    Я решила просмотреть свои записи, а Мерсер принялся болтать с приставами. От бейсбола они перешли к гольфу, от гольфа к футболу, а от футбола к делу Бремвелла.
    – Думаете, Купер удастся получить решение по этому ходатайству до Дня труда?[17]
    – Чтобы Марклис так быстро принял решение? Да у него в туалете при судейской есть два унитаза, так он двадцать минут решает, на какой из них сесть. Тут все зависит от мымры.
    Мы с Мерсером улыбнулись. Мымрой приставы называли миниатюрную Илсе Кенигсберг, секретаршу Марклиса. Что бы она ни прошептала ему на ухо, он тут же делал это своим судебным решением.
    Мои часы показывали ровно одиннадцать двадцать восемь, когда невысокий и плотный Марклис вразвалочку вошел в зал и занял свое место, а секретарь призвал нас встать и объявил, что «суд идет». За несколько минут до этого в зал привели ответчика в сопровождении адвоката.
    – Доброе утро, джентльмены. Здравствуйте, мисс Купер. Предлагаю вам представиться, покончить с формальностями и приступить к делу.
    – Александра Купер, прокурор штата, – произнесла я громко и осталась стоять, пока адвокат защиты, Дэнни Уистенеон, диктовал стенографисту свое имя.
    – Сейчас девять тридцать пять утра, и мы возобновляем прения сторон по делу Бремвелла.
    Я повернула голову, через плечо взглянула на Мерсера и скривилась. Марклис опять обезопаси себя, заставив написать в стенограмме неправильное время. И я, и мои коллеги не раз ловили его на подобном, но я понимала, что если выскажусь сего дня. то на успехе в этом деле придется ставить крест. И наглая ухмылка судьи подтвердила, что он это прекрасно понимает.
    – Я получил документы, поданные вами в поддержание вашего ходатайства и основанные на прецеденте по делу Моленью, мисс Купер. Вы хотите что-либо добавить? – Он явно надеялся, что я отвечу отрицательно.
    – Да, ваша честь. – Я поднялась, но не успела высказаться, потому что Марклис продолжил:
    – Вы знаете, что доказательства предыдущих преступлений обвиняемого не могут быть приняты судом только на том основании, что они говорят о его склонности к преступлению, в котором он сейчас обвиняется.
    – Да, мне это известно, ваша честь. – Я была уверена, что судья Марклис сократил себе домашнюю работу до минимума. – Но в деле Моленью было однозначно сказано, что такие доказательства принимаются, если это объясняет мотив, намерение или если преступления имеют общую картину. В данном деле предыдущие угрозы Бремвелла и его нападения на мисс Катано были «непосредственно связаны», говоря языком судебного решения по делу Вайлс, и…
    – У вас есть цитаты из этого дела, советник? – повернулся Марклис к адвокату.
    – Это есть в записке по делу, составленной мисс Купер, ваша честь. Но мне хотелось бы получить разъяснения.
    – Я еще не закончила, ваша честь.
    – Я услышал больше чем достаточно, моя дорогая.
    Я отвернулась от кафедры, негодуя на лень Марклиса и на его манеру обращения. Прения еще продолжались, когда в зал просочился Чэпмен и сел рядом с Мерсером в первом ряду на дальнем конце скамьи. Глядя на меня, он что-то прошептал, и я прочитала по губам:
    – Мне нравится, когда ты злишься.
    Я направилась к детективам, бросив через плечо:
    – Судья, не дадите мне несколько минут? – Я даже не стала дожидаться его ответа.
    – Когда ты ставишь руки на бедра, то выдаешь себя с головой, блондиночка. Спокойно, спокойно.
    Низкорослый Марклис сошел с кафедры и отправился пошептаться с мисс Кенигсберг. И Чэпмен не смог удержаться от очередной остроты, глядя на две невысокие фигуры, похожие на двух проказливых гномов.
    – Как дела, Куп? Похоже на финальную вечеринку в «Стране Оз».
    – Не надо ссорить меня с Марклисом еще больше. Почему ты пришел так рано?
    – Кэкстон неплохо обставил похоронную службу. Началось в десять. Приглашенные – горстка друзей, и Дотри среди них нет. Мой человек в стане врага сказал, что вдовец решил дождаться осени, когда все вернутся из отпусков, чтобы устроить настоящую заупокойную службу. Не захотел проявлять пренебрежение к художникам и клиентам, которые не смогли приехать. Но ты лучше заканчивай это переливание судебной воды из пустого в порожнее, потому что мне нужна твоя помощь.
    – А именно?
    – Кажется, мы нашли машину, в которой перевезли тело Дениз. От тебя нужен ордер.
    – Отлично! Как вам удалось?
    – Сегодня утром один коп в Бронксе заметил брошенный универсал. Неподалеку от воды. Отдел «К-9» отправил туда собаку, и они получили положительный результат. Там, похоже, кровь на брезентов багажнике.
    – А номера? Чья машина?
    – Номера сняты. Заводские номера пытались сбить, ню компьютер все равно выдал список возможных подозреваемых.
    – И?
    – Один из них вывел на работника из галереи Дениз в Челси. Бинго!
    Я вернулась на свое место и улыбнулась судье.
    – У меня все, ваша честь. Больше нет дополнений. Я предоставлю вам все документы, – с этими словами я схватила свои папки и вслед за Майком и Мерсером вышла из зала заседаний.

9

    – Это Роуз. Она говорит, что Батталье нужны последние новости по делу Кэкстон.
    – Скажи, что я доложу ему в конце дня.
    Майк уже устроился за моим столом, он звонил по частной линии.
    – Это девочка!
    На этот раз я выхватила у него трубку. Ночью Сара родила девочку и теперь звонила поделиться с нами новостью. Она приглашала нас посмотреть на ее Джанин как можно скорее.
    – Как себя чувствуешь?
    – На этот раз все прошло намного легче. Когда вы приедете ко мне в больницу? Я буду здесь только до среды.
    – Не волнуйся. Сегодня или завтра мы обязательно приедем взглянуть на нее. Поцелуй дочку и передай, что мы будем у нее сразу, как только вырвемся с работы. – Я повесила трубку.
    – Учись, Алекс! Вот что ты должна делать в жизни, а не гоняться за подонками дни напролет, как мы с Мерсером.
    – Теперь ты говоришь, как моя бабушка. – Я прогнала Майка со своего места и села. – Вам приходилось делать это раньше? Я имею в виду – требовать ордер на обыск на основании показаний собаки?
    – Нет, но в коридоре ждет офицер, которому это не впервой. – Майк пошел к двери и пригласил копа в штатском. Тот сложил газету и зашел в кабинет. – Это детектив Локуэсто, – представил Чэпмен светловолосого парня с кривой ухмылкой и длинным носом. – Армандо, это Алекс Купер.
    – Приятно познакомиться. Вы совершили в этом деле прорыв.
    – Не благодарите меня, – ответил он, – это все Тего. На латыни его имя означает «я охраняю». А я просто его дрессировщик; всю грязную работу выполняет он.
    – Без проблем – я уже сто раз это делал.
    Я открыла на компьютере стандартный бланк ордера на обыск и быстро заполнила необходимые графы данными, которые Чэпмен сообщил об автомобиле: светло-синий «Шевроле-универсал» 91-го года, один из идентификационных номеров 6683493, зарегистрирован на Омара Шеффилда.
    – А как вы поняли, что Шеффилд работает в одной из галерей Кэкстонов? – уточнила я.
    Мне ответил Мерсер:
    – Помощник Кэкстона, Маурицио, прислал мне по факсу список служащих. Там еще были имена некоторых клиентов Дениз – с припиской, что остальные мы должны узнать у Дотри.
    Я быстро набросала: имеется достаточное основание для подозрения, что в машине можно найти кровь, волосы, ткани, отпечатки и прочие доказательства нахождения там тела Дениз Кэкстон. Затем написала параграф о дополнительном основании что это транспортное средство могло быть задействовано в процессе совершения преступления или в сокрытии его следов.
    Необходимо объяснить суду, как, когда и где было найдено тело, доказать, что смерть была результатом убийства. Закончив очередной абзац, я подняла глаза на Армандо, давая понять, что требуется его помощь.
    – Что теперь?
    – Сначала напишите о том, что на место были приглашены мы с Тего.
    Я вбила в соответствующие графы его имя и номер жетона.
    – Дальше?
    – Полиция Нью-Йорка, отдел «К-9». – Затем он рассказал, как долго служит и какой квалификацией для работы с собакой обладает. – Тего у нас уже четыре года – специализируется на поиске трупов.
    – Что? – Я знала, что немецкие овчарки помогают в работе полиции, их учат различать запах взрывчатки и наркотиков. Но про эту их специализацию я слышала впервые.
    – Да, он вроде коллеги нашего Чэпмена: трупы – его специальность. Он их вынюхивает, и ему даже нравится.
    – И как вы его тренируете?
    – Есть несколько химических соединений, которые имитируют трупные запахи…
    – Да, Куп, и спорю, что их не выпускает Шанель, – встрял Майк. – Поэтому даже не пытайся соблазнить меня, если тебе придет в голову ими опрыскаться.
    Армандо продолжил:
    – Они называются «Кадаверин» и «Ложный труп». Это искусственно созданные промышленные запахи. Собакам дают нюхать части тела, трупы, места преступлений. Затем мы распыляем эти искусственные ароматы на предметы вроде тех, что находят при убийстве, и – вперед!
    – Ты лучше скажи ей, что вы им даете, когда они находят труп.
    – Три конфеты и игрушечную кость из сыромятной кожи, как если бы пес принес потерянную тапочку.
    Я внесла правку в абзац про подготовку Тего, добавив, что он вместе с детективом Локуэсто прошел более шестидесяти тестов.
    – Что еще?
    – Теперь вы должны описать, что сделала собака, когда ее привели на «объект». «Шевроле» был припаркован в ряду из девяти машин. На тренировке мы называем это «явной реакцией», что означает…
    – Так что он сделал?
    Чэпмену не терпелось, чтобы я поскорее составила ордер.
    – Он разволновался примерно так же, как ты, блондиночка, когда видишь Алекса Требека. У него потекла слюна и участилось дыхание…
    – Почти так, – ответил Локуэсто. – Он обнюхал правую заднюю пассажирскую дверцу, затем побежал к багажнику. Начал кидаться на него и рыть лапами, поскуливая и требуя впустить его. Я заглянул внутрь – окна были слегка тонировании, – там на обивке темное пятно. Затем по очереди подвел Тего к остальным машинам. Он никак не отреагировал.
    Я закончила ордер стандартными казенными фразами, смиренно прося суд позволить произвести обыск и выемку улик.
    – Как только закончится обеденный перерыв пойду вниз и подпишу его у дежурного судьи, хорошо? Хотите, закажем что-нибудь перекусить?
    – Нет, перекусим по пути в Бронкс.
    – Договорились. Сегодня днем я открою дело у большого жюри и тогда смогу выписывать вам повестки, чтобы телефонные компании предоставили нам распечатку разговоров Кэкстонов – как из дома, так и из галерей. – Вопреки убеждению многих, прокуроры не имеют права выписывать повестки и постановления или вызывать на допрос в свой кабинет. Этим правом обладает только большое жюри штата Нью-Йорк, а вовсе не окружные прокуроры. Именно большое жюри может узаконить требование прокурора о том, чтобы свидетель дал показания. – А кто-нибудь ищет Омара?
    – Я поищу, – отозвался Мерсер. – Раз уж сегодня галереи закрыты, то мне нечего больше делать. Бюро регистрации автомобилей дало нам домашний адрес Омара, это в Бруклине.
    – До того как я пришел в зал заседаний, – продолжил Майк, – я позвонил начальнику 84-го участка и попросил их съездить по этому адресу. Дежурный сержант отзвонился мне – в том доме был пожар. Мерсеру придется разбираться еще и с этим.
    Пришла Максин, проходящая у меня стажировку, и кивнула полицейским:
    – Кажется, я не вовремя, но что мне делать с посетительницей? Ей назначено на десять тридцать.
    – Кто она? – Я посмотрела на часы, женщина опоздала больше чем на три часа.
    – Ее зовут Юник Мэтьюз. Она сказала, что пришла к Дженис О'Райли, но Дженис пришлось уйти на предварительные слушания.
    – Это та проститутка, которую изнасиловал дальнобойщик, угрожая пистолетом? На Хьюстон-стрит, да?
    – Ага, – Максин улыбнулась и незаметно сделала мне знак заглянуть в помещение, где сидела Лора. У стола секретарит возвышалась молодая женщина в сандалиях на четырехдюймовой платформе и с оплеткой до колен. Короткие шорты практически не прикрывали ягодицы, а бюст, казалось, того и гляди выскочит из оранжевой футболки. На левой груди была отчетливо видна татуировка в виде Микки-Мауса – яркое пятно на темной коже. Юник жевала огромный ком жвачки, прихлебывая из бутылки газировку.
    Я обратилась к ней, зная, что ее опоздание не было вызвано серьезными причинами:
    – Юник, почему вы так опоздали? Вы должны были дать показания еще утром.
    Она выпустила соломинку изо рта и усмехнулась в ответ, зная, что я не в состоянии понять, как ей было тяжело подняться с постели в такую рань ради какого-то визита в прокуратуру:
    – Я проспала.
    – Отведи ее к Кэтрин, – сказала я Максин. Для предстоящего разговора понадобится больше опыта и твердости, чем есть у Дженис. – Пусть она поработает с Юник пару часов.
    Чэпмен похлопал Максин по спине:
    – И напомни О'Райли основные правила Купер. Никогда не вызывай проститутку на утро. Они, как вампиры, спят днем. Пошли, блондиночка. Пусть Мерсер занимается своими делами, а мы с Армандо повезем тебя в суд и подождем, пока ты подпишешь ордер.
    У стола Лоры я притормозила и попросила у нее список дел к слушанию:
    – Кто у нас занимается предъявлением обвинений на этой неделе?
    – Роджер Хейс в первом зале и Джон Рик во втором.
    – Выбираешь судью, Алекс? – подколол меня Мерсер. – Я бы поставил на первый зал. Ладно, найду вас обоих, как только закончу в Бруклине.
    Майк, Армандо и я отправились кругами на первый этаж, где располагались залы суда по первичному предъявлению обвинений. Спустились на один пролет по внутренней лестнице к лифту, что обслуживал залы заседаний и в целях безопасности не подбирал пассажиров с других этажей. Как обычно, исправного лифта, идущего в нужном направлении, пришлось дожидаться целую вечность. А прогулка по коридорам в компании Чэпмена больше походила на экскурсию. За годы работы ему пришлось иметь дело практически с каждым старшим помощником в прокуратуре. И он потрясающе рассказывал истории и анекдоты из жизни людей. Это помимо того, что он был лучшим следователем в полиции Нью-Йорка.
    Наконец он распахнул двойные шарнирные двери первого зала, и я вошла вслед за ним. На скамьях по обе стороны от прохода сидели знакомые и родственники людей, арестованных за последние сутки и ожидающих своего первого появления перед судьей. Некоторые матери были заплаканными и взволнованными, они требовали от адвокатов заверений, что их мальчики уже сегодня вернутся домой, другие же родственники сладко посапывали, несмотря на шум и присутствие посторонних, – явно не новички.
    Мы прошли в первый ряд, оставленный для адвокатов и полицейских, и я устроилась между двумя копами в форме, дремлющими в ожидании, пока очередь дойдет до их дела. Майк и Армандо присели позади меня, между пожилым евреем-хасидом в традиционной черной робе и тучной латиноамериканкой, постоянно бормочущей вполголоса что-то вроде молитвы.
    Кондиционер не работал, а окна в этом зале высотой в два этажа располагались так, что их невозможно было открыть. Все в этом душном колодце – адвокаты, стенографистка, полицейские и секретари – использовали подручные средства вроде папок и бумаг в качестве вееров. Воздух был невыносимо тяжелый.
    Судья Хейс заметил меня и подозвал. Я начала вставать, но Чэпмен схватил меня за плечо:
    – Я пойду с тобой. Тут воняет, как от моей бывшей пассии.
    – Мы можем подойти, ваша честь? – спросила я, открывая перегородку, отделяющую скамьи от столиков прокурора и адвоката.
    – Разумеется, мисс Купер. Сейчас мы сделаем десятиминутный перерыв, – объявил Хейс, что вызвало недовольные стоны в зале. – Пройдем в судейскую. Нам понадобится секретарь?
    – Да, сэр.
    Хейс был одним из моих первых руководителей в прокуратуре, когда я только начинала. Я была очень высокого мнения о его квалификации и ценила его советы и дружбу.
    Мы с Майком и Армандо вышли из зала следом за судьей и оказались в маленькой комнатке – судейском служебном помещении в этой части здания. Обычно он заседал в суде первой инстанции, но сейчас у него была недельная ротация, потому что многие судьи ушли в отпуска на июль и август. Хейс приветливо поздоровался со мной и Майком, а потом мы представили ему Армандо.
    – Я бы попросил вас устраиваться поудобнее, но знаю, что здесь это невыполнимо.
    В маленькой комнатке совсем не было мебели, за исключением старой деревянной скамьи, трех стульев и черного дискового телефона, висящего на стене. Стены были покрашены обычной для учреждений зеленой эмалью, которую штат Нью-Йорк очевидно, закупил тоннами лет эдак пятьдесят назад. Теперь краска осыпалась с каждого угла и с лепнины. Прямо на стене рядом с телефоном чернилами были записаны телефоны торгующих «на вынос» магазинов и кафе в радиусе мили. Это постарались ленивые приставы, которые звонили в забегаловки чтобы устроить перекус в ночные дежурства.
    Я объяснила судье цель нашего визита, и мы надиктовали стенографистке протокол, на основании которого Хейс должен был выписать нам постановление.
    – Кажется, тут все в порядке, Алекс. – Судья проставил на бумагах свои инициалы и переговорил с Майком, пока я ходила к секретарю ставить официальную печать. Когда Хейс вернулся на место, пристав призвал толпу к порядку, а мы покинули зал, унося документы, так необходимые для продолжения расследования.
    Задний выход из громадного здания Криминального суда располагался рядом с первым залом. Майк забрал копии бумаг и направился с Армандо к двери, а я – обратно в свой кабинет.
    – Я позвоню, как только закончим с этим универсалом. Не хочешь поужинать со мной и Мерсером? – крикнул мне вслед Майк.
    – Хочу. Коктейли и «Последний раунд» у меня, а потом пойдем куда-нибудь по соседству.
    Когда я пришла к себе на восьмой этаж, Лора сообщила, что меня хочет видеть Патрик Маккинни, заместитель главы судебного отдела. Его начальник, Род Сквайерс, был в отпуске, и поэтому Маккинни использовал все способы, чтобы третировать и контролировать меня. Я поблагодарила Лору и постаралась сделать вид, что не получала сообщения. Я прекрасно понимала, что в таком деле, как убийство Кэкстон, могу отчитываться непосредственно перед Баттальей.
    Я позвонила своей приятельнице Роуз Мэлоун, секретарше окружного прокурора, и сказала, что готова сообщить ее боссу новую информацию по делу, как только он будет готов меня принять. Все идет неплохо, заверила я, сыщикам удалось найти важное звено, проливающее свет на исчезновение жертвы. В приступе оптимизма я даже предположила, что этот ранний прорыв знаменует скорое завершение расследования. Батталья ехал в Олбани на встречу с сенатором по поводу принятия нового закона, поэтому я знала, что у меня есть время, по крайней мере, до конца дня.
    Затрещал интерком. Лора сказала, что звонящая отказалась назвать имя, но настаивает на разговоре именно со мной. У нее информация о Дениз Кэкстон.
    – Переведи звонок на мою частную линию и закрой дверь, я не хочу, чтобы мне помешали. – Уже в кабинете я нажала мигающую кнопку: – Александра Купер.
    – Спасибо, что согласились выслушать. Я подумала, вам будет интересно узнать кое-что о личной жизни Дени Кэкстон.
    – Да, но мне бы хотелось знать, с кем я разговариваю.
    На это она не ответила. Но, по крайней мере, не повесила трубку. Я решила не давить на нее слишком сильно.
    – Вы же понимаете, что к нам поступает очень много звонков, как только в газетах печатают об очередном громком деле. Ваше имя помогло бы мне убедиться, что я говорю с человеком, который готов сообщить нечто действительно важное, а не с тем, кто тратит мое время.
    Снова молчание. Потом дама все-таки ответила.
    – Я назову имя, но сначала мне нужны некоторые гарантии.
    – Это справедливо. Какие именно?
    – Я не хочу, чтобы мое имя появилось в газетах в связи с этим делом. Никаким боком. Вы можете это обещать?
    Невыполнимо.
    – Я могу вам обещать, что от нас газетчики ваше имя не узнают. Даю слово, что подобные вещи мы прессе не разглашаем. Но, разумеется, раз я не знаю, какое отношение вы имеете к Дениз или к этому делу, то не могу сказать, будете ли вы задействованы в нашем расследовании. Возможно, репортерам уже про вас известно.
    Сейчас я откровенно брала ее на понт, но она все равно заглотила наживку:
    – Я не имею к этому никакого отношения. Я просто подруга Дени, только и всего. Старая подруга. Я знаю про нее то, чего никто больше не знает. Может, вам это пригодится, может, и нет. Но я подумала, что мне будет удобнее поговорить с вами, чем с толпой детективов.
    – Есть у вас еще пожелания?
    – Да, еще одно. Лоуэлл Кэкстон не должен узнать, что я с вами говорила.
    – Это легко. Он свидетель по этому делу. Мы не обязаны отчитываться перед ним.
    – У него связи, мисс Купер. Боюсь, скрыть правду от него будет не так легко, как кажется. Это и для Дени было большой проблемой.
    – Не хотите встретиться со мной днем? – Я бросила взгляд на настенные часы, было уже несколько минут четвертого. – Или вечером?
    – Я возвращаюсь в Нью-Йорк поздно. Могу встретиться с вами завтра.
    – Хотите, дам вам адрес моего офиса…
    – Нет, туда я не пойду. Не хочу, чтобы какой-нибудь папарацци, дежурящий у вашего входа, заснял, как я вхожу в здание.
    Действительно, газетчики и судебное телевидение частенько кормились у здания суда, когда мы расследовали громкое дело об убийстве.
    – Решение проблемы намного проще, чем вы думаете, – сказала я, чтобы ее успокоить, хотя в глубине души была уверена, что Омар Шеффилд раскроет нам тайну исчезновения Дениз. – Я могу прийти к вам домой, если вам так больше нравится.
    – В гостиницу на самом деле. Я позвоню вам в течение дня, и, возможно, мы встретимся после обеда. Моя фамилия Севен. Мэрилин Севен.
    – Спасибо, мисс Севен. Мы ценим вашу помощь. А где вы остановитесь?
    Но она уже повесила трубку, в очередной раз напомнив о своем недоверии ко мне и ко всей системе. Я села за компьютер и отправила электронное письмо Джиму Уинрайту, коллеге, который заведовал отделом Службы поддержки следствия:
    «А. Купер – Дж. Уинрайту. Не проверишь по своей базе женщину по имени Мэрилин Севен? Извини, я не знаю ни даты рождения, ни номера страховки, ни адреса проживания. Только имя. Я знаю, что это займет немало времени, но не мог бы ты дать мне ответ до завтрашней встречи с нею? Как всегда, спасибо».
    Навыки Джима и толика удачи помогут обнаружить это необычное имя в базе: или в старых парковочных штрафах, или в ее лицензиях (если они требовались), в записях о владениях недвижимостью, или даже в данных от «Дан энд Брэдстрит».[19] Так я приду на эту встречу подготовленной и адекватно оценю информацию Мэрилин Севен.
    Закончив проекты повесток и отдав их Лоре я поднялась на девятый этаж к большому жюри, чтобы официально открыть расследование по факту смерти Дениз Кэкстон.
    Пока я говорила, некоторые присяжные перешептывались – они уже успели прочитать в газетах имя убитой. Большое жюри не отняло много времени, и я вернулась в кабинет.
    – Позвони Кэтрин или Маризе, – сказала Лора, – они хотят договориться о завтрашней поездке в больницу к Саре и малышке. А еще звонила Ким Макфедден из Окружной прокуратуры. Вот ее телефон.
    Я взяла бумажку у Лоры и тут же набрала номер. Я не видела Ким уже несколько месяцев. Наши ведомства часто сотрудничали, когда дела подпадали под смешанную юрисдикцию. Шефы часто делили полномочия, но мы с Ким дружили с тех пор, как несколько лет она встречалась с одним из моих коллег.
    – Извини, что пропала, – начала я. – Давай пообедаем вместе, когда у меня выпадет передышка?
    – Хорошо бы, Алекс, но я звонила не по этому поводу. Начальство разрешило поделиться с вами информацией. Я просила их об этом, как только узнала, что тебя назначили на дело Кэкстон.
    – Только я начала думать, что мы враз раскусим это дельце! И думать не хочу, что оно грязнее, чем кажется. Мои сыщики думают, что поработал недовольный служащий – изнасиловал ее и выбросил тело в воду. Возможно, она приняла на работу не того парня. Теперь я жду результатов проб на изнасилование, а детективы разыскивают подозреваемого.
    – Наверно, так все и было. Но я решила, что ты должна знать – и не сообщай об этом никому, кроме Баттальи, – не так давно мы проводили собственное крупное расследование. Формирование цен аукционными домами и торговцами предметами искусства. Вот уже несколько месяцев выписываем повестки – ты, наверно, читала в «Таймс»?
    – Если и читала, то не придала значения. Не помню.
    – Это антимонопольное дело. Знаешь, что такое мошенническая заявка?
    – Я новичок в мире искусства, просвети меня, Ким. Тогда в следующий раз, когда у вас в федеральной юрисдикции случится изнасилование, я первая приду тебе на помощь.
    И в моем ответе была лишь доля шутки, потому что несколько раз в год федералы требовали отдать им дела по изнасилованиям, совершенным в Администрации по делам ветеранов или на военной базе.
    – Поступила жалоба, что крупнейшие торговцы предметами искусства в городе заключили что-то вроде пакта – не перебивать друг у друга цены на аукционах, особенно на картины, в которых они заинтересованы. Именно поэтому цены на аукционах остаются невысокими – а это искусственное ограничение незаконно. А затем торговцы проводят так называемые торги…
    – Иными словами…
    – Иными словами, тайный аукцион среди своих. Дилер, приобретший картину на официальном аукционе, продает ее по более высокой цене, а затем члены коалиции делят навар. Агенты, занимающиеся этим расследованием уже несколько лет, могут рассказать твоим парням всю схему.
    – А это имеет отношение к Дениз Кэкстон?
    – Пока не ясно. Но и Дениз, и Лоуэлла Кэкстона обязали предоставить все документы, равно как и Брайана Дотри, но, честно говоря, мы разослали повести сотням дилеров. Мы проверяем всех крупных дилеров – Лео Кастелли, Кнедлера, Пейс Уилденстайн. Все они занимаются современным искусством. Дэвид Финдлей и Аквабелла – импрессионистами. Эту мазню продают даже Кристи и Сотби. Я не хочу сказать, что эти аукционы тоже пострадали, – пока у нас нет сведений, что они как-то связаны с подпольными торгами, – но мы пытаемся охватить всю картину и отделить зерна от плевел.
    – И каковы результаты?
    – Тонем в лавине материала. Путевые листы, расшифровки телефонных разговоров, счета-фактуры от сделок, переписка между аукционными домами и некоторыми дилерами.
    – Могу я рассказать об этом своим детективам, если за следующие сутки мы не продвинемся в расследовании?
    – Именно поэтому я тебе и позвонила. Не надо изобретать колесо. Если у тебя будут законные основания затребовать ту же самую документацию, возможно, мы облегчим тебе жизнь и дадим то, что уже собрали.
    – Огромное спасибо, Ким. Я перезвоню тебе через день-два.
    Мне было чем заняться, и я просидела на рабочем месте до шести, счастливо избежав встречи с Маккинни. Приехав домой, я включила кондиционер и наполнила ведерко льдом в ожидании Майка и Мерсера. Позвонила Луми, владельцу замечательного итальянского ресторанчика на Лексингтон-авеню и заказала столик на троих на восемь часов, предварительно убедившись, что любимая паста Мерсера – кавателли с горохом и ветчиной – присутствует в сегодняшнем меню. Затем устроилась на диване, чтобы посмотреть конец вечерних новостей, зная, что ничто не остановит Майка и он явится на финальное задание «Последнего раунда» ровно в семь двадцать пять.
    Я сказала портье, чтобы он не предупреждал о приходе детективов, которых весь дом уже знал в лицо. Мерсер явился первым, и мы с ним решили не ждать Майка, а выпить. Я подала ему водку со льдом и оливками, а себе налила виски.
    – Что тебе удалось выяснить в Бруклине?
    – По тому адресу, что Омар Шеффилд дал в Бюро регистрации автомобилей, последний раз проживали, когда его мать даже не планировала беременность. Не дом, а развалина. У восемьдесят четвертого участка там есть информаторы, с ними поговорили, но никто не слышал про Омара. Я три часа шатался по раскаленному асфальту, зря потратил время. Полный ноль, ничего. Надеюсь, Чэпмену повезло больше.
    Он выпил водку, а я рассказала ему про звонки Мэрилин Севен и Ким Макфедден.
    Пару минут спустя пришел Майк, сразу прошагал в гостиную, проверил, та ли программа включена, и налил себе выпить. Только после этого доложил нам результаты трудового дня.
    – Думаю, я попрошу себе нового напарника. Я хоть завтра готов взять одного из этих четвероногих нюхачей! Черт, а ведь мне приходилось работать с такими плохими детективами, которые не могли найти дерьма в собачьем питомнике!
    Мерсер улыбнулся мне:
    – Это означает, что Тего нашел для нас золотую жилу.
    – Спасатели вскрыли машину. Сомнений нет – тело в ней было. Заднее сиденье опущено, на нем расстелен большой кусок брезента, в верхней части которого большое кровавое пятно. Брезент был сложен вдвое, и мы его развернули. Понимаешь, что это значит? Тело было в него завернуто. Огромное кровавое пятно, и даже напоминает очертаниями рану на голове Дениз. Еще мы нашли волосы. И кружевные трусики, бежевые, четвертого размера.
    – Что вы сделали с уликами?
    – Все запротоколировали и отослали в лабораторию. Там проведут исследования на ДНК. Предварительные результаты станут известны уже через сорок восемь часов.
    В середине 1980-х, когда юристы моего ведомства только начинали знакомиться с технологиями ДНК и генетическими отпечатками, такой анализ занимал три-четыре месяца, потому что материал отсылали в частные лаборатории. Теперь город обзавелся своей собственной, да и методика изменилась столь кардинально, что мы можем за несколько дней установить или исключить подозреваемого или сравнить образцы, взятые у жертвы или у обвиняемого.
    – Тема финального вопроса сегодня – музыка Боба Дилана, – объявил Алекс Требек и пообещал вернуться после рекламной паузы. Майк зашипел на нас, призывая замолчать.
    – Я не играю, – сказал Мерсер, поднимаясь, чтобы налить себе еще водки. – В этом я полный ноль.
    – Ставлю двадцать. – Меня тема вполне устраивала.
    – Давай остановимся на десяти, – предложил Майк. Это был верный знак того, что он боится проиграть.
    – Нет уж, двадцать, или я не играю, – настояла я, и он нехотя выложил деньги на стол.
    – Дамы и господа, давайте покажем участникам ответ, – Требек зачитал вслух появившийся на экране текст. – Известный рок-музыкант, сыгравший на органе партию для песни Дилана «Как перекати-поле». О, это трудный вопрос.
    Пока играла музыка, Чэпмен вполголоса матерился, поглядывая на мою улыбку.
    – Удвоим или ты пас? – спросила я.
    – К вопросу о неизведанном… откуда ты можешь знать ответ? Ниоткуда.
    Профессор биоэтики из Орегона покачал головой и даже не попытался написать свой вариант. Мать одиннадцати детей из Невады и фермер из Делавэра дали неправильные ответы, о чем с грустью уведомил их Требек.
    Пейджер Майка громко запищал, а я озвучила свой вариант в виде вопроса:
    – Кто такой Эл Купер? Понимаешь, Майк, мне нетрудно было запомнить его фамилию.
    – Явно еврей, – огрызнулся он, скосив глаза на экран надрывающегося пейджера. – Переключи на комедийный канал. Давайте перед ужином посмотрим еще «Выиграй деньги у Бена Стайна».
    Наша новая любимая викторина начиналась в семь тридцать, поэтому я переключила канал и передала Майку телефон.
    – Кто тебя вызывает?
    – Лейтенант, – ответил он, набирая номер участка. – Привет, шеф, что нового?… Что? Они уверены?
    Я приглушила звук телевизора. Нам с Мерсером не терпелось услышать, что же так удивило Майка.
    – Мерсер Уоллес со мной. Мы поедем туда прямо сейчас. Нет, нет – нам ехать всего десять минут, – он нажал «отбой» и отдал мне телефон. – Я начну с хорошей новости. Они нашли Омара Шеффилда.
    – Где? – хором вопросили мы с Мерсером.
    – В дренажной канаве неподалеку от железнодорожных путей на 36-й улице между Десятой и Одиннадцатой авеню. Мертв. Окончательный труп. Попал под товарняк.

10

    – Да, после этой ночи ей вполне подходит такое название.
    Было восемь тридцать утра, и мы с Майком встретились в депо на пересечении Одиннадцатой авеню и 13-й улицы. Он позвонил и предложил мне заехать сюда по пути на работу. Хотел показать место, где нашли тело Шеффилда.
    – Да при чем тут ночь? Это место назвали так сто лет назад, – он провел рукой с севера на юг, указывая на пути, которые некогда принадлежали Нью-Йоркской центральной железной дороге. – Мой старик здесь вырос – на Адской Кухне. И в детстве часто рассказывал нам всякие истории.
    После Гражданской войны, когда большая часть манхэттенского Вест-Сайда занимали скотобойни, заводы, склады леса и сдаваемое внаем жилье, здесь были наихудшие трущобы во всем городе. Копы, которые несли тут службу, называли это место – от 13-й улицы на севере до 39-й на юге и от Восьмой авеню до Гудзона – Адской Кухней.
    Товарные поезда ходили и днем, и ночью. И места тут были знаменитые – своей грязью и бандами, что контролировали каждый чих. Дети, которые не умирали от болезней и не сходили с ума от пыли и шума, оканчивали жизнь под колесами поездов. Майк-старший родился задолго до того, как перенесли пути, убрав их с улиц, – Майк улыбнулся, вспоминая рассказы отца. – Меня эти истории завораживали. Отец говорил, что каждый раз, когда проезжал поезд, при нем был «ковбой» – впереди поезда ехал парень на лошади и махал флагом, чтобы люди расходились с путей. Можешь себе представить – посреди Манхэттена, в двадцатом веке? Когда отцу было пять или шесть, он мечтал стать таким ковбоем. Но к тому времени сделали насыпь, подняли дорогу на сваи и убрали пути с улиц. Но люди все равно продолжали называть ее улицей Смерти.
    – А вот и Мерсер, – я указала на угол, где он парковал машину. – Каков план?
    – Через несколько минут встречаемся с Дотри в галерее. Я подумал, ты захочешь пойти с нами.
    Мерсер поприветствовал нас словами:
    – Что слышно из морга?
    – Я как раз рассказывал Куп. Поезд прилично изуродовал тело Шеффилда. Но все равно нельзя сказать, что он просто переходил пути и поскользнулся, флейшер говорит, что результаты токсикологии будут готовы через пару дней. Но я думаю, кто-то накачал его наркотиками или транквилизаторами, а потом просто бросил здесь, чтобы сошло за несчастный случай. И, кстати, это случилось не этой ночью. Омар провалялся дня два: с глаз долой – из сердца вон.
    Мерсер взмахнул бумагами, что держал в левой руке.
    – Теперь я расскажу вам об Омаре Шеффилде. Сорок шесть лет, три судимости – начал с кражи и докатился до вооруженного ограбления. Был выпущен условно-досрочно около восьми месяцев назад. Стоит ли говорить, что он исправно отмечался у надзирающего офицера, который и понятия не имел, что домашнего адреса Омара не существует в природе.
    – Думаешь, Дениз Кэкстон знала о его прошлом, когда взяла на работу? – спросила я.
    – Давайте надеяться, что мы скоро это выясним. Дотри перезвонил мне вчера поздно вечером. Он ждет нас в галерее. Готовы?
    Мы с Майком оставили машины у депо и поехали на 22-ю улицу между Десятой и Одиннадцатой авеню на служебной машине Мерсера. Я никогда не видела Брайана Дотри, но прекрасно знала о его участии в убийстве в округе Вестчестер около десяти лет назад. Правда, к суду его привлечь так и не удалось.
    В конце восьмидесятых Дотри владел галереей в Фуллер-Билдинг, там же, где сейчас вел свои дела Лоуэлл Кэкстон. Тогда Дотри было сорок, и ему удалось довольно быстро подняться от помощника удачливого дилера до владельца собственного бизнеса. И все благодаря сотрудничеству с богатым японским коллекционером по имени Есио Цукамото.
    Дотри покупал и продавал шедевры – Джексона Поллока и Франца Клайна – и жил на широкую ногу» что мог теперь позволить себе. Городской дом на западных шестидесятых улицах и роскошный викторианский особняк к югу от шоссе на Ист-Хэмптонс. Он тщательно охранял свою частную жизнь но ходили слухи, что он предпочитает нимфеток – молоденьких, худощавых, балующихся наркотиками и одевающихся в кожу.
    К 1992 году его карьера покатилась под гору так же быстро, как когда-то начиналась. Кредиторам не удавалось получить с него деньги – даже самые незначительные суммы, – а аукционы, равно как и преуспевающие дилеры, начали судиться с ним, потому что не все было чисто с правом на картины, которые продавал Дотри. Затем подключилась и налоговая служба – расстроенный бухгалтер, которого Дотри уволил, сообщил им, что тот утаил более пяти миллионов дохода. А информаторы доложили федералам, что он покупает почти пятьдесят граммов кокаина в неделю по сто долларов за грамм. Его адвокаты работали как проклятые, чтобы распутать проблемы с законом.
    А потом в лесу, окруженном частными владениями, в северном пригороде Манхэттена обнаружили тело пятнадцатилетней шведской девочки, приехавшей в город, чтобы стать моделью. Орнитологи, что нашли останки, поразились – единственной частью тела, которую не тронули грызуны, была голова. Голубые глаза девочки невидящим взглядом смотрели в небо из-под черной кожаной маски, закрывающей лицо.
    Я напомнила Майку и Мерсеру конец этой истории. Портреты с Инге Лунен развесили по всему городку, где ее видели последний раз – в баре для любителей садомазо, куда часто захаживал и Дотри с приятелями. И хотя никто не показал, что видел дилера в баре в тот вечер, когда исчезла девочка, его личный ассистент, Бертран Глостер, был там именно в это время. А всем известно, что девочек для босса отбирал именно он, когда сам Дотри был не в состоянии выйти в люди.
    На самом деле Брайан редко лично подходил к тем, кого приглашал на ночь. Он предпочитал дожидаться их в комнате на третьем этаже здания, где находился бар Cuir de Russie («Русская кожа»). Он часами мог смотреть в окно, периодически заправляясь кокаином. Когда он замечал симпатичную девочку, которая останавливалась на тротуаре, чтобы поболтать с приятелями или выкурить сигарету, то звонил вниз в бар, просил подозвать ее и приглашал подняться к нему.
    Еще долго после смерти Лунен люди из мира искусства рассказывали о том, что у Дотри в кабинете свободно валялись сексуальные игрушки – наручники, ошейники, шипованные ремни и даже кожаные маски, похожие на ту, что нашли на трупе. На этих же встречах он часто называл чрезмерно-услужливого Бертрана «мой палач». Тот был вроде телохранителя по особым поручениям при Дотри, когда дело касалось крутых типов из обратной стороны его жизни. Но тогда к его словам никто не относился всерьез.
    А еще его знакомые признались, что слышали про садомазохистские игры, которыми увлекались Брайан и приятели, про оргии с наркотиками, кнутами и цепями, во время которых Дотри все чаще и чаще терял над собой контроль.
    Бертрана Глостера взяли через несколько дней после обнаружения тела Лунен. Несколько лет он работал сторожем в усадьбе неподалеку. Низкий уровень интеллекта сделал его легкой добычей для полицейских. И он признался в убийстве девочки, которая согласилась на участие в оргии в обмен на билет до Швеции, который пообещал ей Дотри.
    В своем леденящем душу признании Глостер рассказал, что они пришли в тот лес, он надел на Инге Лунен кожаную маску и застегнул молнию на рту, а Дотри нацепил на нее наручники, скрепив руки за спиной, и велел ей стать на колени за большим валуном. Затем Глостер добавил, что арт-дилер, уже находящийся под дурью, занюхал еще пару дорожек, нагнулся к Инге и прошептал: «Да, ты вернешься домой в деревянном гробу», а затем велел Глостеру выстрелить ей в голову.
    – Конец истории? – уточнил Чэпмен.
    – Не совсем. За убийство Глостеру дали от двадцати пяти до пожизненного, но прокурор Вестчестера так и не смог привлечь Дотри – показания о его причастности должны были подкрепляться доказательствами, потому что слов сообщника недостаточно, чтобы привлечь подельника к ответственности за убийство. Ему не удалось найти ни одной улики, которая бы связывала Дотри со смертью девочки.
    – Значит, этот чертов псих отсидел восемнадцать месяцев за уклонение от уплаты налогов и теперь снова в деле? Как нормальный человек, да? Слушайте, дайте мне потолковать с ним пять минут, а сами подождите в машине, а? Что скажешь, Куп? Он не станет большой потерей для общества, обещаю.
    Мерсер припарковал машину перед «Галереей Кэкстон», новейшим аванпостом в Челси. Дени и Брайан готовили ее к открытию этой осенью. Теперь Дени мертва. В такую рань галереи еще закрыты, поэтому и машин, и пешеходов было мало.
    Майк задержался у входа, чтобы прочитать вывеску под звонком:
    – «Вход для обслуги со стороны 23-й улицы». Надеюсь, они не нас имеют в виду.
    Передняя дверь не была заперта, поэтому Майк толкнул ее, и мы вошли вслед за ним. Похожий на пещеру первый этаж бывшей автомастерской был полностью переделан, исчез даже намек на его прежнюю жизнь. Из подвешенных под потолком динамиков лилась современная музыка.
    – Кажется, они еще не выставили свои произведения.
    – Ты сейчас наступишь на шедевр, Майки. Прочти табличку. – Я указала ему на кусок веревки примерно двенадцати футов в длину, что тянулась от двух точек на стене к точке на полу возле моей левой туфли, образуя треугольник. Пропустив замечание мимо ушей, Майк посмотрел вокруг на подобные же бесцветные инсталляции из веревок, занимающие весь первый этаж. Это было похоже на игру в «кошачью колыбель». Я зачитала слова на плакате, посвященном этой части выставки: «Эти нитяные скульптуры трансформируют пространство, и оно приобретает нематериальную осязаемость, сгущаясь на плоскости или в трехмерной среде. Иллюзия и реальность сливаются, пересекаются их линейные траекторию.
    – И это искусство! – вопросил Майк. – Думаешь, какой-нибудь остолоп купит вот это? В жизни не видел большей нелепости!
    Тут нас окликнул Брайан Дотри. Он стоял на балконе, что тянулся вдоль просторной залы.
    – Не торопитесь называть эту вещь абсурдной, детектив. У нас еще два этажа, загляните сначала туда. Почему бы вам не подняться на лифте в мой кабинет?
    – Хотелось бы найти лифт, не запутавшись во всех этих веревках, которые вы называете искусством! – крикнул Майк в ответ, пренебрежительно кивнув в сторону нитяных скульптур, что занимали практически весь первый этаж. – Давай, блондиночка, иди вперед. Если я буду размахивать перед ним наручниками, то он еще, чего доброго, излишне возбудится. А ты уж точно не входишь в ту возрастную группу, которую он предпочитает.
    В дальнем углу залы действительно обнаружился лифт. Когда двери открылись на шестом этаже, мне в глаза ударил яркий свет. Южная стена здания была стеклянной, и полуденное солнце освещало одно из самых странных помещений, которые я когда-либо видела.
    Во-первых, с этой стороны не было ни одного высокого здания, поэтому открывался великолепный вид на крыши близлежащих художественных салонов, гаражей и на Гудзон, что сворачивал на восток в нескольких кварталах от нас.
    Но самым поразительным было другое. Примерно на три этажа ниже, с севера на юг, через просторный атриум тянулся отрезок железной дороги. Старые, толстые, ржавые рельсы на поросшей сорняками насыпи.
    Я застыла от изумления.
    – Они настоящие?
    Чэпмен был в полном восхищении.
    – Жаль, мой старик этого не видит! Естественно, настоящие. Посмотри, – он указал на проем, рельсы уходили из атриума галереи в сторону складов, что стояли прямо напротив «Галереи Кэкстон».
    Я перегнулась через перила и увидела, что рельсы тянутся сквозь переделанный гараж и с другой стороны пересекают 23-ю улицу, проходят между двумя домами и теряются из виду на северном перекрестке.
    – Что это? – спросил Мерсер.
    – Это старая дорога «Хай-Л айн». Очередное чудо с Адской Кухни. Когда пути подняли над уровнем Улицы Смерти, к северу от депо, все равно надо было как-то доставлять поезда к мясным рядам в районе 14-й улицы. Поэтому к югу от 13-й построили эту насыпь. Разве вы не заметили старые пути?
    Мы с Мерсером переглянулись и покачали головами.
    – Езжайте на Десятую авеню и поверните налево. Права на воздушное пространство[20] были распроданы, поэтому тут настроили складов прямо поверх старого участка «Хай-Лайн». Но в районе двадцатых улиц и до самого Гансвортского рынка вы везде увидите рельсы.
    Дотри вышел из кабинета в юго-западной части этажа и поинтересовался:
    – Удивительное помещение, не правда ли? Наша галерея – единственная в городе, чьи владельцы сообразили использовать в своем дизайне этот кусочек старины. Рад, что вам так понравилось.
    Он пригласил нас в свой прохладный офис, и я с удивлением заметила на его лбу капельки пота – несмотря на то, что во всей галерее работали кондиционеры. А он постоянно вытирал пот, стекающий по шее.
    Мы представились, и он пригласил нас занять места напротив стола. Тут не было ни намека на его прежнюю опрометчивость, хотя он мало изменился со времен тех фотографий, что печатали в газетах во время суда над Глостером. Только брюшко выросло и второй подбородок испортил некогда волевую линию первого.
    – Уверен, вам все известно о моем прошлом, детектив, – закинул Дотри пробный камень, и его глазки забегали, изучая нас, пока он старался определить уровень нашей враждебности и степень осведомленности. Его руки, сложенные на столе, дрожали, поэтому он не переставал вытирать шею и лоб, даже когда в этом не было необходимости. – Но вы должны понять, что я обожал Дениз Кэкстон и буду рад помочь вам.
    Любезность Дотри ничуть не тронула детектива Чэпмена, поэтому я откинулась на спинку стула, как гость, которого пустили на допрос, но который не собирается его вести. Майк видит уязвимость свидетеля и, в отличие от беседы с Лоуэллом Кэкстоном, прекрасно справится сам.
    Майк позволил Дотри думать, что если тот посвятит нас в тайны его уклонения от уплаты налогов, мы забудем то старое дело и перейдем к загадке смерти Дени. Это, похоже, успокоило дилера, ведь рассказывать придется то, что мы и так знаем. Как будто это признание возвысит его в наших глазах.
    Затем Майк подвинул стул так, чтобы оказаться напротив жертвы.
    – А теперь, Брайан, – произнес он, прекрасно осознавая, что обращение по имени опускает Дотри еще на несколько ступенек по социальной лестнице, – расскажите о ней.
    Мне показалось, Дотри обрадовался, что разговор перешел с его персоны на партнершу:
    – О, Дени… Она – это единственная причина, почему я не оставил этот бизнес, после того как…
    – Нет, Брайан, нет. Не о Дени. Я хочу, чтобы вы рассказали о девочке – об Инге Лунен.
    Его влажная кожа вновь покрылась потом, он посмотрел на Мерсера, потом на меня в надежде, что мы перебьем Чэпмена или попросим его сменить тему.
    – Я не имею никакого – слышите?! – никакого отношения к той девочке, детектив. Меня не привлекли к суду. А этого грязного ублюдка надо было вздернуть и…
    – Возможно, вздернуть стоило вас. Только, боюсь, это доставило бы вам больше удовольствия, чем заслуживает такой извращенец, как вы. Просто не забывайте, что у убийства нет срока давности. Станете играть с нами в игры, скажете хоть слово лжи – пусть даже из лучших побуждений – о Дениз Кэкстон, об Омаре Шеффилде, и…
    – Об Омаре? А при чем тут он?
    Воротник его темно-зеленой спортивной рубашки насквозь промок от пота, как и подмышки. Его удивление при имени Омара показалось искренним.
    А Чэпмен продолжил напирать:
    – Поставите нам хоть малейшую подножку в этом деле, Брайан, и я лично отправлюсь хоть на край земли, чтобы найти гвозди для вашего гроба и улики, которые определят вас в соседнюю камеру с Бертраном Глостером. Так вот… А теперь расскажите-ка мне, Брайан, про свои отношения с Дениз Кэкстон. И сядьте, что ли, на свои руки – я с ума схожу от этих ваших обтираний и мельтешения. После моего ухода сможете принять душ – вам он понадобится.
    Брайан начал отвечать Чэпмену как трехлетний ребенок и действительно подложил ладони себе под ягодицы. Он объяснил, что они с Дени познакомились в 1990 году, потому что у обоих были галереи в Фуллер-Билдинг. Вскоре выяснилось, что у них много общего – оба из бедной семьи, оба выдумали себе прошлое, у обоих интуиция заменяла опыт. Дени и Брайан обожали продавать знаменитые вещи большим клиентам и ради этого были готовы практически на все – раздвигали границы дозволенного в этом степенном бизнесе, мечтая найти забытую картину, утраченный шедевр, вернуть его на рынок и продать кому-нибудь вроде Стрейзанд или Николсона.
    – А как же сладенькое, Брайан? Ты все еще нюхаешь?
    – Почти нет.
    – Когда речь идет о кокаине, такого понятия как «почти нет», не существует. Это было еще одним общим пристрастием у вас с Дени, так?
    – Можно мне утереть рот, детектив? – Чэпмен кивнул, и Дотри вытер лицо и шею рукавом. – Иногда мы нюхали вместе.
    – Кто поставщик?
    – На самом деле – Дени. С моей судимостью я не мог рисковать и покупать кокаин на улице. Поэтому порошок давали мои… ну, друзья. Художники, арт-дилеры, даже складские рабочие. На улицах нет недостатка в снежке. Вы же знаете.
    Чэпмен встал и посмотрел через стеклянную стену кабинета Дотри на рельсы.
    – Неужели Дениз действительно нравился этот мусор? Вы же видели картины у нее дома и в галерее Лоуэлла, так? У них потрясающая коллекция.
    – Детектив, при жизни Ван Гог продал всего пять своих картин. Собственно говоря, лишь горстка художников удостоилась признания своих современников. Дени хотела быть впереди, открыть имена будущего, дерзать. Для того чтобы распоряжаться коллекцией мастеров, как Лоуэлл, не нужно ни мозгов, ни воображения. Только деньги.
    – Давайте поговорим о вашем бизнесе.
    – Это бизнес Дени, а не мой. Я вложил в него некоторую сумму, но она не могла рисковать и упоминать мое имя. Слишком многие могут похвастаться хорошей памятью.
    – У нее были проблемы? С законом?
    – Естественно, – Дотри посмотрел на полированную поверхность стола. – Вот минуту назад я упомянул Ван Гога. Полагаю, вам известно о споре по поводу его «Вазы с подсолнухами».
    – Нам известна наша версия этой истории, – сблефовал Майк, – а теперь охота послушать вашу.
    – Рынок сейчас немного штормит. Винсент Ван Гог писал лишь в течение последних девяти лет жизни Считается, что он является автором 879 масляных полотен, 1245 эскизов и одной гравюры. – Теперь Дотри обращался ко мне, будто считая, что ни Мерсер, ни Майк не поймут этих материй.
    В ответ я пристально посмотрела на него:
    – Рассказывайте детективам, мистер Дотри. Они в этом деле гораздо более сведущи, чем я. На самом деле их уровень интеллекта достаточно высок.
    – Шум поднялся из-за того, что сейчас многие эксперты полагают, будто некоторые из его самых известных полотен и даже единственная гравюра – подделки. Они думают, что их нарисовали современники Ван Гога, а шустрые дельцы выдали их за его работы. Принимая во внимание, что его вещи идут по очень высоким ценам, можете представить, что спор разразился нешуточный.
    – А Дени?
    – Ну, не так давно Дени продала «Подсолнухи» богатому клиенту в Японию. Я не могу сейчас назвать его имя, но сделка была публично зарегистрирована. Теперь он подал жалобу правительству Соединенных Штатов…
    Я перебила его:
    – Не понимаю. Ведь предположительно поддельный Ван Гог висит по всему миру – от музея д'Орсэ до Метрополитен.
    – Да, мисс Купер, но джентльмена возмутило то, что Дени продала ему картину после того, как отправила ее на экспертизу кураторам в Амстердам» и они сообщили, что ценность картины представляется сомнительной.
    – То есть после того, как ей заявили, что это копия?
    – Она яростно сражалась с этим мнением голландского министерства искусств.
    – Но, решив не дожидаться окончания спора, – закончил за него Чэпмен, – она нагрела клиента. На сколько?
    – Четыре миллиона шестьсот тысяч.
    Чэпмен присвистнул:
    – Неплохая работа, Брайан. А какова ваша доля? И что вам известно о расследовании, проводимом федералами по поводу мошенничества с заявками на аукционах?
    Дотри покачал головой:
    – В жизни не владел ни одним Ван Гогом. Я занимаюсь современным искусством.
    Чэпмен стал ходить по маленькой комнатке взад-вперед, поглядывая на город за стеклянной стеной:
    – Уф… Должно быть, однажды вам слишком туго завязали кожаную маску и повредили мозги. На этом дерьме нельзя заработать и ломаного гроша.
    – Дени нисколько не волновало это аукционное расследование. Ее это не касалось – мне даже в голову не приходило ей рассказать. А что касается вашего чутья, детектив Чэпмен, – добавил Дотри, – то если дерьмом вы назвали те невзрачные нитяные скульптуры, то знайте, что я продал последнюю работу их автора – «Красная нить как половина восьмиугольника» – за четверть миллиона долларов.
    – Несомненно, какому-нибудь яппи, с которым Купер вместе училась. Когда вы видели Дениз Кэкстон в последний раз?
    – Кажется, в среду на прошлой неделе, до того, как я уехал в Хэмптонс. В делах было затишье – ничего интересного не произойдет до самого августа. Я пригласил Дени ко мне, но она сказала, что у нее дела в городе. Я расстался с нею здесь во второй половине дня, и больше мы не разговаривали.
    Дотри выказал больше эмоций по поводу смерти Дени, чем ее муж, но это могло объясняться нервами и волнением от нашего присутствия.
    – Алекс, у тебя найдется повестка для Брайана? Покажешь ему? – Майк снова повернулся к Дотри. – Мы дадим вам несколько дней на то, чтобы собрать все, что требуется. И еще кое-что. Я так понимаю, в тюрьме у вас взяли отпечатки и прочее – мы сравним их с образцами, найденными на месте преступления. И не удивляйтесь, если заметите двух полицейских в патрульной машине, припаркованной напротив галереи. Они останутся там дня на три. И ничто – слышите – ничто не должно быть вынесено из галереи, пока мы с лупой в руках не осмотрим здесь каждый дюйм. Не сомневайтесь, мисс Купер выпишет ордер на каждый мой чих и прикроет мне тылы, поэтому я рассчитываю на ваше сотрудничество в этом расследовании.
    Дотри поднялся на ноги:
    – Но, детектив, у меня запланированы поставки и отгрузки предметов искусства на целый…
    – Позвольте объяснить вам кое-что, мистер Дотри. Из газет мне известно, что в своих садомазохистских игрищах вы предпочитали быть сверху. Так вот, мне очень хочется поставить вас раком, в особенности перед каким-нибудь здоровяком ростом в восемь футов и весом в сто тридцать фунтов, осужденным за изнасилование, который уже дожидается вас в тесной камере государственной тюрьмы. И поверьте, я все сделаю, чтобы вас к нему доставить. Поэтому не шалите. Может, вы и войдете в тюрьму кочетом, но выйдите оттуда петухом.
    Я отвернулась к Мерсеру и прикусила язык, чтобы не рассмеяться.
    – Уведи меня отсюда.
    – Мистер Дотри, – сказал Мерсер, встав и возвышаясь над нами, – а когда вы в последний раз видели Омара Шеффилда?
    Он посмотрел в потолок:
    – Думаю, тогда же. В прошлую среду, примерно неделю назад.
    – Кто принял его на работу и чем он занимался?
    – Всех нанимала и увольняла Дени. Омар тут вроде чернорабочего – передвигал экспонаты вешал картины. Вместе с приятелями покрасил стены Спросите его сами. Он придет через час.
    – Не рассчитывайте на это, Брайан. Сегодня утром Омар задержится.
    А Мерсер задал следующий вопрос:
    – Вы знали, что у Омара несколько судимостей? Что он выпущен условно-досрочно?
    Дотри помедлил, и я поняла, что он начинает тщательно подбирать слова.
    – Я не уверен. Доходили какие-то слухи, но я не придал им значения.
    – Не придали значения? – недоверчиво переспросил Чэпмен. – У вас тут что, лавочка, сотрудничающая с советом по условно-досрочному освобождению? Разве вы не знаете, что есть ограничения по трудоустройству для таких освобожденных? Думаю, вам просто понадобился новый мальчик для битья – черт, снова меня пробило на ваше садомазо… Омар Шеффилд – новая жертва в партнерстве Кэкстон – Дотри. Он мертв, как и Дени. Что вы на это скажете?
    Дотри с шумом втянул воздух, и его руки снова затряслись.
    – На самом деле я думаю, что это не так уж плохо, мистер Чэпмен. Хотите знать, зачем Дени наняла Омара?
    – Позвольте догадаться. Непрерывный канал поставки кокаина?
    – Ну, это оказалось просто счастливым совпадением. А на самом деле Дени наняла Омара для особой работы, – продолжил Дотри, явно рассчитывая, что заложив бывшую партнершу, задобрит Майка Чэпмена. – Он нужен был ей для единственной цели. Теперь, когда она умерла, можно и сказать. Омар должен был убить Лоуэлла Кэкстона.

11

    – Я еще возьму омлет с грибами и сыром, – сказал Чэпмен официантке.
    – Это у тебя какой по счету завтрак за сегодня? – поинтересовалась я.
    – Я хочу подкрепиться каждый раз, когда знаю, что мне предстоит таскаться за тобой. И добавьте к заказу еще жареный бекон и пару сосисок, ладно?
    Мерсер что-то рисовал на своей салфетке, соединяя фигурки человечков стрелочками. Мне показалось, что он уже не в первый раз обводит нарисованное.
    – Кто-то убил Дениз Кэкстон. Я думал, что это Омар Шеффилд. Кто-то, очевидно, убил Шеффилда – вряд ли тот просто взял и попал под поезд. Через несколько дней мы будем знать точно. Дениз наняла Шеффилда убить мужа. Возможно, Омар провалил дело, и он именно тот тин, чья пуля оцарапала скальп Лоуэлла. У Дени были все деньги мира, но она хотела еще. Кроме того, у нее в партнерах ходил отпетый мерзавец и извращенец. Какие выводы?
    – Не так быстро. Сначала мне надо задобрить организм кофеином, – ответила я.
    Затем позвонила Лоре по сотовому:
    – Надеюсь, ты прослушала голосовую почту, что я оставила в семь утра? Я хотела сообщить, что не приеду в офис, пока не закончу в городе. Для меня есть сообщения?
    – Джим Уинрайт ничего не нашел в Интернете про женщину, о которой ты спрашивала. Он сомневается, что это ее настоящее имя, – ответила Лора. – И звонила какая-то Мэрилин Севен. Она сможет встретиться с тобой в полдень в ресторане в гостинице «Четыре сезона» на 57-й улице. Еще звонили из лаборатории, сказали, что на брезенте действительно нашли следы семенной жидкости и что к концу завтрашнего дня будут результаты анализа ДНК. И, наконец, звонил Джекоб Тайлер. Он вернется из Китая к выходным и надеется, что вы сможете съездить на Виньярд.
    Я пересказала первые три сообщения детективам, не ставя их в известность о звонке Джейка. Я очень хотела встретиться с ним, и оставалось только надеяться, что мы найдем убийцу Дени до пятницы.
    – Отлично, – резюмировал Чэпмен, – я уже сказал в лаборатории, что нам нужно будет сравнить ДНК Омара с другими образцами. И кто-то из Нас должен пойти на эту встречу с Мэрилин Севен вместе с тобой.
    – Сомневаюсь, что она станет разговаривать в присутствии полиции. Думаю, в «Четырех сезонах» я буду в безопасности.
    – Пусть Майк занимается делами, Алекс. А я поеду с тобой и посижу в машине перед гостиницей на всякий случай.
    Майк отвез нас туда, где мы бросили утром свои машины. Я вернулась в престижную часть города, прикрепила парковочное удостоверение на ветровое стекло и оставила джип перед входом в гостиницу.
    Единственной женщиной в зале оказалась серьезная стройная брюнетка, чьи длинные волосы были заплетены во французскую косу. Даже в помещении она не сняла очков в черепаховой оправе с затемненными стеклами. Заметив меня, она махнула мундштуком из слоновой кости.
    Немного театрально, на мой вкус. Я подошла к ней и представилась. Она встала и пожала мне руку, потом улыбнулась и пригласила сесть за столик.
    – Извините за темные очки. В последнее время у меня проблемы со зрением, и даже слабый свет раздражает глаза. И простите за всю эту загадочность. После гибели Дени я просто не знаю, к кому обратиться и кому доверять. Вчера я позвонила адвокату, который ведет мои дела здесь, в Нью-Йорке, – Джастину Фельдману, – и он уверил, что я могу положиться на ваше мнение и благоразумие.
    – Знаете, вам очень повезло с адвокатом. Джастин – один из лучших. – Хотя меня и выбил' из колеи ее звонок, при встрече я сразу же прониклась к ней симпатией. – Вы тоже арт-дилер?
    – Нет, но покойный муж был коллекционером. Сейчас я живу в Санта-Фе, но раньше мы покупали много картин у Лоуэлла.
    На ней был темно-синий свитер, скорее всего шелковый, и темно-синяя длинная юбка, из-под которой виднелись лодыжки и ступни в синих сандалиях с тонкими ремешками.
    – Как и Дени, я была замужем за очень богатым человеком намного старше себя. Но, в отличие от нее, я сама была наследницей богатого состояния – автомобильного, ну, то есть автомобильных запчастей, – она улыбнулась. – И Лоуэлл вроде как поручил мне Дени, чтобы я навела на нее лоск. Я на десять лет старше – мне сейчас сорок девять, – но мы стали подругами, лучшими подругами. Уверена, вы понимаете, как это важно для женщины.
    – Я не могу представить себе жизнь без подруг, – ответила я. Нина Бом, моя соседка по комнате в Уэллсли, научила меня дружбе и верности. И хотя сейчас она живет в Лос-Анджелесе, а Джоан Стаффорд проводит много времени в Вашингтоне, я знала, что в трудные для меня времена они всегда придут на помощь. – Расскажите о Дени – все, что вы знаете и о чем догадываетесь. Особенно про последнее время.
    – Да, конечно. Хотите что-нибудь выпить?
    – Нет, спасибо.
    Сама она успела заказать бокал белого вина.
    – В самом начале создавалось впечатление, что Дени попала в сказку. Лоуэлл мог быть обворожительно-соблазнительным, и Дениз казалась той жемчужиной, что он хотел вставить в центр своей короны. Его званые вечера стали притчей во языцех – вам никто о них не рассказывал?
    Я покачала головой.
    – По правде говоря, это придумал не он. Он позаимствовал гениальную идею Гертруды Стайн. Стены его гостиной – вы ее видели? – увешаны работами старых мастеров и величайших из живших на земле художников. С помощью богатейших коллекционеров приобретал картину самого знаменитого художника современности, вывешивал ее в гостиной, а затем приглашал и самого художника. Великолепная задумка, да? Эти зачастую угрюмые и замкнутые личности начинали улыбаться, отражаясь в своем полотне. Они уже предвкушали, как золото потечет к ним рекой. Представьте за одним столом Эллсуорта Келли, Кита Хэринга и Дэвида Хокни, сидящих в окружении своих работ и рассуждающих о стилях и талантах. Дени обожала те дни.
    – И как долго продолжалась у Кэкстонов эта идиллия?
    – Достаточно долго. За исключением молодости и богатства, Лоуэллу все нравилось в Дени, в том числе и желание узнать как можно больше о его увлечении. Она не уставала учиться, и хотя ее глаз не был натренирован, у нее было потрясающее чутье, Лоуэлл звал ее «расцветающим алхимиком». Сначала уговорил ее поехать поискать картины в замках Бордо и в некогда богатых дворцах Венеции. Она безошибочно определяла, когда за потрескавшимся лаком и пылью скрывался шедевр, и умела убедить Лоуэлла включиться в игру. У нее почти не было проколов. Тогда они вернулись домой с Каналетто и двумя восхитительными Делакруа. В каком-то смысле они их украли. Заплатили какие-то гроши, а затем перепродали за баснословные суммы некоторым коллекционерам из круга Кэкстона, его преданным последователям. Но когда она занялась современностью, он был разочарован. Он считал, что она просто теряет время.
    – Мисс Севен, давайте определимся, что было раньше – яйцо или курица. Вы знаете, когда их брак покатился по наклонной?
    – Это не совсем правильное определение. Я бы сказала, что их брак с треском лопнул. Все случилось в прошлом июне, когда Лоуэлл уехал в Бат. Там должен был состояться аукцион. Распродавалось имущество леди Гвендолин Уинботтэм. Эта девяносточетырехлетняя вдова владела прекрасной коллекцией портретов – младших членов королевской семьи и многих выдающихся военных. Лоуэлл и Дени повздорили, потому что она была слишком занята, чтобы поехать с ним. А он не только ценил ее мнение, но хотел и похвастаться ею перед всем миром – в Аскоте, например. Если бы им удалось уехать пораньше, они бы посетили Уимблдон, несколько приемов и балов. Обычно ей самой нравилось такое времяпрепровождение.
    – Почему же она не поехала?
    – По правде говоря, не знаю. – Мисо Севен замолчала, словно взвешивая, сообщать ли мне причину, о которой она догадывается. – Дени многое скрывала даже от меня.
    – Другой мужчина?
    – Нет, тогда она была верна Лоуэллу. В общем он улетел в Англию, посетил и теннис, и бега – один, без Дени. Наконец она мне позвонила и сказала, что если я поеду с ней, то мы сделаем ему сюрприз. Мы собрали чемоданы и поехали в Бат. Водитель встретил нас в Хитроу тем утром, когда был назначен аукцион, и отвез прямиком в «Ройял-Кресчент». Вы знаете, где это?
    – Да. – Я останавливалась в этом милом старинном отеле, когда первые пьесы Джоан ставили в лондонском Лирическом театре.
    – Дениз подошла к стойке администратора и сказала, что хотела бы получить ключ от номера. У меня была комната с окнами на улицу, но ей, чтобы дойти до номера Лоуэлла, пришлось пройти через садик, где половина постояльцев в это время пила чай. Через пять минут я услышала крики Дени так отчетливо, будто она находилась у меня. И слова, которые она употребляла, постояльцам отеля вряд ли приходилось когда-либо слышать. Позже я узнала от Дени, что она застала Лоуэлла во время замысловатого сексуального маневра с правнучкой леди Гвендолин, двадцатипятилетней красавицей, которая, несомненно, желала увеличить продажную цену на свое наследство. Она познакомилась с Лоуэллом и хотела уговорить его поднять ставки на аукционе.
    – Есть ли смысл спрашивать, что было дальше?
    – Дени использовала больше нецензурных слов, чем содержит словарь Уэбстера. Наследница сбежала прямо в гостиничном халате, а Дени повыкидывала ее одежду из окна, возможно, даже на головы постояльцев. Восьмидесятилетняя сестра Гвендолин, Алтея, насладилась этим спектаклем из партера – она в инвалидной коляске тоже пила чай в садике. Когда минут через пятнадцать из комнаты выскочил одетый Лоуэлл, Алтея встала, опираясь на клюку, и во всеуслышание заявила: «Я восхищаюсь вашей смелостью, мистер Кэкстон. Вам иметь дело с моей внучатой племянницей – все равно, что пытаться засунуть устрицу в щель парковочного автомата. Было приятно с вами познакомиться. Жаль, что вы не сможете остаться на вечер».
    – Значит, на аукцион он не пришел?
    – Нет. Шофер отвез его прямо в аэропорт, и он вернулся в Нью-Йорк.
    – А Дени?
    – Мы с нею пошли на аукцион. Она пылала от ярости и хотела всем показать, что он не зря учил ее премудростям профессии. Все в зале, конечно, поразились тому, что она пришла. Для них это стало олицетворением американской отваги. Дени элегантно оделась, раздавала улыбки направо и налево – флиртовала со всеми мужчинами и необычайно мило беседовала с женщинами – и мимо нее не прошел ни один лот.
    – И как все закончилось? – спросила я.
    – Для нее – великолепно. Она купила портрет маркизы Сески за шестьдесят семь тысяч долларов. В каталоге не был указан автор. Но по приезде Дени отдала его своему реставратору, Марко Варелли, – вы уже с ним встречались? Он – гений. Когда он расчистил картину, то под вековой грязью нашел подпись сэра Джошуа Рейнольдса. Она продала полотно больше чем за полтора миллиона долларов. А еще шутки ради она купила на аукционе садовую скульптуру, что-то вроде лесной нимфы, если не ошибаюсь. Думаю, это не стоило ей и двух тысяч.
    Мэрилин Севен перевела дух, затушила сигарету и закурила следующую, попутно напомнив официанту принести бокал «Сен-Верана».
    – Верите ли, мисс Купер, я сидела с нею в одной комнате и смотрела на те же лоты. Мне эта скульптура показалась слишком вульгарной, чтобы поставить даже в заднем саду. А оказалось, что это работа великого флорентинца Джамболоньи. Стоимостью десять миллионов. Дени отказалась продавать ее. Она перевезла ее в Нью-Йорк и установила в ванной Лоуэлла. Хотела, чтобы он помнил о своем маленьком приключении. Чтобы оно врезалось ему в память.
    – Я так понимаю, что это стало началом конца?
    – Basta. Finito. Terminate.[21] Они не простили друг друга, и для Лоуэлла это стало подтверждением того, что их пути разошлись. Дени не знала, изменял ли он ей раньше, – хотя я уверена, что изменял. Он перестал быть Пигмалионом для Дени. И был готов найти себе новую Галатею.
    – Почему же она просто не ушла от него? Ведь у нее было достаточно денег, чтобы начать собственный бизнес.
    – Полагаю, что человек с прошлым Дени никогда не сможет вытравить из души страх кончить жизнь на ферме среди навоза.
    – И это при ее капиталах? Поверить не могу!
    – Неприятно говорить о не очень-то привлекательной стороне характера моей подруги, но она хотела немного пощипать Лоуэлла. Хотела заполучить кое-что из сокровищ Кэкстонов, отказывалась уходить без них.
    – Но она не имела на них прав, мисс Севен. Картины принадлежат только Лоуэллу, разве нет? Кроме нескольких работ, купленных за время брака.
    Она посмотрела на меня, как на полную дуру.
    – Я говорю не о предметах искусства у них дома или в галерее. Разве вам ничего не известно о делах Кэкстона? Если нет, то вам предстоит многое узнать. Кэкстоны занимаются этим уже не первое поколение. Лоуэлл так тщательно охраняет свою коллекцию, что даже его служащие не знают ее истинных размеров и, что еще более важно, местонахождения. Но Дени было известно, что картины хранятся в швейцарских банках, а некоторые – даже в оставшемся с войны бункере в Пенсильвании. Он перевозит свои сокровища в бронированных машинах и на частном самолете. Подруга Дени, несомненно, была очень предана покойной. Я понимала, что она и дальше будет обрушиваться на Лоуэлла.
    – Вы, наверно, знаете, что его детское прозвище – Третий, и его бесило, когда Дени так его называла. Так вот, Третьего так и не пригласили вступить в Ассоциацию торговцев предметами искусства.
    Я снова покачала головой.
    – В семьдесят пятом, кажется, и уж точно задолго до знакомства с Дени, его поймали на прослушивании телефонов самых престижных галерей Нью-Йорка. А тогда мало кто додумывался соединить шпионские высокие технологии с миром искусства. Он хотел выяснить, чем эти галереи владеют, и узнать спрос. Отец Лоуэлла потратил немало денег, чтобы разные исследователи составили для него каталоги, так называемые catalogues raisonnes.
    – Извините, а что это такое?
    – Это детальные описания художников и их работ. Наиболее известные художники хорошо изучены, и на их работы имеются документальные подтверждения подлинности. Если вы владеете таким каталогом, то можете влиять на стоимость и ценность произведения. Но многие эксперты полагают, что каталоги Кэкстона несколько сомнительны. Потому что история полотен и их происхождение часто правились в угоду владельцам. Некоторые искусствоведы публично заявили, что кое-какие картины Лоуэлла – подделки. Он был в ярости. Сомнения коснулись его Вермеера, Леже и Давида.
    – Но Дени все равно думала, что сможет заполучить эти картины?
    – Ну да. Частично. Она еще очень боялась, что Лоуэлл не даст ей развода, потому что она знает слишком много. Первые две жены не интересовались его профессиональной жизнью, но раз Дени обожала этот мир, то он открыл его перед нею. Теперь она владела лишней информацией и о Кэкстоне, и о его отце, и об их манере вести дела. Когда брак рухнул, Лоуэлл пожалел, что допустил это. А больше всего она боялась – и часто говорила мне об этом, – что он никогда не отпустит ее, потому что она знает о его делишках. Она не могла оставаться с ним, мисс Купер, но он не давал ей уйти.
    Я спросила себя, знает ли Мэрилин Севен о том, что Дени наняла ныне покойного Омара Шеффилда.
    – А вы знали, сколь сильно ваша подруга хотела избавиться от мужа?
    – Столь же сильно, как и любой, чья жизнь под угрозой.
    – Ее жизнь была под угрозой? Как это случилось?
    – Ну, это многое объясняет. Так и думала, что Лоуэлл не рассказал вам о письмах, которые Дени получила в прошлом году и которые практически свели ее с ума.
    – Пока мы не слышали ни о каких письмах.
    – Я принесла вам копию одного из них.
    Севен достала из сумочки ксерокопию и передала мне. Это была копия линованной белой бумаги, исписанной ровными печатными буквами, адресованная Дениз Кэкстон. Я быстро пробежала письмо глазами.
    «Меня зовут Йенсен, я живу в Бруклине. Мы незнакомы, но я слежу за тобой с тех пор, как ты вернулась из Англии. Я знаю, как ты выглядишь, и знаю, где ты бываешь. Если ты заявишь в полицию, я сделаю тебе очень больно или поеду в Оклахому и убью кого-нибудь из твоих близких. Я знаю, во сколько ты выходишь из дома и едешь на 22-ю Западную улицу, поэтому я могу выследить тебя. Я знаю, что ты стрижешься в «Ла-Куп» и дважды в неделю обедаешь во «Фреско» на 52-4L Муж тратит на тебя 125 000 долларов в месяц. Врубаешься в ситуацию? Я знаю, где ты покупаешь нижнее белье и сколько платишь за вино. Теперь слушай, чего я хочу. Слушай внимательно. Я хочу, чтобы ты послала 1000 долларов моему приятелю, что сидит в тюрьме, его адрес я напишу в этом письме. Напомню две вещи, чтобы доказать, что я не шучу. Во-первых, я слежу за каждым твоим шагом, а во-вторых, обрати внимание, что мои друзья спят на нарах, так что я тоже не привык играть в игры. Мы знаем, как причинить человеку боль. А еще Лоуэлл назвал мне имена пяти твоих любовников. Все еще думаешь, что я шучу? Пошли чек или наличные моему корешу Омару Шеффилду, 96В – 1911, п/я 968, Коксакская тюрьма, Коксаки, Нью-Йорк 12051. И ПОМНИ – НИКАКОЙ ПОЛИЦИИ. Если не пошлешь деньги, я навещу тебя в самом ближайшем будущем. И не забудь сообщить ему свои номер телефона, чтобы мы могли пообщаться».
    Я подняла глаза на Мэрилин Севен:
    – И что она сделала?
    – Ну, в полицию, естественно, звонить не стала.
    – Она выполнила его условия?
    – А как бы вы поступили на ее месте?
    – Послушайте, – осадила я ее, потому что мое терпение уже заканчивалось, – это не конкурс на сообразительность. Я этого письма не получала.
    – Этих писем, мисс Купер. У нее дома их полная коробка из-под обуви. Ей было очевидно, что такие подробности этот человек мог узнать только от Лоуэлла и что Лоуэлл нанял его убить ее. Она знала, что ее дурят, но все равно исполняла приказы.
    – Она отправляла деньги в тюрьму?
    – Разумеется. По первому требованию. И чем быстрее она их отсылала, тем быстрее поднималась ставка. Когда этот парень ей наконец позвонил, она успела отдать ему около двадцати тысяч. Она была в ужасе и сразу же прямым текстом спросила, не нанял ли его Лоуэлл, чтобы ее убить. И он это подтвердил. Сказал, что сначала Лоуэлл хотел над ней поиздеваться, вот почему он дал этому типу, Йенсену, так много информации о ее передвижениях и пристрастиях. Они планировали, что убийство произойдет не в квартире, а когда Лоуэлл будет за границей – так и случилось, верно? – чтобы у него было алиби.
    – Но она продолжала переписку, да? – уточнила я.
    – Чтобы остаться в живых, да. И чтобы побить Лоуэлла его же оружием. Решила перехитрить его на этом аукционе жизни и смерти – уговорить Йенсена убить Лоуэлла вместо нее. – Севен наклонилась вперед и накрыла мою руку ладонью. – Я все время повторяла ей, что это безумие, что нельзя играть с огнем. Но она не слушала, и моя настойчивость только заставила ее отдалиться. И, в конце концов, в мире не осталось ни одного человека, которому она могла доверять.
    – А Брайан Дотри? – закинула я наживку.
    – Простите, но этот вопрос не заслуживает моего ответа.
    – У вас есть другие письма из тех, что она получила от Йенсена?
    – Нет, я их не видела. И не знаю, где она их хранила. Она переслала мне только первое, потому что ей нужен был мой совет. Но они, наверно, у нее дома, или в офисе, или в банковской ячейке. Теперь, когда вы знаете о них, я чувствую себя намного лучше. Она достала пятидесятидолларовую банкноту из кармана и попросила официанта принести чек.
    – Я останусь в гостинице на пару дней, приходите, если понадоблюсь.
    – Вы записались под именем Севен? – спросила я.
    – Естественно, – улыбнулась она. – Я думала, вы проверили это перед встречей, мисс Купер. Мое настоящее имя тоже означает «семь», только по-итальянски. Когда-то я уже пользовалась этим псевдонимом, почти тридцать лет назад, когда попробовала сделать карьеру на сцене. Я вас заинтриговала? – улыбнулась она, довольная таким эффектом.
    – Действительно, заинтриговали. Вы для нас белое пятно. Слишком белое для человека вашего положения.
    – А ведь я почти назвала вам настоящее имя. Я урожденная Марина Сетте, венецианка. Мать бросила меня, когда мне было восемнадцать месяцев. Бросила моего отца и сбежала с красавчиком-американцем. Его звали Лоуэлл Кэкстон.
    Думаю, никто на моем месте не удержался бы от непроизвольного возгласа.
    – Отец уехал из Италии в Штаты, здесь его родители вырастили меня, пока моя мать растила падчерицу и рожала Лоуэллу еще двоих дочерей. Она не оглядывалась на прошлое, вообще никогда не оглядывалась, даже для того, чтобы избежать той аварии на гоночном катере.
    Меня саму вырастила самая любящая мать на планете, и я не понимала, как женщина может бросить своего ребенка, чтобы сбежать с другим мужчиной.
    А Марина Сетте продолжила:
    – Отец согласился на слияние своего завода автозапчастей «Сетте Мотор» в Мичигане с «Форд мотор компани», когда мне было шесть лет. С тех пор деньги для меня никогда не были проблемой.
    – Но Лоуэлл Кэкстон – он-то знал, кто вы.
    – Возможно, он узнал бы меня, будь я так же потрясающе красива, как моя мать. Но он и не догадался. Даже не заподозрил. Уже потом, после этой свистопляски в Англии, Дени, желая причинить ему как можно больше страданий, не удержалась и рассказала, кто я такая.
    – И как он отреагировал?
    – Я, разумеется, надеюсь, что он взбесился.
    Очень хотелось, чтобы он помучился из-за меня – если ему плевать на мои чувства, то пусть хотя бы пострадал из-за потери такого важного клиента, как мой муж. Но я зря надеялась. Естественно, я не получила ничего, кроме равнодушия. Теперь понимаете, почему я была уверена, что Дени избрала неверный путь со своим уголовником. В конце концов, ей не обязательно было искать кого-то вне семьи, – Марина Сетте достала сигарету из мундштука и раздавила ее в пепельнице. – Я бы сама с удовольствием убила Лоуэлла Кэкстона.

12

    – Тебя искал Маккинни. Он назначил кого-то расследовать убийство человека, которого нашли на путях ночью.
    – Скажи ему, чтобы прослушал голосовую почту. Я звонила ему утром сказать, что расследую это убийство. И как можно мягче намекни, Лора, чтобы он не тянул ручонки к моим покойникам. А босс уже вернулся из Олбани?
    – Роуз велела не беспокоиться. Он всю вторую половину дня заседает с какими-то адвокатами по поводу скандала с иностранным банком. Они предлагают миллионы долларов в качестве компенсации – Батталья по возвращении даже не спросил о твоем деле. Но у тебя нежданный посетитель, Алекс. Миссис Брейвмен вернулась. Она ждет в коридоре с обеда, но не уходит и отказывается говорить с кем-либо, кроме тебя. Только ты сможешь ей помочь.
    – Скажи Максин, пусть пригласит ее ко мне. Если не ошибаюсь, ее не было около полугода?
    – Выписала для меня ордер на обыск? – услышала я голос Чэпмена. Я знала, что он придет, когда закончит с экспертами, но не ожидала, что так скоро.
    Я упала на стул и застонала:
    – Не так быстро. Я только пришла, и мне еще надо провести общественную работу. Обожди несколько минут. Сейчас ты познакомишься с моей любимой свидетельницей.
    – Никогда не приходи на вскрытие человека, которого переехал товарный поезд. Мне приходилось видеть разные страшилки, но этот был, как нарубленная…
    – Избавь меня от подробностей. Хватит и фотографий.
    При вскрытии человека, предположительно убитого, полагалось присутствие детектива, поэтому у Майка был большой опыт.
    Вошла Максин, вместе с ней, опираясь на ее руку, очень тучная пожилая женщина. На миссис Брейвмен был ослепительно яркий сарафан и зеленовато-желтая соломенная шляпка с огромными полями.
    – Александра, милая, как я рада, что вы вернулись и можете меня принять, – восьмидесятилетняя старуха отпустила руку Макс и поковыляла ко мне, чтобы крепко обнять. Для этой процедуры я вышла из-за стола. – А кто этот симпатичный молодой человек?
    – Майкл Патрик Чэпмен, мэм, любимый детектив мисс Купер, – отрекомендовался он, одарив ее ослепительной широкой улыбкой.
    – Он занимается моим делом? – спросила миссис Брейвмен.
    – Именно. Я привела его специально, чтобы вы познакомились. Он раскрыл уже сотни подобных дел. Что же произошло со времени вашего последнего посещения?
    Она села в кресло напротив моего стола, а Майк прислонился к шкафу-картотеке, приготовившись выслушать ее историю.
    – Вы были правы насчет Рождества и Нового года, Александра. Должно быть, они уехали на праздники, потому что после того, как я была у вас в тот раз, проблем больше не возникло. Потом, как вы знаете, я поехала на несколько месяцев в Бока, к сыну и внукам. А теперь вернулась, и они снова превращают мою жизнь в ад.
    – Расскажите о них детективу Чэпмену, миссис Брейвмен.
    – Инопланетяне, сынок. В дни моей молодости их называли марсианами. Но я много читала о них и теперь знаю, что они могут быть откуда угодно.
    Майк присел перед ее креслом и заглянул ей в глаза:
    – Что они затеяли на этот раз?
    – Они вселились в квартиру этажом выше, там раньше жил старый мистер Рубинштейн, пока дочь не упекла его в дом престарелых, – ответила миссис Брейвмен, переходя на шепот. – Они подают мне световые сигналы через потолок и стены. Хотят управлять моим альфа-ритмом.
    – А они используют для этого тостер или телевизор? – спросил он так же серьезно, как будто допрашивал подозреваемого в деле об убийстве.
    – Именно! – воскликнула она.
    – Я же говорила вам, что он профессионал.
    – Никто из родных мне не верит, Майк, – я могу называть вас Майк, да, дорогой? А полицейские из участка не хотят и пальцем пошевелить. А когда я рассказала им, что инопланетяне ласкали мою грудь, пока я дремала, они отправили меня сюда, к Александре. Она очень мне помогла, очень. Каждый раз после разговора с ней мне намного спокойнее, – она наклонила голову и посмотрела на меня. – Я стараюсь не докучать ей. Но как только я увидела ее фотографию и эту женщину из воды, их лучи усилились. Я разволновалась: а вдруг они хотят добраться и до вас, милая?
    – Сейчас мы решим вашу проблему, миссис Брейвмен, – заверил ее Майк, вставая и показывая на верхний ящик моей картотеки. – Куп, дай-ка пару упаковок скрепок, и побыстрее.
    – Скрепок? Да, сейчас, – ответила я, открывая ящик и доставая требуемое.
    – Не таких, а самых больших. Обычные не помогут нам в борьбе с инопланетянами.
    Я достала две коробки гигантских скрепок, но Майк попросил еще парочку.
    – Теперь смотрите. Когда придете домой, достаньте пару дюжин скрепок, устройтесь поудобнее и соедините их в цепочку. Понимаете, о чем я?
    Глаза миссис Брейвмен лучились от удовольствия, когда она подтвердила, что все прекрасно понимает.
    – Да, да. Конечно. Это совсем нетрудно. – Она кивала, а Майк соединял гнутые железяки, наглядно демонстрируя ей, как это делается.
    – Потом прицепите цепочку к поясу своего платья. Надо, чтобы крайняя скрепка доставала до земли. В этом случае вы будете заземлены. И в полной безопасности, потому что их сигналы будут уходить по цепи в ковер, минуя вас. Кто живет под вами?
    – Миссис Виллануэва. Она хорошая, хоть и доминиканка.
    – Просто отлично. Даже если инопланетные волны попадут в ее квартиру, то ничего не произойдет, потому что доминиканцы невосприимчивы к таким лучам. Она не пострадает.
    Миссис Брейвмен встала с кресла, а я положила четыре коробки скрепок в пластиковый пакет и вручила ей.
    – Городу это обойдется в доллар сорок пять, но каждый вложенный цент того стоит, раз речь идет о вашем спокойствии. Когда скрепки закончатся, позвоните Куп, и она пришлет вам новую партию.
    – Дайте я вас расцелую, Майк, – миссис Брейвмен выпятила губы и потянулась к его лицу, стараясь лопасть непременно в рот. – Могу я устроить shiddach между вами и Александрой? – Я узнала это слово, на идише оно означает что-то вроде брака по договору.
    – Знаете, миссис Брейвмен, извините, конечно, но у меня, черт возьми, духу не хватит стать мужем такой железной леди, как наша Куп. Вот если бы у вас были дочери…
    – Трое сыновей. Челюстно-лицевой хирург, бухгалтер и еще один, о котором мы предпочитаем не вспоминать. Ставит на лошадей – вот все, что я могу сказать о нем. Ладно, пойду, не буду мешать. И не ругайся в присутствии моей девочки, – добавила она с улыбкой. – Когда-нибудь она встретит приличного мужчину, который вытащит ее из этой грязи, да, Александра?
    – Да, миссис Брейвмен. – Я проводила ее и Максим до двери. На пороге она обняла меня еще раз и наконец направилась к лифту.
    – Было бы здорово, если хотя бы два процента наших дел решались так же молниеносно, а? – произнес Чэпмен. Я вернулась к столу и отстранила его, чтобы не путался под ногами, потому что уже грузила текстовый редактор, собираясь напечатать ордер на обыск «Галереи Кэкстон». Пока программа открывалась, я рассказала Майку про Марину Сетте и показала письмо.
    – Похоже, нам придется нанести еще один визит Лоуэллу Кэкстону. И тебе стоит запросить подробности о тюремном заключении Омара Шеффилда. Пусть не забудут указать данные журнала посетителей. Давай проверим, когда Дени ходила туда.
    – Займись делом, – попросила я, записывая обоснование необходимости обыска галереи Дотри, начиная с имущества Дени и заканчивая шкафчиком Омара. – Пойди скажи Лоре, что тебе надо, и она напечатает повестки, а я потом подпишу. И попроси ее не переводить на меня звонки, по крайней мере, еще час, чтобы я успела сделать эту бумажку. Так вы сможете произвести обыск уже завтра.
    Я практически закончила с документом, когда Чэпмен вернулся, потянулся через стол и снял трубку, чтобы ответить на звонок, который Лора поставила на «ожидание».
    – Она уверила меня, что на этот ты захочешь ответить. Джейк Тайлер звонит из-за границы.
    Я взяла трубку у Майка.
    – Алло!.. Алло! – Я ждала ответа, но в трубке молчали.
    – Мне казалось, что эта технология работает по всему миру.
    – Мне тоже. Просто не повезло. Он в какой-нибудь деревушке на краю света, и там не берется сигнал. – Я подержала трубку еще мгновение, затем положила ее.
    – Так что это за таинственный роман с Джекобом Тайлером, блондиночка?
    – Во-первых, я познакомилась с ним всего месяц назад – на Четвертое июля, на пикнике в Виньярде. У нас все только начинается. А во-вторых, тебе отлично известно, как в этом здании любят распускать слухи.
    – Черт, ты что, думала, что я с Мерсером перережу себе вены, узнав, что кто-то уложил тебя в койку?
    Я бросила на него взгляд, который никто не отважился бы назвать нежным.
    – То есть мы с Мерсером, – поправился он.
    – В данном случае меня волнует не грамматика, а чувства.
    Майк положил ноги на мой стол:
    – А что слышно о твоем приятеле Дрю? Мне даже немного жаль его.
    – Он просто не был готов к серьезным отношениям. Нам было хорошо вместе, но он все еще переживал из-за смерти жены. И когда «Милбанк» предложил ему поработать в их представительстве в Москве, он согласился.
    – Как говорит мой приятель Джон Скэнлон: «Верблюд срет, караван идет». Я согласен со старой миссис Брейвмен: тебе надо обзавестись личной жизнью, пока эта работа не высосала из тебя все соки, девочка.
    – Не начинай, Майк. Все мои знакомые – те, кто не в системе, – не могут понять, почему мне нравится моя работа. Но коллеги уж могут согласиться, что это самая интересная профессия на свете. Многие ли встают утром и радуются, что надо на работу? У нас с тобой не было и двух предсказуемых дней подряд за всю карьеру или хотя бы двух похожих. И главное, во всей этой неразберихе мы умудряемся помогать людям. – Я знала, что моя маленькая речь получилась более пафосной, чем хотелось бы, но Майк впал в угрюмое настроение, которое время от времени находит на всех.
    – Не думаю, что ему понравилось бы такое сравнение.
    – А разве не он заменяет Брайана Уильямса, когда тот заменяет Тома Броко, а? Будущий постоянный ведущий. Приятный баритон, пышные кудри, самые красивые рубашки в полоску на всем телевидении.
    – Когда ты будешь готов рассказать о своей личной жизни, я куплю выпивку, и мы хоть целые сутки станем сравнивать наши прошлые достижения. Если захочешь.
    – Да мне потребуется не больше минуты. Всю историю моей жизни можно записать на этикетке от спичечного коробка. Ладно, давай-ка подписывай бумажки, чтобы я завтра обыскал логово нашего приятеля Дотри.

    Когда мы вернулись в офис из здания суда, Кэтрин Дешер и Мариза Бургис уже ждали меня.
    – Ты забыла, что сегодня Рик выступал в суде? – спросила Мариза. Она имела в виду нашего коллегу, который впервые представлял дело об изнасиловании на свидании.
    – Черт! Забыла. Я так замоталась, что забываю о повседневной работе.
    – Ничего страшного. Когда он узнал, что ты не пришла, он позвал нас на помощь. Сегодня зачитывали медицинское освидетельствование, и врач выступил весьма достойно.
    Более чем в семидесяти процентах изнасилований жертва не получает серьезных физических травм. И хотя на такие повреждения редко ссылаются в суде, присяжные все равно ожидают услышать о синяках и ранах. Очень часто приходится приглашать эксперта, который объясняет, почему нет видимых повреждений, и рассказывает об эластичности влагалища.
    – Спасибо, что заменили меня. Майкл Уорнер – тот еще козел, я думала, он в пух и прах разнесет врача.
    Адвокат ответчика славился злобным характером и любил покричать, а врач, осматривавший жертву, хоть и был опытным практикующим медиком «неотложки», ни разу не давал показаний в суде.
    – Думаю, за Рика не стоит переживать. Доктор Хаякава держался просто отлично. Каждый раз, когда Уорнер нападал на него, он отстаивал свое мнение, ссылался на результаты осмотра и в конце концов сделал вывод, что полученные им данные подтверждают рассказ потерпевшей. Уже под занавес его выступления в конце зала поднялся Уорнер и заорал во всю мощь своих легких, пародируя доктора ради эффекта: «Я хочу, чтобы вы сказали присяжным, доктор, почему вы не ожидали найти телесных повреждений, хотя эта женщина описала вам нападение как жестокое и угрожающее жизни!» Но доктор Хаякава не потерял хладнокровия. Он посмотрел на присяжных и ответил: «Потому что пенис – это не колюше-режущее оружие, леди и джентльмены».
    Кэтрин тоже не могла молчать:
    – Старшина присяжных расхохотался, остальные – вслед за ним. Никогда не видела, чтобы адвокат бежал на свое место так быстро, как Уорнер. Завтра Рик будет произносить речь. Он прочитал ее нам после заседания, там все отлично. У тебя есть время поехать в больницу к Саре и малышке?
    Было начало седьмого.
    – Конечно. Я велела Нэн Тот быть у моего джипа в шесть пятнадцать.
    – Вы обе поедете со мной, – сказал Чэпмен Кэтрин и Маризе. – Встретимся на месте.
    Прежде чем спуститься вниз, где меня ждала Нэн, я ответила на сегодняшние звонки. Затем мы поехали на Первую авеню в Нью-Йоркский медицинский центр и припарковались на 34-й улице, чтобы по дороге купить цветы. Из лифта нам навстречу вышел Кит Раскин, прекрасный хирург-ортопед. Это он несколько лет назад кропотливо восстановил мою правую кисть, после того как я ее повредила, упав с лошади. Я подняла руку, пошевелила пальцами и сжала их в кулак, чтобы продемонстрировать, как удачна была операция.
    – После убийства Доген, которым ты занималась весной, я и подумать не мог, что ты решишься прийти в больницу, – заметил Кит, напомнив о том страшном деле: Джемму Доген, замечательного врача-нейрохирурга, зарезали прямо в ее кабинете в одном из крупнейших медицинских центров города.
    – Мы пришли в родильное отделение, доктор, навестить подругу. Я постараюсь управиться побыстрее.
    Мы быстро обменялись новостями, и я зашла в лифт, где ждала Нэн.
    Когда мы вошли к Саре, Кэтрин, Мариза и Майк дружно восхищались малышкой. Мы присоединились к их восторгам, а новорожденная поглядывала на нас крошечными карими глазками. Комната была заполнена цветами, плюшевыми медвежатами и прочими огромными мягкими игрушками; а телефон разрывался от звонков. Все мы по очереди подержали Джанин на руках.
    Когда медсестра пришла забрать младенца в детскую, Сара надела шлепанцы и решила пройтись по коридору – врач предписал ей двигаться. А Майк схватил пульт и переключил на «Последний раунд» чтобы мы не пропустили финальный вопрос. Он успел: Требек как раз велел вывести на экран тему сегодняшнего финала – известные цитаты.
    Мы переглянулись, я пожала плечами, зная, что цитата может быть откуда угодно, а Чэпмен спросил:
    – Ну что, девочки, по десятке?
    Мариза, Кэтрин, Нэн и я полезли за кошельками и положили деньги на кровать, где уже лежала купюра Майка.
    – Ответ звучит так: Джон Хей назвал это «блестящей маленькой войной».
    – Вот и плакали ваши дипломники и годы обучения в юридической школе. Это самые легкие пятьдесят баксов, которые я когда-либо заработал, – обрадовался Чэпмен, сгребая купюры и помахивая ими перед нашими лицами.
    Майк Чэпмен знал практически все об истории Америки – и абсолютно все о военной истории. Я посмотрела на подруг и объявила, что признаю свое поражение. Ни у одной из нас не было мало-мальски подходящей догадки.
    До того как участники показали свои ответы, Майк объявил:
    – Финальный вопрос «Последнего раунда»: как еще называли испано-американскую войну?
    – Абсолютно верно! – воскликнул Алекс Требек, прочитав то же самое на табличке инспектора домашней птицы из Ламбертона, Северная Каролина, которому ответ принес победу и 8700 долларов.
    – Война началась в 1898 году. А Джон Хей, дамы, – решил просветить нас Чэпмен, – был нашим послом в Великобритании во время того конфликта. Позже он стал госсекретарем. В то время его определение было очень точным, потому что это действительно была короткая односторонняя война. Теперь же, более ста лет спустя, мы все еще разбираемся с ее последствиями – с Кубой, Пуэрто-Рико, Гуамом и Филиппинами. Меньше бегайте по распродажам, побольше читайте – и не любовных романов, – и вы сохраните те деньги, что ваши мужья заработали потом и кровью. Пойдем, блондиночка, пора работать.
    – Мы встречаемся за ужином с Джоан Стаффорд, она утверждает, что знает кое-что об убитой. Увидимся утром.
    Мы попрощались с Сарой и остальными у детской. Путь до 46-й улицы занял немного времени, и мы оказались в одном из лучших ресторанов на всем Манхэттене – в «Патруне».
    Мерсер и Джоан уже сидели за столиком. Я чмокнула ее в макушку, села и сказала, что очень соскучилась, потому что она редко бывает в городе, все больше живет в Вашингтоне со своим женихом. Владелец ресторана, Кен Аретски, прислал нам выпивку за счет заведения.
    Майк погрузился в меню, пользуясь неповторимой щедростью Джоан.
    – Начну-ка я с дюжины устриц. Затем свиную отбивную с грибами в чесночном соусе. Давайте уже сделаем заказ и поговорим о делах. – Он отсалютовал стаканом Джоан: – За тебя. Что ты знаешь такого, чего мы не знаем?
    – Значит, так. Я не была знакома с Дени лично, но многие мои друзья ее знали. И я встречалась с Лоуэллом бессчетное количество раз – в его галерее, на аукционах, даже на званых обедах. Все эти годы о Кэкстонах ходили разные слухи, не знаю, можно ли им верить.
    – Ты назвала Майку имена нескольких любовников. Ты это имеешь в виду? – спросила я.
    – Я проверил, не было ли у них судимостей, – встрял Майк. – Оказалось, чистенькие. Оба законопослушные бизнесмены.
    – Одного зовут Престон Мэттокс, он архитектор, – ответила Джоан. – О нем больше особо нечего сказать. А второй – темная лошадка. Имя – Фрэнк Ренли, эксперт по антиквариату и торговец предметами искусства. Но ковырни его поглубже и я не знаю, что вылезет. Может, дело в том, что он нувориш. Выскочил из ниоткуда – и вот он уже в первой десятке, в одном ряду с Дениз Кэкстон.
    – Говорю тебе, Куп, это дело – настоящий роман про потерянный шедевр, не хватает только нацистов, – заметил Майк. Он не осмелился воспользоваться вилкой для устриц и просто высасывал их содержимое.
    Джоан Стаффорд проглотила кусочек foie gras.[23]
    – Значит, вам не хватает нацистов, герр Чэпмен? Сейчас я вам их предоставлю.

13

    Мы покачали головами.
    – Уверена, вам не надо напоминать, что во время Второй мировой войны нацисты захватили и вывезли множество ценных предметов искусства, – начала Джоан.
    Отец настоял на том, чтобы и мои братья, и я узнали о холокосте еще в раннем детстве. Он хотел, чтобы мы осознали весь ужас творившихся изуверств и поняли его историческое значение. Будучи евреем и коллекционером предметов искусства, он следил за судьбами тех семей, что бежали из Европы или заканчивали жизнь в концлагерях и чьи сокровища переходили в собственность их гонителей и убийц. В последнее время появилось много юридических возможностей вернуть имущество выжившим владельцам или законным наследникам. Я знала о многих подобных делах, начатых после того, как на аукционе всплыли картины, тщательно скрываемые дольше полувека, но о комнате мне не доводилось слышать.
    В 1717 году король Пруссии Вильгельм I сделал Петру Великому уникальный подарок. Это был набор резных панелей из позолоченного дуба, украшенных янтарем, – весом более шести тонн – с вставками из флорентийской, мозаики и венецианского стекла. Эти панели установили в Екатерининском дворце в Царском Селе. Британский посол в России назвал получившуюся комнату «восьмым чудом света». Насколько я знаю, за двести лет существования этого шедевра была сделана только одна фотография. Когда в 1941 году немецкие войска вторглись в Россию, они привезли собственных экспертов по искусству, чтобы поживиться сокровищами Советского Союза. Бесценную Янтарную комнату разобрали и отправили в Кенигсберг, что на Балтийском побережье. Но к концу войны, когда некоторые сокровища уже были найдены, комната пропала бесследно.
    – Есть теории на этот счет? – спросила я.
    – Сотни. Я глубоко изучила этот вопрос, потому что собиралась писать пьесу на эту тему. – Джоан посмотрела на меня, зная, что я всегда бранила ее за неосуществленные намерения. – Мне пришлось отказаться от замысла после того, как твои приятели из ДНК-лаборатории провели анализ останков Романовых. Я-то хотела писать про Анастасию, которая спаслась и счастливо жила… ну, неважно. В общем, сейчас я перескажу вам основные теории. Несколько лет один профессиональный охотник за сокровищами показал миру ксерокс документов, подписанных Гиммлером. Из них следовало, что Комнату перенаправили в Кведлинбург, но генерал, ответственный за перевозку, принял самостоятельное решение и изменил пункт назначения, опасаясь войск союзников.
    – Кведлинбург, – повторил Майк. – Это там была большая нацистская копилка, да?
    Ион напомнил, как в 1996 году федералы попытались привлечь к суду двух жителей Техаса и обязать выплатить семьсот миллионов долларов за средневековые шедевры, которые их брат – американский солдат – привез домой в конце Второй мировой. Немцы забирали все церковные сокровища – начиная от молитвенников XIX века и иллюстрированных манускриптов до инкрустированных драгоценными камнями чаш и статуэток. И пока американские войска вносили свой вклад в освобождение Европы, бессовестные люди в их составе немало поживились, воруя награбленное.
    – Итак, первая популярная теория гласит, что янтарь зарыт в каменоломне неподалеку от замка семнадцатого века. Но в последнее время стали поговаривать, что сын того офицера немецкой разведки, который, собственно, занимался перевозкой комнаты, нашел бумаги отца. Из них следовало, что груз так и не был доставлен в Германию, а оказался захоронен в России в системе подземных туннелей и шахт.
    Мерсер, который все это время молчал, вдруг подал голос:
    – А как это связано с Дениз Кэкстон?
    – История уходит корнями во времена Второй мировой войны. Отец Лоуэлла Кэкстона, как вы, наверно, уже знаете, жил во Франции.
    – Да, – подтвердила я. – Кэкстон что-то такое рассказывал о встрече своих родителей и о том, что его детство прошло в Париже.
    – И хотя Кэкстон-старший провел годы войны в Штатах, он никогда не прерывал отношений с типом по имени Роже Декуа. Это был один из худших коллаборационистов в мире искусства. Декуа продавал картины нацистским лидерам, а они сбывали ему те работы импрессионистов, что удавалось украсть. Они считали, что искусство дегенератов их недостойно, представляете?
    – Французское правительство хотело выдвинуть против Кэкстона-отца обвинение в торговле с нацистами, но не хватило доказательств. Однако абсолютно ясно, что Кэкстоны – как политически, так и финансово – занимали такое положение, которое давало им доступ к украденным картинам. И еще у них была возможность перевозить их.
    – Мне кажется, – встрял Майк, – что при всем их прочем богатстве они могли не высовываться с теми картинами до конца века. Зачем продавать их и светиться, уподобляясь тем, кого уже схватили за руку?
    – Кэкстоны никогда не хотели продавать картины или пытаться на них заработать. Для них – и для отца, и для сына – это было что-то вроде спорта. Вы добывали у него дома, да?
    – Да, на выходных.
    – Значит, вы знаете, что каждая комната Лоуэлла посвящена определенному периоду или художнику. Сама я, конечно, не видела, но говорят, что в одном из его домов есть восстановленная Янтарная комната. Правда, неполная – некоторые из панелей погибли, когда шахты затопило водой. Но ему удалось каким-то образом вывести остальные из Европы, и уже здесь он нашел мастеров, которые заново позолотили зеркала и все остальное. Причем по частям – так у них не возникло подозрений, что целая комната. Должно быть, он, как никто другой в мире, ощущает себя царем.
    – А Дени? – поинтересовалась я.
    – Разумеется, она все знала. Каждая из его жен знала. Именно на это намекнула Лиз Смит в сегодняшней колонке.
    – Вы, надеюсь, меня простите, я был на вскрытии и как-то не удосужился почитать светскую хронику, – съязвил Чэпмен.
    – Извини. Лиз пишет, что для каждой из трех жен Кэкстона возможность полюбоваться легендарной комнатой стала своеобразным поцелуем смерти. Знаете, что-то вроде замка Синей Бороды. Как только он отводил их в свой тайный храм, где они занимались любовью, он вынужден был их убить.
    – Если я правильно тебя поняла, Джоан, Лоуэлл так хотел скрыть правду о Янтарной комнате, что убил Дени? Или боялся, что кто-то попадет туда с ее помощью? Кто тебе это поведал, твой личный тренер? – Мне было известно, что больше половины сплетен Джоан получала от парня, который гонял ее каждое утро на тренажерах, когда она жила на Манхэттене. В его клиентах числились сливки общества, и каким-то образом поднятие тяжестей и наклоны побуждали богатых дам и джентльменов делиться с ним самым сокровенным.
    – Как я слышала, на художественный рынок Челси рвется русская мафия. Вроде бы они собирались надавить на Дени, чтобы та помогла найти янтарь, который они хотели вернуть на историческую родину, во дворец, который реставрируют уже более двадцати лет. Их босс, русский бизнесмен, заработавший состояние на телекоммуникациях, готов был заплатить немалую сумму за эту информацию.
    – Ты когда-нибудь была в Брайтоне? – спросил Чэпмен у Джоан.
    – Естественно, у меня там шла пьеса и еще в Бате только потом ее взяли в Лондон.
    – Не в Брайтоне, в Англии, а на Брайтон-Бич. В логове русской мафии.
    – Раз ты думаешь, что я не бываю в Вест-Сайде, Майки, то почему решил, что Джоан посещает отдаленные районы? Забудь про Бруклин, Квинс и Бронкс. Эти кварталы она просто проезжает мимо.
    – Значит, она не пойдет с нами искать двойных агентов, которые ищут нацистов, разыскивающих украденные шедевры? – расстроился Майк.
    Мерсер вернул разговор к реальности:
    – А что ты знаешь про Брайана Дотри?
    Джоан усмехнулась:
    – Больше, чем мне хотелось бы, можешь поверить. Не Дениз Кэкстон создала этого монстра, но она его подкармливала.
    – Как думаешь, почему она так за него держалась?
    – Она была классической неудачницей, Алекс, и, наверно, именно поэтому ее тянуло к себе подобным. Помнишь, я тоже покупала вещи у Дотри, до того как открылась правда про него, кожаные маски и молоденьких девочек. Как и Дени, он, в общем-то, был мечтателем, хотел создать фантастический мир из собственных сомнительных грез. Он рисковал гораздо больше, чем Лоуэлл, а Дени это нравилось. Ведь не требуется много ума и таланта, чтобы продать Пикассо, правильно?
    – А у тебя нет предположений, с кем поговорить о коммерческой стороне их бизнеса? – спросил Майк.
    Джоан задумалась:
    – Возможно, с Марко Варелли.
    – Кажется, я сегодня уже слышала это имя, только вот где? – Я устала, и мысли немного путались.
    – Милейший старичок. Он реставратор, пожалуй, самый уважаемый в их среде.
    Теперь я вспомнила. Марина Сетте упомянула его в «Четырех сезонах».
    – Если я наткнусь на такое сокровище, как Янтарная комната, то в первую очередь обращусь к Варелли, чтобы узнать, не подделка ли это. Он похож на гнома – ему уже за восемьдесят. Варелли, вполне возможно, в курсе некоторых тайн Дени. У него мастерская в Гринвич-Виллидж.
    – В скором времени нам должны предоставить архивы галереи. Если повезет, то окажется, что Дени вела записи и о своих любовных похождениях, – сказал Мерсер.
    Джоан покачала головой:
    – «Хорошие девочки ведут дневник, у плохих на это нет времени». Маловероятно.
    – Ты говорила, что тебе известно, почему Лоуэлл Кэкстон перестал быть желанным гостем у законопослушных граждан, – напомнила я Джоан.
    – Из-за ограбления музея Гарднер десять лет назад. Вам уже об этом рассказывали?
    – Джоан, тебе надо писать больше пьес, – заметил Майк. – Налей-ка мне еще бокальчик вон того красного вина.
    Я знала, что на рубеже веков светская львица Изабелла Стюарт Гарднер оплатила постройку палаццо в венецианском стиле, чтобы выставлять там одну из богатейших в стране художественных коллекций, которую помог собрать ее близкий друг Бернард Беренсон. Я много раз была в этом музее, пока училась в колледже, а также в прошлом году, когда оказалась неподалеку от Фенуэй-корт.
    – Да, припоминаю, что там была кража. Много лет назад. Разве дело не раскрыли? – усомнилась я.
    – Нет. Послушайте, друзья, – произнесла Джоан, собираясь посвятить нас в подробности крупнейшей кражи предметов искусства в Соединенных Штатах, – именно после того случая Лоуэлл оказался замаранным и так и не смог отмыться. В марте 1990 года двое мужчин в форме бостонских полицейских подошли к охранникам музея у бокового входа в здание, и их впустили. Воры заперли охранников, отключили несложную сигнализацию и смылись, прихватив десяток полотен общей стоимостью примерно в три сотни миллионов долларов.
    – Ты серьезно? Что забрали? – уточнил Мерсер.
    – Несколько работ импрессионистов – кажется, Мане и Дега, – старинный бронзовый китайский кубок, наконечник наполеоновского флагштока, Вермеера и, главное, шедевр, из-за которого, собственно, и было столько разговоров. Это картина Рембрандта, которой уже триста шестьдесят лет, она висела в знаменитом Фламандском зале музея Гарднер. Называется «Шторм в Галилее», это единственный написанный им морской пейзаж. Ничто из похищенного так и не нашли. Все пропало бесследно. В то время музей был застрахован на мизерную сумму, им предложили всего миллион долларов. Год или два назад ФБР увеличило эту сумму до пяти миллионов. Но в мире искусства никогда не утихали слухи. Правда, за слухи нельзя было зацепиться. Полиции остались только кусочки.
    – Какие кусочки?
    – Это я для красного словца, Алекс. Кусочки краски, разумеется. Большинство работ были маленькими, их забрали вместе с рамами. Но – возможно, еще и потому, что Рембрандт был прикреплен к стене, – воры просто вырезали полотно из рамы. Кошмар, да? В любом случае от лакового покрытия и старости полотно сделалось жестким, поэтому на пол осыпалась краска. Это все, что осталось от шедевра.
    – А теперь объясни, при чем тут Кэкстон, – попросил Майк, слизывая с губ шоколадную глазурь от профитролей.
    – Все знали, что эти картины «в розыске» и не хотели иметь с ними дела. За прошедшие годы погибло несколько главарей мафии, по слухам, имевших непосредственное отношение к этой краже. И каждый раз люди на аукционах и в галереях начинали судачить, что все это из-за Рембрандта. Если кто-то и мог спрятать такой трофей или вывезти его из страны, то это был или человек со связями, как у Лоуэлла Кэкстона, или любитель риска вроде Дени. Несколько месяцев назад Лоуэлл торжественно открыл свою галерею в Фуллер-Билдинг. Дени ушла оттуда еще до моего прихода. Но все в один голос утверждали, что она была под кайфом и все время говорила, что у нее есть бомба, которая взорвет мир искусства. Не забудьте спросить Лоуэлла про это, когда придете к нему в следующий раз.
    На этот раз ужин нам не дал закончить запищавший пейджер Мерсера. Он отказался взять мой сотовый и отправился звонить по телефону на лестнице.
    Вернувшись, он постучал по столику костяшками пальцев:
    – Поехали в Челси, приятель.
    Майк запрокинул голову, выливая в себя остатки «Ла Таш» 1986 года так, словно это пиво.
    – Смотреть на нитяные скульптуры в такой час?
    – Нет. Нашли машину Дениз Кэкстон.
    – Где?
    – Она стояла у нас под носом все это время. В сомнительной автомастерской в квартале от ее галереи. Машину хотели разобрать на части и отправить за границу. Как собственность «Челсиремстроймонтаж».
    – В ней что-нибудь обнаружили?
    – Эксперты ищут отпечатки пальцев. Там еще, похоже, кровь. Возможно, Дени похитили из машины, а затем прикончили в «Шевроле» Омара.
    Майк поднялся и поблагодарил Джоан за ужин.
    – Давай я заеду за тобой утром и отвезу в гости к Лоуэллу в Фуллер-Билдинг? – обратился он ко мне. – Будь внизу в девять.
    – Не убегай, я еще не доложил, что сказали патологоанатомы, – Мерсер удержал Майка за плечо. – ДНК еще не готова, но они определили группу крови по образцу спермы, найденной на брезенте, в который было завернуто тело. И нам надо все начинать с нуля, леди и джентльмены. Потому что Омар Шеффилд не насиловал Дениз Кэкстон.

14

    – То есть вы не думаете, что они интересовались Дени из-за денег? – переспросил Майк. Он только что назвал Кэкстону имена мужчин, которые мы узнали от Джоан – Мэттокс, архитектор, и Ренли, торговец антиквариатом.
    – Да бросьте, мистер Чэпмен. Вы же не столь примитивны. Естественно, дело было не в ее деньгах. А в моих. Состояние Кэкстонов привлекало разных личностей и к Дени, и ко мне, – он повернулся к нам лицом. – Мне приходилось иметь с ними дело всю жизнь. Но, как я уже говорил, от официального знакомства с упомянутыми вами джентльменами я был избавлен.
    Утренние солнечные лучи лились в окно, и свет резал Лоуэллу глаза, поэтому он вышел из-за стола и пригласил нас сесть в мягкие кожаные кресла, стоящие под пляжными видами Будена.
    – А почему вы не рассказали нам про письма что получала Дени? Ведь ее шантажировали, – задал следующий вопрос Майк.
    – Кажется, я чувствую знакомый запашок любительницы покопаться в грязном белье, – с видом мученика простонал Кэкстон.
    – Что?
    – La povera Signorina Sette, я прав? Бедная малышка Сетте, при каждом удобном случае она рассказывает одни и те же глупые байки. Позвольте мне пофантазировать, джентльмены. Если вы продадите права на экранизацию ее фантастической истории, то вас, – он улыбнулся Майку, – наверняка сыграет Шварценеггер, вас – Дензел Вашингтон, Марину Сетте какая-нибудь актриска с личиком Ширли Темпл, а меня… если бы сейчас были живы Бела Лугоси или Винсент Прайс. Ведь в вашей истории я неизменно оказываюсь злодеем, не так ли? Но, по крайней мере, злодеем всегда дают произносить речи.
    Его прервал стук в дверь – вошла секретарша с серебряным подносом в стиле барокко, принесла кофе, круассаны и датские плюшки. Пока она ставила все это на стол, Кэкстон не проронил ни слова, но стоило ей выйти, как он предложил:
    – Угощайтесь, детективы.
    – Пусть сначала Шерон Стоун, – кивнул Майк в мою сторону, – поухаживает за мной. Ради этого я и таскаю ее с собой. Толку от нее мало, зато глаз радует.
    Я молча налила всем кофе и спросила:
    – А почему вы сразу решили, что про письма рассказала Марина Сетте?
    – Это не первая ее попытка смешать меня с грязью, мисс Купер. Неужели она приехала сюда, чтобы снова попытаться заварить эту старую кашу? Вы же знаете, в чем причина ее ненависти ко мне?
    Как я могла защитить Марину Сетте в такой ситуации?
    – Я знаю только то, что она сообщила.
    – Вся ее история яйца выеденного не стоит. Она ничего не может доказать, а я, в свою очередь, не могу ничего опровергнуть. – Я вспомнила, что женщина, которую Марина назвала своей матерью, была второй женой Лоуэлла и разбилась на катере. – Можно сказать, концы в воду. – Изрекая это, Кэкстон улыбнулся мне одной из своих самых отвратительных улыбок и продолжил: – Даже эти ваши новомодные технологии – генетические отпечатки – в данном случае ничем не помогут. Я никого не смогу убедить, что эта безродная барышня вовсе не дочь моей покойной жены.
    – Тогда почему она так вас ненавидит? – Я не стала говорить, что ДНК сводной сестры Марины вполне способна доказать, что она фактически является его падчерицей.
    – Думаю, дело в ее муже. Он был моим важным клиентом, но после одной моей серьезной покупки мы расстались. Ричард хотел получить с меня долю, но ему это не удалось. Вскоре супруги начали массированное нападение на меня.
    – Но ведь письма же настоящие, так? Я видела одно из них.
    – Да, настоящие. Я могу дать вам копии каждого из них, если хотите. – Кэкстон достал из кармана крошечный, меньше спичечного коробка, диктофон и записал себе напоминание: спросить адвоката об этой корреспонденции. – Для нашего распадающегося брака эти письма сыграли роковую роль. Адвокат Дени пытался с их помощью доказать, что я нанял кого-то ее убить.
    И правильно делал, подумала я, но вслух сказала:
    – В том письме, что я видела, есть очень личная информация, мистер Кэкстон. Писавший мог получить ее только от человека, который очень хорошо знал Дени. Если это не были вы, то кто?
    Он посмотрел на меня – скорее даже сквозь меня, – как будто я была полной дурой:
    – Полагаю, что если адвокат берет с меня четыреста пятьдесят долларов в час, то он их все-таки отрабатывает. Он понял всю эту аферу довольно быстро. Как только вы проверите этого человека – как там его имя?
    – Омар Шеффилд, – подсказал Мерсер.
    – Да, точно. Так вот, если вы копнете поглубже как сделал мой адвокат, то поймете, что, сидя в тюрьме, Омар разработал недурственную схему. У него была папка толщиной в шесть дюймов, он шантажировал таким образом многих женщин. И каждая в этот момент переживала развод.
    – Тогда объясните мне, тупому полицейскому, откуда он брал информацию?
    – Из библиотеки, джентльмены. Из тюремной библиотеки. Вы не поверите, но этот тип, Омар, оказался усердным учеником, хотя по его грубым манерам этого не скажешь.
    Мы все еще не понимали.
    – Когда начался бракоразводный процесс, Дени потребовала выплаты временных алиментов. Не знаю, знакомы ли вы с этой гражданской процедурой, но стороны часто выливают друг на друга тонны грязи. Я хотел быть щедрым с Дени. В конце концов, она подарила мне десять лет счастья. Но либо она, либо ее адвокат пожадничали. Внезапно ее счета за стрижку и рестораны стали астрономическими. За последний год она потратила на чистку лица и массаж больше, чем люди в этом городе тратят на еду за тот же период.
    – Так в какой же книге тюремной библиотеки Омар нашел эту информацию? – уточнил Мерсер.
    – Вовсе не в книге, детектив. Даже не в желтой прессе. Теперь-то вы догадались, мисс Купер?
    Я была в тупике.
    – Как называется это издание? – продолжил Кэкстон. – «Юридический вестник»? Я не переврал название?
    Мужчины посмотрели на меня, и тут в голове словно зажглась лампочка.
    – Разумеется! Там печатают решения суда по бракоразводным процессам. А в решении указывают все детали и факты.
    – Спасибо. Приятно чувствовать себя оправданным.
    «Нью-йоркский юридический вестник» выходил по рабочим дням, и его подписчиками являлись практически все юридические конторы и библиотеки в штате. Я сама старалась читать его ежедневно, чтобы знать последние изменения в прецедентном праве; делала вырезки о судебных решениях, которые могли пригодиться в моей практике. Но я редко читала про разводы, хотя знала о них достаточно, чтобы осознать – подробности, указанные в письме Омара, были взяты именно оттуда. Вся информация указывалась в решении, которое судья выносил по делу.
    А Кэкстон продолжил:
    – Мой адвокат был в ярости – даже ходил к издателю. В конце концов, разве нельзя было не публиковать конфиденциальную информацию хотя бы во избежание подобных случаев?
    Мерсер, никогда не читавший это издание, спросил:
    – А откуда Шеффилд узнал ваш адрес?
    Кэкстон, кажется, уже утомился нашим коллективным тугодумством:
    – Дорогой мой, да судья ему все на блюдечке преподнес. Почитайте сами, хотя я могу привести вам примерную цитату: «Супруги живут в раздельных комнатах в совместной квартире, расположенной на Пятой авеню, дом 890». И так далее, каждый абзац в том же духе, там есть и о парикмахере, и в массажистке, и о педикюрше, и о психоаналитике Обо всех. Сходите к начальнику тюрьмы, как сделал мой адвокат. Омар Шеффилд написал больше писем, чем Уинстон Черчилль. Ублюдок проделывал эту операцию сотни раз. Спросите его – с моим адвокатом он был весьма откровенен.
    – Не так давно у Омара закончились чернила, – сказал Майк.
    Наши расчеты на то, что Кэкстон разнервничается, когда мы обвиним его в том, что он стоял за письмами с угрозами в адрес Дени, ни на йоту не оправдались.
    Майк жевал датскую плюшку. Проглотив очередной кусок, он посмотрел на Кэкстона:
    – А существует ли вообще эта Янтарная комната?
    – Вы не производите впечатления человека легковерного, детектив. Неужели вы стали слушать и эти бредни? Этим подозрениям я тоже обязан Марине Сетте? – Он посмотрел на всех нас по очереди в надежде, что кто-то проговорится. – Не хотите пожертвовать милой помощницей окружного прокурора? Легенда, если мне не изменяет память, гласит, что как только я привожу юную соблазнительницу в это тайное место и занимаюсь с ней любовью, наутро мне приходится ее убить, так?
    В его пересказе все звучало еще глупее, чем из уст Джоан вчера вечером. В конце концов, вчера я выслушала эту историю под «Девар» и два бокала восхитительного красного вина.
    – Задавайте еще вопросы, джентльмены. Мне все легче и легче на них отвечать.
    – Почему Дени не поехала с вами в Англию в прошлом июне? Что заставило ее остаться, когда вы уехали в Бат? – спросила я.
    Кэкстон немного напрягся, возможно, вспомнил разразившийся там скандал.
    – Ну, это ведь вам платят за проведение расследований? Надеясь, вы выясните это со временем и расскажете мне. Потому что я до сих пор строю догадки.
    Этими словами он намеревался закончить нашу встречу, но Майк и Мерсер еще не были готовы к отступлению.
    – А в вашей коллекции нет случайно работ Рембрандта, мистер Кэкстон? – Майк поднялся и подошел к дальней стене, чтобы получше рассмотреть картины. – Такой, где было бы нарисовано море, например?
    – Нет, детектив. Но я с удовольствием приобрету ее, если она есть у вас. Кэкстоны славились тем, что умели выжимать из произведений искусства все до последнего цента, но мы никогда не занимались вооруженными грабежами. Не мой стиль. «Шторм в Галилее» создан в 1633 году. Возможно, самый знаменитый из пропавших шедевров, мистер Чэпмен. Я бы с радостью заполучил его в коллекцию.
    – А миссис Кэкстон не говорила вам об этой картине или о краже в музее Гарднер?
    – Все, кто занимается нашим бизнесом, так или иначе говорили об этом. Честно говоря, завораживающая история. Такое наглое похищение, и воры оказались владельцами сокровища, которое им не продать ни одному музею даже несмотря на то, что половину всех мировых коллекций составляют ворованные полотна. Каждый год в том или ином музее происходят кражи – даже Лувр не избежал неприятностей. А Дени была свободным художником. И, скажем прямо, родилась не на ступеньках трона» Хотелось ли ей найти Рембрандта и таким образом прославиться на весь мир? Глупый вопрос. Стала бы она спать с врагом, чтобы продвинуться в поисках? Два года назад мой ответ был бы строго отрицательным. Теперь же я ни в чем не уверен.
    – Расскажите про открытие вашей галереи. Нам известно, что Дени пришла на торжество, но не была ли она в тот вечер под кайфом?
    – Этим летом у нас не было выставок – слишком мало моих клиентов осталось в городе. Но, возможно, вы имеете в виду коллекцию восемнадцатого века, что мы смонтировали здесь в мае? Да, Дени была на открытии. И никаких проблем не возникло.
    – Нам сказали, что она болтала о некоем перевороте, о некой «бомбе», что взорвет мир искусства.
    – Не слышал ничего подобного. Но, с другой стороны, я развлекал гостей – народу пришло много.
    Майк весьма скептически отнесся к тому факту, что Кэкстон не заметил состояния Дени или не слышал ее трепа.
    – То есть вы были так заняты, что не заметили, как ваша почти бывшая жена вешает лапшу на уши клиентам?
    Кэкстон бросил на Чэпмена хитрый взгляд:
    – Конечно, детектив, я не ушел на кухню сделать себе закуску из крекеров. Просто к тому моменту я уже потерял всякий интерес к ее словам.
    – Этой ночью мы нашли машину миссис Кэкстон, – сказал Мерсер. – Возможно, именно в машине на нее и напали. У нас еще нет ни одного свидетеля, который бы видел ее или знал бы, чем она занималась начиная с прошлого четверга. Я понимаю, что вы были в отъезде, но, возможно, кто-то из ваших знакомых видел Дени. Они вам не говорили?
    – Нет, никто.
    – У нее не было проблем с машиной? Она не собиралась отдавать ее в мастерскую?
    – У нее была не машина, а мечта. Никогда не было проблем. Я подарил ее несколько лет назад. «Мерседес-500» бизнес-класса. Коллекционная модель. В мире их всего около тысячи. Кузов от «Бенца», мотор от «Порше». Дени могла бы в ней летать. Было лишь одно маленькое неудобство. Однажды Дени с ним намаялась.
    – Что именно?
    – Крышка бензобака управлялась центральным замком. Чтобы открыть ее, приходилось разблокировать дверцы машины. А как вы, уверен, замечали и сами, районы Манхэттена, где есть бензозаправки, не отличаются особой привлекательностью. Как-то раз – дело было поздно ночью на Одиннадцатой авеню – Дени пришлось разблокировать дверцы. И как только служащий бензоколонки отошел от машины, какой-то человек с пистолетом в руках распахнул заднюю дверцу и сел в салон. Он приставил ей дуло к виску и потребовал отъехать на пару кварталов, а там ее обокрал. Забрал наличные, драгоценности, часы «Чопард», которые я только что подарил ей на десятую годовщину свадьбы, – все вещи не были застрахованы. Стоили мне огромных денег. После этого инцидента я просил ее избавиться от машины, но она отказалась.
    Помолчав, Кэкстон поинтересовался:
    – Есть еще вопросы? Если нет, прошу меня извинить. Мне надо нанести скорбный визит – выразить соболезнования. Вчера скончался очень уважаемый бизнесмен, наш с Дени большой друг, – Кэкстон встал и подошел к столу, чтобы взять солнечные очки. – Мне действительно пора.
    – Что-то люди дохнут вокруг вас, как мухи, мистер Кэкстон, – не сдержался Майк, – Кто на этот раз? Может, я его знал?
    – Искренне сомневаюсь в этом, мистер Чэпмен. – Кэкстон взял со стола «Таймс» и подал Майку. – Настоящий джентльмен. Замечательный реставратор по имени Марко Варелли. Прочитайте раздел некрологов, если думаете, что я опять вас обманываю.
    – Марко Варелли? – прошептала я, не смея поверить, а Мерсер, не сдержавшись, произнес это имя вслух.
    – От чего он умер?
    – Сердечный приступ прямо в мастерской. Ему было восемьдесят четыре. И сейчас я направляюсь утешать его вдову.

15

    – Есть продвижение в деле об убийстве арт-дилерши?
    – Информация поступает, но мы стоим на месте.
    – На следующей неделе мне выступать перед Департаментом юстиции по поводу падения уровня преступности в Нью-Йорке. Роуз как раз печатает речь. Можешь дать цифры по сексуальным преступлениям?
    – Могу, но вам они не пригодятся. Изнасилования – единственный тип преступления, кривая которого за последние три года неуклонно ползет вверх. Не упоминайте этих цифр, если не думаете, что департамент выделит нам дополнительные средства, испугавшись такого роста.
    – Полагаю, они захотят знать, почему количество не уменьшается, как у других опасных преступлений.
    – Тут все просто. Районы проводят очень агрессивную правоохранительную политику. Именно благодаря этому преступлений становится меньше. Но люди просто не понимают, что практически восемьдесят процентов изнасилований происходят между знакомыми людьми. Насильники-незнакомцы – те что нападают на женщин, выскочив из-за дерева в парке или забравшись в дом, – составляют только двадцать процентов от общего числа случаев. Но именно их больше всего боятся. Вот почему, если на улицах преступность и стихает, это никак не влияет на количество изнасилований, совершенных знакомыми жертв. Жертвы доверяют своим знакомым – вместе с ними проходят мимо дежурного полицейского, заходят в дом или в гостиницу – там-то и происходит нападение…
    Батталья снова заглянул в отчет.
    – Напиши об этом коротенькую справку до конца дня, ладно? Только сгладь острые углы, потому что мне читать это в Вашингтоне.
    Я направилась к двери.
    – Эй, – окликнул Батталья, – а что у тебя с этим парнем с телевидения, Джекобом Тайлером? Я бы хотел с ним познакомиться. Может, он захочет сделать репортаж о нашем новом отделе по борьбе с мошенничеством в сфере соцобеспечения, а?
    От Пола Баттальи ничего не скроешь. Ему даже не надо было покидать свой просторный кабинет на восьмом этаже, чтобы получить полную информацию – как профессиональную, так и личную, ее приносили в клювике верные сотрудники, трудящиеся на ниве общественного блага.
    – Я скажу ему, Пол. А сейчас я хотела бы узнать… Сжимая сигару передними зубами, он процедил:
    – И передай ему, что я никогда не выдаю свои источники. Если он хороший репортер, то поймет меня.
    У стола Роуз я притормозила – только у нее я смогу выяснить, что Батталье известно о моем новом романе, но ее не оказалось на месте, поэтому я отправилась к себе.
    – Звонит Майк. Я хотела перевести его в офис Баттальи, но там сказали, что ты уже идешь сюда, – сообщила мне Лора.
    Я вошла в кабинет и сняла трубку.
    – Я только что разговаривал с моргом по поводу Марко Варелли. Вскрытия не производили. Сказали, не было смысла. Ему восемьдесят четыре, плохое сердце, наблюдался у врача. Его врач и подписал свидетельство о смерти. Так что тупик. К концу дня труп выставят в ритуальном зале на Салливан-стрит. Мы пойдем туда в часы посещения, вдруг удастся поговорить с его приятелями или служащими. Кроме того, я говорил с федералами по поводу их расследования о мошенничестве на аукционах. Давай встретимся в офисе Ким Макфедден в пять? Им есть что сказать, плюс узнаем о краже в музее Гарднер.
    Прокуратура южного федерального судебного округа располагалась в двух кварталах от моей работы, она приютилась за старым зданием федерального суда, рядом с полицейским управлением и Нью-Йоркским отделением ФБР.
    – Отлично, значит, у меня еще останется время на свои дела, что тут накопились. Увидимся в пять.
    – Я не вовремя? – спросила Кэрол Райзер, просунув голову в дверь. Она была у нас новенькая, вполне компетентная, но все равно за ней нужно было присматривать, если дело касалось важных процессов.
    – Если я попрошу тебя подождать, пока освобожусь, твоя клиентка умрет от старости. Что ты хотела?
    – ~ У меня проблемы с потерпевшей по делу, которое попало ко мне вчера. У ответчика темное прошлое —» три судимости, но в истории потерпевшей не все ладно, а я не могу добиться от нее правды. Можно я приведу ее к тебе?
    – Да. Только расскажи предысторию.
    – Ее имя Рут Харвинд, ей девятнадцать. Живет с матерью в Квинсе. У нее есть парень – Уоким Вейкфорд, он ждет у меня в кабинете. Ответчик – его сосед по комнате, Брюс Джонсон. Рут заявила, что однажды задержалась в их квартире, когда Уоким ушел на работу. Говорит, Брюс открыл дверь в ее спальню при помощи ножа и утащил в свою комнату, где и изнасиловал.
    Кэрол знала, как я провожу такие беседы. Она составила список несоответствий той версии, что Рут рассказала полиции, и той, что поведала Кэрол. Еще она отдельно выписала факты, которые казались противоречащими реальности.
    – Что тебе не нравится?
    – Процесс изнасилования был в самом разгаре, когда вернулся ее приятель, постучался к Брюсу и спросил, где Рут. Брюс ответил, что не знает, и Уоким ушел. Вопрос – почему она не кричала и не звала на помощь? Ведь Уоким был в соседней комнате. Скажи она, что не кричала, потому что Брюс угрожал ей ножом, я бы поверила. Но она сказала, что ей это просто в голову не пришло.
    – Что еще?
    – Полиция осмотрела дверь, которую, по ее словам, ответчик вскрыл ножом. Там ни на дереве, ни на краске нет никаких следов. Кроме того, она не заявила непосредственно после случившегося. Выйдя из квартиры, она наткнулась на Уокима на улице. Вместе с ним снова поднялась в квартиру, приняла душ, и они занялись любовью. Никто не произнес слова «насилие», пока не пришла подружка Брюса и не сказала, что Рут изменяет Уокиму. Именно он велел Рут пойти в полицию, если ее история правдива.
    Очень часто мотив ложного заявления об изнасиловании проистекает из обстоятельств, при которых такое заявление делается. В случаях, подобных этому, рассерженный парень вынуждает девушку пойти в полицию в качестве доказательства, что насилие имело место.
    – А что говорит Брюс?
    Один из моих добрых приятелей, председатель судебного комитета Уоррен Мюртаг, написал что-то вроде шуточного свода правил для новичков. Правило Мюртага № 3 абсолютно бесподобно: «Обвиняемому всегда есть что сказать». Любой задержанный что-то говорит полицейским либо спонтанно либо в ответ на вопросы, и эти ответы бывают очень важными при отборе фактов.
    Часто высказывания задержанного не могут быть приняты во внимание, потому что состоят сплошь из заявлений о невиновности, но не менее часто в них содержатся крупицы правды, которые могут пролить свет на историю жертвы. Но чаще всего правда оказывается где-то на стыке версий обвиняемого и потерпевшей.
    Кэрол ответила:
    – Джонсон говорит, что все было по обоюдному согласию. Говорит, заплатил ей десять долларов за то, чтобы она занялась с ним сексом. Признался даже, что они вместе смотрели порно. И что он воспользовался презервативом по ее просьбе. И еще, Алекс, она соврала об одной важной детали. Сказала, что уже полгода работает во Всемирном торговом центре в магазине «Секрет Виктории». Я звонила туда, разговаривала с их старейшим менеджером по персоналу. Она никогда не слышала о Рут.
    – Веди ее сюда.
    Как только потерпевшая начинает врать о фактах, которые не относятся к сути дела и могут быть легко проверены, пора сомневаться и в ее обвинениях. Каждый свидетель предположительно говорит правду, пока не будет пойман на явной лжи.
    Рут Харвинд вовсе не радовалась тому, что ее привели ко мне. Она была выше меня – пять футов одиннадцать дюймов. Одета в футболку и джинсы. Смотрела она в пол, на лице застыла обида.
    Я начала расспрашивать ее о семье.
    – Зачем вам это? – буркнула Рут, отказываясь отвечать на очередной вопрос.
    – Потому что мне надо знать о тебе столько же, сколько знает Брюс Джонсон, столько же, сколько он расскажет своему адвокату, который попытается использовать это против тебя. Только так мы с Кэрол сможем защитить тебя в суде. С кем ты живешь в Квинсе?
    – С матерью.
    – Как ее имя?
    Рут злилась все больше и больше:
    – А какое отношение это имеет к изнасилованию?
    – Как и многие женщины, ты пришла и заявила, что Брюс Джонсон совершил преступление, за которое может попасть в тюрьму на двадцать пять лет. Это больше, чем ты или он прожили на этом свете. И он заслуживает этого, если твой рассказ – правда. Но Кэрол тебя не знает, и я тебя не знаю, поэтому я задам несколько простых вопросов. Они помогут нам доказать, что ты говоришь правду. Не могла бы ты назвать имя своей матери?
    – Нет, не могу. – Рут спрятала руки между коленок. Ссутулилась на стуле и стала рассматривать маленькую вазу с цветами на моем столе. Она старательно избегала моего взгляда.
    – Почему ты отказываешься отвечать? – спросила я. – И, пожалуйста, смотри на меня.
    – Я не хочу, чтобы мать знала, что я здесь. Вот почему.
    – Это нормально. Я тебя понимаю. – Рут девятнадцать лет, значит, по закону не требовалось извещать ее родителей. – А чем ты занимаешься? Учишься? Или работаешь?
    – Я вон ей уже говорила, – Рут мотнула головой в сторону Кэрол, – это никого не касается, это мое дело. Я пришла сюда из-за Брюса. Спрашивайте об этом.
    – Ты не сможешь отвечать судье так же, как мне сейчас, когда он задаст тебе те же самые вопросы, но уже в суде. Он потребует уважения и заставит рассказать ему все, что потребуется.
    – Тогда давайте закончим эту бодягу, дайте мне уйти, – Рут шлепнула ладонью по столу и встала. – А с Брюсом разберется Уоким.
    – Сядь, Рут. Ты никуда не пойдешь. Брюс сидит в тюрьме с вечера, а в зависимости от того, что ты мне расскажешь, судья либо отпустит его под залог, либо оставит за решеткой.
    Мы обменялись яростными взглядами, и она снова села. Беседа продолжилась теми же темпами и с такими же результатами. Когда мы дошли до того, как Брюс утащил ее в свою комнату, я спросила, не включал ли он телевизор или видео.
    – Ага, он врубил кассету, но я не стала смотреть.
    – Он говорит совсем другое.
    – Вы кому верите, ему или мне? Вы вообще на чьей стороне?
    – А что это был за фильм? – продолжила я, игнорируя ее всплеск.
    – Я его раньше видела, у Уокима. Порнушка. Там лижутся две девицы. Я почти не смотрела на экран.
    Отлично. Даже на этом этапе версия Брюса кажется более правдоподобной.
    Зажужжал интерком, и Лора попросила меня подойти.
    – Если вспомнишь, что не все было так, как ты рассказала полиции, то сейчас самое время поделиться этим с Кэрол. Если после присяги ты дашь ложные показания в суде, ни Кэрол, ни я не сможем тебе помочь.
    С этими словами я извинилась и вышла, пообещав вскоре вернуться.
    – Алекс, это миссис Харвинд, мать Рут. Знакомый сказал ей, что дочь поехала к нам, и она пришла поговорить с тобой.
    В коридоре скромно стояла женщина средних лет, взволнованная и заплаканная. Я представилась и отвела ее в конференц-зал, объяснить, что происходит. Рут просила не рассказывать матери о случившемся, и я не стала упоминать, что она сидит у меня в кабинете.
    – Мисс Купер, вы должны найти мою девочку. На нее пришла повестка из суда Квинса по семейным делам, потому что она опять убежала из приюта, в который ее поместили.
    – Как давно это было? – Я была полностью сбита с толку, потому что Рут не в том возрасте, чтобы жить в приюте.
    – Две недели назад. Это все тот парень, Уоким, он прячет ее в своей квартире. Моя девочка выглядит взрослой, но ей всего пятнадцать.
    – Пятнадцать?
    Я усадила миссис Харвинд и объявила ей, что Рут у меня. Раз у нее повестка, то закон обязывал меня выдать девочку суду.
    – Лора, позвони в прокурорский отдел. Спроси сержанта Марона и передай ему, чтобы немедленно выслал сюда человека. Женщину-детектива и еще кого-нибудь.
    Вряд ли удастся избежать проблем. Девочка наверняка станет всем перечить. Рут и Кэрол сидели у меня в кабинете, так что я устроила миссис Харвинд в конференц-зале, а сама вышла на лестницу ждать детективов. Еще до того, как они появились, из лифта вышел мужчина лет сорока, с двумя банками содовой в руках, и направился к Лоре. Я услышала, как он спросил про Рут.
    – Извините, вы Уоким? Я Алекс Купер, один из прокуроров, ведущих дело Рут. Мы почти закончили. Не могли бы вы подождать в кабинете Кэрол до конца беседы?
    Без малейшего намека на протест он попросил передать Рут содовую, а сам направился обратно к лифту. Нечего ему ошиваться поблизости, когда я скажу Рут, что она не может вернуться к любовнику.
    Сержант Марон и детектив Керри Шрегер появились через пару минут.
    – Могут возникнуть проблемы. У меня тут сидит очень грозная девочка-тинейджер, которой нужно явиться в суд в Квинсе. Побудьте рядом, хорошо? А потом поможете мне туда ее доставить.
    Я вернулась в офис. Марон и Шрегер остались за дверью, но Рут мгновенно поняла – что-то не так.
    – Давай сначала, Рут. Когда ты родилась?
    – Я же сказала, мне девятнадцать, – ответила она, косясь в приоткрытую дверь на полицейских. – А они тут зачем?
    – Я не спрашивала, сколько тебе лет, Рут. Я хочу знать дату твоего рождения.
    Она была сообразительна, но, как и многие из нас, плохо считала в уме. Год, который она назвала, делал ее шестнадцатилетней.
    – А твоя мать говорит, что тебе пятнадцать. Это правда?
    Рут схватила со стола свод законов по уголовному праву и запустила им в окно. Томик пролетел в каких-то дюймах от моего правого уха.
    – Ненавижу мать. Вы это хотели услышать?! Брюс Джонсон не насиловал меня, да. Брюс Джонсон дал мне десять баксов, чтобы я его ублажила. И я это сделала! Хотите знать еще? Это не был мой первый раз! – Из ее глаз потекли слезы. – Уоким убил бы меня, если бы застал с Брюсом. Но Уоким ничего мне не дает. Ни денег, не одежды, ни подарков. Вы бы тоже согласились, если бы вас приперло.
    Я дала ей салфетки и постаралась успокоить:
    – Ты же понимаешь, что нельзя явиться в суд, поклясться говорить правду, а затем солгать. Я понимаю, что Брюс плохой человек, но нельзя сажать его в тюрьму, только чтобы спастись самой. Ты сказала Уокиму, сколько тебе лет?
    Она шмыгнула носом:
    – Он знает правду. Знает, что мне пятнадцать.
    – Ты понимаешь, что его могут арестовать за то, что он занимается с тобой сексом? Ведь ты несовершеннолетняя. Если ты хочешь вести себя как взрослая, Рут, то тебе придется отвечать за последствия. – Я помолчала. – Мать ждет тебя в коридоре.
    Она вскочила, громко ругаясь, и нацелилась проскочить мимо детективов. Я велела Керри задержать ее. Потом усадила Рут на стул и объяснила ей, что она должна предстать перед судом по семейным делам, потому что нарушила условия прохождения исправительной программы и самовольно отлучилась из приюта.
    – Ты можешь сделать все по-хорошему. Я разрешу тебе уйти с матерью, вы сядете на такси и поедете в Квинс. Или можешь пойти по трудному пути. Это означает, что детективы наденут на тебя наручники и отвезут в суд, как преступницу.
    – Да идите вы все в задницу! Я никуда не пойду ни с ней, ни с копами! – Она снова закричала и даже пнула стол. – Мне плевать, что станете со мной делать, потому что я убегу, и Уоким заберет меня домой?
    Сержант Марон отцепил от пояса наручники и вопросительно посмотрел на меня.
    – Думаю, клиентка предпочла сложный путь.
    Рут посмотрела мне прямо в глаза и плюнула в меня через стол. Плевок попал на старое судебное постановление, что лежало сверху на стопке бумаг.
    – А ты, сука, еще получишь свое. Надеюсь, ты…
    – Ты ведешь себя, как пятнадцатилетняя, – заметила я. – Лучше помолчи. Рут, разве ты не понимаешь, как тебе повезло, что у тебя есть мать, которая заботится и…
    – Где Уоким? – заверещала она. – Я хочу домой, к Уокиму!
    Керри Шрегер сковала ее руки за спиной, а я позвонила в Службу поддержки свидетелей, чтобы попросить нашего социального работника, Маргарет Фирик, поехать в суд по семейным делам вместе с Рут, ее матерью и детективами. Неожиданно в кабинет явился Пэт Маккинни и заорал, заглушив даже вопли Рут:
    – Что тут у вас происходит?! Это прокуратура Купер, здесь люди работают!
    Я попросила сержанта Марона пойти в кабинет Кэрол, привести Уокима, вынести ему строгое предупреждение за сожительство с несовершеннолетней и отправить домой.
    Наконец все участники разыгравшейся драмы были готовы покинуть мой кабинет, прихватив с собой Рут Харвинд. Но к тому моменту, как я отправила их в суд, позвонила полицейскому надзирателю Брюса, чтобы выяснить, может ли он аннулировать условно-досрочное освобождение на основании совращения несовершеннолетней, проглотила обезжиренный йогурт и разобралась с кучей записок, пробило уже четверть пятого и пора было идти в федеральную прокуратуру.
    Благодаря летним отпускам в лифте почти никого не было. По дороге в Хоган-плейс я поболтала с секретаршами и свернула на Центр-стрит, потому что это был самый короткий путь к офису Ким Макфедден.
    Весь год перед Верховным судом по гражданским делам велись строительные работы – власти упорно пытались превратить треугольный участок заасфальтированной земли в зеленый сквер.
    Я перешла улицу на светофоре, миновала вход на отгороженную фанерой строительную площадку, и тут из потока машин, следовавших на север по Центр-стрит, выскочило обшарпанное такси с затемненными окнами. Я обернулась на визг тормозов и гудки.
    Старое такси неслось по тротуару, где стояла я, зажатая между припаркованной полицейской машиной и оградой строительной плошадки. Водитель врезался в патрульную машину, и та полетела прямо на меня. Я вжалась в фанеру. Машина впечаталась правым крылом в пожарный гидрант, левым задела забор, тот упал, и я вместе с ним.
    Я больше смутилась, чем испугалась, обнаружив, что лежу в грязи. Сердце колотилось как бешеное, а губы тряслись. Трое судебных приставов, которые видели аварию со ступенек здания суда, подбежали ко мне.
    – Вы присяжная, мэм? Сможете подать в суд на город, – заметил один из них.
    – Со мной все нормально, – ответила я, когда они помогли мне встать на ноги. Вытряхнула песок из волос и попыталась отчистить от строительной пыли костюм цвета морской волны. На ногах были царапины, а локоть я разодрала до крови.
    – Вы не запомнили номер машины? – спросил один из приставов. Вокруг уже стала собираться толпа зевак. – Мы поможем вам написать заявление в полицию.
    – Нет, спасибо. Я не рассмотрела номер. – Но лицо шофера я разглядела прекрасно.
    – Должно быть, псих какой-то, – заметил второй пристав. – Слышали, что он кричал?
    Я покачала головой. Но когда я поблагодарила офицеров и продолжила путь, слова водителя: «Сдохни, сука!» – все еще звучали в ушах.

16

    – Господи боже… что случилось? Несчастный случай на производстве? Если меня так отделают, то я пойду выбивать себе пенсию по недееспособности.
    Мерсер подошел, чтобы осмотреть царапины и ссадину на руке и узнать, как я себя чувствую.
    – Упала по дороге.
    – Столько лет занимаешься балетом, а не научилась стоять на ногах. Тебе было пройти всего-то четыре квартала. А где это случилось?
    – Потом расскажу. Давайте сначала сделаем то, зачем пришли.
    – Нет уж, расскажи сейчас, блондиночка.
    – Наткнулась на человека, которому не нравлюсь. Уоким Вейкфоря, сорокалетний бывший зэк. Сегодня днем я отобрала у него пятнадцатилетнюю подружку, а ему это не понравилось.
    И я вкратце пересказала им всю эту историю.
    – Еще один трехнутый Понс де Леон в поисках источника вечной молодости, – произнес Майк. – Давайте составим заявление в полицию о попытке тебя задавить.
    – Нет, – сказала я твердо. – Не хочу давать делу ход. Я не пострадала, а его злость пройдет, как только он вернется домой и найдет очередную Лолиту. Он просто увидел меня на улице и решил выплеснуть злость. Увы, какому-то копу будет еще хуже, чем мне, когда вечером он выйдет из секретариата и найдет свою машину, пострадавшую куда сильнее моей гордости. Покажите, где здесь женский туалет, я приведу себя в порядок.
    Специальный агент Райньери решил начать, не дожидаясь меня, – группа и так потеряла двадцать минут по моей милости. Когда я вернулась, он как раз отвечал на вопрос одного из детективов:
    – Да, к нам обратился перебежчик. Именно тогда мы и начали расследование. Кажется, его надули на большой сделке, вот он и решил сдать своих коллег-дилеров. Цель этого мошенничества, как вы знаете, – держать цены на аукционах на низком уровне. Кто-то из банды покупает произведение искусства, а затем перепродает его за огромную сумму – обычно частному клиенту – и делится немалой прибылью с компаньонами по бизнесу.
    – А Дениз Кэкстон?
    – Она тоже в этом участвовала. И не забывайте, у нас есть не только документы по сделкам и распечатки телефонных разговоров, но даже записи всех телефонных ставок, принятых во время аукционов. Также есть данные по расходам и кредитные соглашения галерей.
    Пришлось напомнить Майку, что предметы искусства не только указывают на статус в обществе и требуют огромных расходов, но являются единственными вещами в мире, которые можно приобрести на крупном аукционе из любой точки земного шара и за любую валюту.
    – Вам известны другие сообщники по этому бизнесу?
    Мне ответила единственная присутствующая женщина-агент, Эстель Грейсон:
    – Она сходилась и расходилась с партнерами. Лоуэлл Кэкстон не занимался подпольными аукционами, не входил в эти шайки. У него свои источники, и он платит за эту привилегию огромные деньги. Почти не оставляет бумажных улик и не играет в одной песочнице с другими детишками.
    – А Брайан Дотри? – спросила я.
    – Увяз по уши. Не в первых рядах, но сложа руки не сидит. Он давал ей наличные для совершения сделок и уговорил заняться современным искусством.
    – Вы можете назвать имена, всплывшие по ходу расследования?
    – В этом году Дениз Кэкстон потратила много времени на аукционы. Иногда приводила с собой персонального клиента, крупного коллекционера, – Райньери заглянул в бумаги и зачитал список имен, некоторые из них показались знакомыми. – Иногда она приходила с подругой или другом, поэтому трудно сказать, был ли в таких встречах деловой подтекст. Чэпмен сказал, что вы разговаривали с приятельницей миссис Кэкстон, Мариной Сетте. Она тоже заметная фигура. Очень много тратит. Два любовника Дениз Кэкстон – Фрэнк Ренли и Престон Мэттокс – тоже иногда сопровождали ее. Опять же, один из них торговец антиквариатом, другой – архитектор, поэтому мы их тоже проверили. Но ничего пока не нашли. Так и не знаем, развлекались они на аукционе или работали.
    – А они что-нибудь покупали?
    – Ренли часто покупает. В мире аукционов есть новая фишка, новое кодовое слово – перекрестный маркетинг. То есть когда Сотби продает, например, импрессионистов, они не начинают торги с Моне. Прошлой весной первом лотом стала пара серебряных соусников, изготовленных французским мастером серебряных дел восемнадцатого века. Когда-то они принадлежали Дж. П. Моргану. Соусники ушли более чем за семь миллионов долларов. Аукционные дома стараются привить коллекционерам новые пристрастия.
    – Это Ренли купил соусники?
    – Нет, нет. Но он появляется на торгах регулярно и купил очень много серебра – все бывшая собственность французских монархов. А Дениз Кэкстон и Престон Мэттокс как-то сражались за фрески из старинного шотландского замка. Иными словами, мы так и не выяснили, что их связывало – любовь или бизнес. И тем не менее Ким велела выявить связи миссис Кэкстон с любым человеком, который мог бы иметь причину ее убить. Мы ищем и через пару месяцев, когда у нас будут все необходимые бумаги, наверняка что-то найдем. А пока если вы выписали повестки на те же распечатки телефонных разговоров или на те же деловые документы, что и мы, то можем дать вам копии. Возможно, вы найдете то, что для нас интереса не представляет.
    Я полезла в свою битком набитую сумочку, чтобы достать повестки. После моего падения сумка перевернулась, и теперь в ней вместо обычного беспорядка царил хаос.
    – Как ты здесь что-то находишь? – вопросил Чэпмен, глядя на помаду, компактную пудру, платок, упаковку «Тик-так», четыре ручки и бумажник, пытаясь добраться до папок с повестками.
    – А что вам известно о краже в музее Гарднер?
    – Это не наша специфика. Но мы уже десять лет сотрудничаем с бригадой, которая ведет то расследование. Они уверены, что рано или поздно похищенное где-нибудь да всплывет. Поэтому они тоже пристально следят за аукционами. Надеюсь, вы слышали про Янгсворта и Коннора?
    Больше всего на свете Майк ненавидел признаваться федералу, что о чем-то не знает. Поэтому вместо него призналась я:
    – В Бостоне есть два человека – Уильям Янгсворт и Майлз Коннор. Янгсворт торгует антиквариатом, привлекался несколько раз по мелочи, а Коннор – профессиональный вор, специализируется на предметах искусства. Оба сидели в тюрьме во время кражи в музее, но все говорят, что если они не спланировали эту операцию, то уж точно знали о ней. В прошлом году Янгсворт заявил, что может поспособствовать возвращению пропавшего Рембрандта в обмен на пять миллионов долларов вознаграждения, которое обещало ФБР, и на неприкосновенность его с приятелем. Знаете про кусочки краски?.
    Еще одна пятерка Джоан.
    – Естественно, – фыркнул Чэпмен. – Нам все про это известно. Эти уроды вырезали картину из рамы прямо на месте.
    – Именно. Так вот, Янгсворт передал одному из бостонских репортеров несколько таких кусочков, чтобы доказать, что он знает, где картина. Наши эксперты их исследовали. Они не с оригинала, то есть не с украденного Рембрандта. И это последняя информация по той краже.
    – А кто ваш эксперт? Не могли бы назвать имя?
    – Понятия не имею. Но выясню до завтра.
    Следующие полчаса мы отбирали документы, которые я по праву могла изучить на данном этапе расследования. В шесть пятнадцать Мерсер предложил закругляться.
    – Нам надо успеть в ритуальный зал, потому что прощание назначено на семь. Возможно, удастся поговорить с друзьями или родственниками Марко Варелли.
    Прощание с Варелли проходило в маленьком мрачном похоронном бюро на Салливан-стрит, в неприглядном квартале к северу от Хьюстон-стрит. Мне случалось здесь бывать – тут жил Винсент Трепло Жигант, который бродил по улицам в халате и болтал сам с собой, пока его не упекли в федеральную тюрьму.
    Я шагнула из кондиционерной прохлады машины Мерсера на раскаленный тротуар у похоронной конторы Цуппело.
    – Как думаете, тут есть телевизор? – поинтересовался Майк.
    – Ты же не станешь смотреть «Последний раунд» на глазах у скорбящих? – воскликнула я. – Позвони матери, когда мы будет уходить, и узнай, какой был вопрос, ладно? Потерпи без игры хоть один вечер.
    Мы назвали свои имена менеджеру похоронной конторы.
    – Здесь сейчас только миссис Варелли. Вы немного рано. Вы друзья покойного?
    – Дальние родственники, – ответил Майк.
    Мистер Цуппело скептически посмотрел на нас с Чэпменом и перевел взгляд на темнокожего Мерсера.
    – Северный итальянец, – пояснил Майк, – с примесью сицилийской крови.
    И показал Цуппело свой значок. Владелец бюро провел нас в убогий ритуальный зал. Запах более тридцати цветочных композиций – в основном красных гладиолусов и желтых гвоздик – был особенно удушающим в летнюю жару. Открытый гроб стоял в алькове в дальнем конце зала, а миссис Варелли сидела рядом, сжимая четки. Серый траурный пиджак висел на ней мешком, и, казалось, за последние двадцать четыре часа она выплакала все слезы.
    Майк пихнул меня локтем в бок.
    – Узнай у нее, может, она согласится ненадолго покинуть эту духоту и гроб мужа. Подружись с ней, Куп. Прояви сочувствие – если еще помнишь, как это делается.
    Майк и Мерсер остались стоять у двери, а я подошла к вдове:
    – Миссис Варелли, я Александра Купер.
    – Приятно познакомиться, мисс Купер. Вы, наверно, знали Марко?
    – На самом деле нет, миссис Варелли. Пройдемте со мной в другую комнату, я объясню вам причину визита.
    – Мы прожили вместе шестьдесят два года, мисс Купер. За все шестьдесят два года ни одной ночи не провели раздельно. Что я стану без него делать? – Она схватилась за гроб и заговорила, обращаясь к мужу: – Я отойду на минутку, Марко. Узнаю, что нужно этой юной леди.
    Она протянула мне руку в белой перчатке, я подхватила ее под локоть, помогая встать.
    – Все здесь считают, что я только что приплыла из Неаполя. Есть ли у меня место на кладбище? Не нужна ли мне квартира? Или билет обратно на родину? Я родилась в Ньюарке, в Нью-Джерси. Прожила здесь всю жизнь. А эти люди думают, что я дура. Думают, я продам картины Марко или превращу его студию в клуб Молодежной христианской организации. А я хочу только, чтобы Марко поднялся и пошел со мной на обед в «Да Сильвано», мы бы сели на улице, как всегда в теплую погоду. Художники бы поглядывали на Марко с уважением, а Марко поглазел бы на молодых девушек. Я бы выпила пару бокалов вина, и мы отправились бы домой, счастливые. После шестидесяти двух лет вместе мне очень одиноко, мисс Купер. Вы хотите что-то продать или купить? – Пока она говорила, я провела ее мимо Майка с Мерсером в пустую мрачную комнату, ожидающую очередное хладное тело.
    Со своей прямой осанкой, хрупким телосложением и живым умом миссис Варелли казалась воплощением элегантности.
    – Я помощник окружного прокурора, миссис Варелли. Работник прокуратуры.
    – Неужели кто-то совершил преступление здесь.
    – Я работаю над одним делом. Расследую убийство женщины, чье тело полиция нашла на прошлой неделе. Судя по всему, мистер Варелли вел с ней дела. Мы с детективами хотели зайти к нему, задать несколько вопросов. Но потом узнали о его кончине. Примите мои глубочайшие соболезнования. Не хотелось бы обременять вас, но, вероятно, вы могли бы назвать имя помощника вашего мужа, который…
    Она еще больше выпрямилась и ударила себя кулаком в грудь:
    – В своей работе он доверял только мне, мисс Купер. У него было несколько помощников, что выполняли физическую работу – передвигали крупные предметы, – занимались поставками, иногда он брал учеников. Но… от меня у него не было секретов. А кто та убитая женщина?
    – Кэкстон. Дениз Кэкстон.
    Миссис Варелли резко отвернулась. Она смотрела в сторону и молчала.
    – Вы знали ее?
    – О покойных нельзя говорить плохо, ведь так?
    – Что за дела у нее были с вашим мужем?
    – Как и у всех остальных, мисс Купер. Вы знаете, чем занимался Марко?
    – Должна признать, что до этой недели никогда не слышала его имени. Но все, с кем я беседовала, заверили меня, что он был замечательным человеком.
    – Гением. Так они говорили? Да, он во многом был гением.
    Я кивнула.
    – Еще мальчишкой, во Флоренции, он изучал искусство в академии. Обожал живопись – не полотно, но краски – они нравились ему даже больше хорошеньких женщин. Но у него самого плохо получалось рисовать. Зато никто не мог лучше его видеть красоту в картинах других, уже ушедших от нас, открыть скрытое. Марко мог часами торчать в мастерской в компании какого-нибудь дилера, очищая грязный кусок холста. Он надевал свои бинокуляры – только эти очки и доказывали, что он живет в нашем веке. А потом осторожно, предельно осторожно касался ватным тампоном поблекших красок. Нервный дилер или коллекционер начинал подгонять его: «Что вы видите, Марко? Кто автор, как вы думаете?» Вы представить себе не можете, сколько сокровищ он нашел за все эти годы. Даже в последнее время его глаза различали под вековой грязью такое, что никому и не снилось.
    – А как же его болезнь? Он работал до последнего? Несмотря на заболевание сердца?
    – Какая… какая болезнь? – резко выдохнула миссис Варелли.
    – Я… нам сказали, что, когда вашему супругу стало плохо, его осмотрел доктор.
    – Но подвело-то его сердце, – сказала я, надеясь, что в мягкой форме пытаюсь донести до нее слова врача.
    – У Марко было здоровое сердце. Сильное, а не больное, – миссис Варелли почти плакала.
    – Вы всегда приходили в мастерскую с мужем?
    – Нет, я редко там бывала. У нас квартира в том же здании. Утром мы вместе выпивали кофе, затем он поднимался к себе – работать. Возвращался домой пообедать и отдохнуть. Затем снова работал. И так всегда. Иногда он засиживался до позднего вечера, если находился на пороге открытия или картина его завораживала. Затем он спускался, принимал душ, чтобы смыть краску и лак. И мы шли ужинать, одни или с друзьями. У нас была очень простая жизнь, мисс Купер, но очень яркая.
    – Вы когда-нибудь встречали Дениз Кэкстон?
    – Сперва я познакомилась с ее мужем. Только не помню, когда. Столько лет прошло. Он не был отзывчивым человеком, но всегда хорошо относился к Марко. Лоуэлл Кэкстон купил портрет на аукционе в Лондоне, это было лет тридцать назад. В Англии картину записали в каталог как неопознанный портрет молодой девушки. Лоуэлл сказал, будто купил его лишь потому, что девушка походила на его жену – тогдашнюю жену. Он не считал, что картина может оказаться ценной, но принес ее Марко на реставрацию. Лоуэлл хотел повесить ее у себя. Марко вещь очень понравилась. «Написана поверх», – жаловался он мне каждый раз, когда спускался. Он был не очень-то разговорчив, мой Марко. Да я и понимала его с полуслова. Он работал дни и ночи, и вот под слоем краски показалось детское лицо. Он даже голубому платьицу вернул мягкость и блеск шелка. Однажды он спустился вниз на обед. Я подала ему суп, а он посмотрел на меня и сказал: «Гейнсборо. Это Гейнсборо». Все музеи Англии захотели выкупить картину. Многие платили моему мужу просто за реставрацию, но он был счастлив. Лоуэлл тоже просто заплатил. Но вернулся на следующей неделе, как раз, когда Марко пришел обедать. Я впустила Кэкстона в дом – тогда и увидела его в первый раз. Под мышкой он держал небольшой сверток. Это оказалась картина Тициана – маленькая, но великолепная. Она все еще висит у нас. Приходите ко мне домой, если захотите взглянуть.
    – У вас в квартире? Тициан?
    – Очень маленький. Эскиз к одной из его известных работ. Знаете «Похищение Европы»?
    Естественно, я знала эту вещь. Любой студент художественного факультета или колледжа ее изучал. Рубенс назвал эту картину величайшим шедевром в мире. И я видела ее много раз, потому что она была частью экспозиции в музее Гарден. Неужели это просто совпадение?
    – А когда, вы говорите, Кэкстон принес вам Тициана?
    Миссис Варелли задумалась.
    – Лет тридцать или тридцать пять назад.
    Задолго до Дениз, задолго до кражи в музее.
    – А Дениз Кэкстон? Она тоже была клиентом мистера Варелли?
    – Сначала она много раз приходила с мужем. Потом одна. Потом с разными людьми – может, с дилерами, может, с покупателями. Я никогда не встречала их в мастерской. Но Марко иногда рассказывал о них.
    – Он относился к миссис Кэкстон так же, как вы?
    Миссис Варелли откинула голову и рассмеялась:
    – Естественно, нет. Она была молода и красива, знала, как порадовать пожилого джентльмена. Говорила с Марко по-итальянски. Льстила ему, и дразнила его, и приносила на экспертизу прекрасные картины. Всегда искала бриллиант даже там, где его не было. Я считаю, что она просто заставляла Марко терять время.
    – А вы знаете людей, которых она приводила недавно?
    – Нет, нет. Если вам нужно это, я дам имена работников мужа. Может, он их знакомил или они их видели. Дайте вашу визитку, я позвоню вам на следующей неделе, скажу их телефоны.
    – Вы не любили Дениз только по этой причине?
    – Мне не нужна была особая причина. Она приносила проблемы. Даже Марко так думал.
    – Что именно он говорил вам по этому поводу, миссис Варелли?
    – Я уже сказала, мисс Купер. Марко не был разговорчив. Но в эти последние месяцы после визитов миссис Кэкстон он не улыбался, как обычно, приходя домой. Она заставляла его работать над чем-то, что ему не нравилось, поселяло в его душе agita.[25] И он говорил мне: «В моем возрасте такие волнения ни к чему».
    – А не говорил он чего-нибудь более конкретного?
    – Мне – нет. Я была рада, что он не хочет больше с ней работать. Ему не нравились люди, с которыми она связалась.
    – А мистер Варелли никогда не упоминал Рембрандта?
    – Как можно посвятить жизнь искусству и не упоминать Рембрандта?
    Я порадовалась, что она не назвала мой вопрос верхом глупости.
    – Я имела в виду – недавно и в связи с Дениз Кэкстон?
    – То есть вы не знаете, что Марко является… – Она запнулась, глубоко вздохнула и поправилась: – Марко являлся ведущим мировым специалистом по Рембрандту? Возможно, вы слишком молоды и не слышали эту историю. Самый известный групповой портрет Рембрандта называется «Ночной дозор». Видели его?
    – Да, в Амстердаме. В Государственном музее.
    – Тогда вам наверняка известно, что раньше, более трехсот лет назад, у картины было другое название.
    – Нет, этого я не знаю.
    – Когда он только нарисовал ее, то назвал «Отряд капитана Франса Баннинга Кока». Но через несколько десятков лет картина покрылась таким слоем грязи, что люди решили, будто на ней ночь, – отсюда и современное название. Вскоре после окончания Второй мировой войны – где-то в тысяча девятьсот сорок седьмом, – когда Марко только начинал завоевывать репутацию реставратора, он вошел в группу экспертов, которые должны были восстанавливать это монументальное полотно. После очистки краски на нем просто засияли. Только тогда люди двадцатого века поняли, что художник рисовал вовсе не ночь. Теперь, спустя пятьдесят лет после той реставрации, в живых из всей группы оставался только Марко. И когда кто-нибудь хотел выяснить, не принадлежит ли авторство работы Рембрандту, лишь мой Марко мог ответить наверняка. Монархи, президенты, миллионеры – все приносили свои картины к Марко Варелли.
    – А Дениз Кэкстон не приносила ему Рембрандта?
    – Этого я не знаю.
    – А он никогда не говорил вам, что она или кто-то еще просил взглянуть на кусочки краски… недавно?
    И снова миссис Варелли посмотрела на меня, как на безмозглую курицу.
    – Мой муж занимался этим каждый день, всю свою жизнь. Смотрел на краски, на кусочки краски, на полоски краски, на фрагменты краски. Именно из этого, мисс Купер, и состоят шедевры.
    – Извини, Алекс, можно тебя на минуточку? – позвал Мерсер из коридора.
    – Могу я вернуться к Марко?
    – Если вы уделите нам еще несколько минут, миссис Варелли, то мы больше не станем вас беспокоить, – заверила я ее.
    Еще раз поблагодарила за любезность в столь трудный для нее час и вернулась в зал. Майк стоял в изголовье покойного.
    – Надеясь, что, воздав почести усопшему, вы добились большего, чем я – от вдовы, – сказала я, обращаясь к детективам. – Немного истории искусства и смутное предчувствие, что Дениз Кэкстон не приносила ничего, кроме проблем.
    – Могу только заметить, что у миссис Варелли отличное чутье. Помнишь то дело, что я вел пару лет назад в испанском Гарлеме? Когда аргентинский танцор Аугусто Манго безвременно почил, занимаясь сексом с неистовой поклонницей?
    – Прекрасно помню.
    – А помнишь, как мы выяснили, что это было убийство, а не сердечный приступ?
    – Нет.
    – Эту причину назвал доктор, осмотревший его на месте. Наверное, ортопед. А потом, уже в похоронном бюро, когда работники расчесывали волосы танцора, они нашли на затылке дырку от пули. Маленький калибр, практически нет входного отверстия. Убийцей оказался муж поклонницы. В «Пост» дали заголовок: «Не танцуй танго с Манго». Так вот, мистер Цуппело – никудышный цирюльник.
    С этими словами Майк повернул голову Марко Варелли. Примерно то же он проделал с трупом Дениз Кэкстон у Дьяволовой воды. На затылке старого джентльмена явственно виднелось пулевое отверстие.

17

    – О чем вы думали, когда давали утром эту статью? – спросила я, сдерживая гнев.
    Пэт Маккинни оставил на моем столе третью страницу из сегодняшнего номера, там были приведены мои слова насчет расследования дела Кэкстон. Батталья проводил непреклонную политику по поводу общения своих помощников с прессой. Он требовал неукоснительного следования ей и был прав. В прокуратуре было более шести сотен юристов, и к нам поступало более трехсот тысяч дел в год. В этой ситуации стало бы безумием разрешить обвинителям комментировать для прессы те дела, которые он вели. Первым делом я позвонила Роуз Мэлоун – предупредить, что мои слова в статье Микки – чистой воды вымысел, а затем набрала номер пресс-центра.
    – Больше нечего было печатать, Алекс. А мой редактор требовал статью.
    Я посмотрела на первый абзац. В нем Даймонд приписал мне заявление о том, что в расследовании сделан большой шаг вперед.
    – Если мы и близки к завершению дела, как вы пишете, то для меня это большая новость, – заявила я. В статье говорилось, что мне и детективам из убойного отдела Северного Манхэттена удалось установить мотив убийства Дениз Кэкстон и что я собираюсь произвести арест. – Батталья будет в ярости, когда прочтет этот бред сивой кобылы. Теперь мэр насядет на него, требуя произвести арест, а у нас даже нет подозреваемого.
    – Правда встречается так редко, Алекс. Поэтому я стараюсь ею не разбрасываться, – он посмеялся над собственной шуткой, зная, что я не сочту ее забавной. – Дайте опровержение. А лучше слейте мне что-нибудь горяченькое. Может статься, это заставит убийцу занервничать – он станет думать, что вы знаете о нем больше, чем на самом деле.
    – Спасибо за помощь, Микки. Когда он придет сдаваться после публикации вашей статьи, я лично прослежу, чтобы вам выплатили обещанное вознаграждение.
    По крайней мере, я убедилась, что информация об убийстве Марко Варелли еще не просочились в прессу. Даймонд бы пятки стал мне целовать, если бы я сказала ему о том, что мы вчера обнаружили.
    Мы сообщили о нашем открытии вдове Варелли, когда в похоронном бюро начали собираться скорбящие. Шок от осознания, что ее мужа убили, вскоре сменился удовлетворением, ведь она оказалась права – муж умер неестественной смертью. Она проявила характер, взяла себя в руки и вышла навстречу друзьям и знакомым. Прощание продолжалось около двух часов. Все это время я, Майк и Мерсер бродили среди пришедших.
    В конце вдова тепло поблагодарила Чэпмена и обернулась ко мне:
    – Понимаете, мисс Купер… Я всегда знала, что Марко Варелли никогда не оставит меня по собственной воле. Такова была его любовь, так он жил.
    Похороны были назначены на пятницу, после второго сеанса прощания в четверг, то есть уже сегодня. Вдова пригласила нас троих к себе на следующей неделе.
    Майк еще вчера получил ее разрешение опечатать мастерскую Марко и поставить там патруль. Сегодня он собирался зайти туда вместе с экспертами-криминалистами. Она или кто-то из помощников Варелли должен был сказать, не пропало ли что-то из картин или иных ценностей. Но это могло подождать.
    Когда все разошлись из обшарпанной похоронной конторы, Майк и Мерсер договорились с патологоанатомом о перевозке тела Марко Варелли в лабораторию для вскрытия.
    Я вернулась в офис разобраться с новыми делами и дождаться Майка и Мерсера, чтобы с ними поехать в Челси. Мы снова направлялись в «Галерею Кэкстон» побеседовать с Брайаном Дотри и проследить за тем, как велся обыск.
    Мерсер позвонил в одиннадцать тридцать и сказал, что выезжает на Западную 22-ю улицу. Майк был в морге, присутствовал при вскрытии Варелли. Патологоанатом подтвердил то, что мы обнаружили в похоронном бюро, но Майк еще не освободился и должен был догнать нас уже в Челси.
    Пока я ехала в галерею на своем джипе, я думала о Дениз Кэкстон, Омаре Шеффилде и Марко Варелли. Что-то связывало их при жизни, это же привело их к смерти. Что же это было?
    Я припарковалась перед входом и зашла в «Эмпайр-Динер» выпить чашечку кофе, ожидая парней. Они появились через пять минут.
    – У тебя есть ордера? – спросил Майк, усевшись за столик рядом с Мерсером, с которым они встретились у входа.
    – Все, что могут нам потребоваться.
    Мы перешли дорогу и прогулялись вниз по улице. Там въезд в гараж при галерее перегораживала полицейская машина. Один из полицейских, заметивших наше приближение, узнал Майка и подошел поздороваться.
    – Эй, Чэпмен, как дела? Давно не виделись. Я думал, ты работаешь только в ночную.
    – Работал, Джек, работал. Но теперь боюсь темноты, поэтому езжу по городу днем. Что-нибудь интересное происходит?
    – Да нет. Все тихо. Пешеходов почти нет. Все посылки мы обыскиваем, а грузовики вообще не впускаем и не выпускаем. Со вчера ничего не изменилось.
    Внутри нас встретила секретарша.
    – Мистер Дотри был уверен, что вы зайдете сегодня. Он наверху с клиентом. Я могу устроить вас здесь, на первом этаже…
    – Нет, спасибо, – ответил Майк, игнорируя молодую женщину и сразу направляясь к лифту. Мы поднялись на последний этаж и вышли на площадку, но Дотри нигде не было видно. Мерсер пошел посмотреть, не в кабинете ли он, а мы с Майком снова залюбовались старыми рельсами.
    – Отец часто рассказывал о том, как банды с Адской Кухни нападали на поезда – «Хьюстонские Мусорщики», «Суслики». Когда он был мальчишкой, то частенько отирался в салуне, дальше по улице, исполнял поручения хозяина по имени Мерфи Колотушка. Его так звали, потому что шумных посетителей он успокаивал ударом молотка для мяса по голове.
    Майк перегнулся через железные перила, чтобы охватить взглядом Челси. Он не был бы так счастлив даже на вершине Эйфелевой башни. Здесь вырос его отец, здесь его корни.
    – Этот вид может полностью изменить мое представление о Дениз Кэкстон и Брайане Дотри. Просто здорово, что они оставили нетронутыми старые пути. – Он обернулся и тут заметил плексигласовую дверь, что вела из галереи к этим самым путям. – Эй, Куп, когда мы с Дотри уладим наши разногласия, я проведу тебя и Мерсера через эту дверь к путям, и мы пройдемся по ним. Я расскажу вам о настоящих гангстерах и покажу места, где зарыты их кости.
    – Мы здесь, внизу, мистер Чэпмен! Раз уж вы так освоились, то подойдите и скажите, что вам угодно! – это крикнул Дотри, он был где-то этажом ниже. Я его не видела, но ему, очевидно, сообщили о нашем приходе.
    Узкий проход по периметру верхнего этажа был где-то четыре фута шириной. Мы прошли его весь, прежде чем достигли металлической лестницы и спустились вниз.
    Этот этаж располагался прямо над путями. Напротив разнообразных экспонатов, висящих на стенах, стояли диваны и кресла.
    Брайан Дотри и какой-то мужчина сидели лицом к лицу в глубоких креслах из коричневой кожи. Дотри встал и пожал Чэпмену руку.
    – Дайте-ка я угадаю, – сказал Майк, разглядывая две стоящие рядом желтые колонны, представляющие собой некую скульптурную группу. – «Кот в шляпе»?
    – Позвольте зачитать вам из каталога, детектив «Эта минималистская передвижная композиция ж кинетического стекловолокна таит в себе завораживающую, головокружительную неопределенность». Нравится? Или вы предпочитаете вон ту, что у меня за спиной? Очень талантливый новый автор – в своих «немых, но говорящих за себя» скульптурах использует воск, пыльцу, мрамор и рис. Производит впечатление?
    – Раз уж вы спросили, то лично моя квартира неплохо смотрится с парочкой плакатов Национальной футбольной лиги на стенах, потрепанным бейсбольным мячом с автографом Берни Уильямса и постером с Тиной Тернер, что мне подарила мисс Купер. А от ваших экспонатов меня воротит.
    – Давайте тогда вернемся в мой кабинет, – предложил Дотри и направился к выходу.
    Мы с Мерсером потянулись за ним, а Майк протянул руку гостю, который так и остался сидеть.
    – Здравствуйте. Извините, что прервали вас. Я – Майк Чэпмен из убойного отдела. А вы?…
    Симпатичный темноволосый мужчина лет сорока встал, улыбнулся и пожал протянутую руку:
    – А я – Фрэнк Ренли. Приятно познакомиться.
    – Бог ты мой! Мистер Ренли! А мне-то как приятно познакомиться. Идемте-ка с нами в кабинет. У меня и для вас найдется пара вопросов, когда мы закончим с мистером Дотри.
    – Разумеется. Я сразу понял, что вы захотите поговорить со мной о Дени. Буду рад помочь.
    Пока мы шли к узкой лестнице, Мерсер прошептал мне на ухо:
    – Вы с Майком идите к Дотри. А я пригляжу за Ренли, чтобы он никому не позвонил, пока вы будете беседовать. Нам выпала редкая возможность застать его врасплох.
    Мы с Майком зашли в кабинет вслед за его владельцем.
    – Как я и предупреждал, у нас есть ордер на обыск вашей галереи и склада. Детективы прибудут с минуты на минуту. Вы можете облегчить свою участь если сразу покажете то, что мы ищем, а именно – деловые бумаги Дени и ее вещи, шкафчик Омара в раздевалке, ну и все в таком духе. Посмотрите сами на бумажку, убедитесь, что все официально. А еще мы хотели бы взглянуть на картины, что у вас тут хранятся.
    – Вы ищете что-то конкретное? Мне трудно понять, что именно привлекает вас в искусстве, мистер Чэпмен.
    – Может, у вас есть Рембрандт?
    – Так, значит, вы тоже ищете этот мифический Святой Грааль? Сейчас все разыскивают что-нибудь грандиозное. Но реальнее выиграть в лотерею, чем найти эту пропавшую картину.
    – Значит, вы не против, если мы тут все посмотрим?
    – Естественно, нет.
    – А вы с Дени говорили об этом? О «Шторме в Галилее».
    – Часто, очень часто. В нашем бизнесе все говорят об этой картине.
    – Мне кажется, – заметил Майк, – что на месте бывшего зэка, провернувшего неплохое дельце и оказавшегося с горячим товаром на руках, я бы обратился к кому-нибудь с аналогичным прошлым. Я не стану пытаться взлететь высоко и ждать, что меня сдадут федералам за легкий намек, нет, я разыщу своего брата-вора, который уже нюхал нары и не отличается излишней совестливостью.
    – Что вы хотите услышать от меня, детектив' «Собака лает, ветер носит»?
    – Послушайте, нам известно, что кто-то предложил Дени Рембрандта. И знаем о ее визите к Марко Варелли. Она приносила ему краску на идентификацию.
    Дотри выдержал взгляд Майка.
    – Это старый прием, о нем пишут во всех детективах, мистер Чэпмен. Варелли мертв. Не заставляйте меня поверить, что он призвал вас к своему смертному одру за пять минут до инфаркта. Я сомневаюсь, что вы вообще с ним разговаривали. Старик был не из болтливых. Лучше смените тактику и снова начните меня запугивать.
    – Лоуэлл Кэкстон сообщил нам о том, как угнали грузовик с работами Делла Спигаса в прошлом июне. Он велел у вас поинтересоваться, почему пропажа этих картин чуть не свела Дени с ума.
    – Ну, полагаю, исчезновение целого грузовика с картинами выбьет из колеи любого дилера. Делла Спигас как раз выставлялся в «Кэкстон». А само происшествие было чересчур странным. Не нашлось ни одного свидетеля угона, мы даже не знаем, были ли похитители вооружены. Дени наняла это восьмиколесное чудовище у компании, развозящей содовую, чтобы грузовик ничем не выделялся на дороге. Водители остановились выпить кофе на транзитной автостраде, а когда вышли из «Макдоналдса», то машины уже и след простыл.
    – Его не нашли?
    – Как раз наоборот. Нашли на следующий же день. Брошенным за старым заводом на севере штата. Ничего не пропало. Либо грабителям не понравился Делла Спигас, либо они хотели украсть содовую, а не картины.
    – А что Дени думала по этому поводу?
    – В первую ночь? Она просто рвала и метала. Считала, что это кто-то из своих, кто знал о перевозке картин в грузовике из-под содовой. Но когда все картины нашлись в целости и сохранности, она успокоилась и решила, что угон – это просто совпадение. Воры-любители захотели попить бесплатной водички, но промахнулись.
    – Так, может, кто-то все-таки полагал, что Рембрандт у нее и что она решит перевезти его вместе с картинами Делла Спигаса?
    – Да, такой вариант нельзя отбрасывать, особенно принимая во внимание, как сильно она расстроилась. Но, как вы прекрасно понимаете, детектив Чэпмен, полицейские, которые обнаружили грузовик, тщательно его осмотрели и запротоколировали найденное. Рембрандта там не было. Но Дени успокоилась, стала слишком безмятежной для человека, у которого пропал шедевр.
    Следующий вопрос Майка вернул нас на год назад:
    – А та июньская поездка в Лондон, когда Лоуэлл отправился один, после которой распался их брак? Что такого вы с Дени затеяли, отчего она не смогла уехать с мужем?
    – Как ни старайтесь, Чэпмен, вы меня в это не втянете. Чем бы там Дени ни занималась, я понятия об этом не имею. Но вы правы в одном – это очень серьезно. Кто-то ей позвонил, связался с нею – и сделал ей предложение, от которого она не смогла отказаться. Она полностью отдалилась от меня и стала очень скрытной. Тогда это меня беспокоило, но через несколько дней она передумала и уехала к Лоуэллу. Остальное вам, очевидно, известно. Больше я об этом не вспоминал. Решил, что у нее намечалась сделка, но сорвалась. В нашем деле такое постоянно случается.
    Секретарша Дотри сообщила ему по интеркому, что пришли детективы.
    Чэпмен встал.
    – Покажите ребятам, где у вас тут что, ладно? – Он перегнулся через стол, упершись кулаками в кожаный ежедневник. – И помните, мистер Дотри, вам стоит волноваться не только из-за меня. Утаите что-то от полицейских – и к вам придут ребята с Одиннадцатой авеню: Нокс Кастет, Маларкей Культя и Курран Смородина. У них такие приемы, которые Верховный суд не узаконит до второго пришествия.
    Когда Дотри вышел из комнаты, я накинулась на Майка:
    – О ком ты говорил, черт возьми? Жаль, я не знаю, что ты делаешь, когда меня нет рядом. Ты не вправе угрожать людям, а я не могу позволить тебе это делать.
    – Ну хоть разочек, а? Я всю жизнь мечтал сказать кому-нибудь такое. Раньше этот район назывался Бойцовый Ряд. А эти парни – Кастет и Культя – были реальными бандитами, мой отец до ужаса их боялся, когда еще в школе учился. Расслабься, блондиночка. Эта банда перестала существовать в тысяча девятьсот тридцать втором. Они все давно уже кормят червей. А я что, напугал тебя?
    Майк выглянул из кабинета и пригласил Ренли. Я представилась ему.
    Антиквар был в черном с головы до пят – рубашка-поло под горло, льняные штаны, легкие мокасины. Шевелюру цвета вороного крыла он прилизал так тщательно, что ни один волосок не выбивался. Я решила, что это его стиль, а вовсе не траур.
    – Надеюсь, вы ответите на несколько вопросов о Дениз Кэкстон, – начал Майк. – Я так понимаю, вы с ней были довольно близки. – Стальные интонации перестали звучать в его голосе. Я поняла, что от Ренли он рассчитывает узнать много подробностей о личной жизни Дени за последний год.
    – Я не делаю из наших отношений тайны, детектив. Мы с Дени познакомились два или три года назад. После того как в прошлом году ее брак с Лоуэллом стал формальностью, мы очень сблизились.
    – Вас не раздражали соперники?
    – Вы имеете в виду ее мужа или Престона Мэттокса? Я понимал, как она к этому относится. Когда она встретила Лоуэлла Кэкстона, то была совсем еще ребенком. И пока существовал их брак, она оставалась ему верна, хотя, естественно, у нее была масса возможностей. В Бате Лоуэлл сильно унизил ее. Вот тогда она и расправила крылья. Но оставалась замужем за Лоуэллом. И не была готова связать свою жизнь с кем-нибудь еще. А нам с ней было очень хорошо как в личном, так и в профессиональном плане.
    – Иными словами, вы не женаты?
    – И никогда не был, – ответил Ренли.
    – А как вы познакомились с миссис Кэкстон?
    – Когда я перенес свою деловую активность в Нью-Йорк…
    – А чем вы занимаетесь?
    – Антиквариатом. Высшей пробы. Мебель, серебро, в основном девятнадцатого века.
    – А откуда вы приехали?
    – Из Палм-Бич, детектив. Я вырос во Флориде, во Флорида-Кис. Там и начал свое дело, но мне приходилось часто ездить на аукционы в Англию, Францию, Италию и, конечно, в Нью-Йорк. У меня остался домик у моря, но живу я теперь здесь, Я увидел Дени задолго до того, как мы познакомились. Ее трудно было не заметить – дело не столько в ее внешности, сколько в темпераменте, энергетике. Она всегда стояла на пороге больших открытий, а в те дни еще и старалась показать Лоуэллу, чему научилась от него.
    Майк решил вызвать его на откровенный – как мужчина с мужчиной – разговор:
    – И вы не подкатывали к ней до того, как она порвала с мужем? До этого скандала в Бате? Не приглашали пообедать, не звонили?
    – Я не звонил ей и после скандала, Майк. Это она мне позвонила. Мы посещали одни и те же аукционы, поэтому примелькались друг другу. Иногда, покупая картины для клиентов, я спрашивал ее совета. Ничего личного. Когда она в тот раз вернулась домой из Англии, то намеревалась дать понять всем своим знакомым, что ее брак распался. Позвонила мне и пригласила на несколько вечеринок. Для нас все началось как игра. Я и подумать не мог, что влюблюсь в нее или что она полюбит меня.
    – А как же другие мужчины?
    – Многие старались добиться ее внимания. Было бы глупостью с моей стороны закрывать на это глаза. Но, полагаю, моим самым серьезным соперником стал Престон Мэттокс. Он у меня уже в печенках сидел.
    – Почему Мэттокс, а не кто-то еще?
    – Вам когда-нибудь приходилось слышать о Янтарной комнате?
    – Ага, – ответил Чэпмен, – мне многое про нее известно.
    – Мэттокс был убежден, что Лоуэллу Кэкстону удалось контрабандой провезти ее панели из Европы сюда и что он их где-то прячет. Престон – архитектор с мировым именем. Дени говорила, у него есть мечта – не забудьте его об этом спросить – создать собственный шедевр из остатков Янтарной комнаты. Я так и не понял, интересовала ли его Дени или тот факт, что она могла стать его проводником к мечте. Сама Дени всегда злилась, если я озвучивал ей эту версию. Послушайте, я провожу в разъездах много времени. И я никогда не рассчитывал, что Дени станет сидеть дома и вышивать, ожидая моего возвращения. Она знает – извините, знала, – что в Европе я встречался с другими женщинами. Но не делала из этого проблемы. Слишком долго она была связана, чтобы теперь обращать внимание на такие пустяки.
    – А что привело вас сюда? – спросила я, не видя никакой связи между искусством девятнадцатого века и миром Брайана Дотри.
    – Как вы уже, полагаю, заметили, меня не позвали на похороны Дени. А с Брайаном мы старые друзья, и он знает, как я горевал. Мне просто нужно было поговорить, вспомнить, осознать произошедшее. Могу я называть вас Алекс? Когда вы поймаете того ублюдка, Алекс… – Ренли замолчал, уронил голову на грудь и махнул рукой, словно призывая нас обождать минуту, пока он вновь не сможет говорить. – Заканчивать предложение бессмысленно. Ни вы, ни суд не сможете сделать с ним ничего, даже отдаленно напоминающего справедливое возмездие. В газетах писали, ее изнасиловали. Это правда?
    – Мы не исключаем такой возможности, – ответил Чэпмен.
    Ренли вновь опустил голову.
    – Она была такой нежной… о господи, не могу представить, что какой-то урод касался ее, причинял ей боль. – Он снова замолчал. – Я хочу помочь вам.
    – Дайте ваш телефон, – отозвался Майк, вынимая из кармана блокнот. – В процессе расследования нам придется часто беседовать. Как только мы разберемся с деловыми бумагами и прочими уликами, что у нас уже есть, я позвоню, и мы договоримся о встрече, лады?
    Ренли достал визитку из бумажника, написал свой домашний телефон и отдал Чэпмену.
    – Не хотите, чтобы я мешался под ногами? Кажется, вам чем-то не угодил Брайан?
    – Вы знаете, что миссис Кэкстон шантажировал один заключенный?
    – Естественно. Она была в ужасе. Считала, что Лоуэлл хочет ее убить.
    – А вам не известно, по какой причине она наняла Омара?
    – На самом деле я очень разозлился. Брайан вам подтвердит. Я мог был назвать ей сотню причин, по которой не следовало нанимать Омара. И мне не жаль, что его нашли в канаве, Майк. Но она думала что, поступая так, сможет наилучшим образом защититься от Лоуэлла. Что-то вроде страховки.
    – А если бы Лоуэлл умер первым, она осталась бы богатой вдовой, да, мистер Ренли?
    – Поедем как-нибудь со мной в Палм-Бич, Майк. Вам нужны богатые вдовушки? Будь я до них охотником, ради такого дела не стоило бы приезжать в Нью-Йорк, если вы на это намекаете. Во Флориде их – как мух.
    – Мне жаль, что Дениз убили, мистер Ренли, – я встала и протянула ему руку.
    Весь остаток дня Брайан Дотри помогал детективам в нелегких поисках предметов искусства, что находились в его галерее и на прилегающем складе. А я сидела в его кабинете, просматривала документы, что он предоставлял мне в соответствии с повесткой, и ксерокопировала множество счетов и бумаг. К концу дня от бесконечных цифр у меня стало двоиться в глазах.
    – Мальчики, я вам еще нужна? – поинтересовалась я у Мерсера в шесть пятнадцать. – Сегодня у меня ужин и балет, если, конечно, вы сможете пережить мое отсутствие.
    – Выметайся! Я перекушу где-нибудь, а потом наведаюсь к работникам мастерской Варелли. Оставлю тебе сообщение на автоответчике, если найдем что-нибудь интересное. Приедешь завтра?
    Я жутко устала и была просто вымотана тем, что все нити в этом расследовании ведут в тупик, поэтому радовалась, что завтра пятница.
    – Я буду в офисе весь день. У меня билет на семь тридцать Хочу уехать на выходные, но мне как-то неудобно бросать вас тут одних.
    – А зачем ты нам нужна, Куп, пока мы не найдем тебе преступника? Лети отдыхай. Я тебе до отлета еще позвоню.
    Я вышла к машине, объехала квартал, пробилась в тоннель через пробку в Джерси – это возвращались домой жители пригорода – и двинула на север по Десятой авеню. После тоннеля я свернула на 64-ю улицу, где и припарковалась в просторном гараже под Линкольновским центром. Хотя театр Метрополитен-опера обычно пустует весь август, на этот вечер было назначено гала-представление: попурри из балетов, с которыми труппа собиралась поехать на гастроли за границу.
    В подземной парковке было несколько уровней, каждый помечен широкой полосой краски на стенах. Я так вымоталась, что приходилось поминутно напоминать себе, что меня направили на пандус в красной зоне парковки. И не помешало бы какое-нибудь запоминающее устройство, чтобы сказать мне по возвращении, что я оставила машину в пятом ряду от двери за большой колонной, помеченной цифрой 5.
    Я встала в очередь за квитанцией, затем направилась к лифту.
    Натали Муди и несколько ее друзей уже сидели в ресторане «Гранд-Тьер» под огромной фреской Шагала, что была обращена к зоне отдыха. Они заказывали ужин. Я выбрала лосося на гриле, мы поели, поболтали и спустились вниз, в партер.
    Только балет помогает мне забыть кровавые сцены насилия, с которыми я постоянно сталкиваюсь по долгу службы. Я сама училась танцевать почти одновременно с тем, как научилась ходить. Я и сейчас хожу на занятия – с одной стороны, это помогает поддерживать форму, а с другой – отвлекает от темной стороны жизни. Будь у меня талант, из всех вариантов я бы предпочла стать примой в Американском театре балета.
    Я откинулась на спинку кресла, готовая погрузиться в мир фантазий, – хрустальные люстры поплыли вверх, и занавес поднялся, явив первую зарисовку. Нам выпала редкая возможность увидеть утонченную Жюли Кент в паре в Виктором Баби в па-де-де из «Лебединого озера». Зрители наградили их щедрыми аплодисментами, вызвав на поклон более шести раз, и я на целых полчаса забыла о Дениз Кэкстон. Во втором отделении Алессандра Ферри вместе с восхитительным Джулио Бокка представили сцену на балконе из «Ромео и Джульетты», и я полностью растворилась в их неподражаемом искусстве.
    Еще был фрагмент из «Родео» с Кэтлин Мур и Жилем Боггсом, а после последнего антракта труппа собиралась представить «Царство теней» и «Баядерку». Но в десять тридцать я сказала Натали, что не смогу остаться, потому что пора домой. Я боялась, что под музыку Минкуса и танцы Теней в белоснежных пачках засну в кресле.
    Я полезла в свою бездонную сумку за ключами от джипа, напомнив себе, что искать надо красную парковочную зону и колонну номер пять. Путь до автомобиля показался в два раза длиннее, чем четыре часа назад, я еле передвигала ноги. Машин осталось не так уж много, отметила я про себя. Меня всегда раздражало, что зрители, живущие в пригородах, уходят из театра до окончания представления. Сегодня я сама стала таким дезертиром.
    Я завела мотор, включила фары, сдала назад и направилась в конец ряда, чтобы съехать с пандуса и вырулить к выезду. Но когда я повернула, из соседнего ряда выскочил массивный внедорожник.
    Я вдавила в пол педаль газа, спеша уйти влево, на четвертую красную линию, а внедорожник пристроился в хвост. В среднем ряду я заметила пустое место, целый квадрат, на котором не было машин, подъехала туда, притормозила, вписалась в поворот и сразу же повернула налево.
    Внедорожник не смог повторить мой маневр и поехал окружным путем. Я заметила, что он срезал два ряда, намереваясь перехватить меня у съезда с пандуса.
    Я крутила руль правой рукой, а левой изо всех сил давила на клаксон, надеясь, что кого-нибудь привлечет этот неприятный звук. «Ягуар» с двумя парочками внутри преградил путь моим преследователям, и я проскочила вперед, надеясь, что при выезде, где красная полоса сливалась с желтой и синей, будет дежурить охранник.
    Я машинально нажала на тормоз и тут же поняла, что эта остановка может мне дорого стоить. Просто я всегда выбираю, куда выехать – на северную или южную сторону здания, в зависимости от того, какой из выездов открыт в этот час.
    Сейчас я решила повернуть направо, выехать на 64-ю улицу, где на автобусной остановке после спектакля все время толпится народ. Но тут темный внедорожник догнал меня, обошел и отрезал от выезда. Не выключая двигателя, его водитель – мужчина – выскочил и побежал в мою сторону, в руке у него блестел металлический предмет.
    Внедорожник стоял как раз между мной и металлическим шлагбаумом, за которым было мое спасение. Мужчина ударил рукой по капоту моей машины, тут я нажала на газ, и джип перескочил через бровку на выезде. Я смела шлагбаум и полетела вперед, прочь из-под земли на 64-ю улицу.
    Я засигналила, разгоняя пешеходов, неспешно гуляющих по летнему Бродвею. Притормозила, чтобы убедиться – горит зеленый, а затем направилась к оживленному перекрестку и уже без задержек доехала до развязки у Центрального парка и дальше до Ист-Сайда.

18

    Была полночь, я сидела за угловым столиком в «Примоле» с Майком и Мерсером. И даже третья порция виски не помогла мне успокоиться.
    Проехав Центральный парк, я рванула прямиком через 65-ю улицу в свой второй дом – итальянский ресторан, где мы часто обедали с друзьями. Я знала, что даже в одиннадцать вечера в «Примоле» полно народу, поэтому припарковалась у пожарного гидранта и, практически вбежав внутрь, наткнулась на Джулиано, хозяина ресторана. Он был моим другом, а также – футболистом, несколько лет назад игравшим за сборную на чемпионате мира. Если он встанет в дверях, со мной ничего не случится до прибытия подкрепления.
    Я сказала, что за мной гонится какой-то сумасшедший, поэтому он сел за мой столик, велел Адольфо принести мне выпить, а Питеру – сходить за телефоном. Я сбросила сообщение на пейджер Мерсеру и залпом проглотила виски в ожидании, пока тот перезвонит. Они с Майком недавно ушли из мастерской Варелли и теперь сидели в баре в Сохо, поглощали ужин, запивая коктейлем. Но уже через полчаса они были со мной. Как только они появились, Джулиано ушел, а Фентон, бармен, не забывал регулярно снабжать нас горячительным.
    – Я и не хотела ехать домой. Поэтому позвонила вам, чтобы все рассказать. Но если вы подвезете меня и запрете снаружи, то со мной все будет в порядке.
    Я живу на двадцатом этаже, у входа в дом дежурят два привратника, и я плачу немалые деньги за свою безопасность.
    – Почему ты не направилась в участок, а приехала сюда?
    – Потому что пришлось бы писать рапорт, потом кто-то позвонил бы желтой прессе, а потом Батталья запер бы меня на целый месяц.
    – Но мы ведь даже не знаем, кого искать, блондиночка. У меня были слепые свидетели, которые описывали нападавшего лучше, чем ты.
    – Согласись, непросто описать человека в перчатках и маске.
    – Думаю, пора устроить вечеринку в пижамах. Один из нас останется с тобой на ночь.
    Мерсер пошел дальше в своих требованиях:
    – А завтра утром ты сядешь на первый самолет до Виньярда. Разумеется, если не собираешься провести там уик-энд в одиночестве.
    – К ней приедет Кларк Кент, Мерсер. Юный журналист из «Дейли Планет». Она бросает нас ради какого-то писаки, друг. А когда первый рейс у этих консервных банок?
    Либо подействовало спиртное, либо я осознала, что опасность миновала, но мысль о выходных за городом казалась мне чрезвычайно привлекательной. Я совсем забросила клинику сна из-за дела Кэкстон, но придется задвинуть ее еще на неделю.
    – В восемь часов из «Ла Гуардия». Может не оказаться мест – ведь сейчас лето. Я не уверена, что улечу.
    – А ты знаешь, что мне доставит несравненное удовольствие снять с рейса какого-нибудь банкира, причем официально? – поинтересовался Майк. – Так что я сам отвезу тебя в аэропорт.
    Я посмотрела на часы.
    – Давайте договоримся так: сейчас я позвоню соседу, Дэвиду Митчеллу. Если они с Рене дома, я посплю у них на диване, а утром они отвезут меня в аэропорт по пути в Хэмптоне. А у вас и без меня полно хлопот, верно? Надо раскрыть это дело, пока не убили кого-нибудь еще.
    Мой звонок, как мы и думали, разбудил Дэвида, но он был очень любезен. Рене постелила мне на диване, пока Майк парковал мой джип в гараже, а Мерсер провожал меня до квартиры, чтобы я взяла ночную рубашку, футболку и брюки, в которых собиралась ехать.
    – Хочешь, я подожду, пока ты соберешь остальные вещи?
    – Там, в доме, все есть, – ответила я, обняла его и открыла дверь Дэвида запасным ключом, который всегда лежал у меня в ящике стола. – Спасибо за все. Позвони, если что-то случится до понедельника.
    Я разделась, приняла горячий душ и завернулась в банный халат. Нервы были натянуты, спать совсем не хотелось, но я все равно легла и выключила свет, а пес Прозак устроился в ногах.
    Мы выехали в семь, Дэвид проводил меня до выхода на посадку и посмотрел, как я сажусь в самолет. Как обычно, кто-то не явился, за десять минут до взлета мне нашли место, и всю дорогу до Виньярда я благополучно проспала.
    В аэропорту я прошла к своему арендованному парковочному месту. День выдался замечательный: на небе ни облачка, градусов на десять теплее, чем всю неделю в городе. Я подняла крышу своей маленькой красной «Миаты» и поехала на север острова к Чилмарку, где стоял мой дом.
    Как только я проехала перекресток, где убили мою подругу, Изабеллу Ласкар, взору открылась серая ферма, а за ней – великолепный вид на Виньярд-Саунд, от которого захватывало дух. Это место было единственным в мире, где я могла расслабиться и провести самые счастливые дни своей жизни.
    Мой сторож отпер дом и все приготовил к моему приезду. Когда я зашла внутрь, мне осталось только открыть окна, устроиться поудобней и прослушать сообщения на автоответчике.
    Первое было от Нины Бом, она звонила вчера поздно вечером из Калифорнии. Чэпмен успел сообщить ей о происшествии в гараже. Она спрашивала, все ли у меня в порядке, и приглашала в гости в Малибу до окончания расследования. Волею судьбы Нина оказалась моей соседкой по комнате в колледже Уэллсли. Она стала моей самой близкой подругой, и я часто приезжала к ним, когда надо было отдохнуть от рабочих проблем.
    Следующим оказалось сообщение, которого я ждала, – Джекоб Тайлер звонил из телефонной будки в аэропорту.
    – Это Джейк. Не могу тебя найти – все время нарываюсь на автоответчик. Сейчас утро пятницы, и я направляюсь на Виньярд. Надеюсь, планы не изменились. Из Китая я прилетел в Калифорнию, а затем ночным рейсом в Чикаго. До обеда уже буду в Бостоне. И если не упадет туман, то прилечу в Кейп-Эйр где-то в час тридцать. Я еще попытаюсь позвонить тебе в офис. Если тебя не будет в аэропорту, то я просто возьму такси до дома. И… я соскучился.
    Я взяла телефон и набрала номер Лоры.
    – Алекс, ты как? Мерсер оставил мне сообщение, что тебя не будет сегодня. Как ты себя чувствуешь?
    – У меня все отлично. Просто устала. Мы работали почти всю ночь, поэтому я взяла себе отгул. Если мне будут звонить, то я на Виньярде. Что новенького?
    – Звонил Джекоб Тайлер. Сообщения не оставил, я все равно не могла сказать ему, какие у тебя планы. А еще Роберт Скотт из юридического колледжа Университета Вирджинии. Он хочет знать, сможешь ли ты прочитать им лекцию о государственной службе этой осенью.
    – С Тайлером я сама разберусь. А ты перезвони Бобу Скотту и скажи, что я согласна, с удовольствием, только пусть он назовет точную дату.
    Возможно, я расскажу студентам про вчерашнее нападение. В прокуратуре платят не слишком много, зато тут хватает интриг и приключений.
    Я переоделась в футболку и шорты, накрыла в гостиной столик на двоих, сходила в сарай, чтобы взять зерно и наполнить кормушки для птиц, а затем села за стол почитать «Нью-Йорк таймс» и «Виньярд газет». В гнезде скопы у подножия холма, рядом с озером Нашакитса, пищали птенцы, над которыми хлопотала мать. Я насыпала зерно, и за него принялись сражаться щеглы и кардиналы. Клумбы пестрели розовыми, сиреневыми, белыми космеями и ярко-синими восточными маками.
    Это место я считала своим домом. Да, я сумела добиться профессионального успеха в суматошном Нью-Йорке. Там жили мои друзья, сама я родилась и выросла в небольшом городке в округе Вестчестер, неподалеку от Нью-Йорка, поэтому братья и родители тоже часто приезжали в город. Но этот остров, особенно тихая сельская часть, где располагался мой дом, был как раз тем местом, где я восстанавливала душевные силы посреди напряженного расследования.
    Моя жизнь напоминала сказку. Я единственная дочь в семье, родители меня обожали, а их собственный брак можно назвать не только долгим, но и счастливым. Состояние, полученное благодаря изобретению отцом клапана Купера – Хоффмана, позволило мне получить прекрасное образование сначала в Уэллсли, а затем в юридическом колледже Университета Вирджинии. Кроме того, я смогла посвятить себя работе в государственном учреждении, на мне не висели студенческие займы, которые вынудили многих коллег искать более прибыльные места. Я могла позволить себе такие легкомысленные увлечения, как путешествия, или покупка первых изданий» или коллекционирование старинных украшений – маленькие удовольствия, которые, не окажись моя семья обеспеченной, я не могла бы себе позволить.
    И хоть на Виньярде я проводила счастливейшие дни, с ним же были связаны самые тяжелые воспоминания. Адам Найман, врач, в которого я безумно влюбилась, еще будучи студенткой юридического, всегда проводил здесь лето. Справив нашу помолвку – в тот же год, что я получила диплом, – мы вместе купили этот дом. Раньше он принадлежал вдове рыбака, чьи предки переселились сюда еще в семнадцатом веке. Я с радостью следила за тем, как его перестраивали к нашей свадьбе. Местная художница разрисовала стены пастелью, мотивы скопировала с антикварных, расписанных вручную лиможских гравюр, что мать подарила нам на свадьбу. Яркие пейзажи, нарисованные островными художниками, которые Адам собирал многие годы, мы вставили в новые рамы и развесили в солнечных комнатах.
    В выходные, на которые была назначена свадьба, наши друзья и родственники заполонили все местные гостиницы. Никогда еще дом и сад не выглядели такими нарядными.
    А затем случился этот телефонный звонок, который разорвал мою жизнь и душу на «до» и «после». Адам закончил дела в Шарлоттсвилле и решил выехать в ночь, чтобы к утру быть на острове. На звонок из полиции штата ответила мама, они с Ниной усадили меня на кровать и сказали, что машину Адама столкнули с моста в Коннектикуте, и она упала на камни у реки.
    На многие годы моя душа словно омертвела, или так мне казалось. Я стала бояться подпускать кого-либо близко, опасалась, что любимого снова отнимут на самом пике счастья. Когда я заставляла себя приехать на остров, то бесцельно бродила по дому представляя, как Адаму бы понравились перемены.
    Прошло десять лет, но боль от потери не утихла и я не забыла свою любовь. Я снова научилась любить, прекрасно понимая, что отдала бы все удовольствия жизни на то, чтобы провести ее с Адамом.
    Я снова переделала дом. Не могла успокоиться, пока не создала иную атмосферу, намек на то, что жизнь вступила в новую фазу. Поэтому прошлой зимой я перестроила большую гостиную, сделала огромный камин и высокие окна, что выходили на океан и небеса. И по подсказке Нины к Дню труда я пригласила архитектора, чтобы сделать новую роскошную ванную в стиле декаданс с душем и джакузи. Вскоре я смогла приезжать сюда, потому что чувство, будто я предаю нашу с Адамом любовь, отступило.
    Теперь же я смотрела на часы каждые десять минут, ожидая приезда Джекоба Тайлера, с которым счастливый случай свел меня в конце июня. И вот менее трех месяцев спустя я сидела и мечтала о том, как увижу его сегодня, предвкушала радость, что он дарил мне эмоционально и физически, и замирала от трепещущей новизны нашего романа.
    Я прочитала газеты, разгадала кроссворд и позвонила в офис убедиться, что все нормально. Готовить я не умела, но приготовить блюдо национальной виньярдской кухни очень просто, чем я и занялась в ожидании Джейка. Заказала по телефону рыбу, чтобы забрать позже, заехала в магазин в Чилмарке купить кукурузу и помидоры, для которых сейчас был самый сезон, и вот пришло время отправляться в аэропорт встречать Джейка.
    На табло единственным ожидающимся рейсом был самолет из Бостона, прилетающий в час тридцать. Как обычно летом, да еще в пятницу, мало кто покидал остров, и небольшой девятиместный самолет вместе со мной ждали лишь несколько местных жителей. Сначала в безоблачном небе появилась точка, затем самолет облетел южную оконечность острова и зашел на посадку. Джейк показался из самолета первым, я сразу узнала его пышную каштановую шевелюру. Он спустился по небольшому трапу, ища меня глазами среди встречающих. Широко улыбнулся, заметив, что я стою у скамьи рядом с заградительной цепочкой и машу ему обеими руками. Джейк перекинул пиджак через плечо и свободной рукой послал мне воздушный поцелуй, едва ступив на землю.
    Дойдя до багажного транспортера, где стояла я, он бросил «дипломат» на пол, обнял меня и прошептал:
    – Здравствуй, милая.
    А затем приник ко мне долгим поцелуем. Моя голова покоилась на сгибе его локтя, я закрыла глаза и отдалась своим чувствам.
    – В твоей машинке найдется место для мешка с грязной одеждой? За десять дней в Китае ее много накопилось.
    Джейк был репортером Эн-би-си и освещал встречу в верхах в Пекине, вся поездка заняла почти две недели. До его отъезда мы провели выходные на Виньярде, но после так и не пообщались ~ из-за разницы во времени и наших плотных графиков, что, конечно, меня безмерно огорчало.
    – Я как раз подумываю уйти из прокуратуры и открыть прачечную. С радостью приму вас в качестве первого клиента, мистер Тайлер.
    – Сложная неделя? Мне так и не удалось поймать тебя, когда бы я ни звонил.
    Багаж подали на транспортер, Джейк подхватил свой чемодан, и мы направились к машине. В одной руке я несла его пиджак и «дипломат», а второй держалась за его ладонь.
    – Вечером представлю тебе полный отчет. Мне велели взять сегодня выходной, и если ты не станешь донимать меня валовым национальным продуктом, глобальным потеплением или японским рынком, то я избавлю тебя от скучных перипетий расследования убийства.
    – Но это вовсе не скучно. Что у вас новенького? – настаивал он, а я открыла багажник, чтобы убрать чемодан.
    Я приложила указательный палец к губам;
    – Ш-ш-ш! – Затем скользнула на водительское сиденье. – Сейчас прокачу. Расслабься и наслаждайся пейзажем.
    Мы выехали с территории аэропорта и направились в глубь острова. После десяти минут езды по Южному шоссе я свернула на широкою грунтовую дорогу, неразмеченную, неасфальтированную, всю в рытвинах, готовых поглотить мою маленькую машинку.
    – Это похищение? – спросил Джейк, взъерошив мне волосы. – Но моя компания не даст за меня и ломаного гроша, знаешь ли. Если ты меня украдешь, то потом уж ни за что не отделаешься.
    По обочинам буйно росли кусты. Мы ехали по извилистой дороге еще почти милю, пока перед нами не возникли ворота на деревянных столбах – казалось, они охраняют путь в никуда. Я достала ключ из бардачка. Вышла из машины и отперла замок, а когда мы проехали, опять закрыла ворота.
    – Куда, черт возьми, ты меня везешь? – спросил он, смеясь. – Я устал. Если честно, то я надеялся на душ в твоей новой ванной, а затем на… нечто вроде горячего приема на родной земле.
    – Обещаю, что вскоре ты почувствуешь себя заново родившимся. Поверь мне.
    Еще через несколько минут мы повернули и увидели перед собой пыльные заросли высокой травы, что росла в этой заболоченной местности, а посередине – пруд с лебедями. А за прудом тянулись дюны Южного пляжа, теряющиеся в просторах Атлантического океана.
    В этот чудесный летний день у въезда на пляж Блэк-Пойнт было припарковано всего несколько машин.
    – А что это за шутка с ключом и воротами? Где все?
    В США есть только два штата, Мэн и Массачусетс, где людям разрешено владеть пляжами вплоть до нижней точки отлива. Поэтому на Виньярде многие пляжи находятся в частных руках и недоступны широкой публике. Это был один из таких пляжей – почти милю в длину, – я купила на нем участок одновременно с домом на острове более десяти лет назад.
    – Это лучше, чем душ. Пойдем искупаемся.
    Я припарковала машину, достала два полотенца и побежала к тропинке, что вела к дюнам, по дороге скидывая мокасины и веля Джейку снимать сандалии. Мы поднялись на дюну вместе и остановились полюбоваться на царство песка и синие волны с барашками, которым не было конца.
    – Отлично, Алекс. Ты думаешь, я не насмотрелся на Тихий океан?
    – Не брюзжи. Лучше скидывай шмотки, пошевеливайся.
    – Но там люди…
    Я приподняла солнечные очки и посмотрела на пляж:
    – Вон те четыре точки? Похоже, они единственные люди до самого Эдгартауна, – заметила я, поворачиваясь к Джейку и начиная расстегивать его рубашку. Он упер руки в бока. Я расстегнула его ремень и молнию.
    – Что ж, полагаю, если они не опознают в тебе прокурора по сексуальным преступлениям, то и в человеке, которого ты домогаешься, они не узнают телерепортера, – дальше Джейк разделся сам, а я кинула на песок свою футболку и шорты. Побежала к воде, подождала секунду, когда холодная волна окатила ноги, нырнула и поплыла прочь от берега.
    Когда я подняла голову и оглянулась, Джейк уже догонял меня размашистым кролем.
    – Чудесно, правда? – Я подплыла к нему и обхватила руками за шею. Затем мы качались в бесконечных волнах и целовались.
    – Мне как будто снова пятнадцать… и это здорово.
    Я обожаю, когда кожи касается холодная соленая вода, поэтому нет ничего лучше, чем купаться в море нагишом. Я плавала вдоль берега, туда и обратно, и сделала кругов пятьдесят. Затем подводное течение стало еще холоднее, начался отлив. Я нехотя нырнула под волну, затем встала и вышла на берег, где ждал Джейк, которому вода показалась чересчур холодной.
    – Как у тебя сил хватает? Я устал, пока смотрел, как ты плаваешь.
    – В старшей школе я была в команде пловцов. Стометровка кролем, и я всегда замыкала эстафеты. Так что не пытайся сбежать от меня вплавь, – я встала позади него, оперлась о его плечо и надела шорты.
    – В ближайшее время я никуда не собираюсь, – промурлыкал он, хватая меня за коленку и целуя в еще влажную икру. Он надел брюки, и мы медленно пошли к машине, взявшись за руки. Послеобеденный ветерок высушивал влажную кожу.
    На шоссе я поняла, что слишком гоню, и решила сбавить скорость. Уличный душ был за домом, огромная лейка скрывалась за старыми кустами сирени. Я смыла с себя песок и только потом зашла в спальню через раздвижные двери позади дома.
    Джейк последовал моему примеру и, оказавшись в комнате, притянул меня к себе, уложив на бледно-голубые простыни, которыми была застелена постель.
    – Если считать сны реальностью, то все эти дни я занимался с тобой любовью – в гостиницах, в самолетах – каждый раз, когда закрывал глаза.
    – Нет, это не считается, – поддразнила я его, – ведь я ничего не чувствовала.
    Я коснулась рукой его груди, наши губы соединились, а языки сплелись в поцелуе. Он гладил мои бедра, а я просунула ногу между его ног. Мы целовались, катаясь по кровати и смеясь, ласкали друг друга до тех пор, пока не осталось сил сдерживаться. Тогда Джейк овладел мною и сказал, что любит меня.
    Потом мы отдыхали, откинувшись на прохладные простыни, а я водила рукой по его телу, которое казалось таким бледным по сравнению с моим.
    – Не станешь брать трубку? – спросил он, когда телефон прозвонил уже раз пять.
    – У меня автоответчик.
    – Куп? Это я. С тобой все в порядке? Ничего не случилось, но я хотел убедиться, что ты добралась без проблем. Я уже час шлю тебе сообщения на пейджер, но…
    Это был Чэпмен, я узнала его голос, поэтому сняла трубку с телефона у кровати.
    – Привет, Майк. Извини… Да, у меня все в порядке, – не знаю, почему, но было неловко лежать в постели с Джейком и разговаривать с Майком, которого я так давно знала и с которым у нас были долгие и запутанные отношения.
    – Черт побери! Почему ты нам не позвонила?!
    Мы с Мерсером переживаем за тебя после этой ночи. Какого черта ты нас так пугаешь?
    Я покосилась на Джейка. Я еще не рассказала ему о событиях этой недели.
    – Извини, Майк. По правде говоря, я не слышала пейджера. Я пошла купаться и оставила пейджер в машине. Прости, я больше не буду.
    – Все ясно, Куп. Уговорила нового парня сыграть сценку из «Отныне и вовек»? Берт Ланкастер и Дебора Керр на пляже, волны омывают их тела и они занимаются любовью на берегу. Угадал? Лично я не люблю, когда весь член в песке. Я бы…
    – Когда ты повзрослеешь? – вопросила я и бросила трубку.
    – Твой знакомый? – с улыбкой поинтересовался Джейк.
    – На самом деле очень хороший знакомый. Один из детективов по делу Кэкстон.
    – Напомни мне не злить тебя. Чем он тебе не угодил?
    – Потом расскажу, – ответила я, откидываясь на подушки и возвращаясь к прерванному занятию.
    – А ты не заказала столик в ресторане? Я бы хотел вздремнуть перед ужином.
    – Все намного лучше. Я подумала, что ты захочешь полакомиться домашней пищей.
    Джейк одарил меня удивленным взглядом:
    – Теперь ты меня действительно изумляешь. Где я? И кто ты?
    – Пока ты отдыхаешь, я уйду на полчасика, и примерно в восемь тридцать у нас будет прекрасный ужин на двоих при свечах. – Я не гордилась тем, что не умею готовить, но такова уж была горькая правда.
    – Последнее усилие, и можешь забыть обо мне на несколько часов, – ответил Джейк, уложив меня на себя и начиная ласкать. – Забудь о своих преступниках, Александра Купер. В эти выходные ты принадлежишь мне.
    Через полчаса, отдыхая в объятиях друг друга, мы уснули. Но после шести я встала, приняла душ, оделась и вышла из дома. Через десять минут я уже была в небольшой деревушке под названием Менемша, где легко добыть ужин при помощи телефонного звонка и короткой поездки на машине.
    Сначала я остановилась в Байте, где купила горячую рыбную похлебку и заказала превосходных жареных моллюсков. Поддерживая репутацию завзятых сплетниц, сестры Флинн не упустили возможность уточнить последние новости.
    – Говорят, у тебя в эти выходные гостит симпатичный парень. Это правда тот самый репортер? – спросила Карен.
    – Он не успел даже выйти из моего дома. Кто же вам наболтал?
    Она указала на сестру.
    – Лучшая подруга Джеки работает в аэропорту Кейп-Эйр. Она нам позвонила, как только вы отъехали. Приведешь его завтра на ленч?
    – Чтобы вы у меня его отбили?
    Еще через четверть мили я припарковалась у лучшей на острове рыбной лавки. Здесь хозяйничали Бетси и Крис. Им можно было позвонить утром, заказать омаров, а затем в назначенный час забрать – порезанными и готовыми к подаче на стол. Я разогрею их в духовке и подам в любой момент. Зашла я и к их соседям, к Пулу, за свежими устрицами из озера Тисбури. Последней остановкой стал ресторан «Хоумпорт», расположенный на краю бухты, где Уилл продал мне замечательный пирог с лаймом на десерт.
    Вернувшись домой, я очистила кукурузу, поставила кипятиться воду, вылила похлебку в кастрюлю, чтобы разогреть попозже, а пирог убрала в холодильник.
    Джейк проснулся почти в восемь, побрился, принял душ и оделся к ужину. Красный шар солнца уже начал клониться к западу, мы сели на веранде позади дома и выпили по коктейлю. Он рассказал о поездке в Китай, о встречах, об известных политиках, с которыми познакомился, и о выводах, что сделал за эти десять дней. Было безумно интересно узнавать о мире, непохожем на мой собственный, увидеть этот контраст: с одной стороны – проблемы жертвы насилия, с которыми работаю я, с другой – глобальные вопросы, важные для всего человечества, которые он изучает каждый день.
    Я отошла на кухню, чтобы помешать похлебку и зажечь свечи в гостиной. Открыв бутылку «Пулини-Монтраше» 91 – го года, я разлила первое по тарелкам и крикнула Джейку:
    – Иди ужинать!
    Под музыку Смоки Робинсона мы наслаждались прекрасным чилмаркским летом, разговаривали и смеялись, поглощая ужин. Я рассказала Джейку все, что произошло после убийства Дениз Кэкстон, описав ему этапы расследования.
    – И больше не будем об этом, – закончила я, подав кофе без кофеина, но с пирогом.
    – У тебя есть планы? Мы встретимся на этих выходных с твоими друзьями?
    – Со всеми, Джейк. Август на дворе, так что придется.
    Летом население этого спокойного острова увеличивалось в четыре раза за счет отдыхающих, и это давало мне возможность увидеть – что зимой было нереально – всех своих знакомых из разных городов страны, приезжающих сюда отдыхать на выходные или в отпуск.
    – Итак?
    – В восемь утра встречаемся у Дженис и Ричарда в «Фарм Нек», а вечером Луиза Либерман и Моин Уайт дают вечеринку с коктейлями, и мы приглашены.
    Когда мы с Джейком только познакомились, меня поразило, как много у нас общих знакомых. Тех, с кем я долго дружила, он узнал благодаря своей профессии. И это связывало нас больше, чем короткие месяцы нашего знакомства. Я очень хотела показать всем нашим знакомым, как счастлива с ним.
    – А там будут президент и первая леди?
    – Не уверена, но знаю, что они приглашены, так что будем надеяться.
    – Давай-ка уберем здесь все и пойдем спать.
    Я взяла его лицо в ладони и поцеловала в лоб:
    – Иди. С этой частью ужина я отлично справлюсь сама. Приду через десять минут.
    Я убрала со стола, загрузила посуду в машину, прибралась на кухне и, зайдя в спальню, увидела, что Джейк лежит на кровати лицом вниз. Я сложила свою одежду в шкаф и скользнула под одеяло рядом с ним. В окно задувал легкий ночной ветерок, под которым так хорошо спалось. Я уснула, как только голова коснулась подушки.
    Первые лучи солнца едва показались из-за горизонта, когда меня разбудил резкий звонок телефона. Было часов шесть утра.
    – Алло? – произнесла я в трубку, не до конца соображая, где нахожусь. То ли слишком рано, то ли выпила лишнего за ужином.
    – Алекс, это Мерсер. Лейтенант настоял, чтобы я тебе позвонил. Сказал, что в прошлый раз ты спустила на него всех собак, когда прочитала об очередном случае в газетах, и не получила ни намека от нас.
    – Не переживай, он прав. Что случилось? – Я села, а Джейк поднял голову и оперся на локоть, потирая глаза второй рукой.
    – Вест-Сайд, 86-я улица. Где-то в час ночи наш маньяк напал на двадцатилетнюю девчонку, которая возвращалась домой. Изнасиловал и сильно избил потому что она сопротивлялась. Очень не хотел задавать тебе этот вопрос, но не сможешь ли ты вернуться в город?

19

    – Ты уверена, что мне не стоит ехать с тобой?
    – Да. Грех заставлять тебя уезжать из этого рая без веской причины. У тебя на Виньярде много друзей, и сегодня вечером, когда я наконец доползу до кровати в своей нью-йоркской квартире, будет очень приятно осознавать, что ты лежишь здесь, на моих простынях, и любуешься этим видом. Это я чувствую себя виноватой – обещала тебе выходные, а уезжаю с острова работать.
    Я опасалась, что непредсказуемость моей работы и отдача, которой она требует, отпугнут Джекоба Тайлера, как и других мужчин.
    – Слушай, если уж человек с моим расписанием и стилем жизни не приспособится к твоей работе – вот тогда действительно будет причина волноваться.
    Аэропорт находился по дороге к полю для гольфа, поэтому Джейк довез меня до терминала, поцеловал на прощание, а я пообещала звонить и быть осторожной. Утром в субботу прямых рейсов на Нью-Йорк не было, поэтому я полетела до Бостона и позвонила Мерсеру – предупредить, что буду на десятичасовом челноке.
    Из-за задержек на взлете я вышла из терминала «Марин-Эйр» только в одиннадцать тридцать.
    – Извини, Алекс. Понимаю, ты хотела отдохнуть. Жаль, что пришлось тебя выдернуть.
    – Ты же знаешь, это для меня не проблема, как девушка?
    – Держится. У нее потрясающая сила духа. Она дралась с ним, как львица. Видела пистолет, но решила, что ненастоящий, так что…
    – Она сильно рисковала, – заметила я.
    – Не совсем. Она выросла во Флориде, где у каждого второго есть пушка. Поэтому была уверена в своей догадке. Скорее всего, она была права. Парень заткнул пистолет за пояс и начал избивать ее кулаками.
    – Он ее изнасиловал?
    – С юридической точки зрения, да. Он вошел в нее, но не эякулировал. Поэтому у нас не будет образца ДНК.
    По закону изнасилованием считается любое проникновение во влагалище потерпевшей. Большинство женщин об этом не знает, поэтому часто говорят, что нападавший «пытался» их изнасиловать, но у него не вышло. Введение пениса, независимо от того, был ли доведен до конца половой акт, с юридической точки зрения рассматривается как акт завершенный.
    – Куда мы едем?
    – Сейчас она в нашей штаб-квартире, составляет фоторобот. Лейтенант подумал, что ты захочешь ее допросить подробнейшим образом, поэтому мы едем сразу туда.
    – Когда она ушла из больницы?
    – Мне позвонили домой, и я сразу же поехал в больницу Рузвельта. Это было в три ночи. Ей оказали помощь и отпустили. Осмотрели с ног до головы. С ней все время сидел один из адвокатов.
    Кризисная программа помощи жертвам насилия в этой больнице – лучшая в городе. Как и все подобные программы, она нуждалась в средствах, и участвовали в ней в основном добровольцы, но качество услуг было на высшем уровне.
    – Потом я отвез ее домой, чтобы она помылась и немного отдохнула, затем заехал за ней в девять утра и отвез на площадь Полиции.
    В полиции Нью-Йорка был отдел, в чьи задачи входило создание портрета подозреваемых по описанию, потом эти картинки тиражировали на плакатах «ИХ РАЗЫСКИВАЕТ ПОЛИЦИЯ», которые развешивали в районах повышенной опасности. Некоторые детективы предпочитали рисовать от руки, другие использовали компьютерные программы. Каждый нюанс, каждая особенность, будь то густая растительность на лице или форма бровей, – все находило отражение в рисунке. В большинстве случаев результаты воспроизводили внешность преступника, как на фотографии.
    В данном случае мы имели дело с серийным насильником, и художники уже составили несколько портретов. И хотя все рисунки были похожи, каждый имел свои особенности: все зависело от того, при каких обстоятельствах жертва видела насильника. Эта потерпевшая сможет внести свой вклад в составление фоторобота, который разошлют вдобавок к уже расклеенным.
    – Как думаешь, ей не очень трудно будет рассказать мне все еще раз? – спросила я Мерсера. Я всегда полагалась на его суждение в этом вопросе, зная, с каким состраданием он относится к потерпевшим.
    – Я на нее не давил. Подумал, будет лучше, если мы с тобой проведем этот допрос вместе, сразу узнаем, что надо, а ей придется рассказывать на один раз меньше. Она настроена по-боевому, Алекс. Очень хочет засадить этого типа за решетку на всю оставшуюся жизнь, – Мерсер завел мотор, и мы выехали на скоростную автостраду Бруклин – Квинс в сторону моста на Манхэттен. – Я обещал, что найду его и что ты засадишь его на веки вечные. Поэтому она очень хочет с тобой поговорить.
    За мою бытность прокурором очень многое в системе переменилось. Женщины, которые раньше неохотно заявляли о сексуальных преступлениях, все чаще стали обращаться к нам – общество начало избавляться от предрассудков, которые окружали жертв насилия. Люди наконец поняли, что в этих преступлениях виновен только сам насильник. И все равно присяжные чаще верят тем, на кого напали незнакомцы, а не приятели, и такие процессы легче выиграть в суде. Пол Батталья, бьющийся над этой проблемой много лет, бросал на такие дела огромное количество сил. Неважно, был ли насильник приятелем, родственником, мужем или коллегой жертвы, нам давался карт-бланш на ведение тщательного расследования и вызов в зал суда любого свидетеля, который мог повлиять на благоприятный для обвинения исход дела.
    – Тебе, наверно, не удалось выспаться, – заметила я. Мерсер выглядел уставшим. Всю неделю он работал над делом Кэкстон, поэтому его освободили от других дел в Специальном корпусе. И хотя он мог надеяться, что новых дел пока не дадут, именно ему позвонили, когда вест-сайдский насильник совершил очередное нападение. Мерсер работал над этим делом с самого начала, и лейтенант очень рассчитывал на его опыт и умение общаться с потерпевшими, на способность запоминать детали – слова, действия, способ совершения полового акта, – то есть все, что укажет на другие случаи из этой же серии.
    В ответ на мой вопрос Мерсер рассмеялся:
    – Это первая ночь за неделю, когда у меня была теплая компания, и, заметь, не Чэпмен. Я не пробыл дома и часа, когда поступил вызов, – он на секунду отвернулся от дороги и посмотрел на меня. – Это дело плохо сказывается и на твоей личной жизни да?
    – Мне не пристало жаловаться после вчерашнего выходного.
    Остаток пути я рассказывала Мерсеру о вечере, что провела с Джейком, и о том, как удалось отдохнуть на острове от городской суеты.
    – А есть ли что-то новое по делу Кэкстон? – спросила я, когда мы припарковались за зданием полиции и уже шли по ступенькам от «Парк-Роу» ко входу.
    – Да всего понемножку. Производитель нашел номер партии, из которой была наша лестница. Ее продали прошлой весной в магазин скобяных товаров в нижнем Бродвее. Мы попросили проверить чеки. Не удивлюсь, если это лестница из ее галереи. Омар наверняка имел к ним доступ. Чтобы вешать картины и прочие экспонаты. А еще мы нашли Престона Мэттокса, архитектора, приятеля Дени. На прошлой неделе он был в командировке за границей. Возвращается сегодня. Сказал, что позвонит и уже в эти выходные мы сможем с ним побеседовать.
    – А что эксперты нашли у Варелли?
    – В мастерской оказалось чисто, как в операционной. Кто-то умудрился войти и выйти, не оставив ни одного отпечатка, или, возможно, вытер их, перед тем как смыться. На первый взгляд, все кажется нетронутым. Единственное, что выбивалось из общей картины, – это солнечные очки.
    – Рецепт нашли? – высказала я слабую надежду.
    – Как бы не так. Могут быть чьими угодно, но все-таки они слишком модные для старика. Есть еще один молодой ученик, который работал на Варелли. Он был дома, в Калифорнии, весь этот месяц. Вернуться должен был только на День труда. Но он был просто потрясен смертью реставратора и прилетает сегодня навестить вдову. Мы сможем поговорить с ним в понедельник. Кстати, адвокаты Кэкстона предоставили нам остальные письма, что Дени получила от шантажиста. Майк решил, что нет смысла отправлять их на отпечатки пальцев. Их уже держала в руках сотня народу. Но он скопировал их для нас. Сказал, возьмет домой на выходные – почитать.
    Мы прошли через охрану, сели в лифт и прибыли в отдел детективов-художников.
    Джози Малендес сидела в компании двух детективов в штатском, ела бутерброд с ветчиной и пила содовую. Она улыбнулась Мерсеру, а я постаралась сохранять невозмутимость, когда увидела ее заплывший из-за огромного синяка левый глаз. Она робко посмотрела на меня и протянула руку:
    – Вы, наверное, Алекс Купер?
    Пока она доедала, мы с Мерсером ознакомились с фотороботом, составленным детективами с ее слов.
    – Она утверждает, что лицо более круглое, чем говорили две последние жертвы. Более тонкие усы, но глаза и нос те же. И она убеждена, что он шепелявит. Не сильно, но заметно. Она первая, кто сказал хоть что-то важное про его речь.
    – Она же и первая, кто говорил с ним. Пыталась разговорить его, заставить отказаться от задуманного, да? – спросила я, опираясь на то, что узнала от Мерсера. – И она была абсолютно трезвой, в отличие от последних двух, поэтому стоит доверять ее суждениям. Вы отдадите эти портреты в прессу?
    – Да. Начальник полиции и мэр хотят, чтобы этот портрет показали в шестичасовых новостях. Не возражаете?
    – Нисколько. Попросите их процитировать слова Баттальи после прошлого нападения. Тогда их не услышали из-за угрозы взрыва, информация о котором прошла той же ночью.
    Мы понимали, что раз насильник действует в одном районе уже два года, эта зона очень для него благоприятна. Несомненно, он живет или работает там же, и его передвижения не вызывают подозрений. Если полиция и эксперты не смогли сдвинуть дело с мертвой точки, то вся надежда на его соседей или сослуживцев, которые заметят сходство с фотороботом и позвонят по горячей линии. Здесь самое сложное – преодолеть стереотип в сознании жителей, что твой знакомый не может оказаться насильником.
    Джози доела и даже успела немного отдохнуть. Я подошла к ней, села рядом и объяснила процедуру. Детективы, что составляли фоторобот, ушли, и Мерсер сел за их стол, приготовившись записывать. Наши вопросы были намного детальнее, чем те, на которые она уже ответила; Врач, произведший осмотр, должен был знать, что с ней случилось и куда ее ударил нападавший, а полицейский, который приехал на вызов, выяснил лишь общую картину. Нам же с Мерсером надо было рассмотреть все подробности как под микроскопом. Те вещи, которые кажутся жертве несущественными, иногда становятся ключевыми для раскрытия преступления, помогают связать разные дела между собой. Я всегда начинала допрос с объяснений, почему такие нюансы очень для нас важны.
    Итак, мы попросили Джози рассказать, где она была с двенадцати часов вчерашнего дня и чем занималась. И хотя это вряд ли имело отношение к тому, что произошло на ступеньках ее дома, мы не исключали возможности, что она встречалась с насильником до этого момента или что он следил за ней.
    Весь рассказ Джози в полицейском отчете уместился в одно предложение:
    «В обозначенном выше месте и в указанное время обвиняемый достал пистолет, ударил потерпевшую кулаками по лицу, причинив физический ущерб, а затем силой принудил ее к совершению полового акта».
    Через четыре часа мы с Мерсером наконец были готовы закончить разговор. Мы знали, как подошел к ней насильник, где она была, когда заметила его, знали слова, которые он произнес в вестибюле ее дома, и что она ответила. Мы знали, в какой руке он держал пистолет, и по каким признакам она поняла, что это ненастоящее оружие.
    Допрос вымотал Джози, и мы это понимали.
    – Вы не можете добавить ничего, о чем мы вас не спросили, но что нам стоит знать?
    – Нет, ничего, – было очевидно, что она смертельно устала.
    – Вы пойдете домой? – спросила я. Было почти шесть часов.
    – Нет, нет. Я не готова вернуться туда одна. Моя сестра живет в Бруклин-Хейтс. Я поживу некоторое время у нее, пока не пойму, что теперь делать.
    – Это разумное решение. Уверена, социальный работник в больнице уже сказал вам, что первые месяцы будут особенно трудными.
    – Знаю. Врач дал мне какое-то снотворное.
    – Да, но иногда даже сон не является надежным убежищем. У вас могут быть ночные кошмары – и воспоминания. На улицах вы будете видеть людей, похожих на насильника, и ваш организм, возможно, будет на это реагировать – дрожью, желанием убежать, слезами. Все это абсолютно нормально. И поверьте, со временем все пройдет.
    – Но лучшим лекарством станет поимка этого сукиного сына, – добавил Мерсер.
    Один из детективов, что составлял фоторобот, сказал, что едет домой в Бей-Ридж и сможет подбросить Джози к ее сестре. Я проводила ее в туалет и осталась ждать у входа. Через несколько секунд услышала сдавленные рыдания. Я открыла дверь и увидела, что девушка, опираясь на раковину, водит пальцем по изуродованному лицу, глядя на свое отражение в зеркале.
    Я подошла к ней и обняла за плечи. Она обернулась и уткнулась мне в плечо, ее грудь вздымалась, она пыталась что-то сказать и не могла.
    – Не говорите, Джози. Поплачьте.
    Она повисла на мне и проплакала несколько минут. Потом отошла и умылась.
    – Фу! До сих пор не могла плакать. Я так старалась помогать полиции, но больше ничего не могу. Как будто он все у меня отнял.
    – Вы живы, Джози, и это главное. Все, что вы сделали вчера, было правильно, потому что вы ушли от него живой. И, в конце концов, вы победите. Конечно, его будет непросто поймать, но Мерсер справится. А вот признать его виновным с такой свидетельницей, как вы, не составит труда. Мы не дадим ему уйти – обещаю.
    Я отвела ее обратно в кабинет. Мерсер сказал ей, что позвонит в понедельник, договорится о том, когда она сможет взглянуть на фотографии насильников в полицейских архивах. После этого мы попрощались.
    – Теперь осталось только решить, что делать с тобой до конца выходных. Батталья уверен, что ты отсиживаешься на своем острове.
    – Отвези меня домой, и я пообещаю, что не выйду из квартиры до завтра. Отосплюсь, почитаю книжку, посмотрю старые фильмы. Никто не знает, что я вернулась. Я буду как в раю.
    Мерсер позвонил к себе в офис, где ему сказали, что для него нет сообщений. Затем позвонил в убойный отдел – узнать, не объявились ли нужные нам свидетели, и оставить пару слов для Чэпмена.
    В отделе убийств Северного Манхэттена секретарша сказала ему, что есть два звонка. Мерсер внимательно прослушал то, что она ему сообщила, и велел передать то же самое лейтенанту. А затем пересказал новости мне:
    – Престон Мэттокс придет в понедельник днем поговорить со мной и Майком. И звонила Марина Сетте. Номер не оставила, сказала, что ей придется уехать из гостиницы, потому что ей угрожают по телефону. Она не смогла связаться с помощником прокурора Алекс Купер, поэтому попросила, чтобы я или Майк встретились с ней завтра утром.
    – Где? В твоем офисе?
    Он посмотрел на пометки, что сделал во время разговора с секретаршей.
    – Она сказала, что остановится у знакомой художницы в Челси. В новой галерее «Фокус» готовится выставка, откроется в конце недели. Это в бывшем помещении склада на 21-й улице, в квартале от галереи Дени. Марина Сетте будет ждать нас в подсобных помещениях «Фокуса» в воскресенье в девять утра. Она хочет, чтобы Майк или я – смотря кто придет – привели тебя.
    – Почему меня? – Я ничего не имела против но мечта поваляться воскресным утром в постели с кроссвордом из «Таймс» рассеялась, как дым.
    Мерсер снова посмотрел на записи:
    – Миссис Сетте сказала, что ты единственная, с кем ей приятно разговаривать, потому что она тебе доверяет. Сказала, у нее есть информация об убийстве Дениз Кэкстон, которая тебе наверняка понравится.

20

    – Хочешь, позову Чэпмена сходить с нами завтра? – спросил Мерсер.
    – Позволь ему отвести мать на мессу. Мы с ним вчера немного поцапались. Если ты не прочь пойти без него, то меня это вполне устраивает.

    – Как думаешь, почему эта Сетте играет в таинственность?
    – Не знаю. Она очень хотела сохранить свой приезд в тайне от Лоуэлла Кэкстона. Но он мгновенно угадал, откуда у нас кой-какая информация. В любом случае, полагаю, ей нравятся театральные эффекты. Она сказала, что была актрисой, и, видимо, не избавилась от старых замашек. Кстати, культпоход в воскресное утро не повредит нам обоим.
    – При одном условии. Сегодня ты пустишь меня переночевать к себе на диван. И не думай, что я собираюсь с тобой нянчиться. Считай, что благодаря этому мне не придется кататься домой и обратно. Батталья и лейтенант останутся довольны, а мы сэкономим на разъездах завтра утром.
    – Я в вашем распоряжении, детектив Уоллес. Вы накормите меня ужином перед тем, как запереть на ночь?
    – Я, кажется, уже несколько недель не ел китайской еды. С удовольствием съем утку по-пекински в «Шан-Ли Паласе». А ты?
    – Уже слюнки текут. Только позвоню, – я набрала виньярдский номер, и Джейк снял трубку на первом гудке. – Как сегодня закат?
    – Я сижу на веранде и пью коктейль, сейчас поеду на вечеринку к Луизе. А у тебя как?
    – Длинный день. Мы только сейчас уходим из участка. Я поужинаю с Мерсером, и он проведет ночь у меня. Утром мы встречаемся с одной пугливой свидетельницей убийства.
    – Хорошо, что он останется у тебя. Пусть никто не понимает, что происходит. Передай ему, что я безумно ревную, ладно? Я позвоню, когда вернусь с вечеринки.
    – Передавай всем привет.
    Мы с Мерсером уехали из здания полиции и провели тихий вечер за вкусным ужином в уютном ресторане. Припарковавшись у подъезда моего дома, Мерсер оставил на ветровом стекле служебное полицейское удостоверение, чтобы ночью никто не потревожил машину. Мы поднялись ко мне и устроились на диване, переключая каналы телевизора. Остановились на Си-эн-эн, потом позвонил Джейк и рассказал, что было на вечеринке. Я еще некоторое время посмотрела телевизор, пока глаза не начали слипаться, пожелала Мерсеру спокойной ночи и отправилась спать.
    Проснулась я около семи утра. Мерсер уже успел сбегать за газетой и сварить кофе.
    – У тебя тут шаром покати, – заметил он, осматривая практически пустые полки холодильника.
    – Проверь в морозилке, у меня там всегда лежит упаковка английских булочек.
    Пока я мылась, он нашел булочки и разогрел их в тостере. Мы уселись за обеденный стол, как супружеская пара, постепенно просыпаясь, читая любимые рубрики воскресных газет. Мерсер с интересом изучал спортивные страницы, а я проглядела рецензии на книги, прочитала криминальную колонку, чтобы узнать о новых детективах, и заглянула в список бестселлеров.
    – Почему ты не пьешь кофе?
    – Ненавижу ароматизированный. Это для девчонок.
    – Это с колумбийской корицей. Очень вкусно. – Я развернула раздел «Искусство и досуг» и посмотрела, что пишут о галереях и выставках. – Тут есть про «Фокус», куда мы сегодня идем.
    – И что пишут? – спросил Мерсер. Он вылил свой кофе в раковину и теперь шарил на полках в поисках другой банки. – Я заварю себе черный французский?
    – Валяй. «Фокус» описывают как «новое ошеломляющее выставочное пространство для инсталляций, которые не могут быть размещены в обычных музеях из-за своего размаха и использованных материалов». Ничего Удивительного, как и все здания в округе, раньше эта галерея была складом. Оно громадное – сорок четыре тысячи квадратных футов.
    – Она уже открылась?
    – Похоже, нет. Тут написано, что премьерная выставка назначена на первое сентября.
    – А кто владелец?
    Я просмотрела статью дальше.
    – Не пишут. Тут в основном о том, что будут выставлять, зачем ее построили и какая она вся из себя необычная, – я замолчала, чтобы дочитать. – Э, да нам повезло. Тебе что-нибудь говорит имя Ричард Серра?
    Мерсер покачал головой.
    – Он, пожалуй, величайший из живущих ныне скульпторов. Совсем недавно у него была большая выставка в Музее современного искусства. А в этой галерее будет представлена его новая работа. Это потрясающе. Зачитать тебе?
    – Ага, – Мерсер снова сел. Поджидая кофе, он снова взялся за спортивный раздел.
    – Произведение называется «Вращающиеся эллипсы IV». Идея работы родилась из увлечения Серра кораблями и сталью. Может, все-таки отвлечешься и послушаешь меня?
    Мерсер отложил газету, и я показала ему фотографию огромных стальных тарелок высотой более двенадцати футов и толщиной несколько дюймов.
    Это произвело на него впечатление. Внушительные тарелки напоминали обшивку океанских лайнеров, разбитую на несколько частей и разложенную в виде странной мозаики, занимающей более восьми тысяч квадратных футов пола.
    – Я думал, это будут маленькие скульптурки. А эти куски похожи на части «Титаника». Как ему удалось их сделать?
    – В статье пишут, что Серра вел переговоры со всеми металлургическими заводами в мире, пока не нашел станок, который использовали во время Второй мировой войны, на судостроительном заводе неподалеку от Балтимора. Именно на нем он смог прокатать и согнуть листы стали так, как ему хотелось. Каждый кусок весит двадцать тонн.
    – Да, мисс Сетте выбрала неплохое место для беседы. Сможет рассказать нам о владельцах галереи. Должно быть, они ее приятели, коли запросто пустили.
    Я зашла в комнату причесаться и накрасить губы. На мне были хлопковые брюки и балетные тапочки – просто, но вполне профессионально. Утреннее небо затянули облака, поэтому и в машине, и в галерее будет прохладно из-за кондиционеров.
    Когда Мерсер свернул на тихую улочку, было почти девять. Здесь не было жилых домов, только несколько еще работающих складов и четыре галереи, которые, вероятно, в воскресное утро открываются не раньше десяти либо вообще не работают. Пока Мерсер парковался, я показала ему на рельсы «Хай-Лайн», что разрезали 21-ю улицу прямо посередине, с севера на юг, возвышаясь на сваях, обвитых сорняками. Вся эта конструкция сильно напоминала тот участок, что был в «Галерее Кэкстон». Я все еще удивлялась, что никто из нас не замечал эти рельсы, пока Майк не показал их неделю назад.
    Вход в новую галерею оказался неприметным: обозначен только белой прямоугольной табличкой, на которой небольшими черными буквами было написано: «Фокус».
    Мерсер положил ладонь на ручку двери и покрутил ее, ожидая, что будет закрыто. Но она тут же подалась, дверь открылась, и мы оказались в плохо освещенном пространстве. Навстречу вышла молодая женщина:
    – Доброе утро. Я вас ждала.
    Я сразу же узнала в ней секретаршу, которую мы встретили в офисе Брайана Дотри в четверг, когда принесли ему повестки. Лицо у нее было неприметное, зато я запомнила четыре сережки в правом ухе и три в левом, а еще небольшие колечки в брови.
    Я вошла вслед за Мерсером.
    – Миссис Сетте уже здесь? – поинтересовался он.
    – Не знаю точно, кто придет сегодня, но вы первые. Мне велели открыть галерею и впустить полицейских. Если хотите, можете здесь походить, посмотреть. Я буду за стойкой у входной двери, если вам понадоблюсь. Надеюсь, у вас голова не закружится, – добавила она, обращаясь ко мне. – Когда находишься рядом с этими штуками, то действительно появляется странное ощущение.
    Мы с Мерсером как раз стояли у первой скульптуры, что нависала над нами, как огромный морской нефтеналивной танкер. Я обошла ее сбоку и оказалась между двумя оконечностями первого эллипса. Посмотрев на Мерсера, я не смогла удержаться от смеха. Было непривычно видеть материальный предмет, рядом с которым он казался карликом.
    – Ну и как там внутри?
    Я ступила между двумя загнутыми поверхностями и направилась к центру. Казалось, я потеряла способность ориентироваться, и чувства начали меня предавать. Я знала, что стою на ровной поверхности, но диспропорциональная композиция заставляла поверить, что мир вокруг меня раскачивается. Слева скульптура наклонялась наружу, ее верхний край был шире нижнего и маячил в десяти футах над головой. А справа она загибалась внутрь, и когда я подняла глаза, у меня чуть не начался приступ клаустрофобии. Казалось, что вся конструкция рухнет на меня, стоит только дотронуться.
    – Ого! Эй, Мерсер, иди ко мне. Это почти комната кривых зеркал. Теперь я понимаю, о чем говорила секретарша, – возникает очень странное ощущение пространства.
    Мерсер немного помедлил, прежде чем зайти, а я продолжила прогулку – почти вышла из эллипса и направилась вдоль его внешней части, чтобы войти во второй, являющийся как бы негативом первого. Каждая из пяти частей скульптуры была причудливо изогнута, ни одна не повторяла другую. Мерсер догнал меня на третьей фигуре и прислонился к стене, выгнутой иначе, чем предыдущая, уже успевшая его поразить.
    – Не опирайся на нее, – полушутя предостерегла я. – Тебе не кажется, что она в любой момент может упасть?
    Огромные стальные эллипсы заворожили Мерсера, он остановился и провел рукой по поверхности скульптуры.
    – Эта малышка никуда не денется, Алекс. Должно быть, доставить их сюда было все равно, что руководить флотилией боевых кораблей. Этот тип – гений!
    Вдруг со стороны входа раздался какой-то звук, и Мерсер резко выпрямился:
    – Ты слышала?
    – Кажется, дверь хлопнула. Пойдем встречать миссис Сетте, – я двинулась вперед в поисках выхода из эллипса.
    – Стой. Шум после того, как хлопнула дверь.
    – Нет, его я не слышала. Наверно, разговаривала с тобой.
    – Жди здесь, Алекс. Пойду взгляну, кто пришел. Мерсер прошел мимо меня, жестом велев оставаться на месте, и скрылся за стеной скульптуры.
    Я слышала, как жесткие подошвы сандалий стучат по бетонному полу, шаги удаляются от меня Я слышала, как он произнес: «Эй, кто здесь?», помолчал и снова спросил, но слова эхом отразились в лабиринтах бывшего склада. Ему никто не ответил. – О черт! – вдруг крикнул он. – Алекс, не двигайся. Стой, где стоишь. Сейчас я приду.
    После первого возгласа я побежала к нему, вопрошая, что случилось, и только тут услышала, что он велит оставаться на месте.
    Я стояла внутри вращающегося эллипса, не зная, где окажусь, когда выйду. Я слышала, как ко мне приближаются чьи-то – очевидно, Мерсера – шаги, а затем поняла, что с другой стороны ко мне идет кто-то еще в обуви на резиновой подошве. В этой скульптуре негде было спрятаться, кроме того, я понятия не имела, где выход из галереи и где офисы-, да и открыты ли они вообще.
    Я замерла, глаза уже привыкли к слабому освещению и к отсутствию контраста между стальными гигантами, потолком и серыми стенами галереи. Мой желтый хлопковый костюм выделялся на этом фоне, как красная тряпка для быка, я озиралась, не зная, что предпринять, не зная, откуда появится друг, а откуда – враг.
    Вдруг я увидела руку Мерсера – он схватился за край скульптуры и крикнул:
    – Алекс, ложись! Быстро! – Выстрел из его пистолета прозвучал внутри эллипса, как пушечный залп, но в кого он стрелял, я не увидела.
    Я упала на четвереньки, будто собираясь взять низкий старт. Я готова была бежать по первому слову Мерсера, На его выстрел противник выпустил две-три пули, которые попали в сталь почти на уровне моей головы. Я скрючилась на полу, закрывшись руками.
    Левой рукой Мерсер нашарил меня, я протянула ему ладонь, он схватил меня за запястье и потащил в сторону другой скульптуры. Он прикрывал меня собой, пока мы тщетно пытались найти более надежное укрытие.
    – Это тип в маске, который гонялся за тобой по гаражу, – прошептал Мерсер, стараясь восстановить дыхание. Он нагнулся и проверил пистолет, что всегда носил пристегнутым у лодыжки.
    – А девушка? – Я знала ответ еще до того, как задала вопрос.
    – Мертва, – он остановился, чтобы прислушаться, но все было тихо. – Когда я дам тебе знак, ты как газель понесешься к выходу и вызовешь «десять-тринадцать».
    Это полицейский код, чтобы по рации сообщить, что офицер нуждается в подкреплении, так копы зовут подмогу, когда их жизнь в опасности.
    – Но без тебя…
    – Это тебе, блин, не кино, Куп. Когда скажу – лети к выходу.
    Спорить было бесполезно. Он принял решение, а я приму свое, когда придет время.
    Мерсер встал передо мной, практически размазав по одной из стен скульптуры. Должно быть, услышал что-то, ускользнувшее от моего слуха. Он насторожился и повернулся в ту сторону, затем быстро переместился в проем 180-градусной арки и выстрелил. Отпрянув, он переждал ответный огонь. Я заметила, что мои потные ладони оставили отпечатки на стальной стене.
    Шаги приблизились. Кто-то бежал к дальней части эллипса, приближаясь к нам.
    – Уходим, – отрезал Мерсер, на секунду повернувшись ко мне. Он снова схватил меня за запястье, мы забежали внутрь ближайшей скульптуры и выскочили через ее второй выход. Вслед неслись пули, отскакивая от выпуклых поверхностей. Мы уворачивались от них, мчась зигзагом.
    Я верила, что Мерсер найдет дорогу к выходу. Потому что мне все эти стальные гиганты казались одинаковыми, несмотря на разную форму и непохожие изгибы. А их размер и массивность просто физически на меня давили. Я старалась не упасть, спеша за Мерсером, молясь, чтобы у него сохранилось хоть какое-то представление о расположении этих гигантских барьеров, что преграждали нам путь к свободе.
    Снова наступила тишина. Мерсер выглянул из-за угла, затем посмотрел на меня и подмигнул.
    – Давай, – прошептал он одними губами и подтолкнул меня. Доверяя его инстинктам, я бросилась бежать и преодолела одну скульптуру. В конце, кажется, я видела дверь, что вела наружу, к спасению. Я оглянулась через плечо, убедиться, что Мерсер бежит за мной, и тут заметила ужас на его лице.
    – Вниз! – крикнул он. Нападающий выскочил сзади и бросился наперерез, теперь он целился в меня, преградив путь к выходу из галереи.
    Выстрелили они одновременно, и кто-то закричал от боли. Я не смогла по голосу определить, кто, но в следующую же секунду бросилась к Мерсеру.
    – Не двигайся, Алекс. Я в него попал, – в руках у Мерсера был пистолет. Он остановил меня и побежал за человеком в маске, который, согнувшись в три погибели, спешил к двери. Похоже, подволакивал левую ногу.
    Я не послушалась Мерсера и побежала вслед за ним. В десяти футах от входа я заметила убитую секретаршу в кожаном кресле. Изо лба в дюйме от пирсинга на брови вытекала кровь. Я притормозила, чтобы пощупать ее пульс.
    Когда я подняла глаза, Мерсер уже подбежал к двери. Неожиданно в помещение ворвался дневной свет, потому что дверь распахнулась снаружи, на фоне светлого проема Мерсер казался черным силуэтом, и тут же я услышала звук выстрела. Нападавший выпустил еще три пули.
    Мерсер Уоллес без звука упал на пол.

21

    – Слава богу, жив, – пробормотала я. – Держись, Мерсер. Сейчас я позову помощь.
    Я толкнула дверь и выскочила на улицу. Трое мальчишек катили на роликах к пирсу. Я понятия не имела, где выронила сумочку с сотовым.
    – Позвоните 911! – крикнула я им. – Скажите им, что ранен полицейский. Скорее!
    Один из мальчишек обернулся, сложил указательный и большой палец кружочком: «О'кей» – и поехал дальше. Я понадеялась, что к телефону на углу. А двое других направились в мою сторону. Я же снова побежала к Мерсеру.
    Я села рядом с его неподвижным телом и стала искать, куда его ранили. Он распахнул глаза и попытался проследить за моими движениями.
    – О черт.
    Я злилась и на себя, и на мальчишек, что стояли позади, пораженные. Никто не знал, что делать с мертвой девушкой и умирающим полицейским.
    – Вы уверены, что ваш дружок позвонит? Кто-то из вас должен стоять снаружи, чтобы показать спасателям дорогу, – я принялась раздавать команды, как генерал. – Выйдите на Десятую авеню. Найдите там кого-нибудь, кто может помочь.
    Один из мальчишек вышел, а второй остался, словно завороженный зрелищем. А я отвернула полы куртки Мерсера и увидела пулевое отверстие что разорвало его одежду и вошло в левую половину груди, пугающе близко к сердцу.
    – Плохо, – пробормотал Мерсер, а я приблизила ухо к его рту, чтобы расслышать. Он открыл было рот, но не произнес ни звука. Отвернул от меня голову, и веки его опустились.
    – Не закрывай глаза, Мерсер! Не закрывай глаза! Пожалуйста. – Я слышала вдалеке вой сирен и молилась, чтобы он не потерял сознание, чтобы глаза его не закатились. Я взяла его здоровую руку и стала гладить по лицу и голове, пытаясь не дать ему провалиться в небытие. Я говорила с ним не умолкая: – Послушай, Мерсер. Я слышу сирены. Они уже едут. Мы в два счета довезем тебя в больницу. Не уходи, Мерсер. Ты подстрелил того ублюдка, ты должен выжить. Умоляю… – Больница Св. Винсента меньше чем в десяти кварталах отсюда, «неотложка» там прекрасно оборудована для приема пострадавших от огнестрельного оружия. Его грудь вздымалась и опускалась, дышал он хрипло и с трудом. – Смотри на меня, Мерсер. Я пойду с тобой на край света, только живи. Дыши ради меня, – я вытерла пот с его лба, он уже затекал в глаза.
    Заглянул юный роллер:
    – Мы поймали пожарную машину, нормально?
    – Отлично, молодцы. Слышал, Мерсер? Сейчас приедет машина, – я повернулась к пареньку: – Скажите им, что нужна «Скорая».
    Мальчишка убежал.
    У Мерсера дрогнул уголок рта, будто он хотел улыбнуться. Я прижала его ладонь к губам. И снова начала нести всякую чушь, чтобы он не потерял сознание. Я говорила о Майке, о еде, о своем отделе, о том, как мы поедем ко мне на Виньярд, когда он поправится, я была готова говорить вечно, но тут появились четверо пожарных с оборудованием.
    Я встала и отошла в сторону, сказав им, что Мерсер – детектив и что его ранили в грудь. Не успела я договорить, как подъехала «Скорая» и остановилась рядом с пожарной. В поднявшейся суете я слегка растерялась. Врачи «неотложки» поставили Мерсеру капельницу и положили его на носилки. Уже стоя на тротуаре, я увидела, как с разных сторон улицы подъехали пять полицейских машин – они спешили на вызов, которого копы боятся услышать больше всего.
    Теперь я стала лишь песчинкой в собирающейся толпе зевак. Никто из прибывших полицейских меня не знал, а мое удостоверение осталось где-то в сумочке в галерее. Я отодвинула мальчиков, что помогли мне, подошла к копам и объяснила, кто такой Мерсер и что случилось.
    Врачи занесли носилки в «Скорую». Когда их наклонили, я успела заметить, что глаза у Мерсера закрыты.
    – Я еду с тобой! – крикнула я через головы пожарных.
    – Извините, леди. Вам придется самой добираться до больницы – это на пересечении Седьмой авеню и 14-й улицы.
    Один из врачей сел на водительские место, а второй захлопнул одну заднюю дверцу.
    Я протиснулась вперед и вскочила на подножку. Им бессмысленно говорить, что я помощник окружного прокурора. Одни слова, без фактического подтверждения в виде удостоверения, не купят мне поездку на «Скорой».
    – Я его жена! – крикнула я им. – Я еду с ним!
    Я нырнула в машину, врач сел следом и закрыл дверцу изнутри.
    Весь недолгий путь я не отпускала руку Мерсера. Под вой сирены мы приехали к больнице в сопровождении трех полицейских машин, расчищавших нам путь.
    Я не знала, была ли капля влаги в уголке левого глаза Мерсера слезой или потом, но когда носилки подняли, чтобы занести в больницу, мне показалось, что он плачет. И он не открыл глаза даже на секунду.

22

    Я позвонила Чэпмену до того, как сообщила все лейтенанту и окружному прокурору.
    – Это я настояла, чтобы мы пошли туда одни, без тебя.
    – Отлично, блондиночка. Ты что же, хотела, чтобы и меня нашпиговали свинцом? – Майк примчался в больницу через час после моего звонка, и теперь мы ждали, что скажет хирург. Чэпмен так боялся дурных новостей, что постоянно приглаживал волосы – верный знак того, что он нервничает.
    – Что ты сказал Спенсеру? – Отец Мерсера был вдовцом, пенсионером, раньше работал механиком на «Дельта-Эйрлайнс». Майк заехал к нему в Квинс и рассказал о случившемся.
    – Черт, это был кошмар. Но уж лучше я, чем какой-то капеллан, будто он каждую неделю молится за благополучие Мерсера. Я просто не хотел, чтобы его отец услышал эту новость по телевизору. Это было бы не по-человечески. Кажется, это самый смелый поступок в моей жизни. – Майк перестал нервно ходить, уселся на бежевый пластиковый стул и откинул голову на мягкий подголовник.
    – Он хотел приехать сюда? – Я знала, что в этом году Спенсер перенес инфаркт и не до конца оправился. Мерсер – смысл его жизни, и было больно думать, как сейчас тяжело отцу.
    – Да, но я сказал, что нельзя. У него такой больной вид, Алекс, а тут еще я с этой новостью. Его сестра живет в том же квартале, я позвонил ей, чтобы пришла посидеть со стариком. – У Мерсера было две бывших жены и ни одной действующей подружки. – Спенсер и за тебя волновался. Он посмотрел на меня и сказала, что мы сейчас Мерсеру как семья. Мы должны быть с ним.
    Майк снова встал, обошел комнату и направился к двери.
    – Ты куда?
    – Позвонить. Подожди здесь.
    – Тут тоже есть телефон. Возьми мою кредитку, чтобы позвонить в город.
    Майк проигнорировал мои слова и вышел прочь. Я поняла, о чем он думал. Ведь несмотря на то, что мы втроем были близкими друзьями, в данных обстоятельствах я все равно чужая. Полицейское братство состоит из людей, готовых каждый день грудью защищать простых людей, и когда страдает коп, они лишь крепче сплачивают ряды. Я была в той галерее вместе с Мерсером, но не пострадала. Большинство копов клянутся, что им легче самим расстаться с жизнью, чем подвести напарника. У меня не было оружия, и никто не ждал, что я поведу себя как полицейский, но я не могла избавиться от чувства вины. Из-за меня Мерсер попал в западню, которая может стоить ему жизни.
    – Вы мисс Купер?
    Коридоры постепенно наводняли полицейские – некоторые услышали вызов, с другими Мерсер работал, и они узнали о стрельбе по внутренним каналам. Скоро из загородного дома должен прилететь шеф полиции, а в течение часа обещал прибыть мэр – навестить раненого.
    – Да, это я.
    – Лейтенант Гиббонс попросил передать это вам. Сказал, может понадобиться, – молодой патрульный передал мне сверток. Там лежало мое удостоверение, кошелек, ключи и мобильный телефон. – Велел сказать, что записную книжку и остальное он оставил у себя, их пошлют на отпечатки пальцев.
    Я не помнила, когда сумочка упала с плеча сильно сомневалась, что стрелявший брал мои вещи. Но я знала, что расследование нападения на полицейского всегда ведется очень дотошно. Преступник, ранивший Мерсера, должен быть найден.
    – Поблагодарите лейтенанта от моего имени.
    В комнату вернулся Чэпмен.
    – Черт, тебе лучше в коридор не выходить. Тут кишмя кишат репортеры. Не думаю, что им надо видеть окровавленную работницу прокуратуры, а то Батталья зашлет тебя работать в Социальную службу в Багдаде.
    Я посмотрела на свой светло-желтый костюм: весь в крови Мерсера.
    – Может, Микки Даймонд был прав? Может, его статья о том, что мы близки к раскрытию преступления и собираемся произвести арест, заставили преступника занервничать и выйти из укрытия?
    – А ты звонил в другие «неотложки»? – спросила я, понимая, что преступник сбежал только потому, что Мерсер прострелил ему бедро и рана оказалась достаточно серьезной. Стрелявший наверняка обратится за медицинской помощью.
    – Не стал время терять. Вряд ли он попадется на эту старую уловку, раз до сих пор не совершал промашек.
    – Все равно позвони. Помнишь историю Трента?
    Год назад у меня было дело: вор залез в квартиру, а хозяйка оказалась дома. Он украл ее деньги, а потом потребовал, чтобы она сделала ему минет. Женщина опустилась на холодный линолеум и взяла в рот его пенис, но тут заметила, что он положил нож на кухонный прилавок. И вместо того, чтобы исполнить его требование, она несколько раз укусила его изо всех сил, да так, что он заорал от боли.
    А час спустя этот тип, Гарри Трента, пришел в больницу Рузвельта с жалобами на боль в интимных местах. Раны он объяснил тем, что упал с кровати. Медсестра осмотрела «искромсанный» пенис, как она его назвала, – то есть состояние, никоим образом не могущее возникнуть в результате падения, – и позвонила в местный полицейский участок, узнать, не было ли заявления о попытке изнасилования.
    Очень часто раскрыть дело помогает именно глупость преступника. Но в этом случае наш противник ни разу не допустил ошибки. И Майк не рассчитывал, что нам сейчас повезет.
    – Пусть этим займется кто-то еще. А я звонил в Санта-Фе. Марина Сетте вернулась домой вчера днем. В авиакомпании, скорее всего, это подтвердят. В любом случае я уверен, что она была в самолете, когда поступил тот звонок в участок с просьбой прийти в галерею. То есть она либо в этом замешана – позвонила из самолета или попросила кого-то, – либо кто-то знал, что Сетте не будет в тот день, и использовал ее имя.
    В больнице я успела пересказать Майку все, что мы с Мерсером узнали со вчерашнего дня. Майк договорился о встрече с Престоном Мэттоксом и с учеником Варелли, Доном Кэнноном, на понедельник, но я знала, что он не уйдет из больницы Св. Винсента – независимо от того, что скажут врачи, – пока не увидит Мерсера.
    И снова Майк принялся ходить взад-вперед.
    – Твой приятель Микки Даймонд заполучил новую статью на свою «стену позора». – Репортер «Пост» оклеил стены в кабинете своими статьями, что попали на первую полосу. – По радио это уже называют «Смертоубийством на Десятой авеню». Не удивлюсь, если фото той бедной девушки появится во всех желтых изданиях. Какая глупая смерть – ей всего лишь не повезло. Этот тип просто монстр какой-то.
    Прошло уже четыре часа с начала операции Мерсера. У нас с Майком заканчивались отвлеченные темы для разговора. Каждые полчаса приходили новые полицейские – утешить, помолиться, предложить свою кровь или любую иную помощь. Начальник полиции и мэр тоже внесли свою лепту – дали интервью в коридоре больницы, призвав жителей Нью-Йорка молиться за Мерсера. После чего уехали.
    Когда двое мужчин в зеленых халатах, заляпанных кровью посильнее моего костюма, вошли в комнату с улыбками, Майк обнял меня, прежде чем они заговорили:
    – Ваш напарник будет жить, – заверил один из хирургов, – он только…
    – Черт! Что же вы так долго молчали? – воскликнул Майк. – Мы хотели бы пройти к нему, – и он зашагал к двери, не дослушав хирурга. Я знала, что Майк сдерживает слезы и не хочет, чтобы я это видела.
    – Мистер Уоллес все еще в реанимации. Он пробудет там несколько часов. Потом его переведут в палату интенсивной терапии, тогда вы сможете его навестить.
    Майк, не оборачиваясь, крикнул мне из коридора, что пойдет звонить отцу Мерсера, сообщит ему хорошую новость.
    – Меня зовут Алекс Купер. Я была вместе с детективом, когда его ранили. Что с ним было?
    – Пуля прошла в полудюйме от сердца. Застряла в кости прямо над ним. Но открылось сильное внутреннее кровотечение – а это очень опасно. Сейчас мы привели его в порядок, но следующие несколько часов станут решающими. – Врач посмотрел на часы. – Сейчас почти четыре. Сходите пообедать. А о вашем приятеле позаботятся медсестры.
    – Мы еще побудем тут, доктор. Видите ли, мы должны увидеть Мерсера.
    Мы с Майком никуда не собирались уходить до этого момента.
    Я поблагодарила врачей, и они ушли, оставив меня одну. Я опустилась в кресло, закрыла лицо руками и вспомнила все свои обещания господу за последние несколько часов о том, какие добрые дела я совершу, лишь бы Мерсер выжил. Все тело ныло, и я попыталась отвлечься, представив, что было бы, не пойди мы с Мерсером в галерею. Затылок ломило невыносимо, и кровь стучала в висках, напоминая звук выстрелов. Я даже представить не могла ту боль, что испытал Мерсер, когда пуля пронзила ему грудь.
    Я открыла бумажный пакет, достала сотовый и набрала номер Баттальи. Нарвавшись на автоответчик, я вздохнула с облегчением. Мне не нужна головомойка, поэтому я сообщила ему хорошую новость про Мерсера и добавила, что на ночь останусь у знакомых.
    У Джейка был забронирован билет на семичасовой рейс обратно в «Ла Гуардия», этот заказ я сделала сама пару дней назад. Я не смогла дозвониться ему на Виньярд, поэтому оставила сообщение на автоответчике и там, и у себя дома, рассказав про стрельбу и попросив приютить меня на время.
    Майк вернулся минут через пятнадцать, принес нам кофе и себе сандвич:
    – Хочешь, поделюсь?
    – Нет, спасибо, – желудок отказывался принимать пищу. – Извини, что наорала на тебя по телефону в пятницу.
    Аппетит Майка напрямую зависел от его настроения. Он широко раскрыл рот и целиком запихнул туда край гигантского бутерброда с ветчиной паштетом, салатом, помидорами и луком. Жуя, он пробормотал что-то вроде: «Забей».
    – Я знаю, что на язык ты не воздержанна, блондиночка, – добавил он, когда тщательно прожевал три первых куска. – Думаешь, я не понимаю, чего ты вдруг переменилась? Я же знаю, что ты провела все утро в молитвах о Мерсере, наверняка пообещала терпимее относиться даже ко мне, если все обойдется. – Майк подмигнул и снова принялся за еду. __ Так вот, а вчера я весь день провел, читая дело Омара, – сообщил он, заморив червячка. – Тип был настоящим профессионалом на этом поприще. У начальника тюрьмы скопилась гора жалоб на него. Наверно Лоуэлл Кэкстон был прав. Похоже, Омар снюхался с тюремными адвокатами. О большинстве разводов он действительно прочел в «Юридическом вестнике». В одном постановлении судья даже указал, в какой частной школе учатся дети сторон. Омар вычитал эту информацию и стал угрожать, что похитит детей, когда они будут возвращаться с занятий. Их мать просто слетела с катушек, во всем обвиняя бывшего мужа. А стояли за этим Омар и уважаемый член судебной коллегии.
    – И никто не арестовал Омара за преследование?
    – Нет. Посадили в карцер. – То есть в одиночную камеру с пребыванием в ней двадцать три часа в сутки без права пользования библиотекой и почтой. – И добавили пару месяцев срока. Но начальник тюрьмы сказал мне, что теперь с этим Законом о свободе информации начнутся нешуточные проблемы. Заключенные пишут в счетные комиссии и требуют предоставить им адреса кого угодно, потому что закон дает им такое право. Один тип получил таким образом адрес бывшей подружки и преследовал ее шесть лет. Говорю тебе, в этой судебной системе сумасшедшим домом управляют психи, – последние слова получились не столь эффектными из-за того, что Майк, покончив с сандвичем, облизал соус с пальцев, прежде чем обтереть их салфеткой.
    – А имя Дениз Кэкстон есть в журнале посещений?
    – Нет, еще не нашли. Но я должен сам посмотреть. Может, она приходила под другим именем. Кстати, а ты уже придумала, где перекантуешься следующие несколько недель в нерабочее время?
    Я кивнула.
    – Я могу пожить в квартире Джейка Тайлера. Может, подбросишь меня домой, чтобы я взяла одежду?
    – Я найду тебе водителя. А сам отсюда сегодня не уйду.
    Спорить с Майком на эту тему было бесполезно. В эти критические для Мерсера часы он останется рядом с ним независимо от того, сколько времени это займет.
    В шесть пришла медсестра и сообщила, что проводит нас в палату интенсивной терапии.
    – Он спит, – пояснила она. – Но доктор сказал, что вы хотите его увидеть.
    Мерсера поместили в бокс напротив поста медсестер. Я услышала писк мониторов задолго до того, как мы подошли. У входа в палату стояли два детектива в штатском. Я вошла и посмотрела на его крупное тело, полностью занимающее кровать. Из носа торчали трубки, а к руке тянулся шланг капельницы. Мерсер не ответил, даже не пошевелился, когда Майк поздоровался. Тогда Чэпмен поднял простыню, что прикрывала Мерсеру грудь, посмотрел на бинты и осторожно погладил его по плечу.
    – Наркоз еще действует, – пояснила медсестра. – Я позову вас. Пойдемте, здесь есть зал ожидания.
    Она провела нас по коридору, и мы снова стали ждать, на это раз в компании семей других критических пациентов. Майк не вынес соседства этих взвинченных людей.
    – Я пойду к Мерсеру.
    – Но там нет места…
    – Мне хватит. Я хочу с ним поболтать. – Он бросил на меня взгляд, яснее всяких слов говорящий: «Наедине», и вышел.
    В голове все время прокручивались сегодняшние события. Стараясь не обращать внимания на головную боль, я прикрыла глаза руками и не заметила, как подошли двое мужчин.
    – Александра Купер?
    Я подняла взгляд, они предъявили свои значки и представились:
    – Шон Иверсон и Том Беллман. Особый отдел. Пройдемте с нами. Больница предоставила нам комнату, мы бы хотели услышать ваши показания.
    Я встала и махнула рукой в сторону бокса:
    – Но мне бы не хотелось уходить от Мерсера. Мы ждем, когда он…
    – Это недалеко, Алекс. Мы приведем вас обратно, как только закончим.
    – А почему этим занимается не убойный отдел? – Я не двинулась с места, и оба детектива выглядели очень недовольными. Я знала, что впадаю в паранойю, но хотелось дать показания копам, которые знали меня и любили Мерсера. Именно они должны заниматься расследованием нападения на него.
    – Пойдемте, – сказал Иверсон, поворачиваясь ко мне спиной. – Убойщикам такие дела не дают. Нас назначил сам начальник следственного отдела, – детектив обернулся, и на его лице появилась улыбка, – он даже упомянул, что с вами может быть трудно.
    – Я бы хотела, чтобы со мной пошел детектив Чэпмен, если…
    – А мы бы предпочли его не звать, если вы не против. Его там не было, это не его дело, и нам бы хотелось все сделать по правилам, хорошо, мисс Прокуратура?
    Я схватила свой бумажный пакет и послушно последовала за ними по коридору до лифта, вниз, в небольшую комнатку, на двери которой висела табличка «Охрана».
    Почти три часа Иверсон и Беллман допрашивали обо всем, что случилось с того утра, как я вернулась на Манхэттен с Виньярда. За последние десять лет я сама часто допрашивала свидетелей, но все равно поразилась их дотошности и полностью вымоталась. Снова и снова они заставляли меня припомнить каждое движение, шаг, слово и звук, которые были совершены или произнесены в галерее. Я напрягла все свои чувства, чтобы воссоздать картину происшедшего, но по их непроницаемым лицам поняла, что чем-то ответы их не устраивали.
    Когда Иверсон закрыл блокнот и встал, я посмотрела на них так же, как на меня смотрели мои свидетели: я хотела знать, поможет ли им эта информация. Нo я ни о чем их не спросила, потому что знала – никто не сможет ответить на этот вопрос.
    – Томми отведет вас обратно, Алекс. На сегодня все, но на неделе вам придется проехать с нами на 21-ю улицу. Показать нам все на месте, хорошо?
    – Да, буду рада помочь.
    На обратном пути мы с детективом Беллманом не сказали друг другу ни слова. Он довел меня до бокса Мерсера и пожал на прощание руку. Майк утащил стул с поста медсестер, втиснул его между стеной и кроватью и сейчас сидел там, спиной к двери, наклонясь вперед. Он держал Мерсера за руку и что-то тихо ему говорил. Я уловила пару знакомых имен и поняла, что Майк просто пересказывает ему истории из жизни, воспоминания, болтает о всякой всячине с молчаливым собеседником. Мерсер лежал в той же позе.
    – Эй, Мерсер, – сказал Майк, – Куп вернулась. – И обратился ко мне: – Где была, блондиночка?
    Я рассказала про допрос.
    – Эти козлы, должно быть, круто с ней обошлись, Мерсер. Выглядит она дерьмово. Открыл бы ты глаза и посмотрел на нее. Я, пожалуй, позаимствую парочку твоих катетеров, приятель, – ей надо влить немного пивка, топливо ей не помешает. Кого назначили на это дело?
    – Иверсона и Беллмана.
    – Черт возьми, Мерсер. Вытаскивай свой зад из кровати. Этим тупицам нельзя доверить даже проверку фальшивого чека. Они хорошо с тобой обращались, Куп?
    Я кивнула.
    Примерно в полночь женщина-полицейский из Шестого участка принесла нам с Майком суп в термосе.
    Я отнесла еду в палату к Мерсеру. Теперь Майк стоял и что-то говорил про менструацию.
    – О чем это ты? – удивилась я. – Может, тебя пора сменить?
    – Знаешь, говорят, что люди в коме все слышат. Так вот, если он действительно просто отходит от наркоза, то я скоро к нему пробьюсь. Я хочу, чтобы он, очнувшись, услышал мой голос. Помнишь мой словарь? Я цитирую ему избранные места. Помнишь, как это бесило Мерсера, особенно когда люди смеялись, да он вскочит хотя бы ради того, чтобы надавать мне по морде.
    Чэпмен часто шутил, что станет издавать собственный справочник, конкурент «БОСу» – «Большому оксфордскому словарю», Он называл его «ЧИС» – «Чэпменовский исковерканный словарь» – и полагал что его надо печатать и выдавать каждому полицейскому-новобранцу.
    Майк снова сел рядом с Мерсером:
    – Я решил побаловать его избранным. «Гости» – это когда у женщины месячные, – и Майк изобразил высокий женский голос, имитируя показания свидетельницы: – Но, детектив Уоллес, я не могла позволить ему заниматься этим со мной. На прошлой неделе у меня были гости. «Атлетический» – используется как синоним слова «эпилептический»: офицер Чэпмен, вы не можете арестовать моего брата. У него атлетический припадок. Обычно евреи, ирландцы или итальяшки так говорят, слышала?
    – Алекс, ты здесь?
    С кровати донесся слабый голос Мерсера. Он так и не открыл глаза, голова все еще была повернута к стене, а слова были еле слышны. Майк вскочил со стула и схватил Мерсера за левую лодыжку – казалось, это единственная часть его тела, где не стояли медицинские приборы, – и поцеловал его пятку.
    Я ответила:
    – Да.
    И мы оба нагнулись над Мерсером, чтобы расслышать, что он скажет.
    На его губах появилась тень улыбки, и он прошептал:
    – Уведи отсюда этого беложопого расиста.

23

    – Прямое попадание.
    – Ты это о чем?
    – Мне только что звонил Боб Талер. Сказал, у них совпал образец спермы, найденный на брезенте из багажника универсала Омара Шеффилда, с образцом из их базы данных.
    «Прямое попадание» – так говорили ученые, когда образец ДНК улики совпадал с образцом из базы Данных преступников.
    Детективам не нужно было называть имена, искать отпечатки пальцев, фотографии или свидетелей – работа, которая раньше отнимала уйму времени, – теперь компьютер проводил сравнение в считанные секунды.
    Талер был начальником серологического отделения при судмедэкспертизе и одним из тех, кто добился введения этой системы. Законодательством штата Нью-Йорк было разрешено создание базы данных, а к концу девяностых такие базы появились практически во всех штатах. Постепенно банки данных заполнялись материалом – генетическими отпечатками, ДНК из крови, которую берут у всех заключенных, осужденных за сексуальное преступление или убийство.
    – И кого назвал компьютер? – спросила я.
    – Антон Бейли. Осужден три года назад за кражу. Сидел в Буффало. Отсидел половину четырехлетнего срока и был выпущен условно-досрочно восемь месяцев назад.
    – Тогда как он оказался в базе данных?
    У него не должны были брать кровь, раз осужден он был за кражу, то есть преступление без применения насилия.
    – В этом все дело. Он был не в базе Нью-Йорка. Талер попросил федералов прогнать образец по всем штатам, и пожалуйста – результат нашелся во Флориде. – Солнечный штат одним из первых начал собирать образцы ДНК преступников. – Похоже, мистер Бейли жил на юге под другим именем – Энтони Бейлор. А уж мистер Бейлор провел несколько нелегких лет в Гэйнесвилле. Его посадили в восемнадцать почти на двадцать лет. Изнасилование первой категории. Так что, выходит, Антон Бейли – тот тип, что изнасиловал Дениз Кэкстон.
    – И убил ее.
    – Кстати, об убийстве, – произнес Майк. – Если это не было изнасилованием, которое плохо кончилось, то кто-то, должно быть, нанял Бейли, чтобы прикончить Дени. Вот уж попадание так попадание.
    – Нам осталось лишь понять, какова роль Антона в этом деле.
    – Талер – единственный госслужащий, чей офис открывается в семь утра. Я позвоню в тюрьму после девяти. Я просто хотел, чтобы ты была в курсе.
    – Как твой пациент?
    – Провел бессонную ночь. Была сильная боль. Но сегодня с него снимут несколько трубок и, надеюсь, переведут в обычную палату.
    – Батталья договорился о круглосуточной охране для меня, пока все это не кончится. Я уже сказала ему, что чувствую себя так, будто на мне пуленепробиваемый жилет из человечины. Сегодня меня эскортируют на работу. У тебя на сегодня назначены допросы?
    – Если Мерсера переведут до обеда, я тебе позвоню – поедем ко мне на работу вместе. Я начинаю думать, что безопаснее всего назначать допросы именно в здании полиции.
    – Ты сам выспался?
    – Не так хорошо, как ты. Но медсестричка выделила мне каталку в коридоре.
    – А личность убитой девушки установили? – спросила я, имея в виду секретаршу, которая впустила нас с Мерсером в галерею и которую я еще раньше заметила в галерее Дени. Она могла быть связана с убийцей.
    – Да. Ее звали Синтия Грили. Двадцать три года, из Сент-Луиса. Брайан Дотри заявил, что она была внештатной сотрудницей. Говорит, девчонку наняла Дени, а не он. И что Дени познакомилась с ней когда та работала у Лоуэлла на 57-й улице. Лоуэлл считал, что у Синтии слишком много пирсинга, чтобы работать в культурном месте, поэтому он был рад ее отпустить.
    Еще одна загадка.
    – Ладно, я поеду на работу и буду ждать твоего звонка. Пожми Мерсеру руку за меня. Передай, что я вечером заеду. У тебя есть где привести себя в порядок?
    – Не парься. Я приму душ в участке. А запасная одежда есть у меня в шкафчике. До скорого.
    Батталья назначил двух детективов из своего отдела охранять меня день и ночь во время этого расследования. Мне не нравилось такое ограничение свободы и бессмысленная трата денег налогоплательщиков. Но выбора не было, копы прибыли в больницу еще вчера вечером. Они довезли меня до квартиры, чтобы я собрала вещи на неделю, и отвезли к Джейку, который жил неподалеку. Доставка от подъезда до подъезда – сервис на высоте.
    Когда я вошла в квартиру, Джейк смотрел новости по Си-эн-эн. Был уже второй час ночи.
    – Выключи ящик, и я никому из Эн-би-си не скажу, что ты смотришь конкурентов, – сказала я, а он молча обнял меня за плечи. – Я больше не могу слышать про сегодняшнее происшествие.
    Я скинула окровавленные тряпки и осталась стоять голой прямо в коридоре.
    – Забери это, – я протянула ему то, что осталось от моего хлопкового костюма. – Сожги или выкини в мусоропровод, ладно? Я пойду приму ванну. У тебя случайно нет джакузи?
    – Нет, но бар все еще открыт, – ответил он, целуя меня в кончик носа. – Если не напустишь слишком много пара, то я принесу тебе выпить, как только избавлюсь от этих одежек.
    Я отмокала в ванне, а Джейк сидел рядом на полу. Он принес нам выпивку. Я рассказала, как мы с Мерсером попались в хитрую ловушку, подстроенную преступником, и как мне было страшно при мысли, что Мерсер может умереть. Джейк не перебивал, а я все говорила и говорила не умолкая, даже когда вышла из ванны и завернулась в банное полотенце. А затем меня начало трясти. Я села на край ванны, завязала пояс халата и позвонила матери, чтобы сказать, что со мной все в порядке.
    Я долго не могла уснуть – лицо в маске все время стояло перед глазами, но потом все-таки отрубилась. Джейк спал рядом, обнимая меня за плечи.
    В семь сорок пять я была готова к выходу.
    – Что будешь делать сегодня? – спросила я Джейка, наблюдая, как он завязывает галстук, готовясь ехать через весь город в здание Эн-би-си в Рокфеллер-центре.
    – Почти то же, что и ты, иными словами, узнаю, когда приеду на работу. По идее, я должен делать репортаж о выступлении госсекретаря перед членами ООН. Мне стоит волноваться за тебя? Или можно сосредоточиться на боеголовках, гражданских войнах и извержении вулкана на Антильских островах? – шутливо поинтересовался он.
    – Батталья приставил ко мне охрану. Так что? Твой пейджер позвонит моему?
    – Непременно. Увидимся вечером.
    Я вышла из дома и в сопровождении вооруженных телохранителей поехала по ФДР-драйв. Я приехала рано и успела переделать все, что скопилось за пятницу, пока я отдыхала на Виньярде. Я сверилась с ежедневником. Одна из сотрудниц попросила меня присутствовать на встрече с потерпевшей по делу о насилии в семье, назначенной на десять утра.
    Оставалось еще несколько часов, чтобы ответил. на звонки и позвонить друзьям. Вскоре начали приходить коллеги. Почти все слышали о вчерашней стрельбе, и многие заглядывали узнать, как я, и выразить сожаление по поводу случившегося с Мерсером. В конце концов я закрыла дверь на ключ, потому что совсем не хотелось встречаться с Маккинни. Мне и без его подколок было плохо.
    В десять пятнадцать я позвонила Мэгги – узнать, пришла ли ее потерпевшая.
    – Она только что позвонила и отменила визит. Муж пообещал свозить ее в круиз на День труда. Она хочет прийти через две недели. Полагаю, она боится его вовсе не так сильно, как мне показалось.
    Значит, у меня появился еще один свободный час. То есть так я подумала, пока Лора не вызвала меня по интеркому и не сообщила, что пришел молодой адвокат из судебного агентства. Его прислали обсудить со мной новое дело. Я открыла дверь и увидела в коридоре Крейга Томпкинса.
    – Это кое-что новенькое, по крайней мере, для меня. Начальник практики подумал, что ты можешь знать, на чем построить обвинение.
    – Что за дело?
    – Охранники из Конференц-центра Джевитса задержали одного парня, но, кажется, им нечего ему предъявить.
    – А что он сделал? – Конференц-центр Джевитса был крупнейшим строением в городе, здесь проходили важные встречи и переговоры, заседания промышленников и выставки.
    – Он записался на собрание фанатов «Стар трека». Вчера весь день катался вверх-вниз по эскалаторам с этажа на этаж. Охранники обратили на него внимание из-за странного вида: парень таскал с собой большую спортивную сумку, но так и не зашел ни в одну лекционную аудиторию или конференц-зал. Когда он сегодня вернулся в центр, начальник охраны покатался на эскалаторе вместе с ним. Так вот у этого урода в сумке оказалась видеокамера. Он дожидался девчонок в коротких платьях, становился позади них и снимал, что у них под юбкой. Радовался жизни.
    – Что с ним сделали?
    – Задержали за сексуальные домогательства. Отняли сумку с видеокамерой.
    – Правильно сделали. Так в чем проблема?
    – У них нет потерпевших.
    – А как насчет тех девушек, что он снимал?
    Для того чтобы предъявить человеку обвинение в сексуальном домогательстве, достаточно, чтобы женщина заявила, что поведение режиссера-любителя оскорбило ее.
    – Девушки не понимали, что происходит. Они просто сходили с эскалатора, не зная, что снялись в кино. Потом начальник охраны просмотрел кассету. Бедра, колени, трусики – но с такого ракурса трудно установить личность. Как же их найдешь?
    Я задумалась.
    – А как насчет незаконного проникновения? Может, он не имел права находиться в Конференц-центре?
    – Не подходит. Он заплатил за вход, значит, имел право находиться в здании.
    – А он делал какие-либо заявления? Признавал вину?
    – Да, сразу все рассказал. Это женатый бизнесмен из Коннектикута, работает в сфере коммунальных услуг. Начал заглядывать под юбки где-то год назад, потому что его это заводит.
    – Задержка развития? Это же поведение школьника старших классов.
    – Он говорит, что сможет продать фотки по Интернету. Сайт под названием «U.S. Videos», только расшифровывается как «Up-Skirt».[26] По его словам, там много фильмов, снятых вуайеристами. Полиция провела проверку. Каждую пленку продают за сорок баксов.
    – И на них только то, что ты сказал? – недоверчиво переспросила я. – Похоже, не удастся его привлечь. Дай-ка я позвоню Марку.
    Так мы в Судебном отделе всегда говорили, когда попадалось заковыристое дельце и нужно было проконсультироваться с шефом апелляционного отдела, нашим человеком внутри системы. Он подтвердил, что нет законных оснований, чтобы привлечь фаната «Стар трека» к уголовной ответственности. Крейг позвонил с моего сотового охранникам из Конференц-центра и велел отпустить парня. Интернет предоставляет извращенцам столько возможностей, сколько мы и представить не можем, а законодатели не торопятся принимать решения в этой области.
    В одиннадцать тридцать позвонил Майк из палаты Мерсера:
    – Можешь забыть про тех хирургов, что ты видела вчера. Сегодня здесь женщина-врач и компания очень внимательных медсестричек. Так что, думаю, Мерсер Уоллес пошел на поправку. Я отправлюсь в участок где-то в час. Мерсеру дают обезболивающие, а от них он спит. Днем с ним хочет посидеть отец. А ко мне на допрос придет ученик Варелли. Хочешь присутствовать?
    – Разумеется.
    – Тогда я заеду за тобой, раз я неподалеку от твоей конторы, – предложил Майк. – Затем отвезу тебя сюда, в больницу. А потом пусть твои телохранители снова приступают к шоферским обязанностям.
    Я позвонила в спецкорпус узнать, кому отдали расследование дела серийного насильника из Вест-Сайда. Я успокоилась на этот счет, лишь когда мне сообщили, что теперь этим занимаются два опытных детектива, которые много лет проработали с Мерсером.
    Я зашла к Роуз Мэлоун. Во-первых, убедить, что я не пострадала, а во-вторых, попросить ее передать Батталье, что, несмотря на ранение Мерсера, я не расклеилась окончательно. Теперь, когда на моих глазах чуть не убили полицейского, я знала, что окружной прокурор назначит другого обвинителя на это дело, если, конечно, нападение не окажется связанным с убийством Дениз Кэкстон.
    – Скажи Полу, что мне хотелось бы сказать свое слово, когда Маккинни станет назначать прокурора на дело Мерсера, – попросила я Роуз, когда она сообщила, что Батталья отбыл на ленч.
    – Хорошо. Но сегодня он не будет этим заниматься. Ему надо еще внести поправки в речь, которую он произносит сегодня вечером. Вряд ли у него будет время переговорить с Пэтом Маккинни, – ответила она, бросив взгляд на расписание окружного прокурора, что всегда лежало у нее на столе.
    – Ладно. Если я ему понадоблюсь, то буду в убойном отделе Северного Манхэттена.
    Я направилась к Лоре, чтобы забрать бумаги и дождаться Чэпмена. Она передала мне, что звонила Марджи Фишмен, моя коллега из прокуратуры Квинса.
    – Ты как? – первым делом поинтересовалась Марджи, когда я набрала ее номер.
    Я заверила ее в своем отменном здоровье и сообщила последние новости про Мерсера.
    – У вас на Манхэттене ведь нет ипподромов?
    – Нет, – ответила я, помахав вошедшему Майку, который остановился поболтать с Лорой.
    – Значит, у нас наконец нашлось дело, с которым тебе еще не приходилось сталкиваться.
    – Выкладывай, а там посмотрим.
    Иногда нам с коллегами казалось, что ничто в мире нас уже не способно шокировать. И обязательно случалось что-то, что разубеждало нас в этом.
    – В прошлый понедельник, недалеко от Акведука, патрульный полицейский, совершающий ночной объезд конюшен, стал свидетелем… как бы это сказать… совокупления конюха и лошади. Ответчика зовут Анхель Гарсия. Патрульный услышал громкий стук, когда голый Гарсия свалился с пластикового ведра, на котором стоял.
    – А как лошадь?
    – Ветеринар говорит, нормально. Если будешь проезжать мимо тотализатора, скажи Майку, пусть поставит на Саратогу Резвушку. В прошлую пятницу, после полного осмотра и допуска по состоянию здоровья, наша лошадка пришла третьей. Это ее лучший результат за несколько недель.
    Я положила трубку, недоверчиво качая головой, хотя мне было жаль бедное животное. К счастью, у нас есть законы против жестокого обращения с животными, и команда Марджи привлечет Анхеля Гарсию к суду за нападение на Саратогу Резвушку. Майк хохотал в голос, когда я пересказала ему эту историю.
    – Ты представь, каково будет сокамернику этого Анхеля Гарсии, – заметил Майк. – У всех остальных заключенных висят на стенах портреты Синди Кроуфорд, Джулии Роберте или вырезки из «Пент-хауса». А у Анхеля огромные постеры с Черным Красавцем. Подумать только! Идем, блондиночка, пора отсюда линять.
    – Подожди минутку. А кто-нибудь проверил на этот предмет Омара Шеффилда?
    – Что именно? Не совокуплялся ли он с лошадьми? – удивился Майк.
    – Нет, я про его сокамерников – ты же об этом пошутил. Или Омар сидел в одиночке? У нас есть имена его приятелей?
    Майк вернулся к столу и снял телефонную трубку.
    – Не помню, чтобы я об этом спрашивал. Наверно, никому не пришло в голову.
    Он набрал номер участка и соединился с Джимми Хеллораном – этот полицейский с кукольным личиком прослужил в убойном больше десяти лет, но выглядел как выпускник старших классов. Вчера его тоже назначили на дело Кэкстона, потому что Мерсер был ранен. Он свирепел каждый раз, когда Майк упоминал прозвище, данное ему в участке, – Малыш.
    – Привет, Малыш, – начал Чэпмен. – Поройся-ка на столе лейтенанта. Там должны быть бумаги по Омару Шеффилду. Ну, по тому хулигану, который не слушал мать, когда она запрещала играть на путях. Посмотри, указаны ли имена его сокамерников. Мы с Куп сейчас едем в участок. Если ничего не найдешь, позвони начальнику тюрьмы в Коксаки и спроси его. А если попросят повестку, то позвони секретарше Купер, она тебе ее выпишет как нечего делать и пришлет нам на подпись. Своими действиями ты принесешь пользу обществу, – и Майк повесил трубку.
    – Где ты припарковал машину? – спросила я.
    – За зданием суда, на Бэкстер-стрит.
    – Хорошо. Давай выйдем через заднюю дверь. Не хочу ни с кем встречаться и рассказывать о вчерашнем.
    Мы спустились в холл, прошли мимо залов первичного обвинения и «тараканьего пира», как часто называли наш местный бар. Было еще полчаса до обеденного перерыва, поэтому по дороге нас никто не остановил.
    Когда мы прибыли в участок, Джимми Хеллоран снял ноги со стола и встал, чтобы поздороваться с нами, а затем указал на молодого человека, который читал газету за столом в другом конце комнаты.
    – Это ваш свидетель на тринадцать ноль-ноль. Парень из мастерской Варелли.
    Затем Хеллоран посмотрел в свои записи и добавил:
    – Вам нужны были имена? Начальник тюрьмы сказал, что Омар Шеффилд провел большую часть времени в одиночке. А за остальное время у него набралось три сокамерника. Кевин Макгир занимался в основном кражами со взломом. Джереми Фуллер продал героин полицейскому под прикрытием. Оба еще сидят.
    Он снова сверился с бумажками.
    – А третьего зовут Антон Бейли. Ну как, поможет эта чушь расследованию?

24

    – Мы с Купер проведем допрос в кабинете лейтенанта. Позвони в Олбани или куда там, найди все, что у них есть по Антону Бейли, – велел Чэпмен Джимми Хеллорану. – А когда закончишь, то позвони в полицию Гэйнесвилля, Флорида, и начни все сначала. Разузнай про оба имени: Бейли и Энтони Бейлор.
    – Слушай, Алекс, как же его посадили у нас и не вспомнили про флоридское дело? – спросил Хеллоран. – Почему никто не понял, что Антон Бейли и Энтони Бейлор – одно и то же лицо?
    – Думаю, ему просто повезло.
    Если его взяли за кражу в Нью-Йорке, то, несомненно, сняли отпечатки пальцев, которые проверили по компьютеру. Но иногда случалось, что техника нас подводила. Например, когда общая база данных была недоступна, а преступник использовал псевдоним, сравнение отпечатков пальцев так и не завершали. А на личном листе преступника мелким шрифтом, который не каждый судья читает, писали, что личность установлена по результатам проверки имени, а не отпечатков.
    Если бы всплыло старое дело об изнасиловании, то за последующую кражу ему дали бы гораздо больший срок. В этом случае он не смог бы напасть на Дениз Кэкстон и вызвать череду событий, что за этим последовала.
    – Вы, наверное, Дон Кэннон, – произнес Майк, пожимая руку молодому человеку. – Я – детектив Чэпмен, Майк Чэпмен. А это Александра Купер из окружной прокуратуры Манхэттена. Спасибо, что пришли.
    Думаю, Кэннон был моложе меня, вряд ли ему исполнилось тридцать. Он оказался ниже меня ростом, с серьезным лицом и носил очки в роговой оправе. Он чувствовал себя так же неуверенно, как и большинство свидетелей по делу об убийстве. Но он, в отличие от многих, казался очень искренним.
    – Присаживайтесь и расскажите о себе, – предложил Чэпмен. – Чем вы занимались у мистера Варелли?
    – Вы, наверное, уже знаете, что Марко был мастером, самым щепетильным из представителей своей профессии. Именно ему предлагали самые сложные реставрации за последние пятьдесят лет. Над теми проектами, что занимали его, он всегда работал сам. Сам я родом из Сакраменто. Закончил Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, получил степень по изобразительному искусству. Вы это хотели знать? – Он вопросительно посмотрел на Майка, потом на меня. Мы кивнули. – В восьмидесятые один из моих профессоров работал с Варелли над «Герникой». Помните тот случай? Какой-то больной урод испортил картину Пикассо, что висела в Музее современного искусства.
    – Да, конечно. Наш отдел занимался этим расследованием.
    – Профессор знал, что я хочу заниматься реставрацией, сделать карьеру и вернуться на Западное побережье. А там устроиться в музей Гетти или типа того. И стать учеником Марко Варелли… В общем, для меня это был прекрасный вариант, лучшей рекомендации быть не могло.
    – Когда вы начали на него работать? – уточнила я.
    Кэннон задумался.
    – Никто не работал на Варелли. Кроме технического персонала, который доставлял и увозил картины или что-то обустраивал в мастерской. Но он был одиночкой по натуре. Как только его репутация виртуозного матера утвердилась – а это было лет сорок назад, – он стал настаивать на том, чтобы работать одному. Если вам удавалось привлечь его внимание и если он соглашался работать над вашим проектом, то всегда уточнял, что результат будет считаться только его работой.
    – Что значит «он соглашался»? Разве люди не платили ему? – поинтересовался Чэпмен.
    Серьезный молодой человек криво улыбнулся:
    – Нет, нет и нет. Мистер Варелли был состоятельным человеком. Ему всегда хорошо платили за талант. Поэтому в определенный момент жизни он смог легко отказывать тем, кто ему не нравился. Если он полагал, что картина или художник не стоят его усилий, то независимо от предложенной цены не соглашался.
    – А как насчет случаев, когда владелец не был известен?
    – За такие картины, мисс Купер, он никогда не брался. Помню, однажды коллекционер принес ему Леже. В Центре Помпиду эту картину классифицировали как «Н2М», это означает, что она была украдена нацистами во время Второй мировой, а затем возвращена во Францию. К тому моменту прежних владельцев не нашли. Синьор Варелли отказался от картины, пока не установят наследников и законных владельцев. Чем больше денег ему предлагали, тем сильнее он чувствовал себя оскорбленным. Чем-то похоже на профессию юриста, верно? Я имею в виду этические дилеммы, что встают перед адвокатами.
    Он посмотрел на меня в ожидании ответа, но вместо меня заговорил Чэпмен:
    – Вы слишком часто смотрите сериалы. Я не встречал адвоката, который бы переживал по поводу этических дилемм: если его устраивает сумма в чеке – клиент невиновен.
    – Вы сказали, что на Варелли никто не работал. А как же вы сами?
    – Мне выпала редкая честь – я был его учеником, детектив. Очень дорогая привилегия.
    – То есть вы платили ему за то, что он позволял вам помогать ему в работе?
    – У меня была стипендия от уважаемого частного фонда. Вот почему я смог себе это позволить. При иных обстоятельствах ученичество было бы мне не по карману. Считайте, что я ходил в лучшую частную школу в мире. Практически три года я учился у гения. Таких навыков я не смог бы получить нигде в мире, – Кэннон склонил голову. – Не могу поверить, что его нет. И что еще хуже – его убили. – Он снова взглянул на нас. – Он был таким тихим, безобидным человеком. Не могу представить, зачем кому-то понадобилось его убивать.
    – Давайте я назову вам несколько имен. А вы скажете, знаете ли этих людей.
    Кэннон прочистил горло и сказал, что не возражает.
    – Начнем с Лоуэлла Кэкстона. Вы его встречали?
    – Очень часто. Думаю, Марко знал его дольше чем я живу на свете. Наверно, он был одним из немногих коллекционеров, чьим вкусом мистер Варелли восхищался. Я никогда не был у Кэкстона, но знаю, что за несколько поколений их семья выработала безошибочное чутье на искусство. Мистер Кэкстон частенько приходил советоваться с мастером. Вы знаете о Тициане, которого он подарил Марко?
    – Да. Нам удалось поговорить с миссис Варелли в день панихиды. Надеемся еще раз поговорить с нею на этой неделе.
    – Марко обожал этот подарок. Жемчужина его коллекции. Думаю, его хорошие отношения с мистером Кэкстоном во многом зиждились на этом. Трудно не любить того, кто сделал тебе царский подарок.
    – А не случалось у них размолвок?
    Кэннон пожал плечами:
    – При мне – никогда. Но учтите, я ведь не сидел у него в мастерской постоянно. Я, как правило, приходил к Марко, когда он работал над каким-нибудь проектом, но с клиентами он разговаривал без меня. И, конечно, меня не звали, если знакомые заходили пропустить стаканчик граппы и спросить совета по аукционной стоимости какой-либо вещи. Он очень часто отсылал меня. «Огромное вам спасибо, мистер Кэннон, а теперь, perpiacere,[27] нам пора заканчивать». И он махал мне, как бы отпуская восвояси. И я понимал, что лучше уйти.
    – А где вы живете?
    – Стипендия покрывает только расходы на образование, но не стоимость жилья на Манхэттене. Мы с моей девушкой снимаем комнату в Сохо. Она учится в магистратуре в Нью-Йоркском университете. Когда он меня отпускал, я обычно шел в библиотеку, или на выставку, или в кино. Чтобы не мешаться под ногами.
    Чэпмен отметил в списке галочкой имя Кэкстона и перешел к следующей строчке:
    – Брайан Дотри. С этим случалось пересекаться?
    – Да, еще один посетитель мастерской. Раньше он приходил чаще, теперь реже, поскольку занялся современным искусством. Но Марко выполнял для него заказы задолго до моего появления, то есть еще до того, как Дотри попал в тюрьму. За неуплату налогов, а не по тому, второму делу, – Кэннон посмотрел на меня, чтобы увидеть, как я отреагирую на упоминание мертвой девочки в кожаной маске.
    – Что вам известно о его прошлом?
    – Я вряд ли пролью свет на участие Брайана Дотри в том деле, но оно вроде как завораживало мистера Варелли. Он не замечал жестокости Брайана. Они познакомились, когда тот был еще юношей с хорошим чутьем на искусство, но без нужного опыта. Меня немного шокировало знакомство с ним, когда Брайан впервые появился в мастерской. В тот же день Марко рассказал мне его историю. – Кэннон поменял позу и, помахивая правой рукой, сымитировал говор старого синьора: – «Но скажите-ка мне, мистер Кэннон, почему молодой человек хочет связывать девушку и причинять ей боль? Этого я не понимаю. От такого прекрасного тела надо получать только наслаждение, только усладу, только… – соте si dice in inglese?[28]восторг. Но, возможно, я слишком стар, чтобы понять». Честно говоря, мне показалось, что, когда приходил Дотри, а Варелли меня выставлял, он всегда расспрашивал гостя о его сексуальных наклонностях. Этим Марко интересовался намного больше, чем современным искусством.
    Кэннон еще немного рассказал про современные деловые интересы Брайана Дотри, но опять же не припомнил ни одного конфликта с Варелли.
    – А Марина Сетте?
    Похоже, мы вытянули пустой номер.
    – Или Мэрилин Севен? – уточнила я и даже описала ее внешность и назвала адрес.
    – Разумеется, вполне возможно, что она приходила к Марко. Но ее имени я не знаю.
    – Фрэнк Ренли?
    Это имя ему тоже не было известно. Как и имя Престона Мэттокса. Кэннон знал имена нескольких рабочих, но среди них не было ни Омара Шеффилда, ни Антона Бейли.
    Чэпмен отложил ручку и переплел пальцы.
    – Расскажите о Дениз Кэкстон. Все, что знаете. Когда вы познакомились, какая она была, что Марко думал о ней. То, что вам кажется неважным, для нас может оказаться на вес золота, поэтому выкладывайте все, хорошо?
    – Это сложно, детектив. Можно сказать, что было две Дениз Кэкстон; одна – женщина, другая – коллекционер. У Марко глаз был наметан. Он восхищался красотой на полотне и в жизни. Ничего неподобающего, ничего необычного. Просто он мог восхищаться женским лицом, как будто его создал Микеланджело. И неважно, была ли она официанткой в ресторане или клиенткой с миллионами в банке. С самого начала у миссис Кэкстон было преимущество в общении с Марко, с первой их встречи. Они познакомились, когда она была совсем девчонкой, только вышла за Лоуэлла. Если не ошибаюсь… кажется, мистер Варелли даже написал ее портрет – обнаженная натура в полный рост. Он им очень гордился. Сказал, она повесила его в спальне. Кажется, у нее была целая коллекция собственных портретов, – он хихикнул, словно эта суетная идея его рассмешила, и продолжил: – Она была настоящей роковой красоткой, эта миссис Кэкстон. Знала, как добиться от старика всего, что ей нужно. Когда мы с ней только познакомились, почти три года назад, он распалялся при одной мысли о том, что она придет. Она всегда приносила его любимый шоколад или бутылку охлажденного вина, чтобы выпить с ним по стаканчику. Обожала слушать его истории, хотела знать обо всех картинах, над которыми он когда-либо работал, – кому они принадлежали, что он с ними делал, что с ними сталось. Марко часто жаловался, что жена не хочет слушать его рассказы. А Дениз Кэкстон ловила каждое слово или, по крайней мере, заставляла его в это верить.
    – Вы когда-нибудь работали с картинами, которые она приносила в его мастерскую?
    – Да, у нее был талант находить спящие шедевры, она покупала какие-то выцветшие холсты либо по чьему-либо совету, либо руководствуясь чутьем. «Кто это, Марко? Скажите, кто скрывается под этой грязью, mi amore».[29] Она уговаривала его работать практически над всем, что приносила. А главное, почти всегда он хотел, чтобы я присутствовал во время ее визитов – смотрел, как она с ним флиртует. Как будто хотел дать мне понять, что молодая женщина совсем потеряла из-за него голову, что это не просто игра его воображения.
    – А когда он изменил к ней отношение?
    Юн нон ответил не сразу, сначала уточнил:
    – Это вам миссис Варелли сказала?
    – Да. Мол. Дени уже не радовала его, как раньше.
    – Я не могу назвать вам точную дату этой перемены, но синьора не ошиблась. Визиты миссис Кэкстон стали реже. Теперь она нечасто приходила одна, и все ее заигрывания прекратились.
    – А кого она приводила с собой?
    – Друзей, клиентов – откуда мне знать? Варелли выгонял меня из мастерской. Раз не было никакого флирта, то надобность во мне отпала.
    Чэпмен был недоволен.
    – Но хоть некоторых-то вы должны знать, нет? Дайте нам зацепку. Это были мужчины? Женщины? Молодые или старые?
    – Она редко приходила с теми, кого я знал, например, с Брайаном Дотри. Раза два привела женщину – может, даже ту даму, что вы мне описывали, с французской косой. Севен или Сетте, как там ее. Но в основном ее сопровождали мужчины, двое или трое разных за последние месяцы, когда она рассталась с мужем.
    – Вы можете их описать? Вы их узнаете, если увидите?
    И снова Кэннон пожал плечами. Очевидно, не обратил внимания на этих посетителей.
    – Обычные люди. Трудно сказать, узнаю или нет. Вы должны понять, детектив, что если Марко Варелли не работал над картиной, то я был рад оттуда слинять. Для меня полезнее было посетить музей, чем оказаться немым свидетелем при беседе Марко с богатыми коллекционерами. Зачем мне их светские сплетни?
    Чэпмен встал и принялся расхаживать у Кэннона за спиной.
    – За последние три года кто-нибудь еще провел с Марко Варелли столько же времени, сколько вы.
    Подумав, Кэннон ответил:
    – Нет. Разве что его жена.
    – А знает ли кто-нибудь, что и о ком Варелли думал?
    – Нет, думаю, нет такого человека.
    – У них есть дети?
    – Нет.
    – Наверно, вы были ему вместо сына?
    – Не совсем. Но он был очень добр ко мне.
    – А что больше всего волновало его в этом мире, Дон? Забудьте о его жене и ответьте.
    – Вы знаете ответ. Он жил ради великого искусства… ради того, чтобы трогать шедевры, смотреть на них, вдыхать их запах, мечтать о них.
    – И вам он передавал свое наследие.
    – Ну, я не был его единственным учеником. В музеях по всему миру работают эксперты, которые…
    – Бросьте, мистер Кэннон. Вы провели с ним бок о бок последние три года. Трудно поверить, что у него осталось от вас много секретов. – Майк треснул кулаком по столу лейтенанта. – Я ходу, чтобы вы рассказали, почему он поругался с Дениз Кэкстон.
    Кэннону не понравилась перемена в настроении Майка.
    – Я не был его наперсником, мистер Чэпмен. Только учеником.
    – Знаете, что я думаю? Такой умный и прилежный студент, как вы, просто не мог не заметить, что происходит вокруг. Если у вас и есть талант, мистер Кэннон, то заключается он именно в умении наблюдать, разве нет? Расскажите, что вы видели и что слышали.
    Голос Майка звенел, и Кэннон посмотрел на меня, ожидая, что я осажу раскричавшегося детектива.
    – Сейчас она на моей стороне, приятель! Дай ей только волю, она за пятнадцать минут допроса измочалит тебя, как тряпку, парень! – Чэпмен уже вопил в голос, даже лицо покраснело. – Трое погибли мой напарник лежит в больнице с раной в груди! Хватит терять мое время!
    – Я могу позвать адвоката? – спокойно поинтересовался Кэннон, снова обращаясь только ко мне.
    Я начала было отвечать, но Чэпмен меня перебил:
    – Позовете адвоката, только если признаетесь мне, что кого-то убили. С этим, думаю, проблем не возникнет. Но сначала расскажите мне все, что знаете, а остальным займемся потом.
    – Что, если у меня есть информация о преступлении?
    Майк снова ударил ладонью по столу:
    – Черт! А чего, по-вашему, я от вас добиваюсь уже битый час?!

25

    – Думаю, существуют две причины перемены в отношениях между миссис Кэкстон и Марко. Первая появилась около года назад.
    – Когда именно? «Около» меня не устраивает.
    – Я не могу назвать вам точную дату. Но это случилось до того, как у нее начались проблемы с мужем. Я это хорошо помню, потому что она пришла к Марко посоветоваться по очень важному вопросу, и я удивился, что она попросила его ничего не говорить Лоуэллу.
    – Уже лучше. Куп, составь-ка для меня список. Во-первых, постараемся обозначить дату этого визита. Что же случилось в тот день?
    – Дениз просто фонтанировала. Наверно, дело было весной или летом, потому что она была без пальто. Но разоделась в пух и прах и выглядела просто потрясающе. Они начали флиртовать, как обычно, и Марко постарался, чтобы от меня ничего не ускользнуло. Она отдала мне бутылку вина – не преминув добавить, что оно особое, – и попросила ее открыть. Я открыл, и Марко велел налить нам троим по стаканчику.
    – Вы знали, что она придет?
    – Да, она позвонила за день до визита и сказала Марко, что нашла для него сюрприз. То есть картину. Спросила, согласен ли он ее осмотреть. Естественно, он согласился.
    Кэннон перевел дух, потер ладони и заговорил медленно, неуверенно:
    – После получаса обхаживании и лести Дениз встала с кресла и взяла свою сумку. Большую такую парусиновую сумку. И что-то достала из нее. Я заметил только небольшой сверток в пупырчатой упаковке. Она сняла упаковку и достала картину. Затем подошла к одному из мольбертов и поставила ее туда: «Иди сюда, Марколино, иди, поиграем». Взяла его за руку и подвела к полотну.
    – Вы узнали картину?
    – Разумеется, нет. Она была темная, покрыта грязью, трудно было различить, что там нарисовано.
    – Что сказал Варелли?
    – Тогда? Ничего. Обычно он ничего не говорил, пока не принимался за работу и не был уверен в выводах.
    – Что он сделал?
    – То, что умел лучше всего, детектив. Отставил стакан вина, надел окуляры – похожие на маленькие бинокли – и принялся разглядывать каждый дюйм полотна при свете лампочки, что была прикреплена к голове. Хотите узнать подробности?
    – Все до единой.
    – Было очевидно, что на картине не только слой грязи и лака, что она написана поверх исходного изображения. Так часто случается с масляными полотнами, знаете ли, иногда потому, что художник менял замысел по ходу работы. Но в данном случае казалось, что кто-то хотел скрыть прежнее изображение. Итак, Марко намочил ватный тампон ацетоном и потер угол холста… правый верхний угол.
    – А вы что делали?
    – Стоял позади него на случай, если понадобится моя помощь.
    – А Дени?
    – Дышла ему в ухо. Хотя, когда дело касалось ее, он не возражал.
    – Сколько у него обычно уходило времени?
    – По-разному. Смотря что изображено, сколько слоев, насколько легко они сходят. Полагаю, Марко работал где-то около часа, прежде чем проронил хоть слово. Он остановился и сказал, что ему удалось расчистить первый слой. Выпрямился и позволил мне взглянуть.
    – И что вы увидели?
    Кэннон улыбнулся впервые за последние десять минут.
    – Вы так же нетерпеливы, как Дениз. «Что видите, Марко? Что скажете?» А он налил себе еще вина, не обращая на нее внимания, и задал мне пару вопросов. «Какой это век, мальчик? Чья школа? Кто художник?» Он всегда так делал и радовался каждый раз, когда мне удавалось быстро дать правильный ответ.
    – Что вы поняли, глядя на картину?
    – Только то, что полотну несколько веков. Под новым изображением показалась грязь, что успела осесть на оригинале. К этой картине всегда относились очень, очень небрежно.
    – А потом?
    – Он снова принялся за работу, на этот раз добавив к ацетону аммиак. Начал прилежно расчищать слои. Это долгий процесс, детектив. Через некоторое время под тампоном показалась светло-голубая краска, оттененная перламутром. Он чуть не задохнулся от восхищения, увидев такое сочетание.
    – Простите мое невежество, – перебил Майк, – но что тут такого?
    – Я и сам не знал, но думаю, именно тогда он узнал художника, а может, даже картину.
    – А Дени?
    – Она часто наблюдала его за работой и поняла, что он увидел нечто важное. – И снова Кэннон разыграл нам маленькую сценку: – «Давай дальше, Марко», – поторопила она. Помню, он помедлил, затем взял один из инструментов, острых, как скальпель, и начал пробиваться сквозь густой лак на следующий слой. Теперь нам открылся больший участок картины, ближе к центру мы увидели ярко-желтый, который до этого казался почти коричневым. И вот тут меня выгнали.
    – Дениз Кэкстон?
    – Марко Варелли. Тем жестом, о котором я рассказывал. Отмахнулся, будто я собачонка и кручусь под ногами. Вот как он ко мне относился. «На сегодня все, – сказал он, – можешь идти».
    – И что вы сделали?
    – Само собой, вышел из мастерской. Но мое любопытство разыгралось не на шутку. И я отправился прямиком в библиотеку Нью-Йоркского университета, чтобы провести расследование. Я был убежден, что картина относится к семнадцатому веку и, возможно, принадлежит фламандской школе.
    – Рембрандт? – спросил Майк.
    – Неплохо, детектив. Судя по краскам, автор был превосходным колористом. Я ставил на Вермеера, известного своими фантастически яркими оттенками голубого и желтого. Я рылся в книгах, пока не нашел то, что искал. Вы когда-нибудь слышали о картине под названием «Концерт»?
    Мы покачали головами.
    – Знаете о краже в музее Гарднер?
    Майк навострил уши:
    – Да, приходилось. А что?
    – Тогда, помимо великого Рембрандта, о котором вы слышали, украли и эту картину Вермеера. Ее тоже не нашли. Она называется «Концерт» – девушка играет на фортепьяно, ее слушают две подруги. Думаю, я один из немногих, кто за последние десять лет видел эту картину – ну, по крайней мере, ее часть. А остальные двое, кто узрел ее в один день со мной – миссис Кэкстон и мистер Варелли, – мертвы. Теперь, наверно, вы понимаете, почему я не хотел рассказывать об этом.
    Но Майк нимало не посочувствовал Кэннону.
    – Сколько она может стоить?
    – Не так много, как Рембрандт, но все равно не один миллион. За всю жизнь Вермеер написал тридцать пять картин.
    – А когда вы пришли в мастерскую Варелли на следующий день, картина все еще была там?
    – Нет. Больше я не видел ее. И он о ней не упоминал. Мы сразу стали работать над портретом, реставрацию которого нам заказала «Тейт»; мы уже занимались им до визита Дениз. На следующее утро я пришел, предвкушая рассказ о том, что они с миссис Кэкстон обнаружили после моего ухода, но Варелли не сказал ни слова. Книги, что я читал, были написаны до кражи в музее, поэтому я и понятия не имел, что картина краденая. Я подумал, что, может, музей собирается ее продать, а Кэкстоны – одни из немногих коллекционеров, что могут себе позволить ее купить законным образом. Марко любил работать в тишине. Но когда наконец мы сделали перерыв на обед, я решил поразить его своими познаниями. Я хотел показать себя превосходным студентом, который сможет ответить на все его вопросы, что он задал мне, расчищая картину в моем присутствии.
    – И что из этого вышло?
    – Он взбесился. Чуть мне голову не оторвал. Я сказал, что узнал не только век и школу, но что могу озвучить и имя художника, и даже название. Он удивился и усомнился. – Кэннон посмотрел на нас немного испуганно. – А когда я все ему выложил, он очень на меня разозлился. «Но почему? – спросил я. – Почему вы сердитесь?» – «Ты никогда, мой мальчик, никогда не видел того Вермеера в моей мастерской! Эта картина никогда не была в мастерской Марко Варелли!» И, распалившись, принялся поносить Дениз Кэкстон за то, что принесла ему подделку, какую-то жалкую доморощенную попытку скопировать бытовую сценку фламандской школы. Говорил, что, несмотря на случайное везение, она всего лишь любительница и на этот раз ошиблась. Он практически заставил меня поклясться, что той сцены, свидетелем которой я стал, никогда не было.
    – А вы кому-нибудь рассказывали об этом?
    – Только моей девушке. Больше никому. Я сразу вернулся в библиотеку и просмотрел прессу. Вот тогда-то я и понял, что, должно быть, это украденный Вермеер и что Варелли не захотел иметь с ним дела. За это я его уважал. И полагал, что этим все и закончится.
    – Вы хотите сказать, что было продолжение? Дени вернулась?
    – А вы как думаете? Она приходила несколько раз. Вскоре после этого случая. Надеялась вернуть былое расположение, надо думать. Приносила хорошее вино, подарки, флиртовала напропалую. Марко совсем не был меркантильным, но она находила такие изысканные вещицы – небольшие скульптуры картины, произведения искусства, – от которых он не мог отказаться из прихоти. Она приносила их чтобы умиротворить его.
    – Они говорили о Вермеере?
    – Ни разу. Марко снова не возражал против моего присутствия во время ее визитов, и я снова наблюдал ее кокетство. То есть они почти не оставались наедине. А затем, – Кэннон потер глаза, – снова разразилась буря. Возможно, не будь я таким трусом, я бы сделал что-то еще тогда. Однажды Дени пришла очень возбужденная и нервная.
    – А когда это было, не припомните?
    – Разве что примерно.
    – Несколько месяцев спустя, Дон?
    – Нет, нет. Три или четыре недели, самое большее. Но я уверен, что за это время она успела побывать за границей. Думаю, это случилось вскоре после того, как они с мужем поругались и решили расстаться. В любом случае, я сразу понял, что это не обычный визит.
    – Почему?
    – Не успела она войти, как тут же попросила, чтобы я ушел. Даже Марко был озадачен, потому что она отбросила обычную прелюдию. «Вы ведь не возражаете? Нам с синьором Варелли надо обсудить кое-что наедине. Сейчас полдень, Марко, дай ему погулять до завтра, хорошо?» Мне показалось, что ему внезапно расхотелось меня отпускать. Думаю, тогда он уже перестал ей доверять. Но она настаивала, и он махнул мне.
    – У вас есть предположения насчет того, что она хотела? Она принесла с собой сумку?
    – Нет, на этот раз большой сумки не было, только дамская. Я снял рабочий халат, попрощался, вышел и закрыл за собой дверь.
    – А Варелли не рассказывал, о чем они говорили?
    – Это не требовалось, детектив, – Кэннон подлил губы и, глядя в сторону, продолжил: – Мне стыдно, но я просто не смог сдержаться. Я сбежал вниз на несколько ступенек, снял сандалии и снова поднялся, чтобы подслушать у двери. Дениз Кэкстон превзошла саму себя. Умоляла Марко взглянуть на то, что она принесла, упрашивала и льстила напропалую и все это на своем скудном итальянском. «Мои жемчужинки», – повторяла она. А затем сказала ему, что он – единственный человек в мире, кто сможет установить истину, что это приключение станет венцом его карьеры и его наследием, потому что он поможет вернуть людям бесценную, но утраченную картину.
    – Жемчужинки? – переспросил Чэпмен. – Вы не видели, что это?
    – Нет, но мне и так все стало ясно. У нее был небольшой мешочек, который она открыла и положила на рабочий стол Марко. Кусочки краски, дюжины чешуек.
    – От украденного Рембрандта?
    – Именно это она и хотела узнать.
    – Я признаю мастерство Варелли, – сказала я, – но разве реставратор может наверняка определить подобное?
    – Полагаю, вам обоим известно, что «Шторм в Галилее» пропал во время той кражи, а воры оказались на редкость неаккуратными – просто вырезали полотно из рамы, и на полу осталась горстка чешуек краски. А это означает, что с необработанных краев картины краска продолжала падать, поэтому у нынешнего владельца картины тоже могла набраться горстка чешуек вроде тех, что нашла полиция. Научная лаборатория смогла бы окончательно их датировать. Это делают при помощи электронного и поляризационного микроскопа, какие использует ФБР. Например, специалистам удавалось разоблачить подделку, обнаружив мизерную примесь мела в грунтовке и доказав, что он был изготовлен двадцать лет назад, а не триста. Современная технология. Но Марко мог стать отправной точкой, высказать первое суждение. То, что в лаборатории делают при помощи инструментов и микроскопов, он делал при помощи носа, пальцев и верных глаз. Именно поэтому его и называли гением реставрации. Кроме того, мисс Купер, вряд ли Дениз Кэкстон могла так вот легко прийти в ФБР и спросить, правда ли, что кусочки краски в ее мешочке совпадают с теми, что нашли на полу в музее под тем местом, где висел Рембрандт.
    – Варелли осмотрел эти чешуйки?
    – Не знаю. Когда я ушел, он все еще упирался и отказывался выполнить просьбу миссис Кэкстон.
    – Почему же вы не подождали?
    – Поверьте, я хотел остаться. Но пришли рабочие, принесли рамы, которые Марко отдавал на позолоту. Они должны были явиться еще утром. Когда я услышал звонок, то испугался, подумал, что мистер Варелли откроет дверь и увидит меня. Поэтому тут же ушел. А на следующий день он вел себя как обычно. И после того случая с Вермеером я не решился спросить его о кусочках краски. Кажется, я даже имени Рембрандта не упоминал при нем еще несколько месяцев.
    – A он больше не говорил о Дени? Она еще приходила?
    – Очень редко, насколько мне известно. Но каждый раз он настаивал на моем присутствии – то ему требовалась моя помощь, то он просил меня выпить с ними бокал вина. И он перестал говорить о ней. После ее ухода он качал головой и сетовал, что она сумасшедшая. «Bella pazza» – «сумасшедшая красотка». Так он стал ее называть.
    – А после того, как стало известно, что ее убили? Что он сказал тогда?
    Дон Кэннон покачал головой:
    – Не знаю. У меня были каникулы, и мы с моей девушкой уехали. Родственники с трудом нашли меня, чтобы сообщить, что Марко умер. Но к разрыву с Дениз привело именно это: случай с Вермеером и кусочками краски, я уверен. И потом, – добавил он, расправив плечи и выпрямившись, – был второй случай, весьма странный, по крайней мере, на мой взгляд.
    – Еще случай? Кажется, вы сказали, что к разрыву привели Вермеер и жемчужинки.
    – На мой взгляд, эти два случая из одной копилки связаны с кражей в Гарднер. А тот второй, о котором я говорю, – совсем иной коленкор.
    Майк сделал пометки в блокноте, а я записала еще несколько вопросов.
    – Через некоторое время Дениз снова пришла в мастерскую. Это было после того, как она разъехалась с мужем. На этот раз она пришла с мужчиной…
    – Имя?
    – Извините, тут я вам ничем не помогу. Я его почти не разглядел. Он держался позади, в стороне, а мое внимание – как и внимание Варелли – было приковано к миссис Кэкстон. Она часто приводила мужчин, ее клиентов. Они редко вступали в разговор с мистером Варелли, а я на них не отвлекался. Так вот, она рассказала Марко про ссору с мужем и сообщила, что принесла подарок, на этот раз для Джины – миссис Варелли. Это было ожерелье из янтаря – из огромных кусков янтаря – и янтарная же резная фигурка. «Дэн, иди посмотри», – пригласила она меня. Мы с ней встречались больше сотни раз, но она так и не потрудилась запомнить мое имя, эгоистка. Всегда называла меня Дэном вместо Дона. «Иди взгляни, такое больше нигде не увидишь. Редкость. Это мне Лоуэлл подарил, но теперь я хочу от них избавиться. Собью спесь с муженька. А Джине понравится, да. Марко? Можешь не говорить ей, что от меня». Миссис Кэкстон протянула ожерелье и статуэтку Варелли, но он отступил, и вещицы упали на пол. «Я не возьму их в свой дом, signora,[30] ни за что. Слишком много людей погибло из-за этих безделушек, с которыми вы так небрежны».
    – И она ушла?
    – Она опустилась на колени и стала собирать янтарь. Нитка ожерелья порвалась, и бусины рассыпались по полу, как мячики для гольфа. Я помог ей все собрать, и она убрала янтарь в сумочку. А затем они ушли. Но забыли янтарную статуэтку. Думаю, случайно. Мистер Варелли ее даже не заметил. Но когда на следующее утро в мастерскую поднялась Джина и принесла нам чаю, она ее сразу увидела и просто влюбилась. Взяла статуэтку и отнесла вниз, в квартиру.
    – А Варелли ничего не сказал жене?
    – Только что-то пробурчал сквозь зубы. Он редко говорил с Джиной… о чем бы то ни было. Но когда она унесла янтарную фигурку, Марко пробормотал что-то о фашистах. Тогда я не понял, к чему это, но в библиотеке много чего узнал про Янтарную комнату. Даже нашел несколько статей об этом утраченном сокровище, в которых упоминалось имя Лоуэлла Кэкстона.
    Чэпмен взял блокнот в правую руку и стал похлопывать им по левой.
    – Существует ли способ соотнести ваш рассказ с конкретными датами? Вы ведете ежедневник, у вас есть календарь?
    – Они мне ни к чему, детектив. Я ходил на работу в одно и то же место, к одному и тому же времени. Я веду дневник, где описываю выставки, которые посетил, и у меня полно альбомов с набросками, но там нет записей о встречах.
    – А как насчет Варелли? – спросила я. – Люди договаривались о встречах с ним, о поставках, оплачивали счета…
    – Этим ведала Джина Варелли. Только ей Марко разрешал управлять своими делами.
    – Значит, все у вдовы?
    – Да. Она назначала большинство его встреч. Марко не любил, когда его отвлекали телефонными звонками и прочими прозаическими вещами, – усмехнулся Кэнон. – Деньгами, например. Разве она не показала вам свою книгу, когда вы с ней разговаривали? Там у нее все – каждый визит, клиент, счет расписка. Полагаю, это станет вам огромным подспорьем в расследовании.
    – Нет, книгу она не дала, но даст, когда мы встретимся на этой неделе, – ответила я, записывая это в список задач и кивая Майку. – Возможно, она расскажет нам и о янтарной статуэтке. Возможно, они с Марко говорили о ней дома, наедине.
    – Да. Я позвоню ей сегодня и узнаю, можно ли заехать завтра утром и забрать книгу и статуэтку, да. Куп?
    Я не успела ответить.
    Вместо меня заговорил Кэннон:
    – Завтра не получится, детектив. Примерно за два часа до похорон, что были назначены на прошлую пятницу, Джине позвонил мэр Флоренции В этом городе Марко родился. Итальянское правительство предложила оплатить расходы по доставке его тела домой, чтобы похоронить в фамильной церкви, где-то на севере страны, в горах, рядом с предками. Он там вроде национального героя – так они уважают своих художников. Вчера вечером Джина Варелли улетела в Италию. В маленький городок в Тоскане. Я даже не знаю, как с ней связаться.

26

    – Сейчас позвоню своим стажерам, пусть выяснят телефон мэра Флоренции. А ты позвони экспертам – вдруг они изъяли какую-нибудь книгу в мастерской Варелли.
    – Говорю же, мы с Мерсером были там вместе с ними. Ничего подобного. Единственное, что они изъяли как улику, – это солнечные очки. Эта книга, скорее всего, в квартире, а не в мастерской.
    – Ну что же, если мы сможем найти племянницу, которая отвезла Джину Варелли тем вечером, то, возможно, нам удастся убедить ее разрешить осмотр квартиры. А если нет, то утром я выпишу еще одну повестку. – Я посмотрела на часы: – Сейчас почти четыре.
    В участке началась пересменка, детективы, работающие утром, уходили, и заступали на дежурство те, кому работать с четырех до полуночи. Но даже те, чей рабочий день официально закончился, оставались работать сверхурочно – из-за Мерсера.
    Джимми Хеллоран распахнул дверь:
    – Твоя секретарша на второй линии. Возьмешь трубку?
    – Да. Лора, что-то случилось?
    – Нет, просто хочу сообщить новости. Пэт Маккинни устраивает завтра в десять встречу с некоторыми старшими сотрудниками судебного отдела. Кэтрин велела тебе передать, что повестки дня у них нет, но, очевидно, он собирается назначить кого-то на дело Мерсера.
    – Поблагодари ее. Я обязательно приду.
    – Но тебя-то и не позвали, Алекс. В этом все дело. Вот почему Кэтрин хотела, чтобы я тебе все передала.
    Черт побери! Маккинни, как заместитель главы судебного отдела, сделает все, чтобы причинить мне неудобства, раз уж я оказалась свидетелем ранения Мерсера. Но я собиралась принять участие в обсуждении кандидатуры юриста, которому предстоит заниматься этим делом.
    – Можешь найти телефон Рода Сквайерса?
    Глава судебного отдела был моим другом и союзником, но сейчас находился в отпуске. Если до завтрашнего утра я заручусь его поддержкой, то смогу повлиять на назначение прокурора.
    – Я позвоню Роуз Мэлоун. Уверена, она знает, как его найти. И еще. Тип, который на прошлой неделе пытался тебя задавить, Уоким Вейкфорд, сегодня приходил в прокуратуру, хотел подняться наверх, подать Батталье жалобу на тебя.
    – Охрана его пропустила? – Если да, то он подобрался слишком близко, а это не радует.
    – Нет. Его имя есть в списке.
    У охранников на вахте был целый перечень лиц, которых не пускали в прокуратуру, – это была ежедневно увеличивающаяся армия психов, недовольных и просто придурков, которым нравилось вносить беспорядок в нашу работу.
    – Его арестовали? – спросила я, помолчав.
    – Нет. Охранник позвонил в участок, чтобы прислали детектива, но сегодня работал только один лифт, и, пока тот спустился, Вейкфорда уже и след простыл. Мне по этому поводу звонил сам мистер Батталья. Велел мне пообещать, что я попрошу тебя никуда не ходить без охраны.
    – Не говори ему, что, когда я сказала «да», был слышен зубовный скрежет, – ответила я. – Сейчас я торчу в полицейском участке, и если Чэпмен не впадет в буйство, когда я попрошу его стереть соус со рта, то я буду в полной безопасности. Я останусь с ним еще часа на два. а затем он снова передаст меня детективам Баттальи. Передай боссу, что я буду осторожна. И пожалуйста, постарайся раздобыть телефон чиновников из мэрии Флоренции. Теперь нам надо найти вдову Марко Варелли.
    – Алекс, там сейчас одиннадцатый час вечера. Я постараюсь все сделать, но вряд ли что-то получится до завтра. И еще кое-что.
    – Хорошая новость, да?
    – Не совсем. Ко мне заглянул Пэт Маккинни. Велел напомнить тебе, чтобы ты не появлялась в больнице. Не посещала Мерсера, не разговаривала с ним, не обсуждала дело. Он не хочет, чтобы вы сравнили свои воспоминания и стали рассказывать одинаковую историю. Прости, Алекс.
    – Не переживай, Лора. Ты ведь всего лишь передаешь его слова.
    Когда я повесила трубку, Чэпмен спросил о новостях, и я рассказала про Вейкфорда.
    – Господи Иисусе, блондиночка, да, кроме меня, у тебя и друзей-то нет. Ладно, надо двигать. Престон Мэттокс ждет нас.
    – Разве ты не сказал, что остальных мы допросим здесь?
    – Что случилось с твоим чувством юмора, детка? Вчера потеряла? Архитектурное бюро этого типа расположено в пентхаусе на Пятой авеню, оттуда открывается прекрасный вид на собор Святого Патрика, там работает не менее пятидесяти служащих. Не бойся, я доставлю тебя домой целой и невредимой.
    Майк позвонил в больницу и поговорил с отцом Мерсера, который сообщил, что Мерсер бодрствовал несколько часов и садился, а теперь снова спит. Мы собрали вещи, готовясь покинуть участок. Джимми Хеллоран остался на вторую смену, потому что его посадили на горячую телефонную линию: мэрия объявила награду за любую информацию, которая приведет к поимке стрелявшего.
    – Малыш, позвони, если что-то появится по Бейли до конца твоей смены. У нас еще один допрос, а потом мы едем в больницу.
    И мы отбыли в контору «Мэттокс Инкорпорейхед» на встречу со вторым поклонником Дениз Кэкстон, Престоном Мэттоксом. Секретарша объявила ему о нашем приходе, и нас пропустили в здание из стекла и бетона, где находился кабинет успешного архитектора, а южные окна смотрели на шпили величественного собора.
    Моей первой реакцией стало удивление. Мэттокс оказался подтянутым мужчиной лет пятидесяти, в синем костюме. Бизнесмен с головы до пят, от чего мы уже отвыкли, всю неделю общаясь с представителями мира искусства. Но больше всего в Престоне Мэттоксе поразило то, что он был действительно убит горем: глаза покраснели, под ними образовались мешки, будто он плакал дни и ночи напролет. Он смотрел на нас безжизненным взглядом. Я была тронута: хоть кто-то скорбит о Дениз Кэкстон.
    В очередной раз мы с Чэпменом представились.
    – Присаживайтесь, – сказал он, выйдя из-за стола и поставив в ряд три стула. – Извините, что не смог встретиться с вами раньше. Мне необходимо было уехать после гибели Дени. Лоуэлл открыто дал мне понять, что мое присутствие на панихиде нежелательно, поэтому я не смог здесь оставаться.
    Мэттокс говорил искренне, но казался рассеянным и не смог даже улыбнуться.
    – Есть прогресс в расследовании дела?
    – Не такой большой, как хотелось бы, – ответила я.
    – Я перестал читать об этом деле в газетах, поэтому не знаю, насколько вам удалось продвинуться. То, что о ней писали, создало образ пустой и неприятной особы. Но она была необычайной женщиной – умной, веселой, сердечной. Она страстно желала быть любимой, и я любил ее.
    Майк проявил недюжинную выдержку и не упомянул прочих любовников Дени. Он позволил Мэттоксу сделать это самому.
    – Должно быть, вы уже говорили с другими приятелями Дени. И вам известно, что я не был единственным мужчиной в ее жизни, но я страстно боролся за право стать таковым, – он отошел к окну, посмотрел на улицу и продолжил: – Я попросил Дени выйти за меня замуж.
    – Но она еще не развелась, – напомнил Майк.
    Мэттокс оперся на подоконник.
    – Нет, но я просил ее ускорить процесс. Перестать сражаться с Лоуэллом и просто уйти от него. Честно говоря, мне становилось плохо при одной мысли, что они спят под одной крышей. У меня нет такой коллекции предметов искусства, как у ее мужа, но, помимо этого, я мог дать ей все, чего бы она ни пожелала.
    – Вам известно, почему она не уходила от него?
    – Действительно, почему? Наверное, я и сам не знаю. Ни одна из причин, что она называла, не были основательными. «Просто подожди, – говорила она. – Не торопи меня». Она очень упрямилась в этом вопросе, а я безумно ее любил, поэтому не настаивал. Это была единственная причина наших ссор. А ссориться она умела, – произнес Мэттокс, умиляясь.
    – Что вы хотите этим сказать?
    – Дени была бойцом. С виду такая мягкая, хрупкая. Но у нее была стальная воля, и если ей что-то было нужно, она вцеплялась в это ногами и руками. Это была ее лучшая дружеская черта – безоговорочная верность, за это ее любили все близкие, – он достал платок из кармана брюк, прикрыл рот, откашлялся, протер глаза. – Я все время думаю о том, как она умерла. Я знаю, что перед смертью она боролась.
    Многие жертвы изнасилований рассказывали мне о своей реакции на нападающего. Многие подчинялись под угрозой смерти. Другие пытались сопротивляться. Некоторым везло, и они выживали. Но большинство лишь вызывали гнев преступника, он начинал применять силу, и это приводило «травмам или даже к смерти женщины. Никто не смог бы предугадать, как поведет себя жертва насильника. А жертве приходится делать этот выбор в считанные секунды.
    Майк попытался вернуть разговор на темы, которые его интересовали:
    – Вы поддерживали отношения с Лоуэллом Кэкстоном?
    – Я с ним знаком уже много лет, но никогда не выполнял для него заказов, просто мы вращались в одних кругах. Со мной он всегда вел себя как образцовый джентльмен.
    – А с Дени?
    – По правде говоря, я понимал его гораздо лучше, чем она. Она не имела права заставлять его расстаться с сокровищами, которые его семья коллекционировала годами. Но об этом – не самом красивом – стремлении Дени вы, наверно, уже знаете.
    – А как насчет опасений, что он хочет ее убить?
    При этих словах Мэттокс нахмурился.
    – В то время я смеялся над этим предположением. Теперь я чуть ли не с ума схожу, когда вспоминаю. Но думаю, что за этим мог стоять как Лоуэлл, так и кто угодно, – он посмотрел на Майка. – Не завидую вам, детектив. Недавно я прочитал статью в одной газете. Там говорилось, что в Америке убийц больше, чем врачей и профессоров колледжей, вместе взятых. Поразительно, не правда ли? – Он рассказывал нам о браке Кэкстонов еще минут пятнадцать, пока Майк не прервал его и не спросил о Брайане Дотри.
    – Он никогда мне не нравился, мистер Чэпмен Был своеобразным яблоком раздора между мною и Дени. Когда бы мы всерьез ни заговаривали о будущем, я всегда давал ей понять, что Дотри там места нет. Он просто презренный… человечишка. – Мэттокс прошелся вдоль окна, ведя пальцем по подоконнику. – Почему вы не посадили его после того случая со скандинавской девочкой? Вот чего я не понимаю. Что бы он ни делал, все время выходит сухим из воды. Мне противно даже думать об этом.
    – Вы когда-нибудь бывали в «Кэкстон», их галерее? – спросила я.
    – Только в отсутствие Брайана. Иногда я ходил туда с Дени, когда она следила за доставкой и разгрузкой. Ей очень нравилось смотреть, как рабочие ломают коробки и достают скульптуру или картину. Прямо как ребенок в рождественское утро. Всегда рассматривала каждый дюйм полотна, подпись художника, проверяла состояние рамы. Я просто наблюдал за ней. Честно говоря, искусство, которое интересовало их с Дотри, абсолютно меня не трогает. Я поклонник классики, как вы можете судить по моей работе, – он показал на стены кабинета, где были развешаны планы и фото построенных домов. В них чувствовалась элегантность линий и стиля, которых не хватало работам, что мы видели в Челси.
    – А вы знали Варелли? Марко Варелли?
    – Да, конечно. Я бывал у Марко много раз.
    – С Дени?
    – Я познакомился с ним через моих клиентов задолго до того, как начал встречаться с Дени. Но никогда не был у него в мастерской, пока она не отвела меня туда. Он был гением и весьма приятным человеком.
    – А когда вы там были… у него в мастерской, я хочу сказать?
    – Несколько раз прошлой весной. Не помню точно когда, но еще в июне или июле.
    – Почему Дени отвела вас туда?
    – Обычно она ходила к нему с картинами, чтобы Варелли на них взглянул.
    – Например, с картиной Вермеера? – спросил Майк.
    Я пожалела, что не удержала его: Престон Мэттокс замер, едва услышав это имя. Майк слишком быстро заговорил об украденных предметах искусства, и я боялась, что свидетель замкнется.
    – Значит, вам уже рассказали о слухах, что ходят в наших кругах. Дениз Кэкстон и шедевры из музея. Когда найдете их, непременно сообщите мне, – сказал он, хмуро смотря на Чэпмена, как будто тот совершил ужасную ошибку.
    – А Дени когда-нибудь говорила о Вермеере? Или о Рембрандте?
    Теперь Мэттокс разозлился:
    – Она не была воровкой, детектив. Дени зарабатывала больше, чем все ее враги, вместе взятые, но она была честным человеком. Она никогда не стала бы общаться с мерзавцами, укрывающими краденое. Ей такие проблемы были ни к чему. У нее была нормальная жизнь, которую обеспечил ей Доуэлл, и та, которую собирался дать я. Зачем ей было ввязываться в аферы, которые могли привести ее за решетку?
    Раз Мэттокс был все равно зол, то Майк решил, что настало время произнести имя его соперника:
    – А Фрэнк Ренли? Какое место он занимал в жизни Дени?
    – Если бы это зависело от меня, детектив, то никакого.
    – Почему? Вам что-то о нем известно?
    – Немного. Но и то, что знал, мне не нравилось.
    – И это не просто ревность?
    – Нет, мистер Чэпмен. Совсем не ревность, Фрэнк накинулся на Дени, как стервятник, стоило ей только разъехаться с Лоуэллом. Они и раньше были знакомы, встречались на аукционах, но он прилил к ней как банный лист, когда ее раны еще не затянулись.
    – Но она любила и его тоже, разве нет?
    – Естественно, ей нравилось то, что он мог ей предложить в качестве замены их с Лоуэллом рухнувшего брака. С помощью Ренли она хотела отомстить мужу. Он был молод, а молодость – это единственное, что Лоуэлл не может купить на свои миллионы. И Ренли симпатичный – слишком симпатичный, на мой вкус.
    – Он серьезный игрок в мире антиквариата?
    Мэттокс ответил не сразу:
    – Он заработал себе неплохую репутацию. В свой проект я бы его не взял, но, похоже, он хорошо знает свое дело.
    – Вы можете сказать, что в последние месяцы были к Дени ближе, чем Ренли? – спросила я.
    Престон Мэттокс сложил руки на груди, прислонился к подоконнику и вдруг улыбнулся какой-то своей мысли.
    – Я чуть было не отказался от Дени, толком не начав отношений. Некоторое время нам мешала вовсе не тень Лоуэлла, а тень Ренли. Куда бы мы ни пришли, она уже успела побывать там с ним. Вот вы упомянули Марко Варелли, и я вспомнил, каким был глупцом. Меня знакомили с ним, но, когда мы с Дени пришли к нему в мастерскую в последний раз, принесли бутылку вина и бисквиты, он заключил меня в медвежьи объятия и назвал: «Франко». Я не поправил его, но, как только мы ушли, обрушился на Дени, спрашивая, какого черта она приводила в мастерскую Фрэнка.
    – И что она вам ответила?
    – В общем, ничего, мистер Чэпмен. Когда мы начинали ссориться, она всегда отвозила меня домой, и мы занимались любовью. Я знал, что они с ренли встречались на аукционах, поэтому решил, что они отнесли Варелли какую-либо вещь, чтобы он очистил ее или реставрировал. Мне просто не нравилось, что я все время иду вторым после него. Но я не ответил на ваш вопрос, не так ли, мисс Купер? Да, я знал, что проведу остаток жизни вместе с Дени. И не могу передать словами, каким счастливым меня делала эта мысль.
    – А зачем вы ходили к Варелли в тот день?
    – Дени попросила. Только и всего. Он за что-то на нее злился. Поэтому она захотела отнести ему подарок для жены, выкурить трубку мира – что-то вроде того. Думаю, меня она взяла как посредника. Она знала, что старик любит расспрашивать меня о работе и что я могу отстаивать свое мнение, о чем бы ни шла речь – об архитектурных воззрениях Леонардо да Винчи или Томаса Джефферсона или об искусстве и картинах.
    Но Чэпмену было наплевать на высокие материи:
    – А какой подарок Дени принесла миссис Варелли?
    И снова Мэттокс помедлил, прежде чем взглянуть Чэпмену в глаза и дать ответ:
    – Ожерелье, детектив. Думаю, вы уже об этом знаете. Наверняка вы нашли маленькую статуэтку, что забыла Дени. Миссис Варелли вам ведь уже все рассказала?
    Мы не стали отвечать на его вопрос.
    – Я так понимаю, мир заключен не был?
    – Варелли был в ярости, – кажется, Мэттокс говорил нам правду, очевидно решив, что Варелли потом пересказал эту сцену жене. Он даже не помнил, что в мастерской присутствовал учтивый Дон Кэннон, молодой ученик мастера. – Он решил, что это янтарь из тайника Лоуэлла, из тех сокровищ, что в свое время украли нацисты. Старик даже не захотел коснуться ожерелья.
    – Разве он ошибался? Откуда еще мог быть этот янтарь?
    – В эту версию, мистер Чэпмен, верится с трудом. Все те, кто, подобно мне, ищет Янтарную комнату уже не первый год, прочесали Балтийское побережье вдоль и поперек. А Лоуэлл занимается этим уже больше полувека, можете представить? Все мы привозим небольшие кусочки янтаря – в том регионе его очень много. На побережье есть места, где его собирают прямо на пляже. Но никто не знает, погибла ли комната во время бомбежек еще во время войны или захоронена в одной из шахт, которые постоянно откапывают кладоискатели.
    – А как насчет слухов о том, что Лоуэлл Кэкстон незаконно вывез из Европы ее остатки и воссоздал где-то в тайном убежище в Пенсильвании?
    – И именно поэтому я стал ухлестывать за миссис Кэкстон? Так вас следует понимать, мистер Чэпмен? Такую версию я тоже слышал. Если бы вы видели, как Дени хохотала над этими историями – особенно над той, что именно в воссозданной комнате они с Лоуэллом занимаются любовью, – эх, тогда бы вы поняли, почему я обожал эту женщину. Ей нравилось подпитывать эти слухи. Чем бесстыдней и глупее они были, тем больше она веселилась. Ей нравилось шокировать людей, детектив, нравилось быть в центре скандалов.
    – Это были единственные ценности, от которых Лоуэлл и Дени хотели избавиться? – спросила я, имея в виду янтарь.
    – Лоуэлл? – переспросил Мэттокс удивленно. – Не думаю, что она избавлялась от того, что он ей подарил. Его подарки были достаточно ценными.
    – Тогда почему она решила отдать янтарь?
    – Его подарил не Лоуэлл.
    Наверняка Дон Кэннон просто повторил то, что в мастерской Варелли сказала сама Дени, отдавая ожерелье реставратору.
    Мэттокс на мгновение задумался.
    – Хотя, знаете, вы, похоже, правы. Она ведь сказала Марко, что янтарь ей подарил Лоуэлл. – Он посмотрел на меня. – Но, понимаете, это было частью ее игры. Она позволяла людям думать, что янтарь – из коллекции Лоуэлла. Зная Дени, могу предположить, что она решила, будто старику Марко приятно пощекочет нервы осознание того, что у него будет кусочек легендарной Янтарной комнаты, в которой не так давно она и Лоуэлл занимались любовными утехами. Возможно, она говорила об этом Варелли… не знаю.
    – Но она бы не стала относить Варелли подделку, – сказала я. – Конечно, специализировался он на картинах и скульптурах, но у него был такой наметанный глаз. Нам говорили, что он обладал уникальным чутьем и мог точно определить год создания той или иной вещи. Она бы не стала выдавать за антиквариат какой-нибудь новодел, да еще если хотела задобрить его, ведь так?
    – И ожерелье, и статуэтка были настоящими, мисс Купер. Из очень старинного и ценного янтаря. В Балтийском регионе можно найти много превосходных экземпляров. Но эти вещицы не имеют ничего общего с таинственной российской реликвией. Возможно, Дени хотела заставить его думать так, но она отлично знала, откуда этот янтарь на самом деде.
    – И откуда? – спросил Чэпмен.
    – Ожерелье было заказано королем Вильгельмом Прусским для своей венценосной супруги. Как и статуэтка. Эти вещи были проданы с аукциона в Женеве несколько лет назад. Не могу вспомнить, за какую сумму, но достаточно высокую.
    – Это Лоуэлл купил их для Дени?
    – Нет, нет, – Мэттокс был раздосадован тем, что мы не понимаем его. – Дени сказала, что получила их от Лоуэлла. На самом деле их подарил знакомый.
    – Знаете, кто?
    – Женщина по имени Марина Сетте.
    – Неслабый подарочек, – заметил Майк.
    Казалось очень странным, что Дени решила избавиться от подарка близкой подруги. Я, например, хранила все открытки и дурацкие сувениры, которые присылали Нина или Джоан, не говоря уже о более крупных подарках.
    – Но почему она решила избавиться от таких ценных вещей, вдобавок еще и подаренных близкой подругой?
    Престон Мэттокс посмотрел на меня с нескрываемым удивлением:
    – Близкой подругой? Да они не разговаривали бог знает сколько времени.
    Чэпмен не дал мне задать следующий вопрос:
    – Я думал, они дружат.
    – Не знаю, с чего вы это взяли. Когда-то давно они были близки, но этой весной жутко рассорились. Полагаю, Дени с тех пор даже не звонила Марине.
    – А почему они поссорились, вы не знаете?
    – Единственным человеком, который думал, что у нее больше прав на сокровища Кэкстона, чем у Дени, была Марина Сетте. Дени решила, что Марина изначально подружилась с ней именно для того, чтобы подобраться к этому наследству – наследству, которое досталось бы Марине, если бы мать не бросила ее, когда вышла за Лоуэлла. Претензии Марины не были обоснованными. Вряд ли она смогла бы потребовать хоть цент на законных основаниях, через суд. Наверное, скорее хотела стать эмоционально ближе к матери, которую не помнила. Поэтому и заявила, что имеет право на некоторые картины, которые были куплены за годы брака ее матери и Лоуэлла.
    – Денежек-то, кажется, там на всех хватит, – пробормотал Чэпмен.
    – Но раньше они никогда не ссорились по этому поводу? – уточнила я.
    – До этой весны для Дени не существовало подобной проблемы. Но потом, когда она стала подозревать, что Марина спит с Фрэнком Ренли, все и началось. Это стало концом их дружбы. Терпение Дени лопнуло.

27

    Чэпмен завладел пультом от телевизора, который свисал на шнуре рядом с кроватью, и включил маленький телевизор, стоявший на полке в углу палаты.
    – Слишком рано, – заметил Мерсер, смеясь. Было шесть тридцать пять, и он подумал, что Майк хочет включить «Последний раунд». – Лучше расскажите мне новости по делу.
    Но Майк продолжал нажимать кнопку, пока не нашел канал Эн-би-си, спортивные новости.
    – Хочешь посмотреть на хахаля Купер? у него сегодня прямой эфир, да, детка? Ой, похоже, в споите Брайан Уильямс его обскакал.
    Майк убавил звук и спросил Мерсера, как тот себя чувствует.
    – Я плохо помню вчерашние события. Мне дают болеутоляющие, а сегодня даже разрешили часок походить. Один раз туда-сюда по коридору.
    – Вот он! – воскликнул Майк, вскакивая с кресла и подходя к телевизору. – Дай-ка звук, Мерсер.
    Джейк стоял на Первой авеню перед зданием ООН, мы услышали его голос с середины предложения:
    – …после того, как госсекретарь и представитель…
    Майк достал ручку, постучал ею по экрану, Джейку в грудь, и сказал:
    – Вот оно, Мерсер. Вот почему ни ты, ни я никогда не сможем охмурить мисс Купер – у нас нет таких галстуков, как носят все ее приятели, понимаешь, о чем я? У них у всех на галстуках нарисованы такие малюсенькие, крохотные зверюшки. Подумать только, взрослые мужики – а у них на галстуках бегают белки с орехами, овцы прыгают через заборы, макаки качаются на ветках или жирафы танцуют вальс. Я бы, например, не смог выступать по национальному телевидению и вещать о вводе войск на Ближний Восток, нацепив французский галстук фирмы – как там ее, Куп? Хер… Хермес, Эрмес – как-то так. Но, как бы то ни было, Мерсер, это срабатывает. Все дело в галстуках. Все придурки, которые их носят, получают свою порцию секса. Я прав, блондиночка? Как насчет обычных парней в полосатых галстуках? Думаю, у них нет шансов. Говорю тебе, Мерсер, если бы Алекс Требек разжился таким галстуком, она и на него стала бы смотреть глазам лани, да, детка? Хочешь узнать, с кем Куп сойдется в следующий раз, – посмотри на галстуки окружающих. Элементарно, друг мой.
    Мерсер прижал руку к груди:
    – Не смеши меня, Майк. Лучше скажите, какие новости в расследовании.
    – Во-первых, сразу забудь, что Алекс приходила к тебе сегодня. Пэт Маккинни крепко за нее взялся. Не хочет, чтобы она к тебе ходила, чтобы вы не договорились о деталях произошедшего.
    Мерсер посмотрел на меня, ему все еще казалось, что Майк шутит.
    – Это верно. Он боится, что мы договоримся о том, что сообщать полиции, если будем видеться. Вчера меня три часа допрашивали. Уверена, они и к тебе приходили сегодня, не успел ты открыть глаза. Не знаю, что его так беспокоит.
    – Да, ко мне тоже приходили. Двое из особого отдела. С утра пораньше. Сказали, что на этой неделе отвезут тебя на место событий.
    – Да, – подтвердила я, надеясь, что ни Майк, ни Мерсер не заметили, как я вздрогнула от одной мысли, что снова придется оказаться в галерее.
    – Мрачное местечко, эта выставка, – заметил Майк, – я заезжал туда утром по пути в больницу. Напомнило фильм великого Орсона Уэллса «Леди из Шанхая» – сцену перестрелки в зале кривых зеркал. Только тут зеркал не было. Вот послушайте. – Майк вытащил из кармана штанов смятую бумажку: – В «Кэкстон» уже устанавливают новую экспозицию. Наверное, из тех дурацких нитей кто-то все-таки решил связать шарф. Сейчас зачитаю вам, что сказал Брайан Дотри в интервью, журналу «Нью-Йорк»: «Художница дополняет свои монохромные полотна кусочками краски или бумаги, выпавшими волосками и прочими подобными аксессуарами». Я мечтаю закончить это дело, чтобы заняться чем-то более близким к жизни типа воров-карманников.
    Мерсер поморщился, попытавшись сесть в кровати. Я поправила подушки за его спиной и под головой. Потом взяла Мерсера за огромную руку и попробовала его посадить, но не смогла. Тогда Майк подошел с другой стороны, и вдвоем мы помогли Мерсеру занять более удобное положение.
    – Осторожно, капельницы, – предостерегла я Майка, поправляя трубку, которая запуталась в простыне.
    – Смотрите, как бы это медицинское изобретение вас не удавило, мистер Уоллес. Это еще одно словечко для моего справочника. Надо не забыть записать. У него есть синоним «придушило». Преступникам часто приходится объяснять свои действия этими глаголами.
    – Пощадите, мистер Чэпмен. Мне рекомендован полный покой. Не заставляйте меня вставать, чтобы надавать вам по башке.
    Следующий час мы рассказывали Мерсеру все, что узнали от Дона Кэннона и Престона Мэттокса.
    – И кому вы верите? – спросил он, когда мы закончили.
    Майк пожал плечами:
    – Человек постоянно ошибается в своих представлениях о мире. Вот я всегда думал, что мир высокого искусства – это прибежище элиты и изящества. Стильных, спокойных, уравновешенных, культурных людей. Но оказалось, скажу я вам, что в этом мире куда больше подонков, чем поклонников Ганнибала Лектора по всей земле.
    – Принимая во внимание, сколько за прошедшие века было подделок и прочих мошенничеств, я вообще не понимаю, как сейчас кто-то может доподлинно оценить картину, – добавила я. Меня удивило, что для многих людей, с которыми мы встретились по этому делу, страстные увлечения превратились в навязчивые идеи, а жизнь их стала такой же иллюзорной, как их искусство.
    Майк дотянулся до пульта и снова прибавил звук.
    – Итак, тема на финал у нас «Спорт». Неплохо. Ставлю пятьдесят. Поддержишь, Мерсер? – Майк показал ему поднятые большие пальцы, а Мерсер подмигнул. – Доставай бабки, Куп.
    Я открыла сумочку и стала в ней рыться. Ночью я захватила из квартиры другую сумку вместо потерянной в галерее, но там успела скопиться куча, казалось бы, бесполезных безделушек, которые не придет в голову таскать разумному человеку. Тяжелый бумажник с чековой книжкой, кредитками, визитками и разными записками оказался на самом дне. И, добираясь до него, я выложила на поднос у кровати ключи от дома, ключи от машины, ключи от офиса и ключи от квартиры Джейка. Потом к ним добавились помада и пудреница. Носовые платки, ручки, расческа, бумажки с клейкой полоской и мое удостоверение.
    – Как тебе удается вообще что-то там найти? Для меня это загадка природы. Ладно, сегодняшний ответ: игрок высшей лиги, который первым сыграл на всех девяти позициях бейсбола за один сезон. У тебя шестьдесят секунд, блондиночка. Мы с Мерсером даем тебе фору… А это что за хрень?
    Когда я доставала бумажник, вместе с ним вытащился небольшой пакетик. В нем была старомодная бритва и несколько сменных двойных платиновых лезвий, зубная щетка и паста.
    – Я принесла это Мерсеру. У Джейка десяток таких походных наборов, чтобы собраться за миг, когда он получает очередное задание. Я подумала, что тебе может пригодиться, пока ты здесь, – сказала я, протягивая пакет Мерсеру. Тот указал на тумбочку и сказал, что отец принес все необходимое, поэтому я убрала пакет обратно в сумку.
    – Хватит изображать Клару Бартон. Либо называй имя, либо сразу клади деньги мне в карман.
    Я и понятия не имела, о ком идет речь. Достала банкноту в пятьдесят долларов и отдала ее Майку.
    – Кто такой Уитни Форд? – Я была уверена, что если рекорд принадлежал не «Янки», то его и вовсе не было.
    Требек как раз разговаривал с тремя участниками, ни один из которых не дал правильного ответа. До того как он открыл ответ на экране, Майк произнес:
    – Мимо. Кто такой Берт Кампанерис?
    Требек отозвался эхом:
    – Кто такой Берт Кампанерис?
    – Поверить не могу, что ты знал!
    Не успела я закончить предложение, как он уже убрал деньги.
    – Ты не возражаешь, если я не стану тратить их на цветы и конфеты? У меня есть несколько информаторов, которых надо хорошо подмазать, чтобы они запели.
    Зазвонил телефон, и я взяла трубку.
    – Могу я поговорить с детективом Чэпменом? – спросил голос.
    Я отошла, и Майк протиснулся к телефону.
    – Малыш! Что у тебя? – Майк прижал трубку к уху левым плечом и полез в карман за ручкой и бумагой. Несколько минут он молча слушал Джимми Хеллорана, изредка перебивая его вопросами: «Когда?» или «Кто?», а я подала Мерсеру соломинку и помогла ему выпить воды из стакана, чтобы восполнить потерю жидкости, как велела медсестра. – Нет, еще не все, – произнес Майк, прежде чем повесить трубку, – но для начала сойдет. Спасибо.
    И он пересказал нам полученную информацию: – Энтони Бейлор. Гэйнесвилль, Флорида. Сейчас ему сорок два, но, когда ему исполнилось восемнадцать, он залез в чужую квартиру. И изнасиловал проживающую там студентку колледжа. Угрожал ей ножом. Удалось установить, что за полгода он совершил еще три изнасилования в городе.
    – И ему дали меньше двадцати лет? – усомнилась я.
    – Трое других потерпевших были слишком напуганы, чтобы настаивать на обвинении. Слушай, это же было больше двадцати пяти лет назад. Ничего удивительного для того времени.
    Да, только в последние десять-пятнадцать лет к жертвам изнасилования стали относиться с уважением в зале суда. Уже в семидесятые годы начали пересматривать законы, которые мешали женщинам обратиться к правосудию, но общественное мнение в отношении таких преступлений очень долго оставалось прежним. Многие века изнасилование было единственным преступлением, в котором обвиняли жертву; на женщин, испытавших подобное, ложилось несмываемое пятно позора, поэтому они предпочитали не искать защиты у закона.
    – Мы еще не знали о его юношеских судимостях. Опять же, Флорида. Он сидел в тюрьме для несовершеннолетних, и снова за изнасилование. Напал на женщину в ее собственной машине на стоянке супермаркета.
    – То есть мы теперь ловим насильника-рецидивиста?
    – Он сидел в Рейфорде. У них там такая тюряга, Алекс, что Аттика покажется курортом. Бейлору пришлось туго. Без шуток, туго. Заключенных сковывали цепями и прицепляли ножные гири. Возможно, он был одним из первых, чья ДНК попала в базу данных. Хотя базы не существовало на момент вынесения приговора, когда пришло время для условно-досрочного освобождения, зэков перестали выпускать, не взяв у них генетические отпечатки. – Майк посмотрел в блокнот и перевернул страницу. – Когда он вышел, то сразу уехал из Флориды. Не могу сказать, что не понимаю его. Если вам вздумается совершить очередное правонарушение, мистер Бейлор, для вас уже построены комфортабельные тюрьмы и на севере страны. Да здравствует Нью-Йорк! Добро пожаловать! Итак, его арестовали за кражу. Сначала предъявили обвинение в краже имущества в особо крупных размерах, но он сознался в хранении краденого. Вот почему ему дали так мало. Прокурору пришлось снять первоначальное обвинение и построить дело, опираясь на его признание, потому что сама кража произошла в Массачусетсе. А задержали Антона Бейли на транзитной автостраде в штате Нью-Йорк за превышение скорости. Когда полиция обыскала его машину, то нашла несколько картин маслом. Ценных. И, как на грех, у него не оказалось с собой приходных ордеров.
    – В Массачусетсе? Музей Гарднер?
    – Нет. Ты угадала штат, но не музей. В данном случае картины были из некоего музея изящных искусств в Амхерсте. Кражу они не смогли повесить на Антона. Его алиби – что он был в Буффало – подтвердилось. Поэтому его осудили за хранение краденого. Даже предложили сделку: отпустить его, если он назовет имена сообщников. Но он промолчал. Черт, да после отсидки во Флориде с этим сроком он справился играючи.
    Интересная новость. Где-то на своем жизненном пути Бейлор столкнулся с преступниками из мира искусства, возможно, они даже использовали его криминальные таланты. Однако простой подсчет показал, что во время кражи в музее он еще сидел во флоридской тюрьме, но позже все-таки смог продать свои способности на рынке подпольных услуг.
    – Думаете, он знал Омара Шеффилда до того, как они оказались в одной камере?
    – Пока нет оснований так думать. Придется потолковать с некоторыми заключенными. Пока Малыш сообщил только то, что нашлось в бумагах начальника тюрьмы. Может, их свел слепой случай. Омар занимался своим шантажом. И рассказал Антону про Дениз Кэкстон, может, даже показал ему вырезки из «Юридического вестника» про развод, а там указаны все ценности и описаны все сделки. У Антона в голове зреет план. И он делится информацией с…
    – С кем? – спросила я. – Вот что нам надо установить. У него должен быть сообщник, у которого есть зуб на Дениз…
    – Или на Лоуэлла, – напомнил Майк. – Не уверен, кто из супругов решил прикончить другого первым.
    – Неужели ты всерьез полагаешь, что жертвой мог стать Лоуэлл?
    Мерсер слушал нас, не вступая в разговор, потому что его опять клонило в сон.
    – Ты сказал, что вчера разговаривал с этой Сетте? Она вернулась в Санта-Фе?
    Майк ответил не сразу.
    – На самом деле я разговаривал с ее экономкой. Она сказала, что Сетте будет через час или около того. Она мексиканка, говорила с жутким акцентом, я едва понял. Нет, с самой Сетте я не говорил. И забыл проверить список пассажиров, чтобы убедиться, что она летела тем рейсом. Извини, Мерсер. Но сегодня я этим займусь.
    Ведь из-за сообщения, оставленного Мариной Сетте – или кем-то от ее имени, – мы с Мерсером оказались в галерее «Фокус» и попали под пули. И Майк решил сосредоточиться на этой загадке.
    Снова зазвонил телефон, и я снова сняла трубку.
    – Александра? Это Роуз Мэлоун. Я так и думала, что ты будешь у Мерсера. Хотела сказать, что мистер Батталья едет домой, А по дороге заедет в больницу.
    Слава господу, что есть Роуз! Она надежнее, чем устройство ПВО. Я попрощаюсь с Мерсером еще до приезда Баттальи, и пусть его детективы везут меня в квартиру Джейка.
    – И еще кое-что. Полиция арестовала этого Вейкфорда, который приходил в прокуратуру днем, искал тебя.
    – Он вернулся еще раз? – спросила я, пораженная его настойчивостью.
    – Нет. Но та девчонка, что была у тебя, – Рут, кажется?
    – Да.
    – Сегодня она явилась к нему в квартиру, хотела снова начать жить вместе. Он сильно ее избил. За то, что она призналась тебе, что переспала с его соседом по комнате.
    – О нет. – Я закрыла глаза и стиснула зубы при мысли о том, что гнев этого Вейкфорда излился на девчонку. Я поблагодарила Роуз за звонок и повесила трубку.
    – Убегаешь, Куп? – спросил Майк. – А я сегодня ночью посижу у Мерсера. Давай провожу тебя вниз к твоим церберам. Выспись, поговорим утром. И займись вплотную бумагами по Бейли, когда придешь в офис. Мы должны понять, с кем он связан. И нам следует как можно скорее найти Марину Сетте.
    Я села на заднее сиденье неприметной машины и весь путь до квартиры Джейка смотрела в окно на темные улицы, болтая с детективами о всяких пустяках. Они высадили меня у здания, посмотрели, как портье меня впускает, а затем припарковались у тротуара; им сидеть у дома до тех пор, пока не прибудет ночная смена.
    Я повернула ключ и вошла. В коридоре на столике горела небольшая лампа, под ней лежала записка:
    «Дорогая А. Пришел мой черед испариться. Бегу на последний рейс в Вашингтон. В 7 утра мне брать интервью у министра обороны. Спокойной ночи, увидимся завтра. Люблю, Дж.».
    Я ощупала незнакомую стену, чтобы в полутьме найти выключатель, включила свет и прошла в спальню. Там я достала свой чемодан и одежду на завтра.
    В тишине пустой чужой квартиры я чувствовала себя неуютно. Этой ночью совсем не хотелось быть одной.

28

    Стопка писем на моем столе казалась выше Джомолунгмы. Несколько обвинительных актов по разбирательству сексуальных преступлений дожидались, пока я их прочту и одобрю до окончания августовской сессии, то есть у меня только неделя в запасе. Телефонные сообщения от друзей отражались на мониторе; среди них затерялось сообщение от Элейн, которая писала, что я должна забрать вещи из осенней коллекции, которые оставляла подшить; а в углу стола пылились приглашения на благотворительные балы. Было еще очень рано, мало кто из сотрудников пришел, поэтому я занялась проверкой графика работы большого жюри, чтобы убедиться, что все дела были представлены на рассмотрение вовремя.
    Первым – не было еще и восьми тридцати – позвонил Боб Талер, начальник серологического отделения. Я сама сняла трубку, потому что Лора еще не пришла.
    – Извини, токсикологическая экспертиза по Омару Шеффилду заняла у нас много времени.
    Если результаты вскрытия мы получаем достаточно быстро, то на токсикологию могут уйти недели, особенно если мозг, печень, легкие или ткани умершего проверяли на наличие посторонних веществ.
    – Нашли что-нибудь?
    – Практически все. Возможно, Омар еще дышал, когда его переехал поезд, но он в любом случае вряд ли что-нибудь бы заметил. Он был накачан смесью кокаина с героином – достаточной, чтобы умереть, если он хотел покончить с собой.
    – Или если кто-то еще хотел покончить с ним? – Смесь кокаина и героина обычно вводят прямо в вену.
    – Да, сработало бы безотказно. Достаточно было просто влить ему еще капельку.
    – А причину смерти ты определил?
    – Сильные внутренние повреждения. Он умер, когда его переехал поезд. Но и наркотики в любом случае сделали бы свое дело. Если кто-то находит человека в коме, скажем, в гостинице, его еще могут успеть доставить в больницу, чтобы выкачать эту дрянь. Шанс при его уровне концентрации небольшой, но все равно… А если такое бесчувственное тело пару раз переедет товарняк, то клиент точно не очнется, направится прямиком на встречу с Творцом.
    – Спасибо, Боб. Пришли свой ответ по факсу, будь добр.
    Сотрудники начали потихоньку стекаться в прокуратуру. Я оставила дверь открытой, чтобы услышать, как придет Пэт Маккинни. Тут в пустом коридоре раздался стук высоких женских каблучков, что, естественно, привлекло мое внимание. Кабинет Пэта, как и кабинет Рода Сквайерса, был в конце моего коридора. Но в этом крыле, кроме меня, не работало больше ни одной женщины, поэтому я выглянула посмотреть, кто пожаловал.
    Элен Ганшер я узнала даже со спины. Она была моложе меня, в прокуратуре успела проработать всего восемь лет. Неглупая и напористая, она хорошо справлялась со всеми заданиями, что ей поручали, – помимо одного, самого важного. Она плохо выступала в суде и старалась избегать судебных разбирательств. У нас ее прозвали Элен-трусиха, и многие коллеги безжалостно над ней подшучивали из-за того, что она избегала профессиональных схваток, которые большинство просто обожали.
    А Пэт Маккинни покровительствовал ей. Будучи заместителем главы судебного отдела, он забрал ее из залов суда и создал для нее специальный отдел. У нас считали, что это просто увеличение числа рабочих мест – отдел по связям с полицией Нью-Йорка, отделение ордеров. В ее обязанности входило объявление в розыск и надзор за особо опасными преступниками, которые не явились в суд после того, как были отпущены под залог. Многие из заключенных, лица которых печатались на плакатах «ИХ РАЗЫСКИВАЕТ ПОЛИЦИЯ», были мелкими правонарушителями и все равно скоро попадались на очередном воровстве в магазине или за перепрыгивание турникетов. Элен должна была просматривать записи суда и выявлять наиболее злостных нарушителей закона, а затем давать отмашку полицейским из отделения ордеров, чтобы они начинали активные поиски.
    Я считала, что Пэт Маккинни изобрел для Элен эту синекуру, потому что она хороший юрист и человек, но не может исполнять иных обязанностей. Два года я упорно не обращала внимания на слухи о том, что у них роман, что они проводят за закрытыми дверями слишком много времени, учитывая несущественность работы Элен.
    Я вернулась к себе собрать записи, которые хотела захватить к Маккинни, чтобы отчитаться о последних допросах по делу Кэкстон. Проходя мимо моей раскрытой двери, Маккинни махнул рукой.
    – Нам надо поговорить.
    Материалы по делу уже не влезали в одну папку Я достала пачку отчетов о вчерашних интервью, толстый блокнот и список неотложных дел и направилась в кабинет заместителя главы судебного отдела Когда я постучалась в тяжелую железную дверь, ответила Элен:
    – Войдите.
    На такое я не совсем рассчитывала.
    Она грела чайник на плитке в дальнем конце кабинета. Рядом находилась открытая банка меда и две чашки. Маккинни стоял ко мне спиной – он говорил по телефону. На мой взгляд, сцена слишком напоминала семейную.
    – Как Мерсер? – спросила Элен.
    – Ему пришлось нелегко. Пуля почти задела сердце.
    – Должно быть, ты ужасно переживаешь. Трудно представить, что тебе пришлось стать свидетельницей того, как его подстрелили.
    Я медленно кивнула, закусив губу. Я не имела ни малейшего намерения рассказывать о своих переживаниях. Принялась буравить взглядом спину Маккинни, обтянутую потной спортивной футболкой, как будто это могло заставить его поскорее закончить телефонный разговор.
    – Хочешь чаю? – спросила она, доставая третью кружку с фотографией детей Маккинни под рождественской елкой.
    – Нет, спасибо, – ответила я, показывая картонный стаканчик с кофе.
    – Есть новые версии?
    – Я подожду, пока Пэт закончит разговор.
    – Тебе хоть удалось выбраться на Виньярд?
    – Угу.
    Если она выложит подробности своей интимной жизни, что ж, я, так и быть, поделюсь новостями о Джейке.
    – Ты выглядишь измотанной. Может, тебе стоит замазывать пудрой круги под глазами? И взять выходные на пару недель. Почему бы тебе не отдохнуть на острове до Дня труда?