Скачать fb2
Перстень Иуды

Перстень Иуды

Аннотация

    Битвы, заговоры, интриги, покушения, дуэли, убийства и ограбления, уголовный и политический сыск… В центре запутанных и «острых» событий – перстень Иуды Искариота, который переходит в веках от одного владельца к другому – от римского легионера, до ростовского налетчика 20-х годов, и до ответственного сотрудника НКВД 30-х. Он наделен недоброй силой и на первых порах приносит своему владельцу удачу, но потом требует предательства, а в конце концов, приводит к мучительной смерти. Только что такое предательство? Многие оправдывают свои поступки, и даже Иуда считает, что никого не предавал. И насколько могуществен этот перстень? Только ли он заставил своего владельца поступить так, а не иначе?


Данил Корецкий, Сергей Куликов Перстень Иуды

Пролог

    Солнце еще не набрало летней силы и не превратилось в раскаленную золотую мину с профилем Клеопатры, скромно поблескивая на синем куполе небосклона серебряным шекелем. Такие сравнения появились в голове с тех пор, как Учитель доверил ему кассу, вроде как назначив одновременно казначеем и ответственным за хозяйство. Впрочем, ни золотых мин, ни серебряных римских динариев или греческих драхм, ни даже иудейских бронзовых прут в висящем на груди денежном ящике Иегуды не было: там звенели медные ассарии, кóдранты и лепты[1]… Простой народ беден – и в Галилее, и в Самарии, и здесь, в Иудее. В родном Кириафе он сам если и жертвовал, то только мелкие монеты.
    Правда, даже если какой-то дородный и важный купец бросал в ящик свою жертву, то это тоже оказывалась всего-навсего бека или несколько гер[2]. Хотя он и обтягивал свои чресла красивыми одеждами из нежной невесомой ткани, умасливал бороду драгоценными благовониями, а пальцы унизывал толстыми золотыми перстнями с разноцветными камнями, да еще менял одежду по нескольку раз в день…
    А он, Иегуда, уже несколько лет ходит в грубой и тяжелой хламиде из верблюжей шерсти, опоясанный обычной веревкой, сменившей за эти годы белый цвет на черный. Такие же одежды на Петре, который идет слева, опираясь на посох, и на Фоме, раздолбанные сандалии которого топчут каменные плиты Нижнего города справа.
    – Истинно говорю, братья, все богачи жадны до денег, – сказал он, обращаясь вначале к Петру, а потом переведя взгляд на Фому. – Иначе почему они жертвуют так же, как бедняки?
    «Серебряный шекель» в небе все-таки пересилил горную прохладу северного ветра, и он откинул капюшон, открыв узкий череп, поросший густыми, черными как смоль волосами, худощавое лицо с запавшими щеками, остроконечной бородкой и узкими, обрамляющими тонкие губы усами. Длинный, узкий нос, высокий лоб, развитые надбровные дуги, глубоко посаженные глаза. Правый был жгуче-черным, а левый – прозрачно-синим. Некоторые считали, что он симпатичен и похож на Учителя, но разные глаза портили впечатление, недоброжелатели вообще называли его уродом.
    Спутники тоже откинули капюшоны. Петр был крупнее и выше Иегуды, с лицом жестким и суровым, как камень, а Фома на голову ниже, потолще, с круглыми щеками. Он был похож на сдобную булочку с глазами-изюминками.
    – Каждый дает, сколько может дать, Иуда, – сказал Фома. – Вспомни слова Учителя: «Когда творишь милостыню, пусть левая рука твоя не знает, что делает правая, чтобы милостыня твоя была втайне…» А ты нарушаешь этот завет…
    Петр ничего не сказал, он посторонился, уступая дорогу трем римским солдатам, которые были без шлемов, но в кожаных нагрудниках и при коротких широких мечах с грубыми деревянными рукоятками. Его прямой взгляд внимательно осмотрел простые, без всяких украшений мечи, которые принесли славу Римской империи, доказав, что победы зависят не столько от оружия, сколько от силы духа и организации войска.
    – Люди дурны по своей натуре, их жадность тому подтверждение, – после минуты обиженного молчания произнес Иегуда. – Каждый совершает мерзкие поступки или даже преступления…
    – А хорошие люди тоже дурны? – спросил Фома.
    – Конечно. Только они умеют скрывать свои дела и мысли, – кивнул Иегуда. – Но если такого человека напугать хорошенько или выспросить хитростью, то из него потечет всякая неправда, мерзость и ложь, как гной из проколотой раны.
    – А ты разве хороший человек, Иуда? – прищурился Петр. – Ведь ты симулируешь болезнь, когда надо работать, ты бросил жену, и она бедствует, ты сквернословишь про всех, даже про своих родителей. Только про Учителя ты ничего не говоришь вслух. Но корчишь такие гримасы, что можно угадать твои дурные мысли! Отчего так?
    – Оттого, что Иисусу не нужны сильные и смелые ученики, – с горечью сказал Иегуда. – Он любит глупых, предателей, лжецов…
    – Ты постоянно лжешь и злословишь, разве это может понравиться Учителю? – возразил Фома. – За что тебя любить?
    – Ты даже утаил два динария из общей казны! – сурово добавил Петр. – Вспомни сказанное Учителем: «Вынь прежде бревно из твоего глаза и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего…»
    Иуда вздохнул и снова накинул капюшон, словно вдруг подул холодный пронизывающий ветер с горной гряды.
    – Я знаю, вы все меня не любите, – горестно произнес он. – Ведь те два динария я отдал блуднице, которая не ела несколько дней! Видишь, даже мои добрые дела получают злую оценку…
    Они прошли каменную арку и оказались на рыночной площади, сразу окунувшись в бурлящий водоворот людей, вещей и денег, в особую атмосферу азартной купли-продажи. Яркие матерчатые пологи бросали спасительную тень на заваленные товарами прилавки. Остро пахнуло специями: закутанный в белую накидку финикиец вел верблюда, груженного большими мешками с корицей и кориандром. Десятки таких мешков стояли вдоль торговых рядов, наполненные орехами, миндалем, пшеницей и чечевицей.
    Вокруг шумела разноязычная речь: важные египетские купцы выставляли хитоны из тончайшего льна, бронзовые лампы, раскрашенных охрой каменных скарабеев; юркие греки расхваливали сложные астрономические приборы, керамические вазы, отрезы красивых тканей; черные нубийцы в красных фесках и набедренных повязках продавали статуэтки из такого же черного эбенового дерева, веера из страусиных перьев, поделки из слоновой кости и чудодейственное лечебное снадобье из толченого рога носорога; степенные сирийцы предлагали ножи из дамасской стали… Справа лежали на прилавках грубые и колючие слитки железа из Индии, тут же кузнец разложил замки с массивными ключами, треугольные лопаты, серпы, рядом горшечник выставил глазурованные горшки, а стеклодув хвастал редкой и дорогой стеклянной посудой, рядом с ним сидели мироварщики со своими благовониями…
    На площадке посередине продавали рабов: толстый самарийский купец увлеченно ощупывал тугую грудь совсем юной чернокожей девушки, работорговец заставлял атлетически сложенного нубийца напрягать мощные мускулы. Все громко расхваливали товары на родных языках, а покупатели так же громко торговались, пытаясь сбить цену, отчего на площади стоял постоянный гул, будто прибой бился о скальную гряду.
    – А ты много ли сделал добрых дел, Иуда? – со скрытой насмешкой спросил Фома, и ему пришлось повысить голос.
    – Много. Только вы их быстро забываете, – Иегуда гордо выпрямил спину. – Помнишь, как я предостерегал от входа в Иофу и умолял обойти это селение? Но вы меня не послушали, и нас хотели побить камнями! Кто выручил всех тогда?
    Суровое лицо Петра смягчилось, на губах мелькнула тень улыбки.
    – Да, помню, Иуда бросился на зачинщиков, он так кричал и ругался, плел такие небылицы и так кривлялся, что вызвал смех толпы, и мы смогли выбраться невредимыми…
    – Но я не дождался благодарности ни от учителя, ни от вас! – взволнованно вскричал Иегуда. – Никому не нужны правда и справедливость!
    – Может, оттого, что ругань мало похожа на правду, а смешные ужимки мало похожи на справедливость? – усмехнулся Фома. – Но никто не отрицает, что ты спас Учителя своими ужасными гримасами!
    – Не я его спас, это не мои гримасы! Вероятно, его спас Сатана, который научил меня кривляться, корчить рожи и изворачиваться перед разъяренной толпой! – Иегуда тыльной стороной ладони вытер выступившую на губах пену.
    «Серебряный шекель» вдруг скрылся за невесть откуда взявшейся тучкой и вмиг перестал греть. Тут же налетел резкий порывистый ветер, закрутивший и взметнувший вверх кучи рыночного мусора.
    Они как раз подходили к мясным рядам. Слева продавали мясо, справа – птицу. На прилавках лежали ощипанные тушки кур и гусей, в больших клетках беспокойно бились голуби и куропатки.
    Иегуда немного успокоился.
    – Надо выбрать самого свежего агнца…
    – Лучше купи голубей или гуся, – предложил Петр. – Мы давно не ели птицу.
    Иегуда покачал головой.
    – Нет. Учитель обмолвился, что алчет ягнятины. И еще я куплю ему лучшего самарийского вина! А вы пейте финикийское, оно дешевле…
    Петр и Фома переглянулись.
    – Ты очень стараешься понравиться Учителю!
    Иегуда хотел что-то ответить, но не успел.
    – Простите, пытливые странники, – раздался сзади густой баритон. – Вы ведь из свиты Царя Иудейского? Могу ли я присоединиться к вашей высокоученой беседе?
    Все трое обернулись. Перед ними стоял чужестранец с темным худым лицом, крючковатым носом и бездонными черными глазами. Он был одет ярко и необычно. Облегающий, с золотой нитью черный камзол, красная, с выгнутыми полями шляпа с петушиным пером, невиданные тяжелые башмаки с пряжками и обрубленными носами. На боку висел диковинный меч – узкий, длинный, ножны с позолотой, причудливо изогнутый эфес, витая рукоять… На руках длинные, с отворотами перчатки из телячьей кожи тончайшей выделки, прямо поверх перчаток надеты перстни с огромными сверкающими камнями. Такую одежду и оружие не знали ни в Самарии, ни в Иудее.
    Странствующий лицедей? Но у бедных актеров нет столь дорогих вещей!
    – Наш Учитель не имеет свиты, – ответил за всех Фома. – И он не любит, когда его так называют. Мы верные ученики своего Учителя, только и всего.
    Чужестранец кивнул и учтиво поклонился.
    – Позвольте пригласить вас в ближайшую корчму и славно пообедать за приятным и познавательным разговором.
    Троица переглянулась.
    – Что такое корчма? – спросил Фома.
    Незнакомец указал рукой в тонкой перчатке на лавку мясника, в которой жарили мясо.
    Петр посмотрел на Фому, Фома на Петра. Оба синхронно покачали головами.
    – У нас сейчас диспут с фарисеями, – Петр всегда говорит твердо и громко, поэтому его никогда не пытаются переубедить. – Мы не можем опаздывать!
    Не взглянув на Иуду, оба повернулись и пошли своей дорогой. А тот расценил это как жест пренебрежения и обиделся в очередной раз.
    – Товарищи презирают меня, – в сердцах пожаловался он чужестранцу. – Потому что Учитель подает им пример. А ведь вначале он хорошо принял меня и даже отметил своим доверием…
    Они протискивались сквозь кричащую ораву зевак, окруживших место петушиных боев. Крупные птицы с прикрепленными к лапам лезвиями остервенело наскакивали друг на друга, их яркие, отливающие металлическим блеском перья были покрыты кровью, словно доспехи гладиаторов. Вокруг бесновались возбужденные зрители. Чужестранец выставил вперед руку в перчатке, и она, словно форштевень галеры, разрезала толпу, открывая проход. Иегуда как завороженный смотрел на сверкающий камень, который переливался всеми цветами радуги. Наверное, бриллиант… У него никогда не будет такого…
    Подойдя к окруженной аппетитными запахами лавке, они сели за один из стоящих рядом столов.
    – Почему же так изменился твой Учитель, о любезный Иуда? – с искренним интересом продолжил прерванный разговор чужестранец.
    – Не знаю, – тот пожал худыми плечами. – Но знаю, после чего это произошло. Однажды мы приблизились к Аохе, о которой я слышал только дурное, и, опасаясь беды, попросил не заходить туда, но меня не послушали. Вопреки опасениям жители встретили нас довольно радушно, и все товарищи корили меня наговором. Но после того, как мы ушли, Фома вернулся. И оказалось, что одна старуха обвинила Учителя в краже козленка! И хотя козленок нашелся, жители Аохи все же решили, что Иисус обманщик или даже вор. Истинно говорю: с этого дня изменилось отношение Учителя! Когда он беседует с учениками, то на меня не смотрит, но все слова как будто направлены против Иегуды. В своем пренебрежении даже мое имя они произносят неправильно!
    Чужестранец внимательно смотрел на его рот и жадно впитывал вылетающие из тонких губ слова.
    – Если всем Христос представляется благоухающей розой, то мне остаются только острые шипы, – закончил свое печальное повествование Иегуда.
    – О-о-о, – сочувственно наклонил голову незнакомец, и перо на его шляпе многозначительно качнулось.
    Уши у него были нечеловеческие: грубые и волосатые, как у зверя. Наверняка и остроконечные, только сейчас концы заправлены под шляпу.
    – Мне такое известно. Мир полон несправедливостей, и всегда они направлены против наиболее порядочных и честных личностей!
    – Да, вы правы, – согласился Иегуда, удивляясь, насколько быстро и точно разобрался в ситуации чужестранец. – Люди в большинстве своем глупы и завистливы…
    Наконец подошел мясник, и незнакомец заказал жареных цыплят, свежие овощи, соленые оливки и лаваш. Вина в лавке не подавали.
    Помощник мясника – молодой парнишка в довольно чистом белом фартуке, ловко насадил пару цыплят на вертел и, ладонью проверив жар, установил над угольями.
    – Все дело в том, что ты оказался прозорливее своего Учителя, – продолжая прерванную мысль, произнес чужестранец. – Даже талантливым и сильным людям свойственны низменные чувства: ревность, зависть… Он просто опасается тебя и задвигает подальше…
    Иегуда замотал головой, как своенравный конь, которому неожиданно надели узду.
    – Нет, нет, я не могу сравниться с Учителем! И никто другой не сможет с ним сравниться! Он наделен высшей силой, он совершает чудеса! Однажды он сотворил вино из воды. И это было чудесное вино!
    – Я вижу, что ты почтительный ученик, благородный Иуда! – чуть улыбнулся чужестранец. – Но ведь это очень просто. Сотворить вино может каждый. Я имею в виду – почти каждый, достигший определенной степени мастерства. Лично я делал это неоднократно на разных витках истории… Рислинг, токайское, шампанское… Да, впрочем, к чему пустые слова!
    Он вынул из-под одежды блестящий буравчик и, зажав между ладонями, принялся сверлить столешницу. Витая стружка скользила вдоль сверла, потом показалась тонкая струйка дыма, запахло свежим деревом. И вдруг из просверленной дырки ударил фонтанчик ароматной розовой жидкости.
    – Лучшее самарийское вино! – торжественно объявил незнакомец, подставляя невесть откуда взявшийся бронзовый стакан. – Попробуй!
    Он протянул украшенный тонкой резьбой сосуд Иегуде, тот пригубил.
    – Да, оно превосходно!
    За манипуляциями чужестранца с интересом наблюдал сидящий за соседним столом плотный мужчина в черной накидке, с разбойничьим, покрытым оспинами лицом и серьгой в ухе.
    Молодой человек в белом фартуке принес аппетитно подрумяненных цыплят, овощи, оливки и лаваш. Увидев, как посетитель наполняет стакан в бьющем из стола фонтанчике, он испугался и мгновенно исчез. Иегуда и чужестранец принялись за еду, обильно запивая ее вином.
    Рябой мужчина в черной накидке встал, подошел и заискивающе улыбнулся.
    – Хороший фокус, господин! – скрипучим голосом произнес он. – А вино настоящее? Может быть, и мне удастся его отведать?
    Чужестранец нехорошо рассмеялся.
    – Конечно, Гестос!
    И, наполнив второй такой же стакан, только попроще, который тоже появился ниоткуда, протянул его рябому.
    – Откуда ты знаешь мое имя? – насторожился тот, все же принимая угощение.
    – Я все знаю, Гестос. И про дом булочника, и про того купца из Назарета…
    Изменившись в лице, мужчина залпом осушил стакан, вытер рукой мокрый рот.
    – Опять фокус? Тогда налей еще! – в голосе появились требовательные, почти угрожающие нотки.
    – Пей сколько хочешь, твой стакан не опустеет, – продолжал смеяться чужестранец.
    Он разрывал цыпленка, так и не сняв перчаток. Камни в его перстнях сверкали – один бело-голубоватым, другой синим цветом. Иегуда не мог оторвать от них глаз. И сотрапезник перехватил его взгляд.
    – Нравятся? Скоро ты сможешь носить замечательный перстень! Если, конечно, решишься сделать то, что должен…
    – А что я должен? – рассеянно спросил Иегуда, переведя взгляд на Гестоса, который вернулся на свое место и раз за разом опустошал стакан, который тут же вновь становился полным. К их столу подходили и другие страждущие, каждый раз из дырки в столешнице начинал бить фонтанчик вина, и желающие беспрепятственно наполняли глиняные чаши и кувшины.
    – Ты сам знаешь. Эта мысль не раз приходила к тебе во сне и наяву. Но ты боишься ее и гонишь прочь…
    – Какая мысль? – повторил Иегуда. – Что сделать?
    – Передать своего неблагодарного Учителя в руки властей! – сурово сказал чужестранец. Он уже расправился с цыпленком, от которого осталась только кучка костей. – За это положена награда!
    – Что ты, что ты! – испугался Иегуда. – Он воистину велик!
    – Ты же видел, с какой легкостью я повторил его «чудо»! Хочешь, сейчас здесь появится и французское вино?
    – Какое? – не понял Иегуда, но тут же махнул рукой и вытер жирные пальцы о свою хламиду.
    – Я умолчал о главном чуде! – торжественным тоном произнес он. – Учитель оживляет мертвых!
    Но чужестранец не удивился и не впечатлился.
    – Это такое же чудо, как умертвлять живых. Смотри!
    Гестос пил очередной стакан, как вдруг поперхнулся, закашлялся, вино струей вылетело из его глотки, и он рухнул замертво на пыльную землю.
    – Что с ним?! – Иегуда отставил недоеденного цыпленка.
    – Разве не видно? Произошло чудо умерщвления, – спокойно объяснил чужестранец. – Он выпил отраву!
    Иегуда в ужасе вскочил, рассматривая пьющих вокруг людей и трогая себя за горло.
    – Не бойся. Яд был только в его вине! И это еще одно чудо!
    Ноги подкосились, Иегуда тяжело плюхнулся на лавку.
    – Но… Но разве можно так поступать с людьми?!
    – С Гестосом можно. Он совершил столько разбоев и убийств, что давно должен быть распят на Голгофе!
    Странный чужестранец встал.
    – Мне пора. Сотвори то, что должен, и сомнения оставят тебя навсегда!
    Он повернулся, сделал несколько шагов и скрылся из виду. Либо каждый шаг его был длиной в стадий[3], либо он провалился под землю.
    И тут же разошлись тучи, выглянуло солнце, улегся ветер, опали гуляющие по площади смерчи из рыночного мусора. Вино перестало бить из дырки в столе, пьющие неподалеку люди удивленно заглядывали в опустевшие глиняные сосуды. Только мертвый Гестос лежал в прежней позе, подтверждая чудо превращения живого в неживое. Над ним суетился мясник, вокруг собирались зеваки.
    – Я дал бы ему Иегуду, смелого, прекрасного Иегуду! – воскликнул хранитель денежного ящика. – А теперь он погибнет, и вместе с ним погибнет и Иегуда!
    Иегуда поднялся и пошел. Он забыл про закупки продуктов и про диспут с фарисеями. Ноги сами несли его в синедрион.
* * *
    В пятницу задул удушающий, обжигающий хамсин из Аравийской пустыни, накрыв Ершалаим то ли сухим туманом, то ли пыльной мглой. Этот страшный, мучительный ветер, который называют «ливийским флейтистом», был под стать страшному Дню неправедного суда. Хамсин, как дьявольская флейта, вызывает удушье и головную боль, припадки и вспышки ярости, он толкает на измену клятвопреступление и пролитие крови. Его влияние так велико, что судьи зачастую смягчают наказание преступнику, который плясал под эту дьявольскую мелодию.
    Но Иегуде не удавалось переложить вину на хамсин, да он и не пытался это сделать. В безысходной тоске бывший казначей бродил по крутым узким улочкам, терзаясь болью, разрывающей мятущуюся душу. Дымка заволокла окрестные горы, но, возможно, их силуэты размывали и едкие слезы. Сгущалась багровая мгла, выпадала кровавым дождем, и он даже не понимал, что это хамсин принес красную пыль из Сахары.
    В глазах мелькали тусклые шлемы воинов, ворвавшихся в Гефсиманский сад, блики чадящих факелов, небритая щека Иисуса, которую он поцеловал в последний раз, крики черни и колья в грязных руках… Ученики разбежались, как трусливые собаки, только они с Петром пошли следом за солдатами, уводящими связанного Иисуса. Но потом Петр дрогнул перед стражниками и отрекся от своего Учителя. Только он, Иегуда – самый верный и преданный ученик, сопровождал его на всем скорбном пути.
    Он видел, как ночью солдаты били Христа в караульне, ужасался и ждал: они вот-вот поймут, что истязают самого лучшего из людей, преклонят колени и с извинениями отпустят, но вместо этого на Иисуса надели терновый венок, и струйки крови расцветили его измученное чело. Он шел за Учителем, когда его, избитого и окровавленного, выволокли из караульни и вели сквозь неприязненно молчаливую толпу. Он видел суд Пилата, с ужасом слышал крики толпы: «Смерть ему! Распни его! Распни!» – но не понимал, что происходит и за что требуют предать Иисуса мучительной смерти. Разве тот не учил этих людей, не исцелял их, не оживлял их родственников, не кормил досыта пятью хлебами?! Он был рядом с Христом на Голгофе, слышал глухой стук большого, бесчеловечного молотка, видел его последние страдания и глумливую табличку: «Царь Иудейский»…
    И вот он зачем-то пришел в Верхний город, сжимая за пазухой в стиснутой судорогой руке кошель с тридцатью шекелями, вышел на площадь у стены дворца царя Ирода и шел вдоль лавок, где ремесленники продают ковры и одежду, пекут лепешки, жарят на углях мясо и кукурузу… Но от аппетитных запахов его тошнит, приходится делать усилие, чтобы не вырвало…
    Незнамо как Иегуда наткнулся на лавку ювелира. У того худое демоническое лицо, черный хитон, черная шапочка, один глаз закрыт черной повязкой. Он манит бывшего казначея костлявым пальцем с длинным ногтем и неожиданно говорит ему:
    – Не жалей, что сделал. Жалость – от слабости. Ты стал богатым – радуйся! За деньги можно купить все. Дай мне серебро, я сделаю то, что успокоит твою совесть!
    Иегуда безразлично протягивает кошель. Ему все равно. Он даже не задумывается, откуда этот человек его знает и как рассмотрел серебро под толстой пропотевшей хламидой.
    Костлявые пальцы отбирают два шекеля.
    – Один – на материал, второй – за работу, – поясняет демонический ювелир.
    Забирая кошель, Иегуда касается темной и худой руки ювелира. Она так горяча, что он обжигается. Иуде кажется, что тот на кого-то похож, но не может сообразить на кого.
    И снова он бродит по окутанным мглистыми сумерками улицам, привлекая внимание ночной стражи. Осветив факелом изнуренное лицо, стражники раздвигают копья и беспрепятственно пропускают запоздавшего прохожего, который сам не знает куда и зачем идет. Ему кажется, они узнают предателя, а ведь любой предатель – благо для власть предержащих… Но как они распознают его? Неужели проступила на челе каинова печать?! И можно ли жить дальше с такой отметиной? И с тем, что он сделал, что видел и слышал?!
    Иегуда забрел в какой-то сад, то и дело спотыкаясь о камни, выбрал подходящее дерево, распустил опоясывающую хламиду веревку, привязал к ветке, сделал на другом конце петлю, накинул на шею и подогнул ноги. На миг перехватило дыхание, сознание помутилось, и мир вокруг померк… Но старая веревка уже отслужила свой срок и не выдержала грешного тела бывшего казначея. Раздался короткий треск, петля оборвалась, и Иегуда пал на сухую каменистую землю.
    Обморок перешел в тяжелый сон, который был не лучше беспамятства и немногим лучше смерти. Когда Иегуда вынырнул из мутного забытья, солнце уже стояло довольно высоко, и два мальчика, держась в отдалении, с опаской рассматривали спящего в их саду незнакомца. Увидев, что он проснулся, дети испуганно убежали.
    «Бог не принял мою черную душу, – с горечью подумал он и, осмотревшись, поднял с земли звякнувший кошель. – Надо избавиться от этих проклятых денег!»
    Знакомой дорогой он пошел в Храм и вошел в Комнату тесаного камня, прилегающую ко Двору Священников. Здесь заседал Синедрион[4]. Заседание еще не началось, вдоль стен на скамьях из полированного кедра восседали около трех десятков старейшин в разноцветных хитонах, некоторые читали Тору, иные тихо переговаривались между собой. В торце зала сидел на троне седоголовый и седобородый первосвященник Анна. На полу, на прямоугольных каменных плитах, подстелив половички, сидели ученики, а справа за столом разворачивал свой свиток писарь.
    – Я Иегуда из Кириафа, – сказал он, когда головы синедрионцев повернулись в сторону вошедшего. – Согрешил я, предав кровь невинную, а потому принес обратно ваши шекели…
    Первосвященники и старейшины переглянулись, пожали плечами недоуменно:
    – Что нам до того? Смотри сам…
    «Смотри сам… Смотри сам…» – отдалось под высокими сводами.
    Бросил он кошель на пол храма, звякнули в нем кровавые серебренники, но никто их не пересчитывал. А он вышел на улицу, вздохнул, прислушался к себе: не стало ли легче? Нет, не стало. По-прежнему душу давила смертная тоска.
    И снова бродит Иегуда по Ершалаиму спорит со своей неспокойной совестью.
    – Не ведал я, что смерти предадут Учителя! Не хотел этого! Алкал справедливости, думал – укажут Ему на ошибки, и поймет Он праведность Иегуды!
    – Догадывался, – шепчет в ответ совесть. – И хотел в глубине души…
    – Догадывался… Но уверен был, что не даст Он связать себя и разразит огнем недругов своих…
    – Никогда не обращал Он силу против других и проповедовал смирение и покорность… Знал ты про беззащитность Учителя.
    Жители узнают его, показывают пальцами, за спиной то и дело слышится слово «предатель».
    – Вон пошел Иуда Предатель, будь он проклят!
    – Предатель! И как его земля носит?
    И снова удивляется он вековечной несправедливости – разве не вы все отводили глаза от избитого Христа? Разве не вы кричали: «Распни его!?»
    Но где же другие ученики? Где Фома, где первый Симон, называемый Петром, и где Симон Кананит? Где Иаков, где Андрей, где Матфей, где Иоанн? Где Филипп и Варфоломей, где все остальные? Не видно их на улицах, нет их в синагогах, нет на площадях и рынках.
    Стал думать Иегуда и надумал, что прячутся они, причем скорей всего в доме Моши-бондаря. Дом тот стоял тихий, с закрытыми ставнями, и долго пришлось Иегуде стучаться в прочные двери, пока робко приоткрылись дубовые створки.
    И точно – спрятались ученики Христа, боясь, что казнью Иисуса дело может не кончиться и их тоже призовут к ответу. Они горевали и прислушивались, что делается за стенами дома, когда ворвался к ним разгневанный Иегуда.
    – Вот вы где! – с порога воскричал он. – Вначале разбежались, как трусливые собаки, а теперь прячетесь, как крысы!
    – Иди прочь, предатель! – воскликнули Фома, Иаков и Андрей.
    – Не я предатель, а вы! Чем я хуже Петра, который трижды отрекся от Учителя? Чем хуже всех остальных, которые испугались и бросили его без защиты на муки и поругание? Которые отреклись от него – явно, как сделал Петр, или тайно – в душе своей? А ведь я – тот, кого вы зовете предателем, – принес вам мечи, чтобы защитить Учителя. И разве не ты, Фома, отказался взять меч?
    – Я не воин и не приучен к оружию, – потупившись, отвечал Фома. – Да и что можно сделать двумя мечами? Только махнуть им, как Петр…
    – Это слова труса! Римская декурия[5] способна обратить в бегство целый отряд греческих воинов! А сколько неприятелей было в Гефсиманском саду? Три римских солдата да толпа простолюдинов и рабов первосвященников с кольями! А нас было двенадцать, и два меча!
    – Своими мечами ты хотел вызвать нас на неравную, убийственную борьбу и тем самым погубить всех, – сказал Иаков, отведя свой взгляд.
    – Но вы погубили Иисуса! Почему вы живы, когда Христос мертв? Вы должны были бы погибнуть вслед за учителем, если не смогли его спасти!
    – Что толку в нашей гибели? – возразил Фома. – Подумай: если бы все умерли, то кто бы рассказал об Иисусе? Кто бы понес людям его учение, если бы умерли все: и Петр, и Иоанн, и я?
    – Под красивыми и правильными словами вы прячете черные трусливые души! – в ярости вскричал Иегуда. – Не Иисус, а вы на себя взяли весь грех… Погубить учение Христа захотели, вы скоро будете целовать крест, на котором вы же распяли Иисуса! Будьте прокляты, трусы!
    В исступлении покинув дом бондаря, Иегуда как безумный ходил по Ершалаиму, разговаривая сам с собой, оплакивая Учителя, обличая предателей и проклиная трусов. А встречные жители обличали и проклинали его самого, плевали вслед, дети швырялись камнями и кричали: «Предатель»! От этого кровоточащая душа болела еще сильнее, а все окружающее виделось, как в бреду.
    Ноги сами привели его в Верхний город, на Дворцовую площадь, и осознал он себя вдруг у лавки давешнего ювелира. У того уже не было черной повязки, и оба глаза горели, как тлеющие угли, когда подует ветер. От маленького меха, которым он раздувал огонь, воняло серой. Заправленное под черную шапочку ухо напоминало звериное, а выглядывающая из-под стола нога походила на копыто. Иегуда удивился его виду: уж не сатана ли вселился в ювелира? Или это сам Диавол? И еще удивился: в облике его было что-то знакомое…
    – Ты явился вовремя, – сказал ювелир, карябая его колючим взглядом. – Я как раз закончил работу и позвал тебя…
    И снова удивился бывший казначей: никто не звал его, но он сам пришел сюда!
    – Возьми свой заказ, – демонический ювелир протянул нечто серебристое с черным. – Надень, он даст тебе успокоение и воздаст по заслугам…
    И хотя Иегуда ничего не заказывал, он взял то, что ему давали. Их руки снова соприкоснулись, и снова обжегся Иегуда. Он внимательно рассмотрел раскаленный предмет. Это был серебряный перстень в виде искусно выполненной львиной морды с черным камнем в распахнутой пасти. Внутри надпись: «Иуда из Кариота». Снаружи тонкая вязь: «Не жалей, что сделал».
    В очередной раз удивился казначей: откуда ювелир знает его имя? И вообще все про него знает? И почему внешность его так неуловимо знакома? Вдруг он понял: ювелир похож на странного чужеземца в шляпе с петушиным пером! Но додумать эту мысль не успел, потому что надел перстень и мир изменился – как в душе, так и вокруг него. Разлилось по телу приятное тепло, тело налилось силой, а душа – уверенностью. Сразу наступило успокоение, развеялась тоска и совесть перестала его мучить. Солнце стало ярче, воздух прохладней, лица прохожих – приветливей. И проснулся зверский аппетит.
    Отойдя к продуктовым лавкам, он купил жареное мясо, завернул в лепешку и принялся жадно есть, обильно запивая вином. Возвращаясь в Нижний город, он прошел мимо лавки ювелира. Она была закрыта и забита досками. Гвозди успели проржаветь, как будто забиты были давным-давно. Но он не обратил на это внимания. У него было более важное дело: он шел в лупанарий[6].
* * *
    Вскоре Иегуда нашел клад – кувшин с золотыми и серебряными монетами. Он переехал в Яфо, купил хороший участок земли, корабль, занялся торговлей и сказочно разбогател. Построил белокаменный дом недалеко от порта, разбил прекрасный сад, в котором работали десятки рабов, гуляла молодая жена и резвились веселые дети. Сам Иуда располнел и приобрел вид важный и сановитый. Ходил неспешно, уверенной поступью, носил исключительно новые белоснежные одежды из тончайшего белого полотна, все пальцы унизал перстнями с огромными драгоценными каменьями. Всю жизнь он пытался оправдаться перед людьми и перед самим собой, даже написал Евангелие Иуды и окружил себя кучкой последователей.
    Но через десяток лет вырвавшийся из клетки цирковой лев разорвал его на куски, и добропорядочный купец умер в страшных мучениях. Той же ночью утонул Иудин корабль с товарами. А еще через день внезапный пожар уничтожил дом и всю его семью.
    Дорогие перстни погибшего пошли с молотка на восстановление убытков компаньонам и кредиторам. А перстень с черным камнем, большой ценности не имеющий, выкрали члены секты Иуды и поместили в свое капище. Иудиты верят, что Искариот выполнил просьбу Учителя и, пожертвовав добрым именем, сознательно обрекая себя на вечный позор, помог ему освободить Дух от бренной человеческой оболочки. И изучали они Евангелие Иуды, и поклонялись перстню своего кумира.
    В историю вошел совершенно другой конец величайшего Предателя всех времен и народов: якобы он повесился на осине в день Распятия. То ли это объяснение стало отражением неудавшегося Иудиного самоубийства, то ли попыткой восстановить справедливость и показать, что за предательством неминуемо следует расплата… Как бы то ни было, о том, что Иуда удавился, говорит только Евангелие от Матфея. Во всех других источниках судьба Иуды Искариота не описана. Правда, в «Деяниях апостолов» нарисована иная картина: «Он приобрел землю неправедною мздою, и когда низринулся, расселось чрево его и выпали все внутренности его» – что больше отвечает истории внезапного богатства Иуды и страшной смерти от зубов дикого зверя.
    Какое из приведенных описаний ближе к истине, через две тысячи лет установить трудно. Но большинство исследователей считают, что след Предателя растворяется в глубине веков. Впрочем, был ли он предателем – тоже большой вопрос.

Часть первая
Легионер Марк

Глава 1
Римская хватка
70 год н. э., Иудея

    На востоке небо уже посерело, а сына водовоза Кфира еще не было. Двенадцатилетний Яир стоял, прислонившись к глиняной стене овчарни, и по обыкновению грыз и без того изуродованные ногти. За кривой стеной блеяли овцы в ожидании, когда их выпустят из тесного загона, где-то надрывался петух, оповещая жителей маленького Гноца о начале нового дня.
    Яир присел на корточки. Это был худой высокий мальчишка с копной рыжих волос на узкой голове. Его обуревали два чувства: голод и злоба. Сколько он себя помнил, ему всегда хотелось есть. Но дома еды никогда не было: мать сама голодала, а раздобыть пропитание в местечке было очень трудно. Только на праздник случалось получить кусок лепешки, а еще когда кто-то умирал или женился. Он ненавидел тех, кто мог ежедневно есть. Особенно тех, кто ел по нескольку раз на дню. А в Гноце были и такие! И маленький засранец Кфир ел ежедневно – утром, когда его отец Рафаил отправлялся на ослах к каналу, и вечером, когда тот возвращался, развезя воду по домам заказчиков. Собственно говоря, Яир и терпел-то подле себя этого щенка потому, что тот таскал для него то кусок лепешки, то крошево козьего сыра.
    Наконец, он услышал торопливые легкие шаги, а мгновенье спустя появился Кфир. Ожидавший поднялся и, не скрывая своего раздражения, приглушенно спросил:
    – Почему так поздно? Уже светает…
    – Раньше не мог.
    – Поесть принес?
    Маленький курчавый десятилетний мальчик, едва доходивший Яиру до плеча, молча достал из-за пазухи кусок лепешки.
    – Это и все?!
    Тот молча кивнул.
    – А сыр?..
    – Не смог.
    – Не смог, не смог, – передразнил Яир, жадно вгрызаясь в лепешку. – А что ты можешь!.. Путь неблизкий, вернемся только к вечеру.
    – А может, не пойдем? – неуверенно произнес малыш. – Сегодня дочку Двойры выдают замуж. Музыка будет, весело. Да и поесть, наверно, можно будет…
    Последнее предположение было весьма заманчивым, но Яир подавил минутную слабость и решительно произнес:
    – Решили идти, значит, пойдем!
    – Я вообще-то не хочу, – тихо произнес Кфир, потупив глаза.
    – Что, боишься?! – взвизгнул товарищ.
    Малыш кивнул головой.
    – Да. На дорогах римские солдаты, они ловят людей и прибивают их к крестам… Отец сам видел!
    – Трус! Прибивают восставших, а не мирных крестьян. Тем более не детей. Какой же ты Кфир?! Кфир – это львенок. Ты видел трусливого льва?
    – Ты хоть скажи, зачем нам идти к Желтым Скалам? – взмолился «львенок».
    Яир понял, что без объяснений ему не уговорить сопляка.
    – Ты видел этих людей в черных плащах с капюшонами, что появляются на рынке по пятницам?
    – Да.
    – Они покупают не только лепешки, но и мясо! И еще вино. И часто расплачиваются серебряными монетами… Представляешь, сколько у них денег?
    Малыш пожал плечами. Старший презрительно сплюнул и продолжил.
    – Внук старого Иосифа говорил, что это слуги Иуды…
    – А кто такой Иуда?
    Яир осекся, а потом раздраженно сказал:
    – Тебе это и знать-то не надо! Иуда да Иуда. Главное, что у них есть деньги и ценности. А где они их держат, я знаю.
    – Где?
    Высокий мальчик с ожесточением почесал голову. Теперь его жесткие волосы напоминали репейник, через который продралась корова.
    – В Желтых Скалах, в пещере, – сказал Яир. – Когда-то Рафаил, сын одноглазого Моши, ходил к ним. Моша рассказывал моей матери, что он запретил ему водиться с этими людьми, потому что они приносят человеческие жертвы…
    Голос его звучал неуверенно: кривой Моша всю жизнь собирал сплетни и вполне мог приврать для красного словца.
    Но Кфир не разбирался в интонациях.
    – Ты хочешь украсть?
    – Нет, я просто возьму, что мне надо.
    – А они тебе дадут?
    – Я спрашивать не буду.
    – Значит, ты хочешь украсть, – тихо произнес малыш. – Отец говорит, что красть нельзя…
    – Ну, и иди тогда к своему отцу!
    Яир так сильно толкнул малыша, что тот упал.
    – Я пойду один. Только ты больше никогда не подходи ко мне. Никогда! И не спрашивай ни о чем. Ни как ягнята рождаются, ни зачем гром гремит, ни почему твоя мать по ночам стонет. Вообще не подходи ко мне!
    Яир решительно направился вдоль изгороди, за которой уже резвились выпущенные из загона овцы. Он шел не оглядываясь, быстро и легко. Шел в ту сторону, откуда вот-вот должно взойти солнце, туда, где начинались Желтые Скалы. Он дойдет туда, обязательно дойдет. И найдет пещеру, где люди в черном прячут свои деньги. Он заберет монеты, и тогда… Что будет дальше, Яир не представлял, но точно знал, что будет сыт. И мать накормит.
    Вот только где искать пещеру, как забраться в нее, как отыскать золото, как уйти незамеченным?.. Вдруг иудиты и правда приносят человеческие жертвы? Хотя нет, это ерунда, слухи обязательно разнеслись бы по округе. И все же, и все же… Он уже искал клады, хотел примкнуть к разбойникам или уйти на войну, ничего не получилось… Даже убегал со старшими парнями в Ершалаим, чтобы, воспользовавшись смутой, поживиться в брошенных домах. Но римские патрули убили двоих, а остальные поспешно воротились обратно в Гноц. Так что на успех в Желтых Скалах Яир особенно не рассчитывал, хотя в глубине детской души надеялся, что уж на этот раз ему повезет.
* * *
    Восстание Иудеи против Рима закончилось трагически, как и любое восстание – в противном случае оно входит в историю под другим названием: революция, освобождение от вражеского ига, свержение тирана и т. д.
    В 69-м году легионы Веспасиана вторглись в Иудею, сломили сопротивление восставших, взяли и разрушили Иерусалим. Мятежников отлавливали по провинциям, выявляли главарей, вдоль дорог выстроились кресты с распятыми бунтовщиками, над ними кружили стаи жирных черных ворон. Но Тит Флавий знал, что мало разбить и обезоружить восставших, надо искоренить любые инакомыслия, чтобы бунты не повторялись. Теперь он видел свою задачу в том, чтобы огнем и мечом насадить только одну религию: святую веру в римского императора.
    Примипил[7] Авл Луций еще до завтрака зашел в преторию[8], когда к нему без стука вбежал начальник тайной стражи Кезон и ударил рукояткой меча о щит в знак приветствия.
    – Лазутчики разведали место, где скрывается и оправляет варварские обряды очередная секта, – запыхавшись, доложил он. – Надо спешить!
    Авл досадливо поморщился. Сколько таких очагов мракобесия они уже истребили, но конца-краю этому не видно…
    – Объяви тревогу и направь туда три декурии! – скомандовал он. – Командование над ними пусть примет Марк Златокудрый! Пора ему показать свою самостоятельность и командирские способности!
    Заиграл рожок, и в лагере поднялась суета: крики команд, топот, звон панцирных доспехов, скрежет вытягиваемых для проверки из ножен мечей, удары копий о щиты… Через полчаса три полностью вооруженные боевые десятки выдвинулись из лагеря и двинулись по утоптанной дороге, ведущей к Желтым Скалам. До них было далеко, но солдаты, выстроившись в колонну, шли мерным походным шагом легионеров, позволяющим проходить до двадцати миль в день. Не обращая внимания на палящее солнце, ни разу не сбившись с шага, без единого привала, они неотвратимо двигались вперед. Сверкали шлемы и пластины доспехов, позади тучей клубилась поднятая пыль.
    Колонну возглавлял Марк Златокудрый, на его лице светилась гордость, потому что он впервые командовал самостоятельным отрядом, выполнявшим специальную боевую задачу. Доносящийся сзади звон оружия и хруст песка под сандалиями солдат казались ему сладкой музыкой.
* * *
    От Гноца дороги к Желтым Скалам не было потому, что иудеи туда не ходили.
    – Гиблое место, – говорил старый Иосиф. И все с ним соглашались.
    Однажды пастух погнал стадо на восток к скалам и не вернулся. Ни он, ни его овцы. Как-то пропали две женщины, искавшие заблудившихся коз.
    А вот люди в черном туда ходили, и возвращались, и опять ходили, и снова возвращались. И покупали на рынке мясо. Этих, в черных плащах, жители Гноца не любили и даже побаивались, но зато с готовностью предлагали купить нехитрую снедь.
    «Раз слуги Иуды ходят к скалам и с ними ничего не происходит, – думал Яир. – То почему со мной должно что-то случиться?»
    Он шел, ловко лавируя между острых камней, по сухой песчаной земле, вытоптанной стадами овец и выжженной знойным солнцем. Тут и там попадались кучки помета, и надо было смотреть под ноги, чтобы не наступить в них.
    – Яир, Яир, постой! – донеслось сзади. – Подожди меня!
    Он знал, кто его зовет, и остановился, но не обернулся назад. Он так и стоял лицом к солнцу, пока к нему не подбежал запыхавшийся Кфир.
    – Я не могу так быстро идти, – произнес малыш. – А сколько нам идти до Скал? Ты воды взял, как обещал? Слушай, так почему по ночам стонет моя мать? И еще, я слышал…
    – Хватит, – прервал поток вопросов Яир. – На все получишь ответы, но потом. А сейчас смотри, солнце взошло, до полудня надо успеть добраться.
    Солнце действительно показалось из-за острых вершин скалистой гряды. Его слепящие лучи размазали силуэты Желтых Скал, еще час-другой – и вся земля покроется таинственным дрожащим маревом, так что станет казаться, будто где-то впереди, совсем близко, раскинулась водная гладь. Но Яир знал, что это обман и, сколько не иди вперед, воды не будет.
    – Я пить хочу, – сказал малыш уже через час. – Дай глотнуть воды.
    Старший снял с плеча полную баклажку.
    – Только немного. Надо думать и об обратном пути.
    Палящее солнце заметно поднялось к зениту, мальчики изрядно устали, но впереди уже ясно и четко вырисовывалась гряда желто-серых скал. Они шли, постоянно оглядываясь по сторонам. Только теперь в голову Яира пришла простая и очевидная мысль: их могут встретить слуги Иуды и спросить, зачем они идут в их владения. Что ответить на такой вопрос?
    Наконец мальчишки приблизились к цели своего путешествия. Теперь до нагромождения желтых камней рукой подать. Скалы были невысокие, с острыми рваными краями. Они будто лезвия ножей выступали из песчаной почвы. Гряда изрезана расщелинами и узкими ущельями. Найти здесь пещеру так же трудно, как дерево в лесу.
    Но вдруг перед одной расселиной они увидели площадку, которая была тщательнейшим образом убрана и утрамбована. Ни одного сухого кустика, ни одной сломанной ветки, ни одного камешка не осталось на ней. Кто-то здесь основательно потрудился, и Яиру стало ясно, кто именно. Значит, здесь и находится вход в нужную пещеру… Как опытный следопыт, он стал на четвереньки, внимательно осмотрел площадку и даже зачем-то понюхал землю. Да, сомнений не было: недавно здесь прошли люди. Много людей.
    – Осторожно, они там, внутри! Давай поднимемся наверх, затаимся и осмотримся, – сказал он своему маленькому спутнику.
    Вскоре они уже карабкались по острым уступам куда-то вверх, ища удобное место, которое позволило бы им спрятаться от черных людей. Им повезло. Наверху открылась небольшая тенистая площадка, удобно укрытая со всех сторон каменными нагромождениями и зарослями сухого кустарника. Они внимательно осмотрелись, но ни змей, ни скорпионов не обнаружили. Мальчишки, не сговариваясь, повалились на прохладные камни, стараясь перевести дух и рассматривая побитые, исцарапанные ноги.
    – Смотри, что это? – вдруг спросил Кфир, показывая на север. Там клубилась пыль и отблескивало железо.
    – Солдаты! – процедил старший товарищ. – У наших нет железных доспехов.
    – Как ты думаешь, они нас заметят? – спросил «львенок».
    Яир покачал головой.
    – Они же далеко и идут своей дорогой. Скорей всего, на Ершалаим.
    – А если нас заметят эти, черные? Что будет тогда? – не унимался малыш.
    Длинный повернулся к нему недовольным лицом и, впервые за все время их знакомства, произнес слово, которое, безусловно, роняло его авторитет:
    – Не знаю!..
    Они замолчали. И тут же отчетливо услышали странный глуховатый голос, который шел непонятно откуда. В звенящей тишине знойного дня явственно были слышны слова на родном языке. Но понять их смысл они не могли.
    – … И счастлив я тем, что сейчас нахожусь среди вас, братья мои. И рад я, что слова мои понятны вам, созвучны мыслям вашим, ибо все мы приверженцы и носители великого тайного знания – Гносиса. Скажу ли вам что новое, если отмечу, что здесь мы для того, чтобы сделать еще один шаг навстречу нашему истинному Богу, Отцу Высшей Силы, чтобы укрепить свой дух в борьбе с темными силами Демиурга…
    Яир поднялся на ноги и стал озираться по сторонам. Откуда доносятся эти слова? Словно повинуясь какому-то непонятному импульсу, он подошел к плоскому камню, прислоненному к скале, и, напрягшись, отодвинул его в сторону, открыв узкий черный проем, уходящий вниз. Он приник к нему лицом и уже не мог оторваться. Зрелище было настолько завораживающим, что пересиливало страх быть замеченным.
    В проеме открылась высокая сводчатая пещера, в которой находилось человек тридцать – в черных плащах с накинутыми капюшонами, некоторые держали зажженные факелы. Они выстроились полукругом и слушали человека, стоящего в центре на черном камне. У него были длинные седые волосы, а на лице черная маска.
    – Именно для того, чтобы освободить всех нас, спасти, воссоединить с высшим миром наше духовное начало, и явился на землю Христос…
    Это имя Яир уже слышал несколько раз из уст соотечественников, но кем был Христос, не знал.
    – …Но освободить дух Иисуса помог Иуда… – продолжал громко и спокойно вещать проповедник.
    – …Наши собратья Кананиты почитают Каина первым гностиком, наказанным Богом Яхве. И они не считают его убийцей брата Авеля. Так же и мы, иудиты, не считаем Иуду предателем. Более того, мы знаем, что он, выполняя просьбу Христа, донес на него, пожертвовав своим добрым именем, но освободив тем самым дух нашего спасителя…
    – О чем они говорят? – дергал его за рукав Кфир. До него долетали слова, но видеть происходящее он не мог. – Дай заглянуть.
    – Отстань! Я потом тебе все объясню…
    – Наша община пока невелика, – продолжал седовласый, – но мы обладаем величайшей реликвией, силу и могущество которой каждый из нас испытал на себе. Я говорю о перстне нашего великого святого, Иуды. Ныне наша община пополнится двумя новыми членами, изъявившими желание приобщиться к великому таинству Я прошу неофитов приблизиться к алтарю.
    Яир, затаив дыхание, наблюдал за тем, как от группы стоявших отделились двое мужчин и неуверенно шагнули к проповеднику. Они тоже были в черных плащах, но капюшоны откинуты. Сверху ему не было видно выражения лиц, но согбенные фигуры и опущенные головы выражали покорность, неуверенность, страх. Седовласый обернулся к стене за своей спиной, воздел вверх руки и стал что-то бормотать. Что было изображено на стене, мальчик также не видел. Но он заметил, как проповедник запустил руку в расщелину. Затем он обернулся и наклонился к стоящим перед ним новичкам.
    – Протяните ко мне свои руки, братья. Вам предстоит приобщиться к нашей тайне и испытать ни с чем не сравнимый восторг от прикосновения к святой реликвии. Ваша дальнейшая жизнь изменится: вы возвыситесь над окружающими и многое, очень многое, о чем вы могли только мечтать, воплотится в реальность. Все мы уже ощутили благодать этого перстня и защиту, которую он нам дает!
    С этими словами седовласый надел перстень на палец первого, обращаемого в веру. Ив то же мгновение по мрачной пещере пронеслось дуновение ветра, огни факелов колыхнулись, собравшиеся издали то ли вздох, то ли стон. Оба новичка вздрогнули и пригнулись еще ниже, было ясно, что они объяты священным ужасом. А все остальные члены общины воздели вверх руки, разом загалдели, и в этом разноголосом хоре Яир услышал отдельные слова «великий», «покровитель», «Иуда», «слава, слава…».
    Когда же проповедник водрузил перстень на палец второго обращаемого, все вновь повторилось: и ветер, и метнувшийся огонь, и восторженные возгласы, и мистический экстаз собравшихся.
    Но дальнейшее развитие событий Яиру увидеть было не суждено. Малыш так рванул за плечо, что он чуть не упал.
    – Ты что, с ума сошел?! – воскликнул он, но закончить фразу не смог: взгляд «львенка», его дрожащие губы, несвязное бормотание поразили Яира.
    – В чем дело?..
    Но малыш лишь тыкал рукой в сторону сухого кустарника, закрывающего площадку. Яир раздвинул ветки и осторожно глянул вниз. Сердце ушло в пятки. Там, на убранной, хорошо утрамбованной площадке, стояла полукругом шеренга римских легионеров. Их было больше, чем пальцев на руках и ногах Яира. Шлемы, латы, оружие сверкали в лучах палящего солнца. Как эти молодые сильные мужчины сумели подойти столь быстро и скрытно, оставалось загадкой. Но легионеры были здесь, и мальчишки понимали, что пришли они не для того, чтобы послушать проповедь слуг Иуды. И Яир, и даже Кфир почувствовали, что сейчас должно произойти что-то страшное, непоправимое…
* * *
    Информатор, который привел их к пещере, сделав свое дело, незаметно исчез. Аквелифер[9] Марк Златокудрый успокоил дыхание и обвел взглядом свой небольшой отряд. Ему было невыносимо жарко в шлеме и латах. Тяжелый щит и пилум[10] также не облегчали только что совершенного броска. Зачем надо было тащить сюда полное снаряжение? Разве не хватило бы одних гладиусов[11]? Это ведь не битва с обученным войском… Сколько уже разорено таких крысиных нор, иногда хватало даже крепких дубинок…
    Но Авл Луций отдал четкий приказ: выступить к Желтым Скалам во главе трех декурий, в полном боевом облачении и уничтожить очередное гнездо сектантов – ярых противников Рима и истиной веры. На вопрос Марка, как отличить этих негодяев, примипил сказал:
    – Пещеру покажет местный лазутчик, а дальше все увидишь сам. Они ходят в черных плащах…
    А потом добавил:
    – Сколько их там будет, не знаю. Пленные не нужны. Постарайся сделать так, чтобы они не разбежались.
    – Апий, Публий, Клавдий! – вполголоса выкликнул Марк командиров десяток. И поставил каждому боевую задачу:
    – Апий, перекрой возможные выходы из пещеры. Публий, остаешься в резерве. Клавдий, идешь за мной. Щиты и пилумы оставить снаружи, берем только мечи!
    Марк и самому себе не признался бы, что волнуется. Для этого были все основания: он совсем недавно был переведен из рядовых легионеров в аквелиферы. На очень важную должность, потому что позолоченный, с серебряными крыльями орел – это сама жизнь легиона. Пока он в руках у римлян, даже если их осталось только трое, – легион существует и его можно укомплектовать заново. Но если орла захватил неприятель – легион умирает и уже никогда не будет сформирован. И вот теперь ему впервые доверили командование отрядом. От того, как он проведет операцию, будет зависеть его дальнейшая карьера. Если все пройдет как надо, его запомнят и повысят, если он что-то провалит – второго шанса ему уже никто не предоставит.
    Оставив щиты и копья, десятка Клавдия двинулась за своим командиром. Марк с трудом протиснулся в расщелину, в которой не смогли бы разойтись и два человека.
    «Надо было снять доспех», – подумал он.
    Внезапно выскочившая навстречу фигура в черном взмахнула рукой. Кинжал звякнул о пластинчатый панцирь.
    «Хорошо, что не снял!» Марк вонзил меч в нападающего, раздался хруст. Резким рывком он выдернул оружие обратно, переступил через упавшую фигуру и, разя мечом направо и налево, ворвался в пещеру. Двое черных – очевидно, охранники, бросились с клинками навстречу, но он легко зарубил обоих. А следом уже вбежал Клавдий и первые трое легионеров. Засверкали мечи. Основная часть иудитов была невооружена, поэтому происходящее нельзя было назвать боем – это было избиение. Черные плащи бежали в глубь пещеры, жались к стенам, заползали под камни – все напрасно: клинки двенадцати легионеров настигали их всюду.
    Но бушевавшая в капище Иуды смерть обходила высокий черный камень, на котором стоял, воздев руки, худощавый седовласый человек в черной маске. Стена за ним была тщательно выровнена и украшена каким-то таинственным рисунком. Очевидно, седовласый надеялся на помощь этого изображения, и до поры до времени оно действительно ему помогало, раз он до сих пор был жив. Но Марк не терпел отклонений от плана. Подбежав к камню, он вонзил гладиус в худую спину. Железо заскрежетало о кости, черный камень окропила черная же в пещерном сумраке кровь. Старик опрокинулся навзничь, слетел с камня и упал к его ногам, как мешок, набитый полбой.
    Марк поднял валяющийся на земле факел, поднес к стене. Рисунок, линии которого были выбиты каменотесом и аккуратно закрашены темными красками, представлял собой магический круг, в котором извивалась разбитая на квадраты спираль. В каждом из квадратов – какие-то знаки, понять их значение было невозможно. Но Марк и не собирался вникать в смысл чуждой ему символики. Он осмотрел убитого им старца и заметил, что тот что-то сжимает в руке. Наклонился и не без усилий разжал сухие пальцы. Перстень! Командир отряда привычным движением сунул его в карман и огляделся.
    Все было кончено. Крики и стоны смолкли, в дрожащем свете факелов виднелись тела тех, кто еще минуту назад считал, что находится под защитой святого Иуды. Его солдаты переминались с ноги на ногу, ожидая дальнейших приказов. Дело было сделано, и оставаться в этой сырой, пахнущей кровью, страхом и смертью пещере далее просто не имело смысла.
    – Выходим! – скомандовал Марк и направился к ведущей наружу расщелине.
    Забрызганные кровью бойцы по одному выходили на яркий свет и щурились от яркого солнца, прикрывая глаза рукой. Их вид показывал: они сделали то, что от них требовалось. И окровавленные мечи наглядно подтверждали этот вывод. Легионеры тут же принялись приводить свое оружие в порядок: кто-то вытирал клинок специально носимой тряпицей, кто-то вонзал в песок, кто-то использовал скудные листья растущего рядом кустарника.
    По крутой тропинке спустились со скалы бойцы первой декурии.
    – Смотри, Марк, лазутчики! – со смехом сказал Апий, держа за шиворот двух мальчишек. Один немного постарше, второй – совсем ребенок.
    – Пожалуйста, не прибивайте меня к кресту! – взмолился младший, размазывая слезы по лицу. – Мы не сделали ничего плохого!
    Старший угрюмо молчал, зыркая по сторонам, как попавший в капкан волчонок.
    – Мы поймали их наверху, за кустами, – продолжил Апий. – Что с ними делать?
    Марк Златокудрый внимательно осмотрел пленников.
    – Свяжи, и заберем с собой. Мне нужны рабы.
    – Рабы? – нерешительно переспросил Апий, и командир понял, чем вызвано его сомнение: рабом мог стать военнопленный, но не первый встречный житель оккупированной территории. Тем более ребенок.
    – Дайте им оружие! – едва заметно улыбнулся Марк.
    Апий понял его замысел и кивнул.
    – Держи! – он вынул меч и дал старшему мальчику. Грязная костлявая кисть крепко ухватилась за рукоятку.
    – Держи! – Апий протянул длинный узкий кинжал младшему, но тот спрятал руки за спину.
    – Держи, а то тебя прибьют к кресту! – грубо приказал Апий, и «львенок», заплакав еще сильнее, нехотя принял зловеще блестящий клинок.
    Марк хотел что-то сказать, но не успел: старший мальчик взметнул меч и, бросившись с гримасой ярости вперед, обрушил его на командира отряда. Тот успел отскочить – острый клинок рассек воздух перед самым лицом. Яир повторил удар, но Марк успел выдернуть свой меч и мощным круговым движением выбил у него оружие. Вращаясь и сверкая на солнце, меч Апия взлетел высоко вверх, а потом упал, косо воткнувшись в вязкую почву и нервно дрожа. Слегка шевельнув клинком, Марк легко обезоружил Кфира.
    – Теперь все по закону, Апий! – сказал он, широко улыбаясь. – Пленные взяты в бою!
    Легионеры рассмеялись, глядя на «военнопленных». Яир опустился на колени и, закрыв глаза, ждал смерти. Кфир повалился наземь, закрыв голову руками. Похоже, оба не сомневались, что их убьют.
    – Теперь пусть солдаты соберут трофеи в пещере и поделят на всех! – закончил командир.
    Легионеры одобрительно зашумели. Решение было справедливым и всех устроило.
* * *
    Римские лагеря строились единообразно во всем мире. Прямоугольник из жилых строений, в середине – двор, обнесенный колоннадой, крепкие двустворчатые ворота… Различались они только материалом: камень, обожженная глина, прессованный торф, бревна и квадратные брусы, лед и спрессованный снег, – в зависимости от местных условий. По мере возможности крепость окружали рвом или защитным валом. В Иудее строили, как правило, из обломков скал, булыжников и обожженной глины, а защитный вал насыпали из каменистой земли. Таким был и недостроенный еще лагерь Авла Луция в селении Хила.
    Небольшой отряд Марка добрался до места дислокации, когда солнце почти закатилось. Как водится, свободные от службы легионеры вышли встречать товарищей и радостно обнаружили, что их вернулось даже больше, чем ушло. Молодых рабов принесли на щитах: обессиленные, они не могли идти последние мили. Пленников встретили смехом, а победителей – приветственными криками.
    Выстроив своих солдат, довольных необременительным боем и добычей, Марк доложил дежурному центуриону результаты вылазки. Тот дал команду разойтись, и Златокудрый, сдав новых рабов под присмотр караульной смены, отправился в Хилу, которая располагалась всего за полторы тысячи шагов.
    Вскоре он подошел к дому, который служил ему жилищем уже больше года. На пороге улыбалась Руфь – невысокая, худая женщина, которая всем своим видом изображала искреннюю радость в связи с его возвращением. Но Марк не верил иудейке. Он знал: не любовь или преданность говорят в ней, но страх за себя и свою малолетнюю дочь. Когда лагеря еще не было, он расположился в этом убогом домишке и, узнав, что хозяин недавно умер, овладел ею в первую же ночь. Руфь была не очень молода и далеко не красива, но в этом Богом проклятом месте рассчитывать на что-то лучшее не приходилось: нередко солдатам приходилось довольствоваться друг другом, а то и животными – козами или ослицами. Впрочем, за скотоложество можно было поплатиться головой.
    С тех пор хозяйка глинобитной халупы превратилась для него то ли в домоуправительницу, то ли в рабыню. Она покупала продукты и готовила ему еду, купала его, когда он скидывал тяжелые доспехи вместе с одеждой. Каждый раз, когда Руфь видела своего постояльца обнаженным, она на мгновение замирала, и сердце ее начинало колотиться так сильно, что, казалось, готово было вырваться из груди. Она ненавидела чужеземца и одновременно восторгалась его могучей красотой. Проклинала себя за то, что вынуждена делить ложе с этим иноверцем, жестоким и равнодушным, и в то же время каждый раз с трепетом ждала, когда он молча привлечет к себе и начнет терзать ее тело.
    Марк был действительно удивительно сильным, красивым, крупным самцом. Когда он стоял в строю, то прежде всего привлекал внимание высоким ростом. Потом в глаза бросалась атлетическая фигура солдата, затем – светлые, чуть золотистые вьющиеся волосы, которые тот специально не стриг коротко. Именно из-за этих волос он и получил прозвище Златокудрый. А женщины, в которых Марк знал толк, восторгались шелковистостью его кожи и бездонностью голубых глаз. Весь облик этого двадцатипятилетнего мужчины выделял его среди остальных, в основном невысоких, темноволосых, смуглых воинов. Правда, в бою такая заметность была излишне опасной, но воин был удачлив и сумел избежать даже легких ранений.
    Он знал, кто подарил ему такие волосы, голубые глаза и светлую кожу – его мать. Ее пленили где-то на северной границе великой империи, и его будущий отец, отслуживший свой срок легионер, купил молодую рабыню на рынке в Риме. Потом, когда она родила ему сына, он подарил ей свободу и сделал своей женой. Родители успели дать своему единственному сыну кое-какое образование, прежде чем почти одновременно ушли из жизни от неизвестной заразной болезни, выкосившей чуть ли не половину населения округи. Возраст юноши как раз позволял поступить в армию великой империи, что он и сделал, не видя для себя лучшего выхода.
    Не входя в дом, Марк скинул доспехи и, оставшись в пропотевшей тонкой тунике, присел перевести дух на большой отшлифованный камень. Он равнодушно смотрел, как Руфь греет на костерке воду, как наполняет кувшины, выносит относительно чистое полотенце и другую тунику. Когда приготовления были окончены, он скинул одежду и предстал перед иудейкой во всей своей бесстыдной наготе. Марк чувствовал, как затрепетала Руфь, но не обратил на это внимания – он всегда руководствовался только своими желаниями. Наклонился, подставляя могучий торс под тонкую струйку тепловатой воды, стараясь побыстрее смыть с себя липкий пот, смешанный с песком, и капли крови на руках и лице.
    Вытеревшись и переодевшись, он прошел в комнату и сел за стол, на котором дожидалась жареная курица, купленная за его деньги. За весь день ему так и не пришлось чем-либо подкрепиться, и теперь Марк схватил румяную тушку, разорвал пополам и жадно впился зубами в сочное, хорошо прожаренное мясо. Но насладиться едой ему особо не удалось: он встретился взглядом с пятилетней Сарой, которая выглядывала из-за стола и жадно провожала каждый отправляемый в рот кусок. Ее мать стояла, деликатно отвернувшись, но даже по спине можно было определить, что она дьявольски голодна.
    – Держи, Руфь! – он швырнул половину курицы на противоположный край стола.
    Незнание нелепого, почти непроизносимого для римлянина языка иудеев упрощало общение с женщиной. Он был избавлен от необходимости что-то спрашивать или отвечать на вопросы, просто брал, что ему нужно, и делал то, что хотел.
    Потом утомленный аквелифер возлежал на постели, наблюдая в свете масляного светильника, как мать и дочь завершают трапезу. На душе у него было скверно. Бойня в Желтых Скалах мало напоминала славное сражение, она не принесет ни золотого венца орлу легиона, ни фалер или браслетов[12] ему и его подчиненным.
    Марк с тоской обвел взглядом убогое жилище, тщедушное тело уже не молодой иудейки, с которой приходилось делить ложе, посмотрел на пустой стол, положил руку на тряпье, покрывавшее деревянную лежанку, и настроение его совсем испортилось.
    Вот уже восемь лет он верой и правдой служил империи, неся нелегкую службу легионера. Трижды ему приходилось участвовать в сражениях, а все, чего удалось добиться – пусть почетного, но невысокого звания аквелифера. На жалованье это звание почти не отразилось, а вот условия жизни ухудшились заметно. Особенно после того, как легион был переведен из Рима в Иудею на подавление восстания. И теперь он должен был неизвестно сколько жить в этой Богом проклятой провинции, постоянно участвуя в рейдах по подавлению бесконечных вылазок проклятых зелотов и прочих врагов империи. Изменит ли что-либо его сегодняшняя успешная операция? Вряд ли! Если б начальство хотело его возвысить, то оснований было предостаточно: он смел, находчив, неглуп. Но должности и звания обходили его стороной.
    «Неужели, – думал Марк, – мне еще десять лет таскать эту амуницию, прежде чем я получу жалкий клочок земли и смогу обосноваться на одном месте? Да и что за место определят мне? И чем буду заниматься, если все, что могу, это убийства? Чем стану зарабатывать на жизнь?»
    От этих мыслей стало еще муторнее, он откинулся на спину и уставился в черный потолок своего временного жилища.
    Кто-то робко притронулся к руке. Марк повернул голову и увидел большие черные глаза Руфи.
    – Чего тебе? – спросил он, сознавая, что его вопрос не будет понят.
    Женщина молча протянула ладонь, на которой лежал добытый днем перстень, очевидно, выпавший из одежды. Марк нехотя поднялся, подошел ближе к масляному светильнику и стал рассматривать свой трофей, приблизив его к дрожащему язычку пламени.
    «Забавная штуковина, – пробормотал он себе под нос. – Лев как живой, и камень необычный… Но это не драгоценность… Может, подарить Руфи, тем более что ободок явно рассчитан на тонкие пальцы…»
    Но чем дольше он смотрел, тем больше завораживало тусклое мерцание угольно-черного камня. Перстень просился на руку, Марк машинально поднес его к правой кисти – и вдруг тот легко наделся на толстый безымянный палец с не очень чистым ногтем.
    По убогой комнатке пробежал порыв ветра, огонек светильника погас, вскрикнула Руфь, заплакала Сара. В кромешной тьме Марк попытался нащупать меч, и тут произошло то, что повергло в трепет сильного, бесстрашного воина. На стене, напротив его убогого ложа, будто в сизой дымке проступило лицо человека.
    – Не жалей, что сделал…
    Видение исчезло, снова возгорелся тусклый огонек светильника. Но исчезнувший образ запечатлелся в памяти Марка навсегда.
    – Кто это сказал? – спросил легионер, но тут же понял, что отвечать некому. Руфь не понимала вопросов, к тому же она была до смерти напугана.
    Какое-то время Марк пребывал в оцепенении, тупо глядя на стоящую на коленях и раскачивающуюся иудейку, губы которой бормотали слова неведомой ему молитвы. Спустя какое-то время, он попытался восстановить в памяти мимолетно явившийся образ. Это был лик с тонкими чертами, узкими, но рельефно очерченными губами, чуть тронутыми презрительной улыбкой, холодными глазами, усами и остроконечной бородкой. То ли один глаз был больше другого, то ли на одном имелось бельмо, но они казались разными. Может, поэтому или по другой причине, но красивое лицо выглядело страшным. И взор был обращен на него, Марка. Что же сказал ему этот человек? Неужто он знает про Желтые Скалы? И про неприятное чувство от избиения безоружных иудитов? Кто он – мудрец или Бог, а может, Дьявол?.. И был ли он вообще, быть может, ему все просто привиделось? Ни на один вопрос у Марка не было ответа.
    Не обращая внимания на истерические бормотания Руфи и тихий плач Сары, Марк вновь опустился на ложе и прикрыл глаза. Он чувствовал: что-то в нем изменилось, но не мог понять – что именно. Он лежал с сомкнутыми глазами, и мелкая дрожь била его мускулистое молодое тело, покрытое противным липким потом. Сколько времени он провел в таком состоянии, было не ясно. В конце концов он почувствовал, что Руфь тихо, как змея, вползает к нему в постель, и обрадовался этому. Обхватив маленькое худое тельце иудейки, он подмял ее под себя, обхватил руками и ногами… Постепенно пришло спокойствие. И улетучился страх, который, хоть в этом было стыдно признаться даже самому себе, овладел его сердцем.
    Когда петух – единственная живность во дворе Руфи, прокричал первый раз, Марк уже спал, и спал так крепко, что, пожалуй, впервые за последние годы не слышал пронзительный крик предвестника зари.
* * *
    Солнце светило вовсю, когда Марка разбудил сильный стук в дверь и недовольное женское бормотание. Руфь стояла на пороге, за ней виднелся блестящий легионерский шлем с гребнем из конского волоса.
    – Аквелифера Марка вызывает примипил Авл Луций! – громко объявил посыльный.
    В другое бы время Марк насторожился и стал вспоминать возможные прегрешения, но сейчас он не сомневался, что командир желает его поблагодарить за отличное выполнение задания по ликвидации врагов империи. Он вообще чувствовал себя гораздо увереннее, чем обычно.
    Он быстро облачился в доспехи, накинул сверху красный сагум[13], чтобы как положено предстать пред начальником столь высокого ранга, и, не положив ничего в рот, быстрой пружинистой походкой направился в лагерь. Строительство еще продолжалось, немногочисленные рабы и некоторые легионеры возили в тачках каменистую землю и насыпали высокий оборонительный вал. Марк мысленно возблагодарил богов за то, что оказался не задействованным в этих нескончаемых, изнурительных работах.
    Во дворе крепости несколько легионеров весело играли в жестокую игру «Заколем свинью»: один везет проигравшего в кости или просто провинившегося сотоварища в тачке, а другие попадают в него деревянными тренировочными копьями. Сейчас в тачке, сжавшись дрожащим испуганным комочком, сидел Кфир. Он был весь в синяках, лицо разбито…
    – Почему взяли без спросу моего раба?! – угрожающе рявкнул Марк.
    Солдаты перестали веселиться.
    – Они пытались бежать, аквелифер! И вели себя очень дерзко. Особенно тот, второй!
    У входа в караульное помещение, раскинув руки, лежал без сознания избитый Яир.
    Марк пришел в ярость.
    – Это мои рабы! Мои!
    Он оттолкнул одного из легионеров, вырвал тренировочное копье из рук другого и с треском сломал о колено.
    – Кто позволил их трогать?! Тот будет иметь дело со мной!
    Легионеры отступили.
    Златокудрый вынул Кфира из тачки. Тот дрожал все телом и громко плакал. За прошедшие сутки он заметно осунулся.
    – Не бойся, никто тебя не тронет! – сказал Марк и погладил ребенка по голове.
    Мальчик не понял слов, но смысл осознал. Он перестал плакать и даже попытался улыбнуться.
    – Подожди здесь!
    Оставив малыша у дверей претория, Марк вошел внутрь. В небольшой чистой комнате не было ничего лишнего: стол, стулья, шкаф, кушетка. В углу висел красный плащ примипила, на стуле – перевязь с мечом, в углу стоял маленький круглый щит и метательный дротик.
    Сорокалетний Авл Луций сидел за столом и что-то писал. Он был грузен, краснолиц, с коротким ежиком седеющих волос вокруг загорелой лысины. Вскинув к плечу сжатый кулак, Марк доложил о своем приходе.
    Примипил встретил его легкой улыбкой, встал и двинулся навстречу.
    – Я знаю, что ты выполнил приказ, и доволен. Я видел тебя в деле под Кейсарией, знаю, что ты смел, инициативен, хладнокровен… А теперь знаю, что ты способен командовать!
    Авл подошел вплотную, оказавшись немногим выше плеча аквелифера, и произнес уже более тихим голосом:
    – Раньше я тебя поощрял только взглядом или улыбкой, но вот теперь…
    Горячая рука легла на спину Марка, чуть ниже панциря, и медленно стала сползать вниз.
    – Но теперь у меня есть желание возвысить тебя по достоинству, как по службе, так и по дружбе, – главный центурион легиона снизу вверх смотрел на молодого офицера, в то время как его ладонь скользнула по подтянутому заду.
    – У тебя твердые ягодицы, как орехи…
    Марк мягко, но решительно отстранил руку командира. Он чувствовал, что лицо заливает краска. Но не стыда, а ярости, которая опасно разгоралась в его душе. Он постарался сдержаться, чтобы она не выплеснулась наружу.
    В легионе все знали о пристрастии Авла Луция к молодым и сильным воинам. Для Марка также не было тайной это порочное влечение. Но до сих пор оно его никак не касалось, и ему было все равно, кто дарит первому в легионе центуриону минуты радости. Теперь же циничный жест, масляные глазки и откровенная улыбка Авла не оставляли сомнений в том, на кого пал выбор сегодня.
    Марк помрачнел и стал судорожно соображать, как выйти из ситуации, не потеряв лица и не испортив отношения с командиром. И спасительная мысль пришла.
    – Позвольте подарить вам раба, примипил! – почтительно сказал он. – Вчера я пленил его в бою у Желтых Скал. Это очень симпатичный молоденький мальчик…
    – Мальчик? – оживился Авл Луций. – И он сражался, как взрослый?
    – Во всяком случае, я едва увернулся от его кинжала, – обтекаемо сказал Марк.
    И, подойдя к двери, позвал Кфира. Тот, с надеждой глянув на своего заступника, робко вошел в преторий.
    – Прекрасный подарок, Марк, – осмотрев мальчика, захохотал примипил. И счел нужным пояснить:
    – Ты еще молод, мало жил в Риме, и, ясное дело, не вращался среди патрициев. Кое-какие традиции могут показаться тебе странными. Но теперь у тебя есть шанс существенно изменить свое положение и лучше изучить столичную жизнь. Ты хочешь этого?
    Легионер молчал, не зная, что первый центурион подразумевает под словом этого. Командир многозначительно потрепал его по плечу.
    – Меня вызывают в Рим, – сказал он и выдержал многозначительную паузу. Потом продолжил:
    – Я должен доложить обстановку в Иудее и получить новое назначение. Скажу по секрету – я намереваюсь жениться и навсегда осесть в Риме…
    Примипил снова захохотал и цинично подмигнул.
    – Некоторые вольности не могут помешать семейному счастью!
    Марк принужденно улыбнулся. Он не мог понять – к чему клонит первый центурион.
    – Через два дня я отбываю и предлагаю тебе ехать со мной начальником личной охраны…
    Авл Луций замолчал и уставился на него, явно ожидая благодарностей. Марк представил свое убогое жилище, Руфь, шагистику под изнуряюще палящим солнцем, постоянные стычки с бунтовщиками, тоскливое существование и неопределенное будущее. А на другой чаше весов – блестящий Рим, почетная служба и широкие перспективы. Да, предложение действительно заслуживало благодарности!
    Он поклонился своему командиру и твердо произнес:
    – Спасибо, мой примипил! У тебя не будет более преданного воина и охранника, чем я.
    Наверное, это были именно те слова, которые от него хотел услышать Авл Луций.
* * *
    Через двадцать дней Марк Златокудрый, в легком кожаном панцире под красной пенулой[14], ступал по римским мостовым, не опасаясь змей и скорпионов под ногами или выпущенной из засады стрелы. Полтора года он не был в этом городе, не видел его обитателей, столь не похожих друг на друга и в то же время отмеченных какой-то печатью общности. Полтора года не слышал он какафонию разноязычной речи, не вдыхал не очень-то приятный, но столь знакомый запах улиц. И хотя в Риме Марк в общей сложности прожил не более полутора лет, это был город, с которым он не собирался расставаться. Здесь он непременно добьется успеха и признания. Теперь он в этом не сомневался. Наступила полоса везения, его подхватила волна успеха, и надо только удержаться на гребне этой волны!
    Авл Луций, к удивлению своего молодого охранника, владел весьма неплохой виллой недалеко от Колизея. Марку была отведена комната в одной из пристроек. И хотя его быт мало чем отличался от быта немногочисленных слуг и рабов, по сравнению с жизнью в Хале это было райское существование. Нормальная еда, щадящий климат, отсутствие тягот походной службы, а главное – мирная обстановка, без тревог, нападений и засад.
    У него в подчинении находились четыре бывших легионера, которые, сменяясь, постоянно охраняли дом и сопровождали Луция во время выходов в город. Кроме того, он фактически командовал и рабами, захваченными в Желтых Скалах. Яир находился при нем, а Кфир – при Луции, но поскольку все жили в одном дворе, это отличие не ощущалось.
    Служба была необременительной и приятной. Первое время охрана почти каждый день сопровождала хозяина к важным сановникам при дворе императора Веспасиана. Конечно, в триклиниум[15], где за ужином подавали по семь блюд, их не пускали, но зато они спокойно сидели в саду под деревьями и предавались отдыху.
    Насколько мог судить Марк, дела примипила шли успешно. Однажды, опьянев после очередного симпозиума[16], тот похвастал, что император помнит его по службе в Иудее, относится весьма благосклонно, и вскоре он войдет в почетное сословие всадников и породнится с префектом преторианцев[17], женившись на его дочери.
* * *
    Через несколько дней Авл Луций собрался с визитом в дом будущей невесты. Он умаслился благовониями, надел белую, расшитую золотом тогу, приготовил в подарок огромную, отливающую перламутром жемчужину. Четыре черных, как ночь, нубийца несли ослепительно-белые носилки, стража шла вокруг, возложив руки на рукояти мечей.
    Вилла, в которой жил префект преторианцев, потрясла воображение Марка. Скорее, это был небольшой дворец с террасами, балкончиками и фонтаном у входа. Мраморные ступени и колонны, портики, увитые цветущей зеленью, весь двор и дорожки, уходящие в глубь сада, были уложены керамической плиткой. Сам же сад двумя небольшими уступами спускался вниз, сквозь сочную свежую зелень просвечивали мраморные тела статуй.
    Никогда прежде молодому воину не приходилось бывать в столь великолепном месте. Здесь все поражало воображение: прекрасное здание, благоухающий сад, спокойная и умиротворенная атмосфера. В укромных углах, не бросаясь в глаза, стояли гвардейцы, надежно перекрывая подходы к зданию. Личной охране гостя пришлось сдать мечи, только Марку в порядке исключения оставили оружие.
    Авла Луция встречали с почетом. На террасе у входа его приветствовал немолодой, плотного сложения, курчавый человек в пурпурной тоге, выдающей его высокое положение. У него было властное, слегка обрюзгшее лицо, прямой короткий нос, холодный надменный взгляд.
    «Это и есть Публий Крадок – префект преторианцев, отец невесты», – догадался Марк.
    Сердечно поздоровавшись, гость и хозяин поднялись по нескольким мраморным ступеням. Луций сделал небрежный знак рукой, и Марк понял, что должен остаться здесь. В общем-то, так всегда и было, но форма, в которой был отдан приказ, его покоробила. Так приказывают собакам. Впрочем, он привык не обращать внимания на такие вещи.
    Он поставил двух легионеров по обе стороны мраморных ступеней, в тени кипарисов, двух под окна, а сам занял место у второго входа – с открытой веранды. Тут же рядом с каждым охранником стал преторианец с копьем в руке и мечом на поясе. Видно было, что гостям здесь не очень доверяют, хотя стараются явно этого не проявлять.
    Минуты ожидания плавно перетекали в часы. Только когда солнце стало прятаться за второй этаж здания, на ступеньках появился Авл Луций вместе с некрасивой худощавой брюнеткой. У нее была праздничная прическа в виде башни, розовая туника из египетского полотна широкими складками ниспадала с плеч до щиколоток, под грудью ее перехватывала серебристая лента. Очевидно, такая одежда должна была скрыть нескладную фигуру. Женщина старательно выпячивала грудь, чтобы она казалась больше. Марку она чем-то напомнила Руфь. Он даже усомнился: неужто примипил в огромном Риме не нашел невесту покрасивее? Это ведь не забытая Богом Хила…
    Но тот выглядел вполне довольным и даже влюбленным.
    – В такую чудесную погоду, Варения, я люблю гулять в своем саду и надеюсь, что отныне ты будешь составлять мне приятную компанию… – ворковал он.
    Пара проследовала мимо, и если явно опьяневший Луций лишь вскользь бросил взгляд на охранника, то женщина резанула его черными, маленькими, как бусинки, глазами, в которых читался живейший интерес. Марк двинулся следом за ними. Он старался никогда не выпускать хозяина из поля зрения, хотя тот иногда возражал против слишком плотной опеки. Они спустились в нижний сад и вошли в тень аккуратно подстриженных деревьев. Варения еще раз оглянулась на красавца блондина, и взгляд ее был красноречив, как немой призыв.
    И вдруг раздался дикий крик: навстречу, по засыпанной красным песком аллее, бежал здоровенный полуголый раб с мечом в руке! Изо рта у него шла пена, глаза вытаращены и налиты кровью. Что с ним происходит? И откуда мог оказаться меч у раба, если оружие отобрали даже у охранников уважаемого гостя? И почему его не перехватила местная охрана?
    Мысли безответно крутились в голове, а Марк уже доставал свой меч.
    – Пусть проклянут тебя Боги! – бессвязно крича, раб налетел, как хамсин в иудейской пустыне, Авл Луций шарахнулся и отбежал назад, женщина на миг осталась беззащитной. Но выпрыгнувший вперед Марк занял его место и неловко отразил предназначенный ей удар. Настолько неловко, что клинок обрушился на руку, сжимающую оружие. Он сжался, представляя, как полетят наземь отрубленные пальцы и меч выпадет из изуродованной кисти…
    Но ничего подобного не произошло: ни острой боли, ни потока крови, да и гладий крепко сидит в сжатом кулаке. В следующую секунду клинок вошел в живот нападающему с такой силой, что окровавленное острие выскочило из спины. Искаженное яростью лицо передернула гримаса боли, вытаращенные глаза застлала пленка наступающей смерти, раб согнулся, и Марк секущим ударом отрубил ему голову. Не потому, что был слишком кровожаден – просто легионеров так учили, ибо этот штрих придавал сделанной боевой работе законченность и исключал удар в спину.
    Тут же, будто из-под земли, выросли местные стражники, они посмотрели на потемневший красный песок, откатившуюся в сторону голову со страшно вытаращенными глазами и переглянулись, уважительно поглядывая на Марка. А тот с удивлением рассматривал собственную руку, которая, по всем законам природы, должна была быть искалечена, но осталась невредимой. Только на перстне виднелась небольшая зарубка. Неужели тонкая металлическая полоска остановила острый меч? Но такого просто не может быть! А ведь если бы раб выбил оружие, то следующий удар раскроил бы златокудрую голову и сейчас Марк бы лежал мертвым на красном песке аллеи…
    Он перевел дух и вытер окровавленный клинок о набедренную повязку убитого раба.
    – Ты цела, Варения?! – заплетающимся языком проговорил опомнившийся Луций. Он покрылся багровыми пятнами и как будто немного протрезвел.
    Но женщина повернулась и, сопровождаемая двумя преторианцами, быстро побежала к дому. Правда, на ходу обернулась и одарила Марка благодарным взглядом. Сейчас ее некрасивое лицо показалось ему даже симпатичным – наверное, от нахлынувшего чувства благодарности…
    Вскоре появился озабоченный хозяин дома. На Луция он не обратил никакого внимания, зато приветливо улыбнулся Марку. Но улыбка тут же исчезла с каменного лица.
    – Что произошло, Александр? – грозно спросил он.
    Тут же от кустов отделился начальник местной стражи – высокий, подтянутый, бравый. Накинутый на правое плечо красный плащ открывал украшенный золотыми розетками кожаный нагрудник.
    – У Макрипора была любовь с Квартой, – почтительно доложил он. – Но госпожа узнала и продала Кварту в лупанарий. Вот он и взбесился…
    – О времена, о нравы! Патрицианка должна учитывать чувства рабов! – префект за волосы поднял отрубленную голову, впился тяжелым взглядом в безумно вытаращенные глаза и плюнул в окровавленное лицо.
    – У кого этот пес взял меч?
    – У Лутория, – мрачно ответил стерегущий труп гвардеец.
    – Взять Лутория под стражу! Завтра он будет сурово наказан!
    – Слушаюсь, мой префект! – Александр кивнул.
    Крадок отбросил голову в кусты, и стражник поспешно вытер его окровавленную руку полой собственного плаща. Теперь префект повернулся к Марку. Каменное лицо вновь смягчилось.
    – Отличный удар и смелый поступок, легионер! Ты спас мою дочь! – произнес он и еще раз взглянул на молодого воина, на этот раз оценивающе. Так смотрят перед покупкой на жеребца или на молодую рабыню.
    – Хочешь поступить в преторианскую гвардию?
    Марку показалось, что он ослышался. Жалованье преторианцы получали в три раза больше, чем обычные легионеры, а служили на десять лет меньше, к тому же служба в гвардии считалась почетной и сулила продвижение по карьерной лестнице.
    – Ну же? – Публий Крадок ободряюще улыбнулся.
    – Почту за честь! – ответил Марк и четко приложил кулак к груди.
    Авл Луций кашлянул. Он молчал, но испепелял своего охранника ненавидящим взглядом. И Крадок это заметил.
    – Возвращайся домой, Авл! – холодно приказал он. – Когда будет нужно, я тебя призову. А этот благородный юноша останется у меня.
    Луций поклонился, бросил еще один испепеляющий взгляд на Марка и, пятясь, удалился.
    – Сегодня твой командир струсил, – произнес префект преторианцев. – И такой хотел жениться на моей дочери…
    Только сейчас Марк заметил, что хозяин тоже пьян, но крепко держится на ногах.
    – К тому же я слышал, он любит всех подряд. Вернее, любит, когда его все любят. Это так? – Крадок почти вплотную приблизился к Марку.
    Тот вконец растерялся.
    – Я благодарен богам за то, что они позволили мне служить под знаменами этого мужественного воина… – забормотал он, но громкий смех хозяина виллы прервал его речь.
    – Ты сказал мужественного?.. Ты либо лжешь, либо заблуждаешься. Только что он испугался взбесившегося раба.
    Префект оборвал смех так же внезапно, как и рассмеялся. Затем тихо, будто самому себе, пробормотал:
    – Одно можно сказать наверняка: кровь этого мужественного воина не добавит здоровья и благородства роду Крадоков. Ты знаешь, солдат, что даже самым породистым лошадям периодически нужна свежая кровь диких скакунов?
    – Я пехотинец и не разбираюсь в лошадях, – пробормотал белокурый легионер и понял, какую глупость сморозил.
    Но префект преторианцев либо не расслышал его реплики, либо не хотел слышать.
    – Ты грамотен?
    – Да.
    – Жена есть?
    – Нет.
    – Твой отец римлянин? – Да. Был.
    – А мать?
    – Она была с севера империи, – замялся Марк.
    – Понятно, – хозяин смотрел куда-то мимо красавца-блондина. – Род Крадоков всегда славился горячей кровью и неукротимым нравом…
    Он помолчал, а потом заговорил вновь:
    – Как звать тебя?
    – Марком.
    – И это все имя?
    Аквелифер даже покраснел и, не глядя на собеседника, тихо произнес:
    – Злотокудрый. Марк Злотокудрый.
    – Злотокудрый, говоришь? А почему бы, собственно говоря, и нет?! – префект вновь разговаривал сам с собой. – Разве Крадокам помешала бы парочка златокудрых внуков?
    Префект поднял руку, и вновь рядом с ним оказался Александр. На лице начальника охраны была написана готовность выполнить любую команду.
    – Это Марк – новый гвардеец, он будет служить в третьей когорте[18]! – приказал Крадок. – Отведи Марка в казарму и распорядись, чтобы его покормили!
* * *
    Лагерь преторианцев располагался на северной окраине Рима. Пребывание Марка в императорской гвардии началось с лицезрения наказания стражника Лутория, оплошность которого позволила Макрипору завладеть мечом.
    Около тридцати гвардейцев выстроились в две шеренги с палками наготове. Наказуемый бросился по узкому проходу, и на него тут же обрушился град ударов. Пробежав половину пути, он зашатался и пошел медленней, закрывая голову разбитыми в кровь руками. Палки с треском впивались в его тело. За экзекуцией наблюдали все свободные от службы преторианцы и лично префект. Поэтому гвардейцы не могли щадить своего товарища и лупили изо всех сил. Несчастный еле держался на ногах, он шел все медленней и упал, не дойдя до конца шеренги. Окровавленное тело унесли.
    После этого Публий Крадок наградил Марка серебряным браслетом за смелость, и выстроенные когорты троекратно ударили тупыми сторонами копий в землю, приветствуя отличившегося новичка.
    Хотя многие преторианцы ворчали, что нет никакого подвига в том, чтобы зарубить раба, но явное покровительство префекта заставляло недовольных скрывать свое настроение.
    На первое время Марк получил должность начальника охраны семьи префекта Крадока. Кроме того, ему было поручено персонально охранять Варению. Он жил в доме префекта, расставлял и проверял посты, сопровождал дочь префекта во время выходов в город. И всегда ловил на себе ее горячие взгляды и обещающие улыбки.
    Варения полюбила гулять по саду в вечерних сумерках в сопровождении златокудрого красавца, расспрашивала его о жизни, бывшей службе и будущих целях. Но молодому человеку все время казалось, что рядом с ним идет Руфь, только занимающая высокое положение. Поэтому он не отличался красноречием и избегал прикосновений, которые так естественны, когда проходишь по узким тропинкам…
    А через месяц Крадок позвал нового стражника к себе на веранду. Он был в пурпурной тоге и имел вид важный и торжественный. Какое-то время префект смотрел себе под ноги, будто раздумывая о чем-то, а затем резко вскинул голову и, глядя в глаза собеседнику, спросил, четко выговаривая каждое слово:
    – Марк, ты хочешь стать мужем Варении, моей единственной дочери? Стать зятем префекта Крадока, иметь такой же дом, сад – он сделал широкий жест рукой, обводя все окружающее великолепие. – Ты хочешь стать центурионом, трибуном когорты? Или войти в политику и заседать в сенате? Это может стать доступным, со временем все высоты тебе покорятся. То, что невозможно для Марка Златокудрого, вполне достижимо для зятя Публия Крадока!
    Марк потерял ощущение реальности происходящего. Центурион, трибун, сенатор… От таких перспектив у кого угодно закружится голова.
    «Но что все это значит? А как же Авл Луций? Может быть, это какая-то тонкая, недоступная моему пониманию игра?» – напряженно думал молодой человек, неискушенный в придворных интригах, но много слышавший об их губительной изощренности…
    – Ну же, отвечай!
    – Я простой солдат, – забормотал Марк. – Я честно служу Риму там, куда он меня посылает…
    Крадок презрительно скривил губы.
    – Послушай, Златокудрый, ты не похож на глупца! Такое предложение получают один раз в жизни. Итак, у тебя две секунды: да или нет?!
    – Да! – почти выпалил Марк, даже не предполагая, какие изменения в его судьбе несет это короткое слово.
    Дальше жизнь пошла своим чередом, но Марк с беспокойством ждал дальнейшего развития событий. Крадок был серьезным человеком, и их разговор должен был возыметь какие-то последствия, причем в ближайшее время. Он нервничал в ожидании развязки. И спустя три дня она наступила.
    После полудня примипил Луций, очевидно, по вызову хозяина, явился на виллу Крадока. На этот раз сопровождали его всего два незнакомых легионера. По-прежнему вилла сверкала белизной мрамора, журчал фонтан, ухоженный сад давал прохладную тень и источал благоухания цветов. Только на этот раз гостя встретил не хозяин и не управляющий, а безымянный раб, который и провел его внутрь виллы.
    Поставив своих преторианцев рядом с обезоруженными охранниками пришедшего, Марк стал на веранде, расставив ноги и заложив руки за спину. Он немного нервничал. И, как всегда бывало в такие минуты, стал крутить на пальце перстень, с которым не расставался ни днем, ни ночью. Это был его талисман, который однажды непостижимым образом спас ему жизнь.
    Марк приготовился долго ждать, но уже через несколько минут его бывший командир показался на мраморных ступенях. Он выбежал так стремительно, как будто кто-то с силой толкнул его в спину. Несколько секунд примипил ошарашенно озирался по сторонам, пока их глаза не встретились, и сразу же Авл Луций устремился навстречу Марку. Его лицо было искажено столь неподдельной яростью, а движения были так решительны, что молодой человек инстинктивно взялся за рукоять гладиуса.
    Но по мере сокращения расстояния решимость Луция таяла, а когда их разделяло всего несколько шагов, первый центурион легиона вообще остановился. Гнев исчез с некогда властного лица, щеки обвисли, взгляд погас, и вместо гневной отповеди Марк услышал обиженную речь старого, смертельно уставшего человека:
    – Как же ты мог, Марк?! Я же вытащил тебя из грязи, я же хотел… А ты сломал все мои планы… Теперь я должен покинуть Рим…
    Его тираду прервал появившийся в дверях префект.
    – Авл! – загремел он голосом, который мог перекрыть шум сражения. – Скажи-ка мне, мало ли я сделал для тебя? Неужели же не больше, чем ты для этого юноши?
    Луций замолчал и опустил голову.
    – Я сам принял такое решение, Марк тут ни при чем. Неси службу честно, и я позабочусь, чтоб ты не очень долго прозябал в провинции.
    Первый центурион посмотрел на префекта, и Марк подумал, что так, наверное, побитая собака смотрит в глаза хозяина. Сопровождаемый своей охраной, примипил покинул поместье Крадока.
    – Марк, а ты зайди в дом, – приказал префект.
    Они пошли по длинному коридору, стены которого были инкрустированы агатом и лазуритом. Гулким эхом разносился стук сандалий по мраморному, украшенному яркой мозаикой полу. В центре большого зала стояла Варения в белой тоге и золоченом венке. В волосы вплетены цветы, тонкие губы кривила еле заметная улыбка напряженного ожидания. У нее был длинный нос, близко посаженные маленькие глаза и выступающий подбородок.
    «О боги! – подумал Марк. – И этой женщине я должен буду хранить верность! И что еще труднее – выполнять супружеские обязанности!»
    Но внешне никак не выдал охвативших его чувств. Наоборот, постарался подать себя во всей красе.
    Он снял шлем, и золотые волосы рассыпались по плечам.
    Он широко улыбнулся, и отец с дочерью увидели, что все зубы во рту ровны и белы, как жемчуг.
    Он снял короткий плащ воина – сагум, и Варения смогла оценить стальные бицепсы и мускулистые ноги.
    Она тоже улыбнулась – теперь широко и свободно.
    – Ну, вот и хорошо, – удовлетворенно произнес префект, хотя никто не проронил ни слова. – Пойдемте в трапезную, я что-то сегодня голоден, как никогда!..

Глава 2
Яд для префекта
79 год н. э. Рим

    Ночью прошел дождь, и сейчас в первых солнечных лучах его капли блестели на листьях деревьев, как бриллианты. Марк сохранил выработанную годами привычку вставать спозаранку и вот теперь любовался зарождением нового дня. Наконец, он вышел из приятного оцепенения и не спеша направился по аллее сада в заросли лавра, где его уже ожидал раб с кувшином воды и чистой белой простыней. По старой легионерской привычке он любил омываться по утрам на свежем воздухе. Со склона открывался прекрасный вид на Рим, подернутый легкой утренней дымкой. Напротив, на соседнем холме, раскинулись белоснежные виллы аристократов, на вершине парил над городом величественный дворец императора Веспасиана. Ниже, у подножия, чернели убогие кварталы плебса.
    – Лей, Яир! – приказал Марк, нагнувшись. Раб наклонил кувшин.
    Холодная вода приятно обожгла тренированное тело, разогнала кровь по жилам, подтянула начавшую увядать кожу. Он растерся простыней, ощущая приятную бодрость. Мышцы еще сохраняли упругость и силу, и копна золотых волос ничуть не поредела. Марк глубоко вдохнул чистый свежий воздух. На миг представил, как выглядит его дом из императорского дворца, но тут же отогнал крамольные мысли. Накинув легкую тунику, он неспешно двинулся по обсаженной кипарисами аллее к белокаменному дому. Красный песок приятно поскрипывал под золотыми сандалиями.
    Вилла префекта преторианцев Марка Златокудрого была одной из лучших в Риме и лишь немногим уступала новой вилле тестя Публия Крадока – префекта Рима. Ее выстроили быстро, на крутом склоне холма, и именно так, как того хотела хозяйка, Варения. Марк не вмешивался в дела жены, радуясь, что она была весь день занята и не докучала ему глупыми капризами. Когда же здание было завершено и обставлено, понял, что хорошо и уютно ему здесь не будет. Может, потому, что Варения не строила свой дом, а копировала жилище отца. Отсюда красный песок на аллеях, слишком большие комнаты, обилие декоративных ваз, кувшинов и инкрустаций, большое число портиков и пилонов. Слишком яркая мозаика, а ее картины невыразительны и однообразны. Чересчур много рабов, сновавших по всему дому, частые приемы гостей, с которыми ему приходилось вести пустые беседы. Но больше всего, надо признаться, Марка раздражала сама Варения. Ее нескладная фигура и некрасивое лицо каким-то непостижимым образом оказывались одновременно повсюду. Куда бы Марк ни заходил, она тут же возникала рядом с бесконечными разговорами и замечаниями. Супруга считала, что таким образом она восполняет пробелы в образовании своего мужа, и это было ужасно.
    Он не любил обитателей дома и сам этот дом. Но больше всего Марк ненавидел большую комнату в красных тонах, находившуюся в северном крыле виллы. Почти в центре ее стояло огромное спальное ложе под тяжелым пурпурным покрывалом. Сюда он входил, как в комнату пыток, а кровать ему представлялась настоящим эшафотом. Любовные игрища с Варенией были невыносимы. Однако Марк вот уже девять лет честно выполнял негласные условия договора с Крадоком. За это время он подарил ему двух внуков и внучку, и все трое были, как яблоки с одного дерева – красивые, голубоглазые, с золотыми волосами. Тесть был очень доволен и высоко ценил своего зятя. А это главное, ибо мнение жены Марка вообще не интересовало.
    Марк плотно позавтракал жареным ягненком со сладким перцем, луком и рисом. Потом он вел утренний прием просителей: как обычно, ходатайствовали о должностях, званиях, наградах. Одни хотели наказать обидчиков, другие умоляли помиловать осужденных преступников. Квестор Фульвий просил землю, чтобы строить виллу для сына. Легат Сервий добивался перевода из провинции в Рим. Полномочия префекта преторианцев выходили далеко за пределы чисто воинских дел. Его власть почти не уступала власти префекта Рима. Даже превышала ее, поскольку подкреплялась мечами и копьями императорской гвардии.
    Ближе к обеду Марк Златокудрый покинул приемный покой и прошел в глубину сада, где среди деревьев и зарослей кустарника, над самым обрывом стоял, укрытый от нескромных взглядов, небольшой, но удобный домик, в котором он любил проводить свободное время. На этот раз он прошел в свой кабинет – небольшой, но уютный, с видом на веранду и заросли колючего кустарника. Достал из потайного ящика пергаментный свиток, сел за стол и принялся рассматривать план какого-то помещения. Острым клинком небольшого кинжала он водил по линиям чертежа, иногда о чем-то задумывался и двигал импровизированную указку дальше.
    Солнечные часы на мраморном постаменте показывали два часа пополудни, когда на пороге кабинета появился Яир.
    – К вам Александр и Клодий, хозяин! – доложил он, ударив кулаком по груди.
    За истекшие годы мальчишка отъелся и превратился в крепкого молодого человека с широко развернутыми плечами. Копна рыжих волос все так же горела на узкой голове, но он уже не позволял себе дерзких выходок, которыми отличался ранее. Только угрюмый взгляд из-под густых бровей остался тем же, что и раньше. Если хорошо присмотреться, то в нем можно было прочитать затаенную угрозу. Но Марк не заглядывал в глаза рабов.
    – Проведи их сюда, – приказал он. – И пусть стража станет вокруг дома, чтобы мышь не могла проскользнуть!
    Поклонившись, Яир исчез. Почти сразу, стуча каблуками тяжелых сандалий, в комнату вошли двое сильных мужчин лет тридцати пяти. На них были просторные коричневые накидки, схваченные пряжкой под горлом, на левом боку у каждого они топорщились, и не из-за небрежности портного – там скрывались мечи. Но распознать это мог только опытный взгляд, для большинства горожан мужчины казались ремесленниками или торговцами, если у тех бывают такие прямые спины и широкие плечи. Хотя любой преторианец без труда узнал бы трибунов[19] первой и третьей когорты императорской гвардии.
    Вошедшие приветствовали своего начальника и почтительно вытянулись напротив, но Марк встал, обнял каждого и проводил к столу.
    – Как настроение воинов? – спросил он.
    Александр улыбнулся уголками губ.
    – Никто не жалуется на то, что мы не участвуем в боях и вообще не покидаем Рима. Но большинство соскучились по активным действиям.
    – Да, гвардия давно себя не проявляла, – согласился Клодий. – К тому же многие недовольны жалованьем – уже пять лет оно не растет, а жизнь дорожает.
    – Тем лучше! – кивнул Марк. – А что со второй когортой?
    – Герпиния назначал еще Крадок, и он верен ему. Но никто не разделяет Крадока и Марка Златокудрого. Поэтому он поддержит все твои действия, думая, что их санкционировал твой тесть.
    – Хорошо, – еще раз кивнул Марк и перевернул план императорского дворца. Трибуны подошли ближе и стали всматриваться в тонкие четкие линии чертежей.
    – Ты, Александр, выставляешь две манипулы[20] с полным вооружением вокруг дворца, перекрывая все входы и выходы вот здесь и здесь, – Марк показал острием кинжала. – Третья манипула контролирует подходы к дворцу, четвертая – остается в резерве на случай бунта черни или выступления легионов.
    Командир первой когорты наклонил голову и прижал кулак к груди.
    – Ты, Клодий, сменяешь караулы внутренней стражи, расставляя везде проверенных людей. Я и ты во главе десятка смелых и очень преданных гвардейцев проникаем в покои Веспасиана, и…
    Марк посмотрел прямо в глаза трибуну третьей когорты. Тот молча опустил веки.
    – Твои манипулы выстраивают второе кольцо охраны и поддерживают Александра в случае осложнений, – продолжил командир преторианцев. – Когда главное дело будет сделано, когорты провозглашают нового императора…
    – Марка Златокудрого, – уточнил Клодий.
* * *
    – Это красивое кольцо, – произнесла Габриэла, рассматривая снятый Марком перстень. – Оно завораживает и притягивает, снимает тревогу…
    – Это ты красивая, – сказал Марк, поглаживая нежное тело молодой рабыни. Его восхищали маленькие груди, стройные ноги, аккуратные кисти и ступни, миндалевидные карие глаза. – О чем тебе тревожиться?
    Варения отправилась в город за покупками, и они лежали обнаженными в уединенном домике хозяина.
    – Не знаю. Меня мучают плохие предчувствия… Ты же обещал дать мне свободу…
    Он поморщился.
    – Я не обещал. Просто сказал, что это в моих силах. Но тогда жена догадается обо всем. И неизвестно, чем это все закончится… Потерпи. Надеюсь, скоро такой момент наступит…
    – Она смотрит с лютой злобой, – пожаловалась Габриэла. – Боюсь, что я не доживу до этого момента: меня отравят…
    В дверь поскребся Яир.
    – Хозяйка возвращается, Златокудрый! – напряженным шепотом предупредил он.
    Габриэла вздрогнула, как от удара, вскочила, набросила легкую белую тунику, подпоясалась синей лентой. Через секунду о ней напоминал только тонкий запах греческих благовоний.
* * *
    Вечером они ужинали на веранде. Подавали запеченного угря, огромных морских раков и жареные щупальца осьминога. Марк много пил, почти не разбавляя вина водой.
    – Я купила детям новые красивые туники, а себе браслет с бирюзой, – сообщила Варения, неодобрительно наблюдая, как он осушил очередной бокал. – И выбрала павлинов – пусть живут у нас в саду…
    – Пусть, – равнодушно согласился Марк.
    – И еще я хочу купить красивых рыбок и выпустить их в бассейн у фонтана. Ты не возражаешь?
    – Нисколько, дорогая, – так же равнодушно ответил хозяин.
    – Я очень ценю, что ты так доверяешь моим хозяйственным способностям, – улыбнулась Варения. – Кстати, я продала эту наглую рабыню, которая дерзко рассматривала меня…
    – Кого?! – насторожился Марк, хотя уже знал ответ. Сердце покатилось куда-то вниз.
    Супруга поморщилась.
    – Избавь меня от необходимости запоминать имена рабынь! Я знаю только, что ее купил турецкий посланник…
    Марка будто ударили кельтской дубинкой по голове. Посланник турецкого султана Исмаил-паша – жирная противная скотина, славился кровожадностью, жестокостью и мерзкими извращениями. В его гареме то и дело умирали рабыни. Это хорошо знали все в Риме.
    Он посмотрел на Варению. Она с аппетитом ела угря, то и дело вытирая жирный рот белой салфеткой.
    Наверняка она сделала это нарочно…
    – Ты не возражаешь, дорогой? – женщина внимательно посмотрела на мужа. Острый взгляд будто оцарапал красивое лицо Марка.
    – Нет, – буркнул он и выпил очередной бокал. Сердце билось, как пойманная птица, виски будто сдавило железным обручем.
    Ничего, надо потерпеть несколько дней. Если задуманное удастся, то он сможет сослать эту дуру в отдаленную провинцию, а Исмаил-пашу отправить на родину… Он представил, какие мерзости делает эта тварь с точеным телом Габриэлы, как слюнявит нежную гладкую кожу… Или даже казнить! Но в любом случае Габриэла для него потеряна навсегда: он не сможет прикасаться к ней после этого урода!
    – Ты чем-то озабочен, дорогой? – Варения смотрела испытующим взглядом и едва заметно улыбалась.
    – Нет, черт побери! – гаркнул Марк и вскочил, перевернув кубок с вином. Рубиновое пятно медленно расплывалось на белой скатерти.
    – Но ты когда-то уже продала одну рабыню, и та едва не погибла! И, тем не менее, не сделала никаких выводов!
    Он с ненавистью смотрел на жену. Ее улыбку будто мокрой губкой стерло с некрасивого лица, бледные щеки порозовели.
    – Постели мне в маленьком доме! – приказал Марк Яиру. – И принеси туда побольше вина!
* * *
    Он допивал уже второй кувшин, сознание затуманилось, боль в груди улеглась. И растревоженная совесть успокоилась. Только в самой глубине сознания шевелился неприятный червячок, который в любой момент мог превратиться в огромного нильского пифона[21] и начать снова грызть и терзать его душу.
    В уединенном домике было тихо. Только где-то в сумраке ждал звонка серебряного колокольчика Яир, готовый подать очередной кувшин вина. Марк не пускал сюда рабов. Исключениями были Яир и Габриэла… Воспоминание о прекрасной девушке причинило ему боль. Сейчас ее нежное тело распинает на восточных подушках Исмаил-паша…
    Марк вскочил. Может, он еще успеет?! Послать гонца в преторий гвардии, вызвать дежурную декурию и взять штурмом дворец турецкого посланника… Повесить эту жирную свинью прямо на заборе, забрать девушку… Только что дальше? Международная дипломатия и политика неподвластны даже всемогущему префекту преторианцев. Значит, гнев императора обрушится на его златокудрую голову, а следом на шею упадет тяжелый топор палача… Надо выждать! Через несколько дней никто не сможет противиться его воле…
    Он опустился обратно в кресло и принялся поигрывать изящным кинжалом с рубинами на витой рукоятке. Потом отложил оружие и взглянул на перстень: голова льва то ли скалилась, то ли улыбалась. Пламя масляных ламп за спиной бросало тень на белую мозаичную стену: его голова, окруженная нимбом волос, казалась огромным одуванчиком. Игра световых бликов рисовала в одуванчике замысловатые узоры, они складывались в напоминающую что-то картинку, но причудливая игра случая еще не закончила свою работу… Марк налил неразбавленного вина, жадно выпил. По подбородку потекли пряные струйки…
    «Какая все же змея Варения! Она нарочно продала Габриэлу, чтобы причинить мне боль. Это предательство!»
    Последнее слово он произнес вслух. И оно тут же отдалось негромким эхом.
    – Предательство… А что ты считаешь предательством?
    Марк вздрогнул.
    Случайные светотени закончили сеанс рисования. В нимбе его волос прорисовалось лицо молодого мужчины: высокий лоб, развитые надбровные дуги, провалы глазниц, запавшие щеки, выступающие скулы, длинный тонкий нос, узкие, обрамляющие тонкие губы усы, остроконечная бородка… Это было то же лицо, что много лет назад появилось в убогом домишке иудейки Руфи.
    – Разве преторианская гвардия может свергать императора вместо того, чтобы охранять его? А она превратилась в гнездо заговоров и много раз предавала того, кого должна защищать! И разве задуманный тобой переворот не есть очередное предательство?
    – Кто ты? – пересохшими губами спросил Марк. Он был не в силах пошевелиться и надеялся, что возникшее видение тоже вызвано вином, а не расстройством разума.
    – Хозяин твоего перстня. Я знаю про предательство больше, чем кто-либо еще!
    – Я никого не предавал… Мы только обсудили кое-что с недовольными командирами, но ничего не сделали…
    – А мальчики, которых ты беззаконно захватил в Иудее и обратил в рабов? Младшего бросил в грязные объятия своего начальника, старшего ломал до тех пор, пока он не стал послушным…
    – Я не знал их! Нельзя предать того, кого не знаешь…
    Тонкие губы разошлись в улыбке.
    – Но Авла Луция ты знал. Всячески угождал ему, выполнял все пожелания… Почти все! А потом разрушил его планы, искорежил жизнь, женился на его невесте… Это ли не предательство?
    – Нет. Я никогда не считал Авла своим другом, не любил и подчинялся по обязанности…
    – А жена, которую ты предал, заменив ее в постели рабыней?
    – И Варению я не любил!
    – Но Габриэлу ты любил?
    Марк закрылся ладонями и долго молчал.
    – Да, – наконец глухо пробился между пальцев его сдавленный голос. И перстень, казалось, радостно завибрировал.
    – И это не помешало тебе отдать ее развращенному турку! Неужели власти префекта преторианской гвардии не хватило бы, чтобы сразу же расторгнуть сделку? И неужели Исмаил-паша отказался бы немедленно и с удовольствием выполнить твою волю?
    Марк молчал, не отрывая рук от лица. У него кружилась голова, его мутило. Но беспощадный собеседник не считался с этим.
    – Ты прав – предают только свои. Те, кого любят, кем дорожат, на чью помощь надеются… За твоей спиной много предательств!
    – Тогда неважно – одним больше, одним меньше, – хрипло произнес Марк.
    – Важно, ибо каждому воздастся по делам его…
    Марк оторвал ладони от лица. Хмель прошел.
    – Я вижу, ты все знаешь, – хрипло произнес он. – Удастся ли то, что мы задумали?
    – Да. Если это будет последнее предательство на земле…
    – Что это значит? – вскинулся Марк.
    – Скоро поймешь…
    – Отвечай! Что это значит?!
    Но перед ним была только его собственная тень: голова в нимбе пышных волос. Лицо хозяина перстня исчезло.
    – Яир! Яир! – Марк изо всех сил затрезвонил в колокольчик. В комнату вбежал запыхавшийся раб.
    – Кто здесь был?! Кого ты пропустил в дом?! Отвечай!
    – Никого, хозяин! Вокруг стоит стража. Кто мог сюда войти?
    Марк обессиленно откинулся на спинку кресла.
* * *
    Вечером приехал в гости Публий Крадок. Крепкие рабы принесли его в паланкине, занесли по лестнице и поставили носилки на веранде. Крадок, хотя и постарел, довольно ловко выпрыгнул на мраморные плиты. Он немного погрузнел, лицо обрюзгло, некогда кучерявые волосы выпрямились и поредели. Туника из дорогой египетской ткани была украшена золотыми застежками, волосатое запястье охватывал широкий золотой браслет – такими награждают за доблесть в бою.
    На ужин подали курицу по-нумидийски, фламинго с изюмом и молочного поросенка в сливовом соусе: тесть любил хорошо поесть. Мужчины трапезничали вдвоем: Варения не вышла к столу.
    – Я слышал, у тебя размолвка с моей дочерью? – спросил префект Рима, когда ужин подходил к концу.
    С веранды обычно открывался хороший вид на город, но в темноте только императорский дворец был ярко освещен факелами и кострами, светились и виллы богатых сановников, кварталы плебса тонули в непроглядной ночи, как будто их в Вечном городе не было вовсе.
    – Да, – коротко ответил Марк.
    – И я знаю причину этого, – сказал тесть. – Сейчас ты молод, но с годами поймешь, что в этой жизни если и можно на кого опереться, так только на свою семью. Друзья, соратники, любовницы – их дружба, преданность и любовь эфемерны, они не выдерживают серьезных испытаний. Мать, отец, жена, дети – вот кто тебя может поддержать в трудную минуту!
    И, помолчав, с грустной иронией добавил:
    – Но лучше не рассчитывай ни на чью поддержку, держись сам.
    Они выпили разбавленного, как положено, вина и заговорили о делах и службе.
    – Ты помнишь своего центуриона Авла Луция? – спросил вдруг Крадок. – Он вернулся в Рим. Почти десять лет безупречной службы в провинции дают ему такое право. Хочет стать легатом[22]… Я думаю, он это заслужил, и буду просить императора выполнить его желание…
    Марк пожал плечами.
    – Что ж… Он не сделал мне ничего плохого. Скорей это я виноват перед ним…
    А на следующий день, на симпозиуме у трибуна преторианцев Герпиния, они столкнулись лицом к лицу: Марк и его бывший командир. Авл располнел, лицо избороздили глубокие морщины, волос стало меньше, зато загорелая лысина увеличилась. Луций был изрядно пьян и едва держался на ногах. Справедливости ради надо отметить, что и Марк был далеко не трезв.
    Какое-то время они стояли, молча глядя друг на друга. Авл очнулся первым, широко улыбнулся и протянул бывшему подчиненному руку:
    – Рад встрече, Марк. Я рад твоему возвышению: ты командуешь императорской гвардией, а я лишь претендую на должность легата… Кто бы мог подумать, что ты столь стремительно поднимешься по службе, да еще не выиграв ни одного сражения?! А как поживает прекрасная Варения? Говорят, она подарила тебе замечательных детишек? Наверное, они как две капли воды похожи на мать? Счастливчик!
    Увидав, как побагровело лицо префекта, Авл Луций понял, что сболтнул лишнего, и поспешил завершить встречу:
    – Ну, ладно, ладно. Я вижу, ты спешишь, не стану тебя задерживать. Если не возражаешь, я зайду к тебе в гости, ведь нам есть что вспомнить…
    Наверное, Луций не придал значения своим словам, а может, и сразу же забыл их. Но Марка нескрываемая насмешка задела всерьез, и в тот же день он пересказал неприятный разговор тестю, присовокупив несколько реплик от себя.
    Крадок помрачнел.
    – Значит, он интересовался тем, как поживает моя «красавица дочь» и внуки, столь похожие на нее. И что же ты ему на это ответил?
    – Я не успел, – потупился Марк. – Он затерялся среди гостей, а потом, видимо, ушел.
    Префект Рима удивленно покрутил головой.
    – На тебя это не похоже! Будь я молодым и окажись на твоем месте, поверь, этот негодяй никуда бы не скрылся. Ну, да ладно. Теперь я накажу его по-своему… Не видать ему ни Рима, ни легиона! Крадоки обид не прощают!
    А вечером следующего дня Авл Луций, как и обещал, зашел к Марку в гости. Молодой раб нес за ним завернутый в чистую ткань увесистый предмет.
    – Это кабанья нога! – дружески улыбаясь, сказал Авл. – Только что я убил его копьем на охоте… Кстати, ты узнаешь Кфира?
    Марк всмотрелся. Молодой человек лет восемнадцати-девятнадцати с затравленным взглядом был ему незнаком. И кто такой вообще Кфир?
    – Не узнал, – засмеялся Луций. – А ведь это ты подарил мне его! И все эти девять лет он заменял мне жену…
    Только тут Марк вспомнил несчастного мальчика, пойманного когда-то в Желтых Скалах.
    – Теперь узнаю…
    – Пусть твой повар запечет эту ногу, и давай посидим где-нибудь вдвоем, чтобы спокойно вспомнить молодость…
    Видя, что бывший командир искренне радуется встрече, Марк даже испытал угрызения совести. Может, не следовало так серьезно относиться к пьяным словам? Может, надо вернуть все на свои места?
    Через час они сидели на веранде уединенного домика Марка, ели ароматное мясо под можжевеловым соусом, пили вино и вспоминали службу в Иудее. Прислуживали им Яир и Кфир, которые очень обрадовались, увидев друг друга, и, используя каждую возможность, обнимались и возбужденно шептались. При этом Яир не забывал отрезать и подносить горячее мясо, подливать соус, а Кфир успевал наполнить чаши густым красным вином, которое Марк запретил разбавлять водой.
    Бывшие сослуживцы расслабились и чувствовали себя свободно и раскованно. Марк был рад, что удалил обычно охраняющих домик стражников.
    – Да, в Иудее я был совсем молод! – прочувствованно сказал Марк, глядя на освещенный в ночи дворец императора напротив. Еще несколько дней – и он будет смотреть на свой домик из этого дворца!
    – Лучше бы мы не встречались! – внезапно сказал Луций, совсем другим тоном, чем пару минут назад. – Ты даже не представляешь, сколько огорчений, разочарований и бед принесло мне знакомство с тобой. Все несчастья в моей жизни связаны с Марком Златокудрым. А ведь я искренне хотел помочь тебе. Ты помнишь наш отъезд из Иудеи и твои слова о том, что у меня не будет более преданного охранника? Увы, слова разошлись с делами…
    – Ничего, Авл, все поправимо, – начал было Марк, но Луций покачал головой.
    – Нет, Златокудрый, вернуть уже ничего нельзя!
    – Но почему? Чего ты хочешь?
    – Еще несколько дней назад мечтал получить под свое начало легион. И Публий Крадок обещал помочь мне в этом. Кто же знал, что ты передашь слова своего пьяного сослуживца могущественному тестю. Да еще так приукрасишь их?! Теперь меня отправили в отставку и приказали покинуть Рим.
    – Я исправлю это! – взволнованно сказал Марк.
    – Нет, – снова покачал головой Луций. – Это невозможно!
    – Но почему? – повторил хозяин.
    – Сейчас поймешь…
    И тут Марк понял, что изменился не только тон гостя, но и его взгляд. Он внимательно всматривался в сотрапезника, как будто ожидая каких-то изменений, которые должны с ним произойти. И рабы что-то примолкли… Марк обернулся. Яир и Кфир впились в него ненавидящими взглядами. Они тоже чего-то ожидали. И он понял – чего…
    «Измена! Где меч?!» – ему показалось, что он крикнул это трубным голосом, но на самом деле из побелевших губ не вырвалось ни звука.
    В следующую минуту в глазах Марка Златокудрого мир перевернулся, спазм перехватил горло, судорога выгнула большое и сильное тело. Он повалился на стол, опрокидывая чаши с остатками вина и тарелки с закусками. Потом упал на пол и еще долго бился в мучительной агонии.
    Авл Луций с удовольствием бы насладился этим зрелищем, но у него не оказалось времени: рабы дружно накинулись на него, Кфир набросил на шею шнурок и принялся душить, а Яир схватил со стола маленький кинжал Марка с украшенной рубинами витой рукоятью и с проклятиями принялся наносить хозяину удар за ударом. Белая тога покрылась кровавыми пятнами, постепенно они слились и красный цвет вытеснил белый.
    Через несколько минут все было кончено. Яир сунул за пояс кинжал, снял с пальца Марка перстень с львиной мордой и черным камнем.
    – Это волшебное кольцо, – пояснил он младшему товарищу. – Оно нам поможет.
    Просмотрев ящики шкафов и столов, они нашли горсть золотых и серебряных монет. Затем по крутому обрыву спустились в город, беспрепятственно миновали посты ночной стражи и отправились к морю. Передвигались они по ночам, а светлое время пережидали, затаившись в лесу или на винограднике. И хотя беглым рабам редко удавалось выбраться из Рима, Яиру и Кфиру повезло: за трое суток они сумели добраться до ближайшего порта.
    Судьба послала им иудейский торговый корабль, на который их взяли без документов за вполне щадящую плату и за обещание отработать свой проезд. А через три недели они благополучно высадились в Яфо, на земле родной Иудеи. Похоже, что перстень Иуды действительно помог беглецам.
* * *
    В родном Гноце многое изменилось. Мать Яира ушла в мир иной, та же судьба постигла и водовоза Рафаила. Бедность пришла в его осиротевший дом, теперь вдова Авива жила впроголодь и ела уже не два раза в день, а один раз в два дня. Она сильно состарилась, сморщилась и долго не узнавала сына. А когда признала – не смогла даже радоваться: сил уже не было.
    Пригоршня монет, захваченных бывшими рабами в доме Марка, по меркам местной нищей жизни являлась целым состоянием. Но обнаружить у себя золото означало привлечь недоброжелательное внимание властей и алчный интерес разбойников.
    – Надо ехать в Ершалаим, – часто говорил Яир, но Кфир медлил, так как не хотел оставлять беспомощную мать.
    За серебро молодые люди покупали на рынке лепешки, мясо и птицу, Кфир варил бульоны и постепенно откормил Авиву, она набралась сил и повеселела.
    Большинство жителей Гноца никогда не выезжали за его пределы, поэтому на базаре Яира и Кфира с интересом расспрашивали о прошедших годах и местах, где им пришлось побывать. Иногда любопытные соседи приходили прямо в дом, чтобы послушать рассказы об удивительных приключениях односельчан. Они старались не болтать лишнего, но слухи расходились по округе, как круги по воде.
    Однажды на площади перед рынком к Яиру подошел здоровенный лохматый мужик с грубым лицом и фанатично горящими глазами. Это был Гершам – сын давно умершего кривого Моши.
    – Откуда у тебя этот перстень? – зло спросил он, схватив молодого человека за кисть.
    – Какое твое дело?! – тот резко вырвался и отпрыгнул в сторону.
    – Это святыня моих друзей-иудитов! – с ненавистью сказал Гершам и шагнул вперед, угрожающе выставив мощные, как кузнечные клещи, руки.
    – Их выдал римский прислужник, и легионеры вырезали двадцать семь наших братьев! Мы так и не узнали тогда – кто был предателем. А теперь я вижу похищенную святыню у тебя!
    Он надвигался на рыжеволосого юношу с видом разъяренного льва.
    Яир выдернул из-под одежды кинжал и выставил перед собой узкий обоюдоострый клинок, напоминающий смертоносное жало змеи.
    – Не подходи, убью!
    Гершам остановился и торжествующе захохотал.
    – Римский кинжал – еще одно доказательство! Теперь все ясно! Подлый предатель! Кровь наших друзей на твоих руках!
    – Это не так. Я сам был в рабстве!
    – Змеиные хитрости не помогут! Тебе придется расплатиться за все!
    Но идти на кинжал Гершам не рискнул. Остановился, подбоченился, плюнул себе под ноги, повернулся и ушел.
    А Яир поспешил к товарищу и рассказал о том, что произошло.
    – Надо уходить, – сказал он. – В Ершалаиме легко затеряться, к тому же там можно, не опасаясь, тратить деньги…
    – Пожалуй, – согласился Кфир. – Обустроимся, и я заберу мать к себе.
    – Давай, как стемнеет, встретимся у овчарни, – предложил Яир. – На, забери это на всякий случай…
    Он передал товарищу перстень, кинжал и свои монеты…
    Солнце еще не опустилось за горизонт, когда Кфир подошел к условленному месту. Здесь почти ничего не изменилось. За неровной стеной овчарни блеяли овцы, вытоптанная и выжженная трава пожухла, изгородь потемнела и обветшала. Зато в увесистом дорожном мешке теперь было много продуктов, рассчитанных на долгую дорогу. Именно отсюда очень давно они отправлялись к Желтым Скалам, только тогда Яир пришел первым, а он опоздал. Дневная прогулка затянулась на десять лет. Во что выльется их нынешний поход?
    Как всегда, быстро упала темнота, зажглись звезды – куда более яркие, чем в Риме. Яира почему-то не было. Кфир испытывал странное беспокойство. Ему казалось, что сегодняшняя ночь исполнена особого, угрожающего смысла: на пустых обычно улицах кипит неведомая, не сулящая ничего хорошего жизнь, угадываются зловещие бесплотные тени. Он надел на палец перстень и зажал в кулаке кинжал. Это его успокоило. Но где же Яир?
    Внезапно вдалеке раздался то ли резкий крик ночной птицы, то ли предсмертный визг приносимого в жертву барана. Послышался какой-то шум, крики, и почти сразу в непроглядной темноте взметнулось пламя. А через несколько минут невдалеке разгорелся еще один огромный костер…
    Крадучись вдоль покосившихся, вросших в землю домишек, Кфир направился в сторону пожарищ. Он знал, что там увидит, но старательно прогонял это знание, делая вид, что оно находится вне его мозга и только робко скребется снаружи… И промелькнувшие мимо черные тени в наброшенных капюшонах он тоже постарался не заметить. Мало ли что может привидеться в душной иудейской ночи…
    Глинобитная лачуга уже обуглилась, пламя догорало, в желтовато-красных сполохах белело изрубленное обнаженное тело Яира, прибитое вниз головой гвоздями к стволу толстенного платана. Именно это знал сын водовоза, когда возвращался к дому друга. Но ему еще предстояло убедиться в справедливости второй части своего знания…
    На негнущихся ногах Кфир двинулся к собственному дому, когда-то добротно выстроенному водовозом Рафаилом. Внутри было много мебели, поэтому огонь еще не утолил свой голод и языки пламени с силой рвались из окон каменной коробки и из-под черепицы. Матери во дворе не было. На его вопрос соседи – Гевор и Броха лишь развели руками и указали на пожарище. Но больше добиться от них ничего не удалось.
    На другой день, выполнив скорбные похоронные процедуры, Кфир навсегда покинул Гноц и отправился в Ершалаим.

Часть вторая
Поручик Годе

Глава 1
Выкуп лазутчика
1799 г. Ливийская пустыня

    Налетающий резкими порывами ветер бросал в лицо мелкий песок. Люсьен Годе отворачивался, щурился, тер глаза – все напрасно: резь не проходила, по щекам то и дело катились непроизвольные слезы.
    Мимо на выносливых и злых дромадерах проскакали бедуины в изначально белых, но затертых до неопределенного цвета бурнусах. Они звенели железом и оставляли за собой шлейф запахов пустыни: человеческого пота, песка, сгоревшего пороха и верблюжьего навоза. Казалось, что беспощадные воины пустыни атакуют огромное красное солнце, уже коснувшееся нижним краем песчаного горизонта и готовое скрыться за барханами, погрузив окрестности в непроглядную темноту южной ночи.
    Если бы внимательный взгляд опытного соглядатая обнаружил эту кавалькаду в самом центре французского лагеря, то тайный договор о союзе, заключенный генералом Дезэ с шейхом племени хенади, стал бы явным, и Ибрагим-бей мог изменить свои планы… Допустить такое было нельзя, и поручик Люсьен Годе проверял посты охраны со всей строгостью и скрупулезностью дежурного офицера.
    Поручик ехал вдоль вершины бархана на уставшем коне, в сопровождении двух конных егерей и переводчика-араба, который хорошо знал местные диалекты, но довольно слабо владел французским. Люсьен был высок, широкоплеч и прямо держался в седле. Крупные черты лица, квадратный подбородок, грубая, иссеченная песком кожа придавали ему мужественный и воинственный вид… Глубоко посаженные серые глаза покраснели, но по-прежнему внимательно рассматривали враждебный европейцу окружающий мир пустыни, где за каждым барханом могла подстерегать смерть, неважно, в каком обличье: черной гадюки, фаланги, охотника за головами из какого-либо бедуинского племени либо разведчика-мамлюка…
    Ветер стих, улеглись песчаные смерчи, значит, воспаленные глаза получат возможность немного отдохнуть. Прищурившись, Годе оглянулся и с высоты осмотрел лагерь. Тут и там между выгоревшими палатками пылали костры, солдаты, составив пирамидами ружья с примкнутыми штыками, готовили ужин, подгоняли снаряжение или просто отдыхали. Издали тысячи темных фигур, копошащихся на белом песке, казались огромной стаей ворон, слетевшихся туда, где можно чем-то поживиться.
    Но впечатление было обманчивым – на самом деле «поживиться» тут было нечем. Вокруг расстилалась бескрайняя пустыня с руинами храмов давным-давно погибшей культуры, с геометрически четкими громадами неподвластных времени пирамид, с затейливыми силуэтами пальм, будто вырезанными из черной бумаги бродячим художником. Ветер пустыни медленно гнал песок, и тот, змеясь, постепенно засыпал разрушенные статуи Ра или Осириса.
    Люсьен Годе вздохнул, вспоминая гранатовые рощи и фиговые сады Даманхура, хрустальные ключи и пальмовую тень оазисов. Он плохо переносил суровый быт пустыни, особенно нехватку воды, исключающую освежающую ванну. Но каждый офицер и солдат непобедимой армии должен с честью переносить трудности и тяготы службы. Завоевание Египта создаст плацдарм для удара по английским владениям в Индии. Для этой цели и был сформирован экспедиционный корпус, включающий 24 300 пехотинцев, 4000 кавалеристов и тысячу человек нестроевого состава. Корабли экспедиции вошли сразу в пять египетских портов, и боевые порядки французов уверенно двинулись в глубь Африканского континента.
    Четыре с половиной тысячи солдат высадились в Марабуте, близ Александрии. Именно в этой части группировки Годе командовал кавалерийским эскадроном. Египет находился под властью султана Мехмеда Али, поэтому им приходилось сражаться с турецкими мамлюками – отборными солдатами, опытными и неустрашимыми. Французы с марша вступили в бой и разгромили противника, заняв Кум-Шариф, Аль-Кам, Абу-Нешаб, одержали победу над англо-турецким десантом в Абукире. Разбив мамлюков в сражении у пирамид, они захватили Каир.
    Около двух тысяч пехоты и три конных эскадрона выдвинулись к Эль-Гизе. Но Ибрагим-бей, бывший комендант Каира, перегруппировав силы, двинулся на окружение французов. Предстояла решающая битва, и помощь местных племен могла сыграть в ней определяющую роль. Только бы вражеские шпионы не проникли в эту тайну…
    Из-под копыт коня стремительной змейкой скользнула черная гадюка, яд которой убивает человека за несколько минут. Люсьен Годе снял перчатку и протер воспаленные глаза. Часовые исправно несли службу, ни один пост и ни один секрет не вызвал замечаний.
    Ничего удивительного: солдаты таковы, каков их командир. А Бонапарт хороший главнокомандующий, он умеет поддерживать дисциплину и подавать пример смелости и самоотверженности. Не побоялся ведь посещать чумные госпитали – дарил подарки больным, ободрял их добрым словом, поддерживал врачей в исполнении их нужд. А главное – он показал всем, что чума не так страшна, как о ней думают. Сам Наполеон учится у великих. Рассказывали, что по его приказу вскрыли гробницу фараона, и он два часа простоял неподвижно, всматриваясь в мумию Рамзеса и слегка шевеля губами, вроде разговаривая с властителем Египта…
    Проверив самый отдаленный пост, Годе развернул коня и направился обратно в расположение части. Егеря и переводчик, держась на некотором расстоянии, двинулись за ним. Копыта коней увязали в мягком песке, песчинки взлетали легкими облачками и тут же оседали обратно. Ящерицы, напитанные трупным ядом фаланги, и пустынные мыши то и дело прыскали из-под подков в разные стороны.
    Солнце наполовину скрылось за гребнем бархана, в сгустившихся сумерках Годе увидел группу закутанных в лохмотья местных жителей, которую куда-то вели семеро солдат во главе с капралом. Ружья наперевес, штыки зловеще отблескивают в слабеющих лучах уходящего светила.
    – Кто эти люди? – спросил Годе у капрала, скорее по долгу дежурного офицера, чем из любопытства.
    Он чертовски устал за этот день и еле держался в седле, глаза слезились и болели. Очевидно, придется показаться Жаку Моро. Хотя хирург привык орудовать скальпелем и ножовкой, но на сочувствие, добрый совет и хорошую порцию спирта можно смело рассчитывать.
    – Я так полагаю, господин поручик, лазутчики, – ответил капрал. – Мы задержали их прямо в расположении, недалеко от штабной палатки. Кто такие, понять трудно. Объясняют, что бедуины отобрали у них верблюдов и они ищут помощи. Скорей всего, лгут. А дело к ночи, мало ли что…
    – И куда вы их ведете? – зачем-то спросил Люсьен Годе, хотя прекрасно понимал, куда и зачем ведут этих оборванцев.
    Капрал пожал плечами:
    – Да куда их вести!.. Вон за тот бархан…
    Годе молча кивнул и тронул повод, собираясь продолжить путь. Но тут от группы арестованных внезапно отделился высокий худой человек и, не обращая внимания на приказы остановиться, бросился к нему, выкрикивая что-то на ходу. Капрал вскинул винтовку, а Люсьен взялся за рукоять торчащего из-за широкого пояса пистолета. Но бегущий явно не представлял опасности. Чего же он хочет? Поручик поднял руку, успокаивая капрала, и позволил неизвестному приблизиться. Тот, что-то крича, схватился одной рукой за стремя, а вторую, сложенную щепоткой, протянул, явно предлагая что-то взять из нее. В щепотке что-то блеснуло, но в серых сумерках Годе сразу не разобрал, что это такое. Он всмотрелся в изможденное лицо, окаймленное торчащими пейсами, в умоляющие глаза и искаженный страхом рот.
    – Спроси, кто он и чего хочет! – обратился Люсьен к переводчику.
    Тот стал о чем-то переговариваться с арестованным.
    – Это еврей, меняла, – наконец сказал он. – Клянется, что ни в чем не виноват, и предлагает перстень в обмен на свободу.
    – Что за перстень?
    Переводчик вновь вступил в переговоры, они затянулись, и поручик уже хотел было продолжить свой путь. Но тут переводчик стал подбирать знакомые французские слова.
    – Это его выкуп. Перстень принадлежал какому-то Иуде. Он очень старый и ценный, потому что обладает некой таинственной силой. Магической силой.
    Люсьен нехотя взял выкуп из трясущихся рук иудея. Это был перстень из светлого металла, с темным камнем, очень горячий, будто долгое время лежал на солнце. Рассмотреть его толком поручик не смог и, чтобы не потерять, надел на палец. Быстро пересчитал взглядом задержанных. Двенадцать человек с надеждой наблюдали за переговорами. Некоторые судорожно шарили по карманам, очевидно, тоже в поисках выкупа.
    – Он хочет, чтоб я отпустил всех? – для Люсьена не было никакой разницы – один или двенадцать. Простой кивок головы или жест руки – и все сохранят жизнь и обретут свободу.
    Переводчик снова повернулся к бывшему владельцу перстня. Снова вопросы, ответы, переспросы и уточнения.
    – Он просит только за себя, – сообщил переводчик.
    Годе надоели эти длинные переговоры, и он бросил капралу:
    – Черт с ним! Отпустите его. Мы все равно завтра снимаемся, чем он нам сможет навредить?!.
    – А что делать с остальными? – спросил тот. – Куда их вести?
    – Ведите, куда вели, – буркнул Годе через плечо.
    Он уже тронул бока коня шпорами и двинулся к месту ночлега, мысленно планируя, как провести сегодняшний вечер. Несколько минут назад он мечтал только о том, чтобы лечь спать, но сейчас усталость прошла, исчезла резь в глазах, они уже не слезились. Вероятно, болезненное состояние вызывал дневной зной и навязчивый ветер. Сейчас же из пустыни потянуло ощутимой прохладой, и у Люсьена проснулся отменный аппетит.
    Когда поручик добрался до своей палатки и приказал денщику поджарить на угольях баранью лопатку, из-за бархана донесся приглушенный залп, потом другой… Но он не обратил на это внимания, потому что обдумывал важный вопрос: какое вино выбрать к ужину.
    На рассвете его разбудила беспорядочная стрельба и крики. Полуодетый Годе, схватив оружие, выскочил из палатки: их атаковал небольшой, около ста штыков, отряд мамлюков. В ожесточенном бою нападение было отбито, но двенадцати человек французы все-таки недосчитались, к тому же было много раненых.
    «Неужели это дело рук пейсатого? – с ужасом подумал поручик. – Неужели он действительно лазутчик и пытался, разведав расположение постов, незаметно провести неприятеля в лагерь?!»
    Но угрызения совести мучили его недолго: немного позже за кухонной палаткой обнаружили труп высокого худого человека с пейсами. Годе узнал в нем вчерашнего менялу, выкупившего свою жизнь и свободу. Но тот не сумел воспользоваться ни тем, ни другим, ибо был ужален черной гадюкой и скончался в мучениях. Причем смерть наступила еще вчера вечером, примерно в то же время, когда расстреляли его товарищей по несчастью.
    Была ли эта смерть случайностью или результатом какой-то закономерности, оставалось только догадываться. Но Годе сопоставил число вчерашних расстрелянных с числом сегодняшних погибших и понял, что перстень действительно обладает таинственной и недоброй силой.
    Люсьен внимательно осмотрел свое новое приобретение. Львиная голова, во рту ограненный черный камень, какая-то надпись, выполненная затейливой вязью… Довольно тонкая работа! Да и сила в нем не только злая: Годе прекрасно себя чувствовал, даже обычный «мандраж» перед предстоящим боем на этот раз не появлялся. Он был уверен в себе и знал, что все кончится хорошо. Конечно, может быть, благоприятные изменения вызваны и не перстнем, но тогда приходится признать существование удивительных совпадений. Хотя верить в совпадения гораздо проще, чем в мистическую силу… Надо посоветоваться с Жаком – несмотря на все свои недостатки, это умный, образованный и трезвомыслящий человек. Хотя и циник до мозга костей.
    Под ярким солнцем он прошел по сворачиваемому лагерю, который сейчас напоминал растревоженный муравейник. Квартирмейстеры ловко складывали и сноровисто укладывали в повозки солдатские палатки, пехотные подразделения получали с телег интендантов порох и пули, после чего строились для осмотра, конники седлали лошадей, артиллеристы цепляли пушки к оглоблям с запряженными коренастыми першеронами, фуражиры выгоняли из временных загонов баранов и коров. Генерал Дезэ на вороном коне в сопровождении свиты из старших офицеров объезжал всю эту суету, определяя, идет ли она по установленным правилам и приказам либо превратилась в обычную бессмысленную толчею. Говорили, что скоро должен прибыть сам император, пожелавший принять участие в битве при Эль-Гизе.
    Наконец, Годе подошел к большой грязной медицинской палатке, отодвинул часового и, отдернув полог, шагнул в пропахшее кровью и хлороформом нутро, застав Жака Моро за работой. В забрызганном халате и некогда белой шапочке, он с усердием заготовителя дров никелированной пилой отпиливал ногу какому-то бедолаге. Тот не кричал: был без сознания от боли или наркоза, а может, уже находился на пути к Богу.
    На мгновение Люсьен остолбенел: картина была не для слабонервных. Даже ему, уже повидавшему сотни смертей, и далеко не таких героических и красивых, как на театральной сцене, стало не по себе от ужасающей будничности происходящего, а главным образом от того, что приятель пилит живую плоть, как бездушное бревно.
    Меж тем Жак завершил ампутацию и без тени сожаления, скорби и какого-либо пиетета бросил отрезанную ногу в стоящий недалеко большой ящик из-под ядер, снятый с канонирской повозки. Люсьен не мог оторвать глаз от этого ящика, в котором как попало валялись изуродованные руки и ноги, еще на рассвете принадлежавшие людям, полным сил и надежд, которые теперь уже вряд ли когда сбудутся.
    – А, господин поручик, – увидел Моро остолбеневшего Годе. – Я вижу, вы присматриваете себе конечность посимпатичнее. Могу кое-что порекомендовать…
    В трепетном свете нескольких фонарей Жак, стоящий с окровавленными руками над распростертым телом у ящика со страшным содержимым, походил на дьявола, правящего свою кровавую тризну. А его помощники-санитары казались адской свитой.
    – Ладно, вечером поговорим, – сказал Люсьен.
    – После битвы? – Жак внимательно смотрел на приятеля и скептически улыбался. Так, должно быть, оценивающе смотрит повар на гогочущего гуся, прекрасно понимая, что тот вскоре попадет к нему на разделочную доску.
    – Это вряд ли…
    Люсьена передернуло.
    – Хватит накаркивать беду! – выругавшись сквозь зубы, поручик развернулся и отдернул полог.
    – Я имею в виду, что у меня будет много работы! – крикнул Моро ему вслед.
    Но Годе, не слушая, выскочил на свежий воздух. Его мутило.
* * *
    Что может быть страшнее, чем атака конницы? Только неотвратимое в своей медлительности наступление боевых слонов с надетыми на клыки стальными остриями и пристегнутыми к столбообразным ногам широкими острыми клинками. Но слоны остались в эре пунических войн, а сейчас, нацелившись на правый фланг войска Ибрагим-бея, стремительно неслись двести разъяренных кентавров с копьями наперевес и опущенными до поры, тускло блестящими палашами. На высоком бархане за спиной располагался штаб французского полка, и среди подзорных труб, устремленных на арену разворачивающихся боевых действий, была и труба самого Наполеона.
    Люсьен Годе знал это. Поручик мчался во главе своего эскадрона, ветер свистел в ушах, он не ощущал ни жары, ни холода, ни голода, ни жажды, ни страха. Только приятную увесистость клинка, которому предстояла большая работа… На карте красное острие атаки упиралось в синюю, похожую на гусеницу линию – центр вражеских боевых порядков. В реальной жизни конница должна была ударить в наиболее боеспособный отряд мамлюков – скопление сверкающих на солнце медных шлемов, тюрбанов, колчуг и панцирей, двояко-изогнутых ятаганов и кривых турецких сабель, над которыми реяли узкие зеленые флаги с острыми раздвоенными концами.
    Удивляло, что Ибрагим-бей не выставил вперед орудия или простых стрелков, мало того, оставив центр уязвимым, не позаботился о резерве: иначе он бы уже выпустил с двух сторон навстречу свою конницу, чтобы взять атакующих в клещи. К тому же турки вообще не стреляли. Молчала артиллерия, и даже ружья не издавали своего зловещего карканья. Очень странно… И эта странность тревожила поручика.
    Копыта мягко били в песок, впереди расстилалась ровная низменность, без барханов, холмов и растительности. В солнечных лучах ее поверхность кое-где влажно блестела. И хотя невооруженным взглядом нельзя было этого увидеть, Годе вдруг распознал в темной черточке на блестящей поверхности бьющегося джейрана, наполовину утонувшего в предательском блеске. Зыбучие пески! Ловушка, в которую сейчас со всего хода влетит французская конница!
    – Пово-о-д вправо! – привстав на стременах, закричал Годе. – По-о-во-о-д впра-а-во!
    Скакавший за ним горнист протрубил в рожок. Два длинных сигнала – команда поворота направо. Стройные ряды наступающих эскадронов смялись, бег коней замедлился: изменить направление атаки – дело очень непростое. И отдавать команду на такой маневр – дело полковника или генерала, но отнюдь не поручика. Тем более на глазах главнокомандующего, утвердившего план сражения! Наполеон гневно сложил трубу и обернулся к генералу Дезэ, требуя разъяснений, которые тот, увы, не мог ему дать. Побледнев, генерал наклонил голову, понимая, что дело может кончиться расстрелом перед строем.
    Впрочем, через несколько минут все стало ясно: несколько кавалеристов не смогли выполнить маневр и по инерции вынеслись на ровную низменность. И тут же всадники вылетели из седел, а лошади, ломая конечности, забились в агонии, погружаясь в песчаную трясину.
    Основная же часть конницы, обогнув по плавной дуге опасное место, ударила в правый фланг турецкого войска. Противник запоздало открыл огонь, но было поздно – французы и турки перемешались настолько, что пули уже не разбирали своих и чужих – это могли делать только клинки. Годе летел впереди, палаш намертво врос в его руку и стал ее продолжением, причем он откуда-то узнал новые удары и приемы защиты – казалось, не рука рубит и колет, а сам клинок тащит руку за собой. Люсьен легко выбивал вражеские сабли, играючи отрубал кисти, ноги, головы. Направленные в него пули пролетали мимо, удары и выпады тоже не достигали цели. Зато каждый взмах его палаша разил врага наповал. Эскадрон все глубже врубался в боевые порядки неприятеля. Сзади оставались изрубленные трупы мамлюков.
    Из-за бархана слева вылетели боевые верблюды и кони племени хенади. Неожиданная и мощная атака смела левый фланг турок.
    В подзорные трубы генералы штаба видели, что фланги противника смяты, центральный отряд оказался зажатым в клещах конницы и не мог двигаться вперед через зыбучие пески, а следовательно, оказался скован в маневре. Этим воспользовались французские артиллеристы. Грянул пушечный залп, второй, третий… Картечь почти полностью выкосила лучший отряд мамлюков. Наполеоновская пехота, обогнувшая зыбучие пески, довершила разгром армии Ибрагим-бея.
    В передвижном штабе на вершине бархана генералы радостно поздравляли главнокомандующего и друг друга. Теперь можно было рассчитывать на награды.
    – Кто проводил разведку местности и рекогносцировку? – неожиданно спросил Наполеон.
    Веселье прекратилось. Генерал Дезэ после некоторой заминки назвал несколько фамилий.
    – Арестовать и расстрелять перед строем! – приказал главнокомандующий.
    И тут же поинтересовался:
    – А кто развернул конницу?
    – Поручик Годе, сир, – осторожно доложил Дезэ.
    – Поручик? – Наполеон усмехнулся. – Ему впору быть генералом! Ведь именно он выиграл сегодняшнее сражение! Представьте мне этого молодца!
    Генералы почтительно закивали головами.
* * *
    В мае следующего года бывший командир эскадрона, а нынче заместитель командира полка Люсьен Годе вернулся на родину с капитанскими эполетами на плечах. Ему повезло: он благополучно добрался до родных берегов и был весьма удивлен, что и чествовали как победителей. Он-то понимал, что ни о какой победе в Египте говорить не приходилось. Но обыватели, привыкшие к триумфам Наполеона, встречали вернувшихся воинов со всеми подобающими почестями. И они постепенно начинали воспринимать это как должное.

Глава 2
Плата за предательство
1812 г. Москва

    Оранжевые языки пламени камина отбрасывали причудливые тени на лепнину высоких потолков. Казалось, что толстенькие амурчики оживают, и ведут какую-то хитрую, только им одним известную игру. Свечи в бронзовых шандалах, стоящих на огромном дубовом столе, плохо освещали большую комнату в основном здании Кремля.
    Сам стол был завален развернутыми картами, бумагами с донесениями особой важности, пухлыми папками, содержимое которых должен изучить император. Тут же стояли песочные часы, чернильница, серебряный стаканчик с заточенными гусиными перьями и песочница для присыпания чернильных клякс. На краю стола лежала треуголка, поверх которой покоилась шпага с позолоченным эфесом. Хозяин треуголки и шпаги – невысокий, склонный к полноте человек в белых, не первой свежести, лосинах, коротком зеленом сюртуке и высоких ботфортах – стоял между камином и столом, скрестив на груди руки. Этот человек повелевал значительной частью мира, его имя приводило в трепет королей, шейхов и военачальников многих государств. Звали его Наполеон Бонапарт. Невидящим взором он уставился на танцующие языки пламени. Лицо и руки обжигал жар камина, а спину леденил пронизывающий холод, которым, казалось, была пропитана комната.
    Начальник Специального бюро при Генеральном штабе французской армии, бригадный генерал Михаил Сокольницкий – поляк по происхождению, стоял сзади и докладывал широкой, обтянутой зеленым сукном спине.
    – Сегодня отмечено восемь пожаров. Причины самые различные: небрежность хозяев, спасающихся от холодов, чаще – неосторожное обращение с огнем мародеров, которые грабят брошенные дома, кстати, наши солдаты тоже грешат этим…
    – Расстреливать! – сказал камину император.
    – Особенно опасны умышленные поджоги, совершаемые так называемыми «партизанами», деятельность которых направлена против нашей армии, – продолжил Сокольницкий.
    – Тем более расстреливать! – произнес Наполеон. – Но при полной доказанности злонамеренности подобных действий. Нам не следует вызывать недовольство местного населения…
    – Серьезное недовольство вызывает команда генерала Годе, которая собирает в палатах Кремля и церквях золотую и серебряную утварь, подсвечники, оклады икон, ювелирные изделия… Они сняли даже позолоченный крест с колокольни Ивана Великого, что вызвало крайне неблагоприятный резонанс…
    – Война должна кормить сама себя, – глухо сказал император. – Генерал Годе собирает трофеи по моему приказу…
    Сокольницкий осекся.
    – Холодно. Морозы в середине октября. Проклятая страна. Здесь все не по правилам, все не так, как в Европе. И воюют они не по правилам, и живут не так, как все, – бормотал маленький человек, ни к кому не обращаясь.
    Начальник Специального бюро стоял навытяжку и молчал. Медленно тянулись минуты, песок в часах заканчивался, так же, как и время на аудиенцию.
    Наконец созерцатель огня как бы очнулся от раздумий и, сделав несколько быстрых шагов от камина, подошел к окну. Здесь он вновь замер, прижавшись горячим лбом к холодному стеклу. Сквозь первые морозные узоры проступали розово-желтоватые дальние всполохи: Москва продолжала гореть.
    – Приказываю усилить борьбу с поджигателями и другими опасными смутьянами, – медленно проговорил Наполеон. – А теперь доложите, как готовится специальная миссия.
    Сокольницкий откашлялся.
    – Наш агент – баронесса Эмилия Леймон, хороша собой, умна, оставлена мужем, прошла специальную подготовку. Известна в высшем свете Франции, легко входит в контакты, имеет рекомендательные письма ко двору Александра I. Готова выехать в Петербург, утепленная карета, трое сопровождающих и шесть лошадей ждут. Ее задача – подготовить почву для подписания мирного договора с русскими.
    – Она здесь? – не поворачиваясь, спросил император.
    – Конечно, сир! – наклонил голову бригадный генерал.
    Все подданные знали, что император любит лично беседовать с просителями, кандидатами на высокие должности и особенно с теми, кому поручается важное задание. Обычно эти люди ждали в приемной, чаще всего их не вызывали, но в случае необходимости они должны были находиться под рукой.
    – Пригласите!
    Струйка песка оборвалась, и император, почувствовав это каким-то шестым чувством, подошел к столу.
    – Ваше время истекло, генерал! Подождите в приемной, возможно, вы еще понадобитесь.
    Низкорослый человек перевернул часы и вновь запустил тонкую струйку песка, столь же быструю и неостановимую, сколь быстро и неостановимо само время.
    Вошедшая Эмилия Леймон присела, склонив голову в почтительном поклоне. Она была действительно очень хороша – ослепительно белая кожа, ярко-голубые глаза, густые блестящие волосы цвета воронова крыла, маленькие кисти и ступни.
    – Я счастлива видеть вас, мой император, – начала она учтивую формулу придворной дамы, но Наполеон, показывая часы, перебил:
    – У меня много государственных дел и мало времени, баронесса. В углу кушетка, я попрошу вас прилечь на нее и приподнять платье…
    Если Леймон и смешалась, то только на несколько секунд. Она слышала истории про трехминутную «кушеточную» аудиенцию, во время которой Наполеон не снимал одежды, сапогов со шпорами, а иногда и не отстегивал шпагу.
    – Ваше желание – закон, мой император!
    Она прошла в указанном направлении и легла, максимально облегчив доступ к нижней части своего тела. От холода нежная кожа тут же огрубела и покрылась пупырышками. Маленький человечек тяжело навалился сверху. На этот раз он был без шпаги и шпор, то есть практически обнаженным. Все закончилось раньше, чем иссякла песчаная струйка в часах. Он встал, застегнулся.
    – Благодарю вас, мадам! Желаю успеха в выполнении вашей ответственной миссии. Вы свободны. Скажите Сокольницкому, что он тоже может располагать своим временем. И пригласите ко мне генерала Годе.
    Баронесса вышла из апартаментов императора через пять минут после того, как вошла.
    – Получили инструктаж? – спросил Сокольницкий, испытующе рассматривая лицо женщины. Но никаких следов происшедшего увидеть не смог.
    – Да, – кивнула она. – Император разрешил вам уйти.
    И, повернувшись к ожидающим приема посетителям, объявила:
    – Император просил зайти генерала Годе.
    – Благодарю вас, мадам!
    Высокий широкоплечий брюнет с золотыми эполетами поднялся со стула. У него было мужественное симпатичное лицо. Кивнув баронессе и внимательно осмотрев ее с ног до головы, он вошел в апартаменты Наполеона.
* * *
    – Годе! Где вы там ходите? – раздраженно встретил его маленький человек. Он снова стоял у камина и смотрел в огонь.
    – Жду ваших приказов, мой император!
    – Только что Сокольницкий докладывал мне, что действия вашей команды вызывают недовольство русских…
    Люсьен Годе скорбно кивнул, соглашаясь.
    – На их месте я бы тоже был собой недоволен, мой император. Но мы собрали уже больше пятидесяти пудов золота…
    – И, тем не менее, надо дружить с местным населением, опираться на его помощь в борьбе с варварами, которые поджигают собственный город!
    – Поверьте, мой император, мы делаем, что только можно.
    – И каковы же успехи?
    – Час назад были расстреляны двенадцать поджигателей.
    – Двенадцать?! – Наполеон повернулся, внимательно посмотрел ему в глаза. – Вы их застали на месте преступления? Всю дюжину?
    – Не совсем так, мой император. Помог дружески настроенный местный житель, патриот. Он дворянин. По его информации мы задержали всех заговорщиков в одном купеческом доме, где происходило их собрание… И керосин нашли, и факелы…
    – Их допросили? Они признались?
    – Допрашивал капитан Просак. Он не сомневался в их виновности. И я отдал соответствующие распоряжения…
    Император свел брови.
    – Не хотел бы я, чтобы кто-то когда-нибудь сказал: «Наполеон пользовался услугами предателей»…
    – Но, мой император… – генерал Годе сделал несколько нерешительных шагов к Наполеону. – Вы сами можете поговорить с этим человеком и убедиться в его искренности. Он ждет в приемной. Возможно, вы сочтете возможным наградить его… Ну, так – какой-то подарок или слово благодарности… Это могло бы иметь определенный позитивных резонанс у населения…
    – Да? – в раздумье процедил Бонапарт. – Резонанс, резонанс… Пока он разнесется и принесет что-то позитивное, мои солдаты просто вымерзнут в этой варварской столице. Впрочем… Давайте сюда вашего патриота.
    – Месье Опалов! Граф! Прошу вас, – подойдя к двери, чуть повысил голос генерал.
    Из полумрака приемной, где терпеливо переминались с ноги на ногу несколько офицеров и штатских, показалась крупная тень в гражданской шинели с меховым воротником. Она опасливо вплыла в императорские апартаменты и, нерешительно шагнув, застыла на месте.
    – Ну, что же вы? – нетерпеливо сказал император. – Идите сюда, к огню. Я хочу взглянуть на вас.
    Тень сделала еще несколько шагов к столу. Пламя камина осветило одутловатое, с обвисшими щеками лицо. Напряженные черты, преданное выражение глаз, вся подобострастно подавшаяся вперед фигура свидетельствовали о высочайшем почтении, преданности и благоговейном трепете.
    «Слизняк!» – определил император.
    – Кто вы? – резко спросил Наполеон, пытаясь в неверном свете камина лучше разглядеть ночного гостя.
    – Честь имею представиться, – ответил на прекрасном французском языке «патриот». – Граф Опалов.
    – А что так, граф, своих предали?.. Я хотел сказать, почему сообщили о поджигателях? Что вас подвигло на этот шаг?
    – Как же, как же, – удивленно залепетал визитер. Он явно не ожидал такого вопроса.
    – Ведь это же вандализм… Богу противные деяния… Жечь дома, город… Морозы начались… В то время как… когда великая армия Вашего Величества ведет тяжелые бои…
    – Да-да. А вы, наверное, граф, любите французскую армию? – губы императора кривила презрительная улыбка.
    – Всегда восхищался доблестью французского воинства… Вашими, Ваше Величество, победами… политической прозорливостью… Считал своим долгом быть полезен хоть чем-то…
    Император резким жестом руки прервал эту невразумительную тираду. Помолчав несколько секунд, он продолжил:
    – Ваш поступок, граф, заслуживает награды. Вот только чем вас наградить: свинцовой пулей или золотыми монетами? Пока не решил…
    – Ваше Величество, помилуйте. Я лишь из самых благородных чувств… Считая своим долгом… Вандалы, огонь… За что же пулю?
    Высокая фигура графа съежилась, и теперь он казался ниже малорослого хозяина апартаментов, который, заложив руки за спину, прохаживался взад-вперед, напоминая упитанного пингвина.
    – Ну, что, Годе? – наконец, обернулся Наполеон к своему адъютанту. – Ваш протеже… Как с ним быть?
    Люсьен развел руками, поклонился, но промолчал.
    – Ладно! Остановимся на подарке. А что мы подарим этому русскому патриоту?
    Император скользнул взглядом по столу, но, очевидно, ничего подходящего не заметил.
    Он вновь взглянул на генерала.
    – А-а-а, вот у вас какое-то колечко! Хотели наградить – давайте! Это будет справедливо!
    Годе на мгновение заколебался, но Наполеон нетерпеливо протянул руку.
    – Ну, давайте же! Давайте!
    Генерал стал снимать перстень, но тот никак не поддавался, только разогрелся и начал жечь кожу. Казалось, что живой зверек намертво впился в тело десятком острых коготков и никакая сила не способна его стащить. Годе лизнул фалангу пальца, рванул – напрасно: перстень будто врос в палец.
    – Да что вы, в самом деле! – в голосе императора звучало раздражение. – Я жду!
    Годе повернул перстень, дернул, что было силы, и железо, сдирая плоть, наконец сорвалось с пальца. Брызнула кровь. Превозмогая страшную боль, он протянул Наполеону проклятый перстень. Он был весь в крови.
    – Простите, мой император… Я нечаянно испачкал… Плохо снимался…
    – Да, как будто пуля попала в руку…
    Император аккуратно взял перстень, осмотрел со всех сторон.
    – Забавная штучка, – пробормотал он. – А почему такой горячий?
    – Не знаю, мой император…
    У Годе кружилась голова.
    – Что за металл? Да и камень интересный…
    Наполеон подошел ближе к камину, покрутил перстень в отблесках огня.
    – Не пойму, это что, бриллиант? Почти черный. И огранка необычная…
    Он взглянул на генерала, который тщетно пытался перевязать кровоточащий мизинец не очень свежим платком.
    – Вам что, друг мой, плохо? – в голосе Бонапарта сквозила ирония.
    – Нет, нет, мой император! Что вы, – пробормотал Годе, борясь с подступающей дурнотой. – Это все пустяки. А перстень я показывал ювелиру. Он недорогой: серебро и черный гранат…
    Император вновь стал разглядывать кольцо.
    – А вы разве не знали, из чего изготовлено колечко? Разве это не семейная реликвия?
    – Нет, мой император. Этот перстень… Этот перстень мне подарил один иудей во время вашей египетской кампании. Это перстень Иуды…
    – Иуды?! Что вы там несете Годе? Какая-то чушь! И чего ради этот иудей вам решил его подарить? Я жду разъяснений.
    Генерал понял, что попал в щекотливую ситуацию. Но больше всего он боялся не совладать с дурнотой и потерять сознание. На глазах у императора, от такой чепухи…
    – Как-то наш дозор задержал в районе расположения полка неизвестного человека. Его хотели расстрелять как лазутчика. Но я понял, что он не имеет отношения к мамлюкам…
    – Почему вы так решили, Годе?
    – Это был еврей, с пейсами. Не думаю, что он стал бы сотрудничать с мусульманами. Я допросил его и убедился в своих предположениях. Приказал отпустить. В благодарность он подарил мне этот перстень. И я счел возможным его принять…
    – Странный, очень странный подарок, – бормотал император, продолжая вертеть в руках изящную вещицу. – Ну, а при чем здесь Иуда?
    – Задержанный через переводчика рассказал, что перстень этот принадлежал самому Иуде. На нем так и написано, на арамейском языке. А он был менялой, и кто-то продал ему эту диковинку… Перстню приписывают какую-то магическую силу. И получается, что ему восемнадцать веков…
    Император слушал внимательно, хотя в глазах его горел скептический огонек. А граф Опалов вообще превратился в слух, даже рот приоткрыл от изумления.
    – И вы, Годе, верите этой чепухе?! – усмехнулся Наполеон. – Впрочем… Впрочем, подарок весьма символичен. Перстень Иуды получает ваш… ваш «патриот»…
    Он снова отвернулся к огню, не оборачиваясь, протянул назад руку.
    – Как вас там, граф… Возьмите этот перстень в знак признания ваших заслуг. Надеюсь, вас не смутит, что он обагрен кровью моего адъютанта?
    – О Ваше Величество! Любой презент из ваших рук… Кровь французского генерала лишь придает значимость вашему замечательному подарку. Смею заверить вас, Ваше Величество, что теперь этот бесценный дар станет реликвией семейства Опаловых…
    – Ладно, ладно, ступайте, – вдруг каким-то усталым тоном произнес Бонапарт. Посетитель его явно утомил.
    Непрерывно кланяясь, Опалов попятился и растворился в темноте комнаты. Хлопнула дверь.
    – Что ж, час поздний. Я, пожалуй, посплю. Вы тоже можете быть свободным, Годе, – бросил император, проходя мимо генерала.
    – Советую показать палец лекарю…
* * *
    В приемной Люсьен Годе, действуя одной рукой, с трудом накинул на плечи шинель. Вторая рука фактически не повиновалась: она ломила от пальца до плеча. Генерал прошел мимо императорских гвардейцев и стал торопливо спускаться по широкой мраморной лестнице. Шаги гулко раздавались в пустом пространстве лестничного проема.
    – Черт их всех подери, – бормотал он, перешагивая через какой-то хлам, валявшийся на лестнице. – Даже у апартаментов императора нет никакого порядка.
    Боль в пальце не унималась, казалось, сейчас он отвалится. Правда, когда генерал вышел на улицу и холодный ветер швырнул ему в лицо мокрую смесь из дождя и снега, это несколько освежило. Дурнота немного отступила. Он торопливо шел по скользким булыжникам московского Кремля и вскоре отворил тяжелую дверь длинного двухэтажного строения из красного кирпича. Здесь располагался лазарет, и Годе хотел найти одного из хирургов – Жака Моро, с которым сблизился еще во время египетской кампании.
    В свое время с Жаком они опорожнили не одну бутылку спирта и могли спокойно разговаривать на любые темы. И хотя особой дружбы между ними не было, доверие и симпатия тоже многого стоят. Моро был откровенным циником, как и большинство врачей-хирургов, которым приходилось десятками кромсать тела бывших французских крестьян, буржуа, а то и аристократов. Это занятие, полагал Люсьен, и сделало приятеля глухим к чужим страданиям, научило смотреть на окружающих с иронией и скепсисом.
    Он застал Жака в маленькой, жарко натопленной комнате. Хирург спал, сидя за столом и положив на скрещенные руки курчавую, с сединой голову. На столе стояла чернильница, лежало гусиное перо и стопка листов бумаги, исписанных малоразборчивым почерком, с последней строкой, оборванной на середине. Жак Моро вел дневник, собираясь когда-нибудь написать книгу воспоминаний.
    Люсьен тронул его за плечо, затем стал тормошить. Моро с трудом поднял голову. Потребовалось еще какое-то время, прежде чем хирург раскрыл глаза и сообразил, кто перед ним стоит.
    – А-а-а… – протянул он. – Господин генерал. Что вас привело ко мне в столь поздний час?
    С видимым трудом Жак извлек часы и посмотрел.
    – А, нет! Не поздний, а ранний. По местному времени уже скоро пять…
    Люсьен понял, что приятель, по своему обыкновению, изрядно пьян.
    – Жак, я хотел бы, чтоб ты посмотрел мой палец, – сказал он.
    – Ты думаешь, что я никогда не видел пальца?
    На небритом лице эскулапа появилось подобие улыбки.
    – Какого черта ты решил в пять утра продемонстрировать свой перст?
    – Жак, мне не до шуток! – Годе страдальчески скривился и заскрежетал зубами от боли.
    Моро перестал улыбаться.
    – Показывай, что случилось? – он потянулся к руке генерала, замотанной в окровавленный платок.
    – Только, прошу тебя, аккуратно. Рука отнимается, меня даже мутит… Это все проклятый перстень…
    – Ты же говорил, что он тебе помогает!
    – Раньше помогал, а теперь все наоборот…
    Моро знал историю перстня с львиной головой и не раз тщательно рассматривал. Ему почему-то не нравилось красивое серебряное украшение. Однажды, уже после кончины Жермон, он даже посоветовал приятелю избавиться от него, но Люсьен только усмехнулся. Теперь ему оставалось лишь жалеть, что не послушал дельного совета.
    Моро быстро и ловко размотал платок:
    – О, дьявол! Как это тебя угораздило?! В перстень попала пуля?
    – Нет. Императору вздумалось подарить его какому-то русскому.
    – Ну, и что?
    – Я стал его снимать. А он – ни в какую! Пришлось срывать…
    – Ты что, хочешь сказать, что сорвал перстень вместе с кожей и мясом?! Как такое может быть? И вообще, он же легко снимался, я и сам его примерял много раз…
    – Я не могу этого объяснить…
    Хирург покачал головой.
    – Не понимаю, как ты сумел получить такую рану… Не мог снять аккуратно?
    – Я посмотрел бы, как ты аккуратно снимаешь застрявший перстень, когда император стоит с протянутой рукой и требует его немедленно!
    – А я говорил тебе, что близость к императору не всегда благо.
    – Я к этой близости и не стремился, – борясь с дурнотой ответил Люсьен. – Это вышло само собой…
    Эскулап достал большую граненую бутыль, наполнил фужер прозрачной жидкостью:
    – Пей дружище. Это их водка. Не очень хорошая, но другой нет. Весь фужер до дна. Считай, что это анестезия. Сейчас я вскрою палец, вычищу нагноение, продезинфицирую хорошенько… Не нравится мне эта рана… Такое впечатление, что тебя укусила фаланга и впрыснула трупный яд. Такова клиническая картина…
    Через час с перевязанным пальцем Годе покинул лазарет. Его покачивало от слабости и выпитой русской водки. Больше всего хотелось добраться до своей комнаты и упасть на койку.
    Комната адъютанта находилась на первом этаже резиденции императора, прямо под его апартаментами. Сосед – полковник генерального штаба, спал, когда Люсьен добрался до постели, он даже не шевельнулся. Собственно говоря, ложиться было уже поздно: император просыпался в шесть, и по большому счету Годе должен был уже направляться на службу. Но небеса свидетели – он просто не мог сейчас этого сделать. Он всего лишь полежит час-другой и уж потом отправится в штаб…
    Люсьен упал на койку и накинул на себя шинель: было холодно, да ему было просто тяжело снять с себя одежду. Его брегет проиграл знакомую мелодию – шесть утра. Он только чуть-чуть полежит, вздремнет…
    Но сон не шел. В голове крутились какие-то страшные картины: седьмой круг ада, грешники в котлах с кипящей смолой, он почти явственно слышал их истошные крики, отрывистую речь императора, видел Жака Моро с окровавленным скальпелем в руке. От этих ужасных видений ему становилось все хуже. Да и палец продолжал гореть адским огнем.
    Усилием воли Люсьен отогнал все эти кошмары и постарался сосредоточиться на чем-то приятном, чтобы согреть и успокоить душу. В таких ситуациях он всегда мысленно обращался к воспоминаниям о доме, родителях, своих первых встречах с Жермон…
    Вот он в родительском доме – маленьком, оплетенном плющом, в самом центре Дижона. Он в комнате пытается рассмотреть в потрескавшееся зеркало свою фигуру, впервые облаченную в мундир лейтенанта. Снизу слышны возбужденные голоса матери, отца, приглашенных гостей. Он спускается по старой деревянной лестнице в гостиную. Здесь уже человек пятнадцать. Взоры всех собравшихся устремлены на него. Возгласы одобрения и восхищения. Жена бакалейщика начала аплодировать. Он лейтенант великой французской армии! Он становится в строй под знамена обожаемого всеми Наполеона! Ему всего девятнадцать лет!
    Первый свой отпуск, а это было сразу же после Египетской кампании, Люсьен провел в Париже. Стыдно сказать, но до этого он в столице был не более двух раз. И вот они с однополчанином, лейтенантом Эженом Лакруа, неспешно идут по центру Парижа. На нем тщательно отутюженный мундир капитана, опыт войны, за плечами участие в боевых действиях, расположение главнокомандующего, уважение офицеров полка. Он проявил себя блестяще и теперь может совершенно спокойно смотреть в глаза согражданам. Никто не посмеет бросить на него косой взгляд.
    Вот они, эти знаменитые Елисейские Поля! Нарядная публика, женщины… Они с товарищем бесцеремонно разглядывают встречных дам.
    – Смотри, смотри, Люсьен! – взволнованно говорит Лакруа, показывая на стройную девушку с тонкой талией и в скромном белом чепце. – Ты видишь эту куколку? Это Жермон. Она жила рядом с нами. Бог мой, неужели это она? Еще недавно сопливая девчонка… Ну да, она! Я узнаю ее мамашу. Как то бишь ее?.. Ну, да ладно. Давай подойдем, я тебя представлю…
    Они подошли к мамаше с дочкой. Эжена узнали, и ему искренне обрадовались. Лакруа представил Люсьена:
    – Мой друг – капитан Годе.
    Люсьен ткнулся носом в белую перчатку девицы. Когда он распрямился, то на него смотрели большие голубые глаза. Чистые, наивные и восхищенные. Эжен был прав: девушка была хороша и действительно походила на куклу вроде тех, что продавались в лавках игрушек.
    На другой день он «случайно» повстречал Жермон. Потом они вновь встретились… Дня через три ему удалось залучить девушку на квартиру Эжена, которому внезапно потребовалось «срочно явиться в штаб». Все прошло легко, быстро и приятно. Люсьен остался доволен – и девицей, и собой.
    А еще дня через три или четыре он неожиданно для себя и к великому восторгу Жермон попросил у матери руки единственной дочери и моментально получил согласие. Учитывая, что отпуск подходил к концу, свадьбу сыграли быстро и скромно.
    – Что ты сделал, Люсьен! – шипел ему на ухо лейтенант Лакруа. – Она же сирота. Ты получишь в приданое лишь долги ее покойного отца…
    Годе лишь отмахнулся. Нет, он не был влюблен в свою невесту. Просто все офицеры полка были уже женаты, получали письма, хвастались успехами своих сыновей. А чем Жермон хуже их жен?! К тому же все равно отпуск заканчивался, а там когда судьба его вновь сведет с этой куколкой? Да и сведет ли вообще?..
    Через три дня после свадьбы Люсьен отправился в полк.
    Пожалуй, это были самые светлые воспоминания. Больше ничего приятного в его воспаленный ум не приходило. Перебирать же в памяти походы и сражения не хотелось.
    Люсьен заметил, что его знобит, все тело покрыл противный липкий пот. «Неужели я простудился? – думал он. – А может, это все из-за перстня, из-за раны на пальце? Будь проклят тот день, когда я взял у иудея этот выкуп! По-моему, все несчастья начались с этого дьявольского перстня. И нынешней ночью я впервые соврал императору. Ну, не соврал, сказал полуправду…»
    «Что же было потом? – лихорадочно вспоминал Годе. – После свадьбы я высыпал перед женой кучу привезенных из Египта золотых побрякушек. Она была в восторге. Но Жермон сразу же положила глаз на этот чертов перстень, красовавшийся на моем пальце. Я не стал рассказывать ей, как он у меня оказался. Отделался общими словами, однако подарить ей категорически отказался. А потом…»
    А потом был полк, служба во славу Великой Франции и ее императора. Письма от жены он получал редко, а сам практически вообще не писал. Да и что он мог сообщить такого, что могло бы заинтересовать молодую даму? Как идет служба, как благоволит ему главнокомандующий? Ей это неинтересно. А признаваться в любви и писать, как он скучает, Люсьен не мог и не хотел.
    Годе вообще очень переменился после возвращения из Египта. Он стал суше, резче в общениях с товарищами, многие из которых из-за этого превратились просто в знакомых. Его насмешливый и язвительный тон никому не нравился. Некоторые считали, что он зазнался, потому что быстро продвигается по служебной лестнице. Зато уж в чем точно никто не мог его упрекнуть, так это в трусости. Капитан Годе был всегда впереди, в самых горячих сражениях, и иногда казалось, что он ищет смерти. Но это было не так. Просто последнее время у него появилась какая-то внутренняя уверенность в том, что он неуязвим, что сможет увернуться и от вражеского клинка, и от шальной пули. Так все и было.
    В январе тысяча восемьсот первого года Годе по делам службы оказался в Париже. И вновь смог увидеться с женой. Жена была на сносях, он это знал из ее писем. Когда улеглась суматоха, вызванная его возвращением, Люсьен увидел, как изменилась его «куколка», и только теперь сообразил, что ему нечего рассчитывать даже на маленькие интимные радости, которые последние годы ему перепадали лишь от случая к случаю. Он заскучал уже на второй день пребывания в «кругу семьи». Все свободное время капитан проводил у своих парижских сослуживцев и немногочисленных знакомых, просиживал в кафе и в ресторанах. А что бы как-то сгладить свои постоянные отлучки, вынужден был уступить докучливым просьбам Жермон и подарить ей перстень Иуды. Она тут же водрузила его на правый безымянный палец и выглядела чрезвычайно довольной.
    Роды начались на третий день пребывания Годе в доме жены. Вся эта предродовая кутерьма его чрезвычайно раздражала, и он, сославшись на неотложные дела в штабе, на весь день уехал на другой конец Парижа и в мрачном одиночестве коротал время в каком-то ресторанчике за бутылкой «Шабли». Бутылка закончилась, за ней последовала вторая, потом третья…
    Когда поздно вечером он возвратился домой, все уже свершилось. А то, что произошло худшее, он понял сразу же, едва вошел в дом. Жермон умерла при родах. И ребенка, а это был мальчик, тоже спасти не удалось. Удивительно, но смерть жены и сына Люсьена особо не огорчили. Больше всего его раздражало все то, что связано с процессом похорон. Предстояло пережить три мучительных, бестолковых дня, изображать скорбь, выслушивать слова соболезнования, стенания тещи…
    Но все проходит, прошли и эти три дня. Крошка Жер-мон нашла упокоение на небольшом погосте, а Годе, кое-как распростившись с тещей и оставив ей горсть подаренных жене египетских золотых украшений, поспешил в полк, благо, и отпуск заканчивался.
    С собой Люсьен Годе прихватил лишь перстень Иуды. Он и сам не знал, зачем он ему был нужен…
    До начала русской кампании в жизни полковника, а он уже давно был удостоен этого звания, случилось несколько примечательных событий, но все они как-то не оставили в его судьбе и душе сколько-нибудь заметного следа. Он по-прежнему был удачлив и в любви, и службе, не раз попадал в серьезные переделки, но судьба его хранила. Сам же Люсьен в глубине души был склонен считать, что своим везением и неуязвимостью обязан перстню Иуды, который постоянно носил на безымянном пальце левой руки и снимал крайне редко, когда собирался в костел. Потому что в соборе перстень начинал сдавливать палец, причиняя сильную боль. Годе уже привык к вопросам новых знакомых о необычном украшении – оно неизменно чем-то привлекало чужие взоры – и всегда отделывался какой-нибудь дежурной шуткой.
    Перед Бородинским сражением, в отличие от своих офицеров и солдат, он оставался совершенно спокоен. Более того, Люсьен хорошо выспался и спозаранку чувствовал себя свежим, бодрым и уверенным.
    Его полк ввели в действие уже в середине дня, когда баталия была в самом разгаре. Ему предстояло наступать на левый фланг русских. Как всегда, он скакал впереди, не кланяясь пулям, и тем вдохновлял солдат, которые – он это знал – звали его заговоренным. Дважды в этот день он лично вступал с русскими гусарами в прямое столкновение, но судьба или перстень его хранили. Уже под вечер они попали под прямую картечь русской батареи. Здесь полегла чуть ли не половина его полка, но сам остался невредим. Батарея была взята, русские позиции смяты, поставленная задача выполнена.
    Утром Годе узнал, что командовать ему практически некем: от полка осталось едва ли человек сто пятьдесят. Но это его не огорчило. Зато его смелость вновь была замечена самим Наполеоном. Уже через два дня он в чине генерала был прикомандирован к штабу императора. Это событие его и не огорчило, и не обрадовало.
    Люсьен с трудом открыл глаза: кто-то упорно тормошил его за плечо. Над генералом склонился какой-то офицер и что-то спрашивал. Но он никак не мог понять, чего от него хотят. Ему было ясно одно, что он болен, у него жар, а кисть левой руки он вообще не чувствует. Потом он еще несколько раз приходил в сознание и с удивлением понимал, что его куда-то везут на простой крестьянской телеге. Он не знал, что лежит в одной из двухсот телег обоза, в которых вывозится 80 тонн собранного его трофейной командой золота. Старинные кубки русских царей, их короны, скипетры и державы, оклады икон и церковные кресты… На лицо падал снег, но холода он не ощущал. Как-то он открыл глаза и увидел перед собой Жака Моро, тот что-то ему говорил. Люсьен постарался сконцентрировать внимание и понял, что мирный договор заключить не удалось, поэтому армия покинула Москву и направляется на родину. О предстоящем отступлении он догадывался уже давно, и вот оно наступило. Жак посоветовал ему крепиться.
    Последний раз Люсьен очнулся в какой-то темной, грязной избе. Ему даже показалось, что болезнь отступила. Он обвел глазами бревенчатые стены и увидел маленькое заледеневшее окно. Потом это окно и черный потолок избы закружились в каком-то вихре, и Годе прикрыл глаза, чтобы больше их уже никогда не открывать.
    Первого декабря генерала Люсьена Годе наскоро схоронили на старом погосте у какого-то села. Названия его никто из французских офицеров так и не узнал.

Часть третья
Граф Опалов

Глава 1
Подарок Наполеона
1813 г. Москва

    Уже в мае 1813 года по всей Москве застучали топоры, в столицу потянулись телеги с тесом, кирпичом, песком из ближайших карьеров. Мужики, грязно ругаясь, вытаскивали на волокушах из дворов и квартир обгоревшие бревна, доски, разбитую мебель, искореженные двери и рамы. Загрохотали по мостовой господские брички и коляски, плавно закачались кареты: бежавшие от супостата благородные москвичи возвращались по домам. Всюду чувствовалось оживление, радость оттого, что Господь и на этот раз отвел беду от России.
    В уцелевшем от пожарищ двухэтажном каменном доме графа Опалова тоже царило оживление. Впервые за долгие шесть месяцев. Сам Василий Васильевич, еще два дня назад мрачный и суровый, нынче суетливо сновал по дому и беззлобно покрикивал на челядь.
    – Барин, Василиса Самсоновна прибывши, – доложил старый слуга Тихон. – Прикажете пригласить?
    – Дурак! Сколько раз повторять тебе: не барин, а ваше сиятельство! Потому как граф я теперь! Пошел вон! А Василису Самсоновну зови, зови!..
    В гостиную, еще сохранившую следы разора от пребывания наполеоновских гренадеров, вплыла с распростертыми объятиями дородная дама в безвкусном цветастом платье.
    – Василий Васильевич, батюшка, узнала о твоей великой радости и не смогла не зайти. Господи, правда ли это?
    – Правда, правда, матушка Василиса Самсоновна. Второго дня еще письмецо получил, – троекратно облобызал гостью граф. – Чаю или наливочки?
    – Благодарствую, я на миг. Поздравить тебя и узнать, где она, что пишет?
    Но граф громко крикнул:
    – Тишка, накрой нам тут…
    Василий Васильевич опустился в кресло, прокашлялся, не зная, с чего начать. Наконец решился:
    – Пишет – жива, здорова…
    – Да где же она объявилась?
    – Под Звенигородом, в Саввино-Сторожевском монастыре. Богу молится за нас грешных, свои грехи замаливает…
    – Да какие же грехи могут быть у Марьюшки-то? Она ж еще, сказать можно, дитя неразумное. Сколько ей нынче-то? Семнадцать?
    – Восемнадцать уж, – поправил граф.
    – Дык, что она, постриг приняла?
    – Готовится, готовится только, – вздохнул Василий Васильевич. – Однако я не хочу допускать этого. Вот сейчас день-другой, да и поеду в обитель. Христом Богом просить стану домой вернуться. Кому я один теперь нужен, одна она у меня нынче, будто заново родилась. А ведь я ее, прости Господи, хотел уж и в святцы записать.
    – И то верно, и то верно, – поддакивала Василиса Самсоновна, – поезжай батюшка не мешкая. Виданное ли дело: молодая, красивая девица, одна дочь у отца и – в монастырь!..
    Выпив три чашки чая, гостья засобиралась домой и, наконец, откланялась.
    «Куда там, домой пойдет она, – бурчал Василий Васильевич. – Сейчас помчится звонить в колокола, вся Москва к утру знать будет. Да и пусть знает, чего скрывать-то! Ну, сбежала, ну, объявилась. Не с гусаром же убежала, в обители покой искала. А у людей нынче после нашествия своего горя – выше крыши».
    Но как ни успокаивал себя Опалов, на душе у него было муторно. Никак не мог он отойти сперва от беды незваной, а вот теперь от радости неожиданной…
    Граф вошел в свой кабинет, самое любимое место во всем доме, открыл дверцу дубового, почерневшего от времени буфета и извлек оттуда пузатый хрустальный графинчик. Налив рюмочку настойки, он опустился в кресло, аккуратно отпил глоточек ароматной, приятно обжигающей жидкости, откинулся на высокую резную спинку.
    «С чего же все это началось?» – думал он, по обыкновению скосив глаза в окно.
    Перед войной этой проклятой его жизнь, казалось, обрела какую-то определенность и смысл. Боль от кончины жены улеглась. Дочь, его единственная радость, росла спокойной красивой девочкой, не по годам рассудительной и разумной. Видно, в мать пошла, хотя он тоже в дураках никогда не ходил. Служил в канцелярии градоначальника и добился большего, чем когда-то рассчитывать мог. Вон, до управляющего казначейством дослужился, чина статского советника достиг! И надо же, какая-то череда дурных событий всю благополучную жизнь его черным колесом переехала, переломала, испаскудила.
    «Когда и где я дал промашку? – не находил ответа Василий Васильевич. – Да и я ли виноват? А может, судьбе, Господу угодно было так повернуть бытие мое…»
    Сначала судьба к Василию Васильевичу Опалову действительно была благосклонна. И в самом деле, гимназию он, сын учителя словесности, окончил с золотой медалью, получил государеву стипендию, а после экономического факультета пошел на государственную службу, по финансовой части. Начал с самого малого чина – коллежского регистратора, с последнего, четырнадцатого класса. Но преуспел изрядно и к тридцати годам уже имел свой дом в белокаменной, выезд, деревеньку неподалеку присмотрел. Стал подумывать о хозяйке дома. Вскоре и женился. Удачно. Хотя Софьюшка и была из купеческой семьи, но образование получила хорошее, да и приданое за нею дали такое, что сослуживцы Опалова только ахнули. Жили как все: ругались – мирились, хворали – выздоравливали… Только вот, когда их дочери Машеньке три годика исполнилось, жена заболела по-серьезному – чахотку врачи определили… Василий Васильевич делал все, что в таких случаях положено: на лекарях не экономил, лекарства заморские покупал, даже о поездке на курорт подумывал. Да только через год преставилась его Софьюшка…
    Хлопот Василию Васильевичу прибавилось. Но он не роптал. Днем в присутствии пропадал, а вечером душой отдыхал с Машенькой. Года через два после кончины жены стал подумывать о новом браке, но все как-то недосуг было: то служба, то в деревне неполадки – ехать надо, то Маша капризничает…
    Но если в личной жизни у Василия Васильевича не все ладно было, то по службе он шел быстро и уверенно. Опалов снискал себе славу человека благонадежного, добропорядочного, богобоязненного и, что самое главное, честного. И не то что он совсем уж ничего не брал, а брал умеренно, сообразуясь со своим званием и чином. Тем и заслужил авторитет порядочного человека. Слыл он государственником, много сделавшим не только для Москвы, но и для России. Потому, когда Василий Васильевич в пятьдесят лет подал в отставку, а по службе в первопрестольной ему уж и расти некуда было, на него нежданно-негаданно свалилась величайшая милость государева: графский титул.
    Тут новоиспеченный граф и сам уверовал в свои исключительные заслуги перед отечеством и возгордился немерено. По крайней мере в душе. Графу Опалову вдруг стало тесно в патриархальной Москве, его неодолимо потянуло в Петербург, где он и до этого бывал частенько. Он даже съездил в Северную Пальмиру и домик на Мойке присмотрел, но…
    Но именно тогда-то и начались какие-то перекосы в его житье-бытье. Он совершенно случайно узнал, что Машенька, оказывается, влюблена. И в кого бы можно было предположить?! В студента медицинского факультета. Будущего лекаря! И это его дочь! Графиня! Для того ли отец денно и нощно трудился на благо отечества, чтоб его единственная дочь на корню погубила первый росток генеалогического дерева графов Опаловых?! Василий Васильевич даже предпринял тайное наблюдение из кареты за этим самым студиозусом. Ничего особенного: не высок, сутуловат, с реденькой рыжеватой бородкой. Господи, думал расстроенный отец, ну что в этом замухрышке могла найти его Машенька? Ни кожи, ни рожи! Да он едва ли к дворянскому сословию имеет отношение. А фамилия этого сутулого была вообще какая-то неприличная – Брыкин.
    Откровенный разговор с дочерью поверг отца в шок. Маша заявила, что они с Романом любят друг друга и что, если ей и суждено когда-нибудь выйти замуж, то только за этого умного, честного и порядочного человека.
    – И потерять графское звание?! – срывался на крик бедный Василий Васильевич. – Перестать быть графиней Опаловой и стать Марией Брыкиной! Никогда! Никогда и ни при каких обстоятельствах! Только после моей смерти. Это все результат чтения французских романов и вольтерианских выдумок. Воли, воли я тебе предоставил слишком много! Ну, да я вожжи-то укорочу, я дам тебе острастку!..
    Граф сразу же приступил к решительным действиям. Прежде всего со двора была изгнана гувернантка-француженка, причем этот жест оказался весьма патриотическим в свете начавшейся войны с Наполеоном. Потом он заточил Машу под домашний арест и ввел строжайшую цензуру: что читает дочь, от кого получает корреспонденцию по почте, кому и что сама отписывает.
    «Перебесится, перегорит – успокоится, – рассуждал Василий Васильевич. – А вот человека достойного подыскать ей уже пора…»
    Зиму Опалов решил провести в Петербурге, дом приобретенный привести в порядок, дочь в свет вывести.
    Благо, знакомых в столице у него было достаточно: есть где показаться, будет кому и в свет ввести. Главное – подальше от этого Брыкина.
    Только война все планы важного московского чиновника перечеркнула. Когда супостат ступил на русскую землю, в Москве такой патриотический подъем начался! Опалов сам стал подумывать о том, где и как он сможет быть полезен русскому воинству. Но чем ближе Наполеон приближался к первопрестольной, тем тише становились патриотические речи, а затем знатные люди засобирались куда подальше – в свои деревни да имения. Теперь уже меньше кричали, а больше молились.
    Василий Васильевич быстро сориентировался в ситуации и вовремя отправил, что поценнее, в свою деревенскую усадьбу. Сам же дом оставить побоялся, ну и Машеньку от себя отпускать не стал. За себя и дочь князь особенно не боялся: француз не татарин, бесчинствовать не станет, да и вряд ли государь Москву отдать позволит, отстоят белокаменную мужики!
    Однако все обернулось не так, как рассчитывал Опалов. Враг вошел в город и вел себя в нем нагло и недостойно. В доме Опалова разместились гвардейцы. Сам же Василий Васильевич с Машенькой и тремя слугами за благо счел перебраться во флигель. Французы в доме вели себя бесцеремонно, но хозяев не обижали. И то слава Богу!
    Потом пожары начались, облавы на поджигателей, о расстрелах из уст в уста говорили. Граф во все это не вмешивался и лишь терпеливо ждал, когда бонапартово воинство покинет Москву. А что оно долго не задержится, уже в конце осени стало ясно: идти ему дальше некуда, а сидеть на месте – совсем уж глупо.
    Как-то в начале октября граф вернулся домой под вечер и, к своему удивлению, дочери не застал. Челядь ничего толком сказать не могла.
    – Ну, следом за вами, барин, барышня ушли куда-то. А вот куда, не сказывали…
    – А вы-то, вы куда смотрели?! Велел же следить и не пускать!
    – Дык ить, как же… Графинюшку за рукав-то не возьмешь…
    Василий Васильевич заметался по флигелю, не зная, куда бежать, где искать. Но тут и дочь объявилась. Веселая, довольная, глаза блестят. Опалов давно ее такой не видел. Сначала удивился, а потом заподозрил что-то неладное.
    «Уж, не со своим ли Брыкиным повидалась? – озабоченно думал он. – Я с этой напастью французской контроль ослабил. Впрочем, откуда этот студиозус мог взяться сейчас в Москве? Небось в ополчение подался». Однако допрос дочери учинил строгий. А та и призналась.
    Действительно в одном доме виделась она со своим Романом. Василию Васильевичу хватило ума не журить дочь, а хитростью выпытать, что да как.
    – А как же, Марьюшка, ты нашла его? Разве он не бьет супостата, как человек молодой и благородный? Что ж он отсиживается?
    Дочь, видя, что отец как бы и не в гневе на нее за встречу с любимым, разоткровенничалась:
    – Батюшка, врага бить по-разному можно. Ты уж мне поверь, Роман Николаевич не сидит сложа руки. Он с товарищами как оса досаждает французу.
    – Уж не поджогами ли занимается твой Роман Николаевич? – понизил голос отец. – Это ж, поди, как опасно…
    Маша, видя, что отец не только не гневается, но даже вроде беспокойство о ее возлюбленном проявляет, не без гордости сказала:
    – А хоть бы и так, батюшка! Нынче всяк русский человек врагу урон чинить должен. Разве не так?
    – Так, так, конечно, так, – закивал головой граф. – Оно понятно…
    Обрадованная ласковыми словами отца, дочь подскочила к нему, обняла за шею:
    – Ну, видите, батюшка, каков мой Роман Николаевич! Дайте мне слово, что как Бонапарта разобьем, вы нас благословите!
    Задыхаясь от ярости и пытаясь скрыть свои подлинные чувства, Василий Васильевич поспешил отделаться общими словами и туманными обещаниями. Но Маше и этого было достаточно. От радости она как бабочка порхала по маленькой комнатке флигеля.
    – Ты, дочь, должна дать мне слово, что более ни ногой из дома не ступишь. Не женское это дело общаться с мужчинами, когда те такими делами заняты. Да и ходить девице одной по городу нынче куда как не безопасно. Он, поди, на краю города прячется?
    – Да нет, он здесь поблизости. На Мясницкой, в доме купца Кораблева…
    Всю ночь Василий Васильевич провел без сна, обмозговывая сложившуюся ситуацию.
    «Возьмут этого дурака-героя, – прикидывал он, – и Машке беда будет. А не возьмут, так после войны она очертя голову ему на шею кинется, а запретить теперь сложно будет. Герой, с узурпатором боролся… Что-то делать надо, что-то надо делать…».
    Окончательное решение граф принял на другой день вечером, когда Марья вновь сбежала из дома и вернулась затемно. Взяв с дочери клятвенное заверение, что она больше не выйдет на улицу без него, Опалов сообщил, что завтра пойдет навестить нужного ему человека. А сам, подгоняемый гневом и страхом, направился к французскому коменданту. Просто зашел и сказал, что на Мясницкой в доме купца Кораблева собираются какие-то подозрительные люди. Сказал и хотел было выйти. Но не тут-то было! Его задержали, стали допрашивать, кто он такой, где живет, откуда знает, как зовут тех, кто собирается по этому адресу. Василий Васильевич очень испугался. Пришлось назвать знакомое ему имя, а откуда знает, что люди лихие – молва разнесла. На вопрос, почему донес, пришлось говорить о своем восхищении императором и его воинством. Поверили, отпустили, но строго велели на другой день явиться.
    Опалов сначала бросился в храм свой грех замаливать, чуть было перед попом не исповедовался, да вовремя воздержался. Домой пришел разбитый, больной, сразу же в комнате заперся. А на другой день после полудня опять пришел к коменданту, как и велено было. Встретили его ласково, велели ждать. Ожидание затянулось допоздна, а потом графа в Кремль повезли, сказали, что, может быть, сам император его принять соизволит. Увидеть Наполеона Василию Васильевичу и хотелось, и боязно было.
    Но встреча состоялась, и хотя переволновался он изрядно, но все закончилось хорошо…
    После аудиенции у императора граф Опалов возвращался домой по ночной Москве. Время было тревожное, в развалинах и подворотнях таилось много лихих людей, поэтому он всегда носил при себе маленький дорожный пистолет. А теперь у графа было надежное сопровождение. Он специально выписал Петра из своей деревни, так, на всякий случай. Этому двухметровому гиганту нужно было только пальцем указать на кого-то, чтоб он не раздумывая пустил в ход свои огромные кулачищи. Дважды убеждался Василий Васильевич в том, что, когда он с Петром куда едет – хоть на охоту, хоть в поездку дальнюю отправляется, этот мордоворот ему любой пистолет заменить может. Вот и сейчас он шел по темным улицам Москвы, спиной чувствуя сопение своего «ангела-хранителя».
    На душе у графа было пакостно и мерзко. Он понимал, что совершил гадкий поступок, за который, узнай кто, его никогда не простят. Шел, а сам себя убеждал, что в его ситуации иначе поступить просто невозможно было. Ну, не отдавать же Машеньку, в самом деле, за этого рыжебородого Брыкина?! И потом, он же не думал, что французы расстреляют его с товарищами. Полагал, что вразумят дерзких, может, розог дадут да вышлют из Москвы подальше… А оно вон как получилось!..
    Домой добрались уже под утро. Благополучно. Маша не спала. Со слезами на глазах она бросилась к отцу и засыпала его вопросами: где был, почему так поздно, что случилось, почему на нем лица нет?… На все эти вопросы у Василия Васильевича был заранее приготовлен ответ: шел домой, французский патруль остановил, доставил в комендатуру, стали разбираться, ну, вот только сейчас отпустили.
    Отделавшись от дочери, граф заперся в маленькой тесной комнатенке, которая теперь служила ему и кабинетом, и спальней. Несмотря на усталость сна не было ни в одном глазу. Он зажег сразу три свечи, стоящих на столике, которые осветили более чем скромную обстановку: предусмотрительный Василий Васильевич специально оставил себе мебель похуже, чтоб у супостатов соблазна не вызывать. Столик, кровать, креслице да секретер допотопный – вот и вся обстановка. В углу под почерневшим деревянным потолком сурово смотрел на него лик Господа Бога, освещенный тусклой лампадкой.
    На свет появился заветный пузатый графинчик. Не чувствуя вкуса, Опалов залпом выпил подряд три большие рюмки и опустился в кресло. Но настойка не помогла: расслабление и спасительный сон не приходили. Граф отрешенно смотрел на образ Божий и мысленно просил у Всевышнего прощения. Тяжко, ой как тяжко было этому уже очень немолодому человеку, даже дышалось с трудом, грудь сдавливало да сверху что-то давило, будто хрустальный купол небес положили ему на плечи…
    Только сейчас Василий Васильевич вспомнил про подарок Наполеона. Он потянулся к карману сюртука и извлек сложенный платок, положил его на стол перед собой, задумался. Дорого бы он дал за то, чтобы вернуть время вспять на несколько часов! Он никогда бы не позволил себе повторить то, что сделал. Даже если бы знал, что дочь его выйдет замуж за этого прощелыгу. Поддался гневу, не просчитал все, не подумал как следует, не взвесил последствия. А теперь что…
    «А ну, как люди узнают?! – с ужасом вопрошал себя он. – А если до Марьюшки дойдет?!»
    О последствиях было даже страшно подумать.
    Василий Васильевич тяжело вздохнул и развернул платок. На столе перед ним оказался тот самый серебряный перстень, который, по словам генерала, принадлежал Иуде.
    Неожиданно по спине графа пробежала противная дрожь, все тело как иголочками покололось. Огонек лампадки под Святым Образом внезапно погас, а язычки пламени свечей задрожали, отбрасывая по стенам и потолку причудливые трепетные тени. Опалов вздрогнул: сквозняков он всегда боялся, все щели слуги тщательно конопатили, и их здесь просто не могло быть. Ему стало страшно – сердце заколотилось как овечий хвост, на лбу выступила испарина. Он с видимым трудом поднялся с кресла и направился к иконе. Тоненькой лучиной кое-как затеплил лампаду и возвратился в кресло.
    Перстень лежал перед ним. Зловеще скалился серебряный лев. Черный камень в распахнутой пасти отражал тусклый свет свечей. Свечей ли? Уж больно слабо они светят… Или это в самом камне горит какой-то красноватый огонь, пугающий и притягивающий одновременно? Оторвать взор от таинственных бликов оказалось очень непросто, Опалову пришлось собрать всю свою волю.
    Граф наклонился над таинственным изделием. В складках львиной гривы, в вязи затейливой надписи краснела запекшаяся кровь французского генерала. Осторожно, будто боясь обжечься, Опалов дотронулся до перстня. Он был теплым, точно только снят с руки сгорающего в лихорадке больного. По спине вновь пробежал противный колющий холодок. Но лев улыбался и приглашал надеть украшение. Граф подчинился и натянул перстень на мизинец. Неожиданно по всему телу разлилось приятное расслабляющее тепло и снизошло блаженное умиротворение. Исчезла тяжесть в груди, и небосвод перестал давить на далеко не богатырские плечи. Будто оковы спали со статского советника: Василий Васильевич выпрямил спину и развернул плечи, он ощутил себя уверенным и сильным, способным на любой отчаянный поступок.
    Налил еще рюмочку наливки, медленно выпил. На этот раз он ощутил и вкус, и аромат, и приятное, обволакивающее действие алкоголя… Откинулся на спинку кресла, накрыл пледом вытянутые ноги, устроился поудобней. Теперь он чувствовал себя хорошо и комфортно.
    «Эк, нервы у меня давеча разгулялись, – думал он, стараясь не глядеть на облик Божий. – Нюни распустил, к попу бежать захотел, каяться! Из-за чего?! Из-за нескольких щенков, возомнивших себя патриотами? Один из них норовил перечеркнуть все мои многолетние труды, которые государь отметил графством. Дочь моя ему приглянулась… Поделом наглецу! А Марья, что Марья? Баба она и есть баба. Поскулит, поканючит да и успокоится. Пусть поплачет, золотая слеза, чай, не выкатится!»
    Графу Опалову стало легко и спокойно. Он так и задремал в кресле, и снились ему хорошие сны.

Глава 2
Знак судьбы

    Маша первой заметила изменения, произошедшие с Василием Васильевичем. Тот гоголем ходил по комнате, бормоча себе под нос что-то невразумительное. Взгляд его стал колючим и каким-то насмешливым.
    – Вы, батюшка, повеселели, в хорошем настроении пребываете, – сказала она, глядя на отца.
    – А чего грустить-то, Маш?! Живы, здоровы, сыты. Скоро все образуется!
    А тут еще за обедом Тихон, накрывавший на стол, покашлял в кулак и доложил:
    – Тут, ваше сиятельство, кухарка утром выходила, искала, чего купить к столу…
    – Ну? – нетерпеливо спросил Василий Васильевич.
    – Так сказывала, что хранцуз зашевелился. Скарб пакует. Лошадок запрягает. Мужики говорят – ехать собрался. Потому как замерз и оголодал…
    – Так и хорошо! Давно пора. А то я в этой халупе засиделся, в дом въезжать пора, порядок наводить…
    Дня через три Марья опять исчезла из дома, а когда вернулась, Василий Васильевич ее не узнал: вся в слезах, лицо осунулось, глаза как стеклянные, окаймленные черными кругами.
    – Опять сбегала, – накинулся было граф, но, почуяв неладное, осекся. Он сразу понял, что к чему, но выдавать свою осведомленность не стал, а спросил как можно естественнее:
    – Что стряслось Машенька? На тебе лица нет…
    Дочь посмотрела невидящим взглядом и хрипло сказала:
    – Ромочку моего французы расстреляли. И всех товарищей его тоже… Указал на них кто-то…
    – Ах, беда какая! – выдавил из себя Опалов, стараясь вплести в голос нотки искренности и сочувствия. – Однако на все воля Божья. Что делать, Маш… Ты помолись за него. И ему хорошо будет, и тебе полегчает…
    Василий Васильевич больше вопросов не задавал и вообще оставил дочь в покое. Маша два дня не выходила из своей комнаты и ничего не ела, а на третий, ближе к обеду, зашла к отцу и, не здороваясь, глядя ему прямо в глаза, спросила:
    – Уж не вы ли, батюшка, донесли на товарищей Романа Николаевича?
    – Да как ты смеешь, негодница, такие вопросы отцу задавать?! – в голосе графа звучали гнев и благородное возмущение. – Спросить у меня такое! У меня, который верой и правдой служил России и пуще многих других ненавидел французов!..
    Маша ничего не ответила, закусила губу и вновь заперлась в своей светелке.
* * *
    Уж вторую неделю граф Опалов не доставал из потайного ящичка секретера свой серебряный перстень – как спрятал утром, проснувшись после той страшной ночи, так и не трогал. Неделю спустя почувствовал, что недавняя уверенность и душевный подъем развеялись, как дым французских полевых кухонь. Вновь стал одолевать противный и липкий, как пот, стыд и сожаление о содеянном. А тут еще Маша будто бойкот ему объявила. Гадко, ах, как гадко опять было на душе Василия Васильевича…
    Он вышел на крыльцо флигеля, обвел взглядом неубранный двор, покрытый истоптанным грязным снегом.
    Французы уже съехали, но что-то мешало ему перебраться в дом, обустроить все, как было, и зажить прежней жизнью. Ничего не хотелось делать, жизненные силы покинули графа, апатия и безразличие сковали его виноватую душу. Такое уже было с ним совсем недавно, но потом он почувствовал себя легко и спокойно… Отчего же столь резкие перепады настроения?
    И вдруг нечаянная мысль словно обожгла его:
    «Уж не перстень ли Иудин подкрепил меня в ту ночь?! Если так, то прав был генерал – есть в нем какая-то тайная сила… Только вряд ли он – суть Божьего промысла, скорее – дело рук нечистого… Выходит, я грех великий совершаю, прикасаясь к дьявольской безделушке… Ничего в ней хорошего быть не может, коль сам Иуда на персте носил. Избавиться, избавиться от него надо! Да поскорее!»
    Но быстро избавиться от перстня не удалось. Страшное событие пришло в дом графа Опалова: Машенька пропала!
    В пятницу после обеда Василий Васильевич, пробудился от дневного сна, вышел в столовую и по обыкновению спросил у Тихона о дочери. По перепуганному лицу старика он понял: произошло что-то неприятное.
    – Ушли барышня, – еле прошептал Тихон.
    – Как ушла, куда ушла? – граф повысил голос.
    – Да так. Ушли. С ридикюлем. В шубке.
    – Ты что мелешь, старый? Что значит ушла? Говори, дурак, толком!
    – Как только вы почивать изволили, барышня и собрались. Сказывали, что вы знаете.
    – И ты меня не разбудил! Да я с тебя шкуру спущу!..
    – Дык вы ж, ваше сиятельство, будить вас не велели. А Марья Васильевна сказали, что вы знаете…
    И закрутилось все суматошной каруселью, понеслось кувырком. Помчался Опалов искать: к знакомым обращался, к властям… Да какое там, власти еще и не прибыли в Москву, а у знакомых своих забот невпроворот. Только и слышал он, что слова сочувствия да советы на Бога надеяться.
    Куда ехать, где искать дочь?! Никто ничего не видел, никто ничего не знал. Дороги все забиты телегами да каретами, везде полная неразбериха. Одно слово: город после нашествия! Он даже сестре в Рязань написал. Спрашивал, не объявлялась ли у нее Машенька. Но та, глупая курица, через неделю прислала письмо, в котором подробно рассказала о погоде, о ценах на зерно, о том, что ее маленький Пашенька «сам ножками ходить начал» и о прочей ерунде. А о Машеньке – ни слова! Ну, да граф и так все понял: дочь у сестры не показывалась.
    Тяжко, тяжко было Василь Василичу. Голова болеть стала, руки трястись начали, спать не мог. Язык и тот заплетаться начал. Тогда-то он во второй раз достал Иудин перстень, дав себе клятву, что это уж в последний раз. И опять глубокой ночью. И вновь все повторилось, как и прежде. Развернул платочек граф, и мураши по спине побежали. И пламя лампадки затрепетало. Но не погасло на этот раз. Долго глядел он на черный камень, и казалось, что из непроглядной мрачной глубины кто-то, в свою очередь, на него взирает.
    Вдруг в неосвещенном углу что-то шевельнулось. Он вздрогнул, всмотрелся. Темнота сгустилась, приняв очертания человеческой фигуры. Что за чертовщина! Или мерещится?
    – Ловко ты их… – раздался тихий, надтреснутый голос. – Одним разом – двенадцать человек! Этак я мог всех апостолов выдать… Только их и так все знали…
    Граф потянулся к ломберному столику на гнутых ножках, вынул из ящичка маленький двуствольный пистолет, взвел курки.
    – Лишнее, не берут меня пули! – усмехнулась тень. – Я ведь только поговорить пришел. Так вот, нас всех и так знали. А этих твоих – никто. Именно ты указал, раскрыл их. Вот это и есть настоящее предательство! Да еще шкурное… Тебе ведь один Брыкин был нужен! А ты еще одиннадцать на смерть послал…
    – Кто ты?! – хрипло спросил Опалов. – Откуда про Брыкина знаешь? Как в дом попал?
    – Я тот, чей перстень ты носишь.
    Граф дернулся.
    – Да не ношу я его! Второй раз вижу этот перстень…
    – Зря! Носи! Он тебе поможет: и душу успокоит, и удачу подманит. Только и расплатиться заставит полной мерой. Поэтому пользуйся им от души, а потом отдай кому-нибудь, пусть он расплачивается…
    – Ты мне зубы не заговаривай! Как в дом попал, бродяга? Сказывай по-хорошему! Маланька, сучья дочь, впустила?!
    Тень не отвечала.
    – Тогда получай, тать ночной! – граф спустил курки. В ночной тиши выстрелы громыхнули, как раскаты близкого грома.
    Послышался шум, крики. Дверь распахнулась, ударившись о стену, на пороге вырос Петр с трехсвечным шандалом в могучей руке. За ним виднелся перепуганный Тихон и Маланья.
    – Что случилось, ваше сиятельство?
    – Вор забрался, вон что, – зло сказал граф. – Посмотри в углу…
    Петр посветил. Тихон и Маланья внимательно смотрели, но ничего не увидели. В углу было пусто.
    – Привиделось, ваше сиятельство! – осторожно сказал Тихон. – Приснули, наверное…
    – Да ничего я не приснул! Был чужой у нас. Был! Говорил я с ним!
    Виновато разводя руками, челядь попятилась, Петр выходил последним.
    – Не волнуйтесь, ваше сиятельство, спокойно спите! Я прямо под порог лягу – никто не войдет!
    Дверь закрылась.
    – И куда он делся? – буркнул Василий Васильевич. – Не простой это вор, ох, непростой… Может, и вправду Иуда?
    Он выпил еще настоечки, надел перстень, покрутил на пальце, устраивая поудобнее… Потом лег в постель, успокоился и сразу же заснул.
    Проснулся он рано, в прекрасном самочувствии. Сразу же вспомнил то, что произошло ночью. Произошло или привиделось? Может, действительно приснул? Но две пулевые пробоины в стене такое предположение отвергали.
    В этот день Василий Опалов выглядел хоть куда. Спокоен, насмешлив, холодным огнем глаза светятся. Знакомые, приезжавшие выразить сочувствие и сострадание, дивились: а граф-то молодцом держится, не поддается горю! Да и Василий Васильевич сам дивился – какое замечательное спокойствие вошло в него. Уверенность появилась: дочь найдется. Непременно найдется! Тем более денег она с собою прихватила из шкатулки. А с деньгами не пропадешь. К тому же кто пропадать собирается, тот денег не запасает…
    Граф быстро организовал переезд обратно в господский дом: несколько дней челядь мыла стены и скоблила полы, переносила вещи, наконец, вроде бы, все вернулось на круги своя. Перстень он опять аккуратно завернул все в тот же нечистый платок и спрятал в потайной ящик. С надеждой на лучшее и жить продолжал. Но, как и прежде, со временем его уверенность и твердость постепенно растаяли. Начал Опалов грустить, тосковать по Машеньке пуще прежнего. Хвори всякие донимать стали: то давление бьет в голову, то в сердце колики, то печень будто железными когтями рвет… Только перстень спасительный он уж не доставал. Боялся. Понимал, что о душе подумать надо: не простит ему Господь ни предательства, ни поклонения кольцу Иуды.
    Так бы, наверное, и совсем зачах граф, но тут нежданно-негаданно письмо пришло от Машеньки. Объявилась дочь в Саввино-Сторожевском монастыре. Как она туда в такую стужу добралась – непонятно. И почему решила постриг принять – не поясняла. Хотя Василий Васильевич и сам догадывался: Романа своего забыть не могла. Письмо было написано в сдержанных тонах, ни любовью, ни гневом от него не веяло. Будто и не Маша его писала, а кто диктовал ей. Однако рука-то ее была, почерк дочери он хорошо знал.
    В конце мая граф отбыл в Звенигород. Дорога была трудной, на станциях лошадей достать нельзя было, на титул его никто внимания не обращал, казалось, вся Россия куда-то едет, спешит. И все же через два дня Опалов уже был у ворот женской обители. Когда он сообщил одной из послушниц, кто он и к кому приехал, та почему-то испугалась и убежала, ничего не сказав. Но вскоре вышла монахиня почтенных лет, со скорбно поджатыми губами, проводила к игуменье. Его приняли сразу, но во всем этом суетливом внимании Василий Васильевич почувствовал что-то недоброе, зловещее.
    Матушка долго стояла у большого иконостаса, осеняя себя крестными знамениями, а когда повернулась, лицо ее было серьезным, даже суровым.
    – Вы садитесь, в ногах-то правды нет, – кивнула она на деревянный табурет и, помолчав, спросила: – Правда ли, что вы графом Опаловым будете?
    – И не сомневайтесь матушка. Перед вами граф Опалов, несчастный отец вашей воспитанницы Марии. Могу ли я встретиться со своей дочерью?
    Вместо ответа игуменья вновь повернулась к иконам, и Василий Васильевич тоже стал быстро и мелко креститься, хотя руки почему-то плохо слушались. Наконец настоятельница обернулась к нему.
    – Сядьте, сядьте граф, – повелительно повторила она. – Сообщение мое будет для вас тяжким.
    Опалов почувствовал, как ослабели его ноги. К горлу подступила тошнота.
    – Грех на душу взяла Мария. Тяжкий грех. И на нас грех свой возложила, замолить который будет, ой, как не просто.
    – Да что совершила она, матушка, сказать-то можете? – граф не заметил, как перешел почти на крик.
    – Сказать могу, да не решаюсь, – настоятельница вновь оборотилась к святым ликам, собираясь молиться.
    Но этого Василий Васильевич стерпеть не мог и, нарушая все каноны, забежал перед игуменьей, оборотясь спиной к иконостасу:
    – Говорите же, не тяните! Мочи нет терпеть более!..
    Мать-настоятельница отпрянула от него, а затем взяла за рукав и отвела в сторону, подальше от икон.
    – Ну, так слушай граф. Дочь твоя Мария руки на себя наложила. Уж и девять дней отслужили мы всей обителью.
    Ноги Опалова словно ватными сделались. Он опустился прямо на каменный пол и беззвучно зашамкал губами, точно рыба, извлеченная из воды.
    Все остальное он помнил как в тумане. Суету монахинь вокруг себя, сбивчивые рассказы настоятельницы. Его водили к местному погосту, за оградой которого указали одинокую свежую могилу без креста. Он не плакал, не кричал. Все было как в тумане. Он не понимал, что все это значит, почему такое случилось. Не хотел, просто не мог поверить, что его Машеньки больше нет.
    В обители он провел три дня и только по дороге назад стал постепенно осознавать всю меру своей трагедии. Теперь он знал, что за его смертный грех предательства расплатилась дочь, Машенька. И вот теперь ее нет, а он жив и куда-то, зачем-то едет на почтовых.
    Маша хотела попасть в первый попавшийся монастырь, подальше от дома. Вот и оказалась в Саввино-Старожевской обители. Здесь и исповедовалась, признаваясь в своем грехе. Она подозревала Василия Васильевича в гибели возлюбленного, а винила себя в непростительной откровенности с отцом. Ее успокаивали, увещевали. Когда, казалось, девушка пришла в себя, заставили отцу написать, о себе сообщить. И все вроде бы успокаиваться стало, когда вдруг две монашки обнаружили ее в сарае с петлей на шее… Графу, как положено, отписали, но тот был уже в пути…
    Приехав домой, граф, не говоря никому ни слова, тотчас заперся в своем кабинете, а наутро вышел опрятно одетым, строгим, спокойным и велел подавать завтрак. На мизинце левой руки красовался красивый серебряный перстень с львиной головой и мрачным черным камнем. Весь день к нему прибывали соседи и знакомые. Встречал он их вежливо, но холодно, и на все вопросы отвечал кратко, без тени боли и тоски:
    – Мария Васильевна умерла в монастыре от горячки. Там и похоронена.
    Визитеры начинали охать да ахать, выражать свое соболезнование, но, видя холодность и нетерпение хозяина, спешили откланяться. По Москве поползли слухи. Одни говорили, что граф слегка помутился разумом, другие – что он что-то скрывает, третьи уверяли, будто Маша убежала с французским офицером, а Василию Васильевичу стыдно в этом признаться. Отголоски вздорных сплетен доходили до графа. Он лишь хмурился и презрительно улыбался. А в августе, быстро собравшись, уехал куда-то, ни с кем не простившись. Потом уже стало ясно: граф Опалов переехал в Петербург вместе со своей челядью. На постоянное жительство.
    Здесь граф ударился во все тяжкие: играл в карты, кутил с женщинами, устраивал лихие оргии с цыганами. И был удивительно удачлив во всех своих начинаниях. На пальце его всегда блестел затейливый перстень с черным камнем, иногда он трогал его, поглаживал, проворачивал… Злые языки говорили, что это подарок дьявола, который и приносит графу удачу.
    А как-то утром, возвращаясь после очередного загула, опухший и похмельный, остановил он экипаж на горбатом мосту и бросил окаянное колечко прямо в Мойку, только булькнуло оно и исчезло в черной воде на веки вечные… То есть, это Василий Васильевич так подумал. Вернулся домой, два дня отсыпался, потом до вечера парился в баньке, постригся, побрился, поужинал на трезвую голову да рано лег спать. А на другой день объявил удивленным домашним, что начинает новую, праведную жизнь.
    – И правильно, батюшка, – обрадовался Петр. – А то что ж выходит: в белокаменной по-одному жили, а в Питере – как под откос понеслись…
    Маланья тоже радостно всплеснула натруженными руками:
    – А я утречком на рынке рыбу купила, почистила, разделала, а внутри перстенек, что вы давеча потеряли! Не иначе – знак одобрения благих намерений!
    И, улыбаясь, вручила остолбеневшему Василию Васильевичу выброшенный перстень… В черном камне играли красноватые отблески, львиная морда довольно улыбалась.
    – Не так легко от меня избавиться! – как будто рыкнул лев. Наверное, действительно рыкнул, потому что Тихон и Петр закрутили головами.
    – Гром, что ли?
    Граф вздохнул, вернулся в свои покои и до вечера пил малиновую настойку. В результате напился до чертиков. В буквальном смысле слова, потому что в ту же ночь к нему явился странно наряженный незнакомец: в облегающем камзоле, накидке, шляпе с петушиным пером и при шпаге с выгнутым эфесом. У него был крючковатый нос и ярко блестящие, как будто горящие огнем, глаза. Вначале Опалов подумал, что видит сон, но потом понял, что нет – он сидит на постели, а незнакомец стоит посередине комнаты и ждет, пока он окончательно проснется.
    – Вы кто такой, сударь? – спросил граф. Он почему-то не испугался и не полез под подушку, где лежал маленький двуствольный пистолет. Возможно, оттого, что перстень на безымянном пальце придавал ему уверенность и силу.
    На худом страшноватом лице непрошеного гостя появилась легкая улыбка.
    – Я создатель вашего магического кольца, – хрипловатым баритоном произнес он и учтиво поклонился. – Это я подарил его Иуде.
    – Значит, вы…
    Незваный гость предостерегающе поднял руку.
    – Не надо произносить этого слова! Оно носит презрительный оттенок и портит репутацию. Отпетых злодеев чтут и относятся к ним вполне уважительно, но на мое имя реагируют совершенно по-другому. Вот вам несомненная несправедливость бытия… Для удобства можете звать меня… скажем, бароном!
    Графу столь наглое присвоение титула показалось оскорбительным.
    – Это уловка, чтобы люди ничего не знали о вас и легче попадались в расставленные сети!
    – Помилуйте, такое невозможно. Люди знают о тех, в кого верят! И если они ходят в храмы, а следовательно, верят в одну сторону, то обязательно должны верить и в другую! Независимо от того, любят они меня или нет!
    – Да, любят, как вы изволили заметить, действительно только «одну сторону», – злорадно произнес граф.
    – Его вовсе не так любили, как принято считать. Тем более что с веками, я уже не говорю о тысячелетиях, интерпретация этой любви кардинально менялась…
    – Как это может быть?
    – Очень просто. Сколь длительный исторический период может охватить человеческая память? Я имею в виду память простого смертного. Вот вы, например, какой временной отрезок помните?
    – Ну… Лет с пяти-шести…
    – Значит, немногим более полувека? Прямо скажем, это ничтожно мало! Конечно, триста или пятьсот лет – тоже не срок, но все-таки, помня события половины тысячелетия, можно хоть как-то ориентироваться в истории… А пятьдесят лет… Откуда же вы берете представления о взаимоотношениях Антония и Клеопатры? Или о восстании Спартака? Кстати, того финикийца звали совсем по-другому, к тому же он грек, просто занимался в финикийской школе гладиаторов. Впрочем, это не имеет ровным счетом никакого значения… Откуда вы знаете о совсем недавних событиях: тридцатилетней войне, открытии Америки, французской революции?
    – Ну, есть же исторические источники, документы, рукописи, книги…
    – Вот именно! Вы предвосхитили то, к чему я веду нашу приятную и в высшей мере поучительную беседу… Не считая очень узкой категории книжных червей – всяких архивариусов, профессоров истории и прочей скучной и высушенной публики, все остальные люди получают впечатления о прошлом из книг, картин, поэм… То есть питаются плодами интерпретации, которые готовят для них писатели, художники и эти… Поэты! Я лично стал жертвой старика Гёте: он нарисовал мой портрет, придумал этот вычурный наряд, который я теперь вынужден носить, чтобы не нарушать естественность восприятия… «Камзол из кармазина с золотой ниткой, петушиное перо…» Бр-р-р… Я предпочитаю более простой, естественный образ, хотя он многих отпугивает…
    Незнакомец откашлялся.
    – Да и всю остальную ерунду он придумал: я вовсе не скандалил в Вальпургиеву ночь и уж, конечно, не соблазнял старуху-ведьму, тьфу… И не направлял руку Фауста в поединке: его противник был пьян и по собственной неловкости напоролся на шпагу… Кстати, сам старичок Йоган ни словом не обмолвился о моем подарке: все-таки в 70 лет крутить бурный роман с 17-летней красоткой Ульрикой он вряд ли сумел бы без моей помощи! Я уж не говорю о такой банальности, как бессмертие, которое он попросил во-вторую очередь и немедленно получил! Иными словами, гонорар был безупречен, а вот к поэме у меня имеются некоторые претензии… Впрочем, я готов не мелочиться! Но как быть с сотнями миллионов остальных человеческих существ, которые вводятся в заблуждение представителями художественной богемы? И, в частности, по предмету нашей беседы!
    – О любви к Нему? Вы это имеете в виду?
    – Именно это, граф, именно это! Ведь не кто иной, как эти «любящие» люди отправили Его на крест, это исторический и совершенно непреложный факт, коему я сам являлся очевидцем! А перед казнью жестоко мучили и избивали! Художники, правда, внесли немало путаницы в изучение истории, но наглядности изображения у них не отнимешь… Посмотрите, какие рожи изобразил Матиас Грюневальд в «Бичевании Христа»: тут и человек-крыса, и просто дегенеративные ублюдки – дети пьяных ночей… Если все это есть выражение любви, то тогда я не знаю, что такое выражение ненависти и злобы!
    – Боюсь, не вам говорить о ненависти и злобе… А тем более о любви…
    – Ну, отчего же…
    Незваный гость улыбнулся и улыбка вышла зловещей, как и весь его облик.
    – Это две стороны одной медали… Но в нашем случае Любовь появилась уже тогда, когда все было кончено и Его, мертвого, сняли с креста. И появляется она тоже благодаря стараниям живописцев! Некоторые изображали торжественное отпевание на фоне всеобщей скорби: тут и верные ученики, и монахи, и дамы в таких дорогих нарядах, какие могли носить только жены первосвященника Каифы и прокуратора Пилата, если бы они у них были… Я спросил Корнелиуса: неужели ты думаешь, что казненного преступника, а именно преступником считался Он в тот момент, торжественно отпевали дамы высшего общества? И что это происходило публично, при свете дня и большом скоплении народа? Но ведь это глупость чистой воды!
    Визитер досадливо махнул рукой.
    – Но он не стал меня слушать. Может оттого, что я явился к нему по-свойски, без этого костюма и грима… Бедняга побледнел, затрясся, принялся креститься и читать молитву…
    – Немудрено, – пробормотал граф.
    – Другие художники были более реалистичны: несколько учеников, крадучись в ночи, уносят тело с места казни… Это более логично и похоже на правду, особенно для тех, кто не знает, как обстояло дело в действительности. А на самом деле было еще хуже: никакой торжественности, ночь, и бездыханное тело нес всего один человек. Один-единственный – Иосиф из Аримафеи!
    – И что же?
    – Ничего. Это подтверждает отсутствие всеобщей любви к Нему. Зато теперь у него тысячи и тысячи верующих. О чем это говорит? Только о лицемерии и ханжестве! Этот перстень – испытание всего человеческого рода. И я слежу, как он идет по векам, переходит из рук в руки, как действует на слабых людишек… А сильные ему почему-то не попадались. Либо попадались, но он оказывался сильнее… Хотя вы служили ему по доброй воле, оттого я вас и выделил из общей массы живых организмов…
    Незваный гость вдруг беспокойно зашевелился.
    – Однако уже рассветает… А эти писаки придумали про петушиные крики не совсем безосновательно… Жалко, не пришлось договорить… Только послушайтесь моего совета, граф, чтобы избежать искупительной жертвы, которой сие колечко от вас обязательно потребует, передарите вы его кому-нибудь… Только объясните все как есть, чтобы он сознательно дар сей принял… Тогда умрете в своей постели, а не под колесами кареты, или на рогах у быка, или под ножом убийцы…
    Граф вскочил. В комнате никого не было, в окна струился серый рассвет. Приснилось?!
    Он зажег свечи и тщательно осмотрел пол, надеясь, что ничего не найдет и можно будет успокоиться. Но нашел. В центре, там где стоял незваный гость, на паркете обнаружились разводы сажи. Нечеткие, но достаточно ясные следы. Похожие на большие копыта, только без подков. От них пахло гарью.

Часть четвертая
Повеса Бояров

Глава 1
Наследственный перстень
1833 г. Рязань – Санкт-Петербург

    – Пашенька, Пашенька, сыночек!.. – взволнованно вскричала Варвара Васильевна. – Зайди ко мне скорее!..
    – Что стряслось-то, маменька? – в комнату с низкими сводчатыми потолками, инстинктивно наклонив голову, вошел высокий, голубоглазый блондин. Недавно ему исполнилось двадцать два года.
    – Сядь, сядь скорее! – женщина со злыми глазами и сложенным тугим бантиком ртом пребывала в состоянии крайнего возбуждения. – Ты помнишь, что мне на той недели снилось? Я ж тебе говорила!
    – Да вам, маменька, все время что-то снится. Разве ж упомнишь?
    – Нет, Пашенька, то сон в руку был. Листья мне снились. Так это падают, падают. А я их ловлю…
    Она выглядела гораздо старше своих лет: плоть и кожа висели на костях, как платье на вешалке.
    – Ну, и что с того-то?
    – А то, что вот письмо я получила. От старшего брата Василия. Он нынче в Петербург перебрался. Богат, влиятелен, ну, да ты знаешь…
    – Ну, и что с того? – вяло повторил Паша. Щеки у него были румяными, как говорится – кровь с молоком.
    – И два года назад вон вам писал. Только что изменилось-то?
    Варвара Васильевна замахала руками.
    – Нет, то совсем другое письмо было – просто о жизни, мы ведь лет двадцать не виделись. У него тогда дочь умерла, вот вся родня и съехалась. А это письмо не простое, важное! Не зря мне листья снились…
    Варвара Васильевна показала сыну лист хорошей гербовой бумаги, исписанный крупными неровными буквами.
    – Слушай, что тут написано. Внимательно слушай…
    – Да слушаю я, слушаю, читайте уж…
    – «За последние годы я сильно сдал, постарел и чувствую, что силы уходят, – хорошо поставленным голосом начала читать Варвара Васильевна. – Более всего, сестра, печалюсь, что нет продолжателей рода Опаловых. Покинула нас Маша, один остался. Друзья-приятели не в счет. Этим только бы от моих достатков отщипнуть кусок пожирнее. Опостылели все… Пишу воспоминания о своей жизни, но что толку, если передать их некому…»
    Она оторвалась от письма, глянула поверх очков на сына.
    – Ты дальше, дальше слушай, Пашенька! Сейчас самое главное будет…
    – Да я и так слушаю, маменька! Не томите!
    Оно и правда – Павел обратился в слух. От обычной сонливости, в которой он пребывал с утра до вечера, не осталось и следа.
    – «А потому, любезная сестрица, собери-ка не мешкая Павла, пусть едет ко мне, хочу посмотреть на племянника, пока жив… Думаю, на дорогу ему наберешь, а я все возмещу, не беспокойся. И здесь он у меня голодать не станет…»
    Варвара Васильевна отложила письмо и молча уставилась на сына, как бы спрашивая его, что он думает о поступившем приглашении. Павел так же молча смотрел на мать, как бы переваривая услышанное.
    – Стало быть, ехать надо, – наконец сказал он. – А то, неровен час, преставится дядюшка, и тогда…
    – Так на службе дадут ли тебе отпуск? – забеспокоилась мать.
    – А хоть и не дадут, так уеду. Сколько можно помощником делопроизводителя штаны протирать? Вы тут все о снах толкуете, маменька, а у меня внутри чувство такое, что выпал мой главный шанс в жизни. И терять его я не намерен. Поеду!
    – Умница ты мой, красавец! – на глазах у Варвары Васильевны выступили слезы. – Ты ж там, в Петербурге, смотри… И с Василием Васильевичем будь… Ну да ладно, я тебя научу, что к чему, как с кем себя вести да как отвечать кому надо…
    – Спасибо, маменька!..
    Уже через три дня Павел Бояров в превосходном настроении выехал из Рязани. Ему даже не верилось, что он вырвался из ненавистного дома, где мать подавляла все его желания и устремления. Она всегда «правила бал» в своем доме, а уж после кончины батюшки так вообще житья не давала. Зато теперь… Теперь он не упустит своей Фортуны!
    Радужные надежды кружили голову. Из письма ясно, что дядюшка имеет на него самые серьезные виды. Только бы успеть застать старика в живых и понравиться ему, чтобы отписал наследство… Тогда заживем! А какая жизнь в столице, он не раз себе представлял, да и в книжках читать приходилось. Только бы успеть и понравиться! В тесном пространстве пассажирской кареты Павел Львович Бояров выпятил грудь и распрямил спину. Никогда за свои неполные двадцать два года он не чувствовал себя таким самостоятельным и уверенным в успехе.
    Правда, когда проехали шлагбаум и полосатую будку на границе Рязани, эта уверенность несколько ослабла. А уж через три дня, при въезде в Москву, от нее вообще ничего не осталось. В белокаменной Павел провел всего один день и ночь, но был крайне удивлен и расстроен высокими ценами на все: и на ночлег в меблированных комнатах, в которых маменька велела останавливаться, и на еду в трактирах.
    Снова тряская карета, запах пота от других пассажиров, постоялые дворы, придорожные трактиры… Начало июня выдалось теплым. Павел с интересом разглядывал картины, проносившиеся за окном, и чувствовал себя опытным путешественником. Но уже на третий день ему надоело это бесконечное утомительное путешествие, и он уже мечтал побыстрее добраться до Петербурга. В столицу въехали на восьмой день пути, уже поздно вечером. Как и советовала мать, остановился в номерах, а утром, чуть свет, отправился искать баню, чтоб смыть всю накопившуюся за долгую дорогу усталость, вместе с потом и грязью.
    Потом он тщательно выбрился и облачился в свой лучший костюм. Правду сказать, костюм, а точнее старенький темно-синий сюртук, был единственным выходным нарядом молодого Боярова. Сидел он на молодом человеке неловко, будто был с чужого плеча. Хотя, скорей всего, Павел Львович просто вырос из него и вверх и вширь.
    Как бы то ни было, но в полдень молодой человек вышел на улицу, взял извозчика и назвал адрес дяди. Он не думал, что скажет своему именитому родственнику, полагаясь на русское «авось» и свой ум.
    Высокую резную дверь двухэтажного особняка отворил немолодой гигант-привратник в красном камзоле, коротких, до колена, красных же штанах и белых чулках. Привратник был так велик и толст, что полностью закрыл собою весь дверной проем. Его густые седые бакенбарды переходили в такие же пышные усы. Павел даже растерялся.
    – Чего изволите? – спросил старый гигант, снисходительно осматривая пришедшего.
    – Я к графу, – пролепетал молодой человек, мысленно проклиная себя за робость перед слугой.
    – Позвольте узнать, назначал ли их сиятельство вам аудиенцию?
    – А как же… Он письмом пригласил меня приехать, – залепетал Бояров. – Вот и письмо…
    Он зачем-то достал лист дорогой бумаги и уж совсем смутился из-за своей растерянности.
    – Я их племянник. Бояров Павел Львович…
    Привратник еще какое-то время с удивлением и даже испугом смотрел на визитера и наконец сделал шаг в сторону:
    – Извольте войти, сударь. Подождите, о вас доложат.
    Павел Львович оказался в большой прихожей, перед большим зеркалом, слева от которого находилась гардеробная, а справа располагалась довольно широкая беломраморная лестница. Через минуту молодой человек услышал сверху голос слуги:
    – Извольте подняться, сударь, его сиятельство вас примет.
    Павел заспешил вверх, переступая через две ступеньки. Вскоре он оказался в большой комнате, уставленной стеллажами с книгами и старой добротной мебелью. Подле окна стоял большой темный письменный стол, а рядом на тумбе находился огромный глобус, схваченный двумя стальными обручами. В таких кабинетах ему еще не приходилось бывать, и он, заложив руки за спину, стал разглядывать обстановку. Вдруг он заметил, что в кресле, спиной к окну, сидит крупный старик с отвислыми, как у борзой, щеками и внимательно наблюдает за ним. В руке он держал перо – очевидно, что-то писал.
    Павел вконец растерялся и, как учила маменька, низко поклонившись хозяину кабинета, сказал:
    – Здравствуйте, дядюшка.
    – И ты здрав будь, племянничек, – в складках морщинистого лица можно было рассмотреть улыбку. – Как добрался?
    – Спасибо, ваше сиятельство, вполне благополучно.
    Наступила неловкая пауза. Граф молча созерцал своего родственника. Его высохшие, с голубыми жилами руки лежали на подлокотниках кресла. На мизинце левой руки красовался перстень с черным камнем.
    – Как матушка, не хворает? – наконец нарушил молчание хозяин.
    – Благодарствуйте, здорова, – склонил голову Павел. Неловкость не проходила.
    – Садись, – негромко, но властно велел граф. – Расскажи о себе.
    Бояров растерялся, но, совладев с эмоциями, откашлялся и сообщил о себе, что он окончил гимназию и, благодаря стараниям Варвары Васильевны, был принят на казенную службу.
    – В больших ли чинах ходишь? – в голосе хозяина кабинета Павел уловил иронию.
    – Какие наши чины… – окончательно смутился гость.
    Допрос продолжался с полчаса. Наконец, граф Опалов бесцеремонно велел Павлу встать, повернуться кругом и, осмотрев его таким образом, сказал:
    – Бери свои вещи, дворецкий покажет комнату, будешь пока жить у меня. А там посмотрим.
* * *
    Для Павла Боярова началась новая жизнь, о которой в Рязани он и мечтать не смел. Два дня он бродил по столице, дивился обилию каменных домов, мостов, красивых памятников. Разглядывал Зимний дворец и Исаакиевский собор, осматривал прохожих, изучал витрины магазинов. Однажды он даже зашел в ресторан, но почувствовал себя там неуютно и впредь решил обедать дома.
    Во время завтрака, который проходил в большой столовой за огромным овальным столом, Василий Васильевич поинтересовался, как провел Павел минувший день.
    – Ходил по городу, покушал в ресторане, потом домой вернулся, – честно рассказал молодой человек.
    – Время тратишь понапрасну и бесцельно, – безапелляционно заявил граф. – Твое житье-бытье надо как-то организовать. Днями я к тебе одного человечка приставлю. Хомутов по фамилии. Малый он молодой, ловкий, хоть и пройдоха отпетый. Он тебе кое-что разъяснит, кое с кем познакомит, держаться научит, костюмы приличные подберет. А то ходишь в каких-то затрапезных тряпках, меня позоришь…
    Помолчав, Василий Васильевич добавил:
    – Денег я тебе дам, но ты ими не сори и этому хлыщу не занимай. Он и так у меня сидит в долгах, как в шелках.
    Павел попробовал нужным образом отреагировать на эти слова, стал говорить о великодушии дяди, заметил, что ему неудобно пользоваться милостями человека, своим трудом добившегося уважения и материального благополучия… Но граф лишь улыбнулся и махнул на него рукой, в которой держал салфетку. Лучи солнца упали на черный камень перстня и исчезли в нем, не отразившись и не заиграв бликами.
    Молодой человек исподволь стал рассматривать украшение.
    «Странно, что дядя с его положением и состоянием не может украсить свою руку золотым кольцом с драгоценными камнями, – подумал он. – Хотя в этом перстеньке что-то есть…»
    Граф уловил взгляд племянника и спросил со своей легкой, иронической улыбкой:
    – Я вижу, тебе мое колечко приглянулось?
    Он поднял руку и сам посмотрел на перстень, словно видел его впервые.
    Павел неопределенно пожал плечами.
    – Значит, не понравилось, – сделал вывод дядя. – А жаль. Колечко это дорогого стоит!
    А затем, задумавшись, добавил, ни к кому не обращаясь:
    – Хотя мне оно может обойтись слишком дорого…
    – Вы разве за него еще не расплатились? – спросил Павел, чтобы как-то отреагировать на слова хозяина.
    И пожалел. Граф изменился в лице: глаза наполнились влагой, затряслись обвислые щеки, рот сжался в тонкую линию, так что губы совсем исчезли.
    – Я чем-то обидел вас, дядюшка? – растерянно спросил Павел.
    Помолчав, Василий Васильевич совладал со своими чувствами и, не глядя на племянника, ответил:
    – Нет, ты здесь ни при чем. Скажу тебе только, что это не простое кольцо. И в день, когда я тебе его передам, ты станешь моим единственным наследником. Если, конечно, этот день наступит…
    Граф тяжело поднялся, бросил на стол скомканную салфетку и вышел из столовой.
    Постепенно жизнь племянника из провинции приобретала упорядоченность и определенный распорядок. Дядя сказал, что с его французским в свет появляться нельзя, и теперь Павел ежедневно отрабатывал произношение с худым и носатым учителем, приехавшим из Парижа.
    Его познакомили, а точнее, к нему приставили того самого Виктора Ивановича Хомутова, призванного ввести провинциала в столичную жизнь. Он был всего на два-три года старше Павла, но оказался незаменимым компаньоном для разговоров, прогулок по городу, посещения музеев, театров, ресторанов и других увеселительных заведений. Хомутов был осведомлен обо всех сколько-нибудь значимых людях и охотно делился своими знаниями с Бояровым.
    – Я знаю весь Петербург, и что важнее – весь Петербург знает меня, – как-то хвастливо заявил Виктор Иванович. – Обещаю, Павел, что через год и ты будешь чувствовать себя в этом городе, как рыба в воде. А связи – это самое главное. Они гораздо важнее денег, и ты в этом убедишься…
    Хомутов нигде не служил, о своих родственниках предпочитал не распространяться, на что жил – трудно было сказать: денег у него никогда не водилось, но одевался он по последней моде и, как видел Павел, не голодал и не страдал от одиночества, хотя и неясно было, где и с кем он живет. Молодые люди быстро и легко сошлись, и уже редкий день Бояров мог обходиться без этого веселого, остроумного повесы, легко скользящего по волнам столичной жизни.
    Дядя, как и обещал, постоянно снабжал своего племянника деньгами, с помощью Хомутова тот обновил свой гардероб, а посещая рестораны, театры и варьете, всегда расплачивался и за себя, и за своего нового друга. А в том, что Виктор ему настоящий друг, он уже и не сомневался. С ним было легко, интересно, весело и как-то надежно. Хомутов нисколько не смущался тем, что за все платил Бояров, и воспринимал это как само собой разумеющееся дело.
    Начало сентября 1834 года отметилось частыми и нудными дождями. Слоняться по Невскому было нельзя, все рестораны они обошли, и, казалось, даже словоохотливый Виктор исчерпал все свои рассказы о свете и пересказал все сплетни. Как-то он заявил Павлу, что у него дела и он вынужден расстаться с ним на два-три дня.
    – Я вообще считаю, что теоретически достаточно подготовил тебя к вхождению в свет. Ну, а когда дядюшка соблаговолит, мы начнем на практике покорять столицу. Кстати, как он себя чувствует?..
    А чувствовал себя дядюшка все хуже. Павел это видел и понимал, к чему идет дело. Старик сдавал на глазах: ходить стал все тяжелее, теперь он всегда опирался на толстую палку с изящным набалдашником либо на руку своего верного камердинера Петра, который хоть и отличался могучим телосложением, сам был не намного моложе хозяина.
    «Если эдак пойдет, – думал Бояров, – помрет, не ровен час, старый граф. А колечко мне он что-то не спешит передавать. Стало быть, и с наследством ничего не ясно. А я теперь уж и не смогу жить иначе. Не в Рязань же возвращаться!»
    Как-то граф не вышел к обеду, чего с ним никогда не случалось, и Павел обеспокоился по-настоящему. Наскоро поев, он постучал в кабинет, в котором тот проводил почти все время. Услышав разрешение, вошел. Старик сидел не в своем любимом кресле-качалке, а за столом. Он что-то писал.
    Рядом лежал чистый лист белой бумаги, на котором покоился серебряный перстень с львиной головой и черным камнем в разинутой пасти.
    «То самое колечко, – в волнении подумал Бояров. – Неужто он решился?! Наверное, сейчас вручит перстенек, а с ним и все свое состояние!».
    Павел так разволновался, что даже забыл поздороваться. Граф тоже не взглянул на вошедшего, он рассматривал свой перстень и был полностью поглощен этим занятием. Павел стоял в дверях молча. Наконец дядя поднял на него водянистые глаза, и еле заметная улыбка тронула старческие сморщенные губы:
    – Да, ты не ошибся, – он будто угадал мысли племянника. – Я решил передать тебе перстень. И насчет завещания вчера распорядился. Теперь ты наследник всего моего состояния. Ты же об этом мечтал?..
    – Помилуйте, дядюшка, – забормотал молодой человек. – Как можно даже думать о таком! Да я… и в мыслях ничего такого не держал. Вы для меня так много сделали… Я вам так обязан…
    – Полноте, полноте, молодой человек, – граф иронично улыбался. – Лучше садись, слушай, запоминай. А потом решение примешь.
    Опалов на какое-то время задумался, а затем, будто очнувшись, взял стопку исписанных листов и продолжил:
    – Здесь описана история этого перстня. Я тебе ее расскажу, а ты уж решай: надевать его на палец или воздержаться. Насчет наследства я тебе уже сказал…
    Павел сидел на краешке стула, переводя взгляд с перстня на дядю и обратно. Он не просто слушал, а, казалось, впитывал каждое слово старика.
    – Ты, надеюсь, знаешь о том, что в двенадцатом году Наполеон был в Москве?
    – Конечно! Какой же русский не знает этих трагических событий?! Дядя поднял руку, и Бояров мгновенно умолк.
    – Я первопрестольной не покинул, со своею дочерью Машенькой пережидал это проклятое нашествие. А так как я человек в Москве был не из последних, всех знал, меня все знали, очевидно, и решил узурпатор меня призвать, чтоб ему содействие оказал в установлении отношений с населением…
    Граф не смотрел в глаза племяннику, а глядел куда-то поверх его головы.
    – Только я таких услуг ему оказать не хотел и не мог. Под всякими благовидными предлогами уклонился. Тем не менее в память о нашей встрече он подарил мне этот перстень. Велел снять с руки одного генерала и отдать мне… А оказалось, что раньше он принадлежал Иуде… Тому самому!
    Если причину своего визита к императору Василий Васильевич исказил, то все остальное пересказал довольно подробно, вплоть до нюансов. Вплоть до своего возвращения домой, потухшей лампадки и чувств, которые он испытал в ту страшную ночь.
    – Скажу тебе, Павел, что перстень этот и вправду какой-то силой наделен. Только я старался в то время не думать, кем эта сила создана…
    Граф старательно подбирал слова, чтобы лучше выразить свои мысли и чувства.
    – Хотя, конечно, и догадывался, что не обошлось тут без запаха серы. Ты меня понимаешь?
    Бояров лишь кивнул головой.
    – Думаю, что дочь свою я потерял из-за него. Правда, как надел его на палец после кончины Марьюшки, все мои дела пошли в гору. И богатство сохранил, и в любви имел успех, хоть тогда уже был не молод, и в карты удачлив поразительно, да и вот до преклонных лет дожил. Однако теперь чувствую, что дни мои, как говорится, сочтены… Снял я сегодня этот чертов перстень. Не могу перед Всевышним предстать с этой штуковиной. Только вряд ли Господь простит мне мои прегрешения…
    Старик откинулся на резную спинку стула и тяжело вздохнул.
    – Знаешь ли, Павел, в этой жизни за все приходится платить. Всем и всегда. Кстати, мой предшественник тоже заплатил большую цену за эту безделушку. Сына и жену потерял, да и сам помер мучительной смертью.
    – А это вы как же узнали, дядюшка? – не выдержал Павел.
    Помолчав, граф продолжил свой рассказ:
    – Лет десять назад понтировал я в одном доме чуть ли не до утра. Везло мне, как всегда. Перстень, конечно, на пальце. Только замечаю, что один немолодой человек с курчавой седой головой весь вечер не спускает с меня глаз. А когда стали пить шампанское, он подошел, извинился за столь пристальное внимание и пояснил, что перстень ему хорошо знаком…
    Василий Васильевич рассказывал увлеченно, не спуская глаз с львиной морды, и временами Павлу казалось, что старик забыл о его существовании и разговаривает сам с собой. Или с перстнем.
    – Это оказался француз, врач. И друг того генерала, что отдал мне перстень. Он книгу написал про русский поход Бонапарта, там и про перстень говорится. Доктор считал, что колечко это приносит только беду. А я считаю, что и пользу тоже. Только что перевешивает, вот вопрос!
    – А как этот французский врач оказался в Петербурге? Приехал старое время вспомнить? – Павел был поглощен повествованием графа.
    – Ему и ездить-то некуда было. Он сам при отступлении супостата был тяжело ранен, попал в плен, да так и остался в России. Женился, обрусел, в столицу перебрался. Вот, собственно говоря, и вся история.
    В кабинете повисла тишина. Каждый думал о своем: Опалов о том, как ему теперь оканчивать свою жизнь, Бояров – пытался осмыслить услышанное.
    Наконец, старик заговорил вновь:
    – Тебе решать, Павел, носить ли этот перстень или запрятать в дальний ящик. Одно скажу, а ты это крепко запомни: береги его, как зеницу ока! Пропадет перстень – не прощу тебя никогда! Знай это. Ну, а как помру, поступай с ним, как знаешь.
    Граф отодвинул от себя лист с перстнем:
    – Бери!
    Бояров аккуратно согнул бумагу, сделав из него пакетик, и не без опаски опустил в карман сюртука.
    – Я подумаю, дядюшка, как быть… И доложу вам завтра же…
    На самом деле он уже принял решение. Деньги, карты, женщины, удача… Если перстень приносит столько преимуществ, то надо его использовать. А придет время расчетов – что ж, замолит грехи. Старость и в монастыре встретить можно. Бог милостив – простит!
    На следующее утро Павел вновь постучался в кабинет графа и поднял левую руку, показав, что безымянный палец венчает перстень с львиной мордой и черным камнем в распахнутой пасти.
    – Спасибо за подарок, дядюшка! Я буду его носить! – напористо произнес он.
    Старик уловил в голосе молодого человека непривычную упругость и внутреннюю силу. И глаза блестят уверенностью и непоколебимой решительностью.
    Василий Васильевич Опалов лишь грустно улыбнулся: ему было все ясно!
* * *
    Без Хомутова Павлу было скучно, он не знал, чем заняться, и с нетерпением ждал возвращения друга. Но тот появился лишь на следующий день.
    – Где ты пропадал? – встретил его вопросом Бояров.
    Виктор пожал плечами.
    – Так, были кое-какие дела…
    И, осмотрев острым взглядом товарища, в свою очередь спросил:
    – А у тебя перстень Василия Васильевича… Что это значит?
    – Это значит, что я получил его в подарок. А кроме того, стал наследником графа Опалова! – не скрывая гордости, ответил Павел.
    – Какой приятный сюрприз! Тебе не кажется, что такое событие следует отметить?
    – Кажется, кажется! – Павлу самому не терпелось вырваться из двухдневного домашнего заточения. – Куда поедем?
    – Прости за нескромность, приятель, как у тебя с деньгами?
    – Есть еще кое-что!
    – Тогда – по коням! Дорога путь подскажет…
    Старый граф уже давно обеспечил племянника личным выездом, и друзья привычно уселись в коляску с открытым верхом, запряженную парой вороных. Они прокатились по набережной, выехали на Мойку и в конце концов оказались на Невском. Светило ласковое солнышко, и на проспекте было довольно оживленно: праздно гуляющая публика, лошади, кареты, экипажи… Вдали отблескивал золотом прямой, как стрела, шпиль Адмиралтейства. Павлу показалось, что даже с такого расстояния он видит крохотный кораблик на самом острие.
    – А жизнь бурлит! – возбужденно воскликнул Хомутов. И приказал кучеру: – Гони в «Ампир»!
    В почти пустом зале одного из лучших ресторанов города их встретили с почетом и уважением: солидного вида метрдотель, отбросив обычную важность, выбежал навстречу с приветливой улыбкой и любезно проводил завсегдатаев к их любимому столику у окна. Тут же подбежал официант и почтительно склонился в ожидании заказа.
    До переселения в Петербург Бояров практически не употреблял спиртного – маменька не разрешала. Но теперь он нередко позволял себе пропустить бокал-другой шампанского, распить бутылочку «Бордо» или «Шабли». Вино быстро поднимало настроение и снимало скованность, которая в первые дни охватывала провинциала среди накрахмаленных скатертей, позолоченных приборов и будто подсвеченной изнутри тонкой фарфоровой посуды. Особенно пугало его толстенное меню с непонятными названиями, в котором, впрочем, Хомутов ориентировался, как в своем кармане.
    Постепенно Павел «обтерся», выучился нехитрым правилам ресторанного этикета, а от былой стеснительности не осталось и следа. Но сегодня он испытывал особое состояние: душевный подъем, дерзкий кураж, превосходство над окружающими. Он свысока поглядывал на трех купцов с лопатообразными бородами, шумно гуляющих у противоположной стены, на молодых офицеров с дамами не очень строгого поведения, кутивших в центре высокого, украшенного картинами, статуями и лепниной зала.
    – Принеси-ка нам, любезный, для начала паровую стерлядочку, грибочки, соленья бочковые да маленький графинчик водочки, – обратился Павел к официанту, не спрашивая мнения Хомутова. Тот несколько удивился нарушению обычного порядка: всегда он делал заказ, да и водку они никогда не пили. Но виду не подал – кто платит, тот и заказывает музыку…
    Как раз заиграла скрипка: пожилой еврей подходил к столикам и, чувственно полузакрыв глаза и едва прикасаясь смычком к струнам, извлекал из своего инструмента нежную, трогающую до самого сердца, мелодию. Бояров щедро насыпал монет в карман его жилета, дергаясь, как на пружинках, осмотрелся.
    Купцам принесли жареного поросенка и очередной большой графин водки. Офицеры веселились вовсю: один стал на колено и затеялся пить вино из туфельки своей спутницы, но та повизгивала и убирала ногу.
    Павел чувствовал себя легко, весело и задиристо. Его распирала энергия, хотелось приключений, новых впечатлений и острых ощущений.
    – Не обижайся, дружище, но ты лишен фантазии, – заявил он Хомутову когда они выпили по второй рюмке. – Уже которую неделю ты водишь меня из ресторана в театр и обратно. А что, в столице больше негде развлечься? Ты же хвастался, что знаешь все злачные места. Почему бы нам не поехать в публичный дом?
    – Гм, однако! – удивился Хомутов, закусывая соленым помидором и за обе щеки уплетая стерлядь. – Ты меня сегодня удивляешь, Паша: веселый, раскованный, даже слишком… На приключения потянуло? Изволь. В карты играешь?
    – Нет. Маменька категорически запрещала.
    – Это речи не мужа, но младенца! – с набитым ртом хохотнул Хомутов. – А публичный дом маменька разрешала? Напиши домой и испроси родительского благословения!
    Бояров усмехнулся:
    – Что было, то прошло. В жизни надо все испытать. Я частенько наблюдал, как сослуживцы играли в штос, но сам не садился… Пора и начать.
    Виктор снова наполнил рюмки, энергично потер ладони.
    – Вот и отлично! Я знаю вполне приличный дом, где можно испытать судьбу. Это на Фонтанке, у господина Штильмана. Там понтирует вполне приличная публика.
    – А шулеров не будет?
    – Помилуй, голуба, шулеры есть в любом обществе. Но не бойся, я буду рядом, ты только слушайся. Новичкам всегда везет. Кстати, там можно приобрести нужные знакомства. К Штильману даже господин Пушкин наведывается.
    – Это тот, что стишки пишет?
    – Тот, тот…
    В голосе Хомутова Павел уловил нотки снисходительной иронии, и его это задело.
    – Я читал кое-что. А маменька его стихи очень любит, даже в тетрадочку записывала.
    – Опять «маменька», – усмехнулся Виктор. – Сочинения господина Пушкина образованный человек должен знать наизусть…
    – Что-то ты меня поучать начал, – оборвал товарища Павел. В голосе его чувствовался холодок и даже угроза.
    Виктор удивился. Вытер губы салфеткой, заглянул в пустой графинчик, вздохнул.
    – Помилуй, приятель, и в мыслях не было. Это не поучение, а так, дружеский совет… Однако, скажу, ты здорово переменился за эти два дня. Так что, едем?
    Квартира Штильмана находилась на втором этаже большого трехэтажного дома. Высокие узкие окна выходили на канал. Поднялись по мраморной лестнице с изрядно стертыми ступенями, специальным молоточком постучали по двустворчатой дубовой двери. Их довольно тепло встретил хозяин – уже немолодой розовощекий господин с седыми волосами и просвечивающей розовой лысиной. Хомутова он хорошо знал и даже сердечно обнял его за плечи. Сбросив на руки слуги плащи, молодые люди прошли в гостиную.
    В просторной высокой зале стены были облачены в обои с золотым узором, а окна задернуты тяжелыми синими портьерами. Распространяя запах ладана, истекали восковыми слезами свечи. Их было много, и комната хорошо освещалась. Сизый табачный дым слоями плавал в душном воздухе. На узорчатом паркете стояли два стола, застланных зеленым сукном, и еще один, покрытый белой скатертью, сплошь уставленный бутылками и легкими закусками. Если не считать стульев да нескольких кресел, другой мебели не было.
    За зелеными столами понтировали, вокруг игроков молча стояли внимательные зрители. Несколько человек меланхолично пили шампанское и коньяки у закусочного стола. Всего здесь находилось около двадцати гостей. В основном, это были мужчины зрелого возраста, одетые нарядно и торжественно: в смокингах, фраках или костюмах «тройка». Были и несколько женщин в вечерних платьях. Павел с Виктором оказались самыми молодыми. И тем, наверное, привлекли всеобщее внимание: к ним обратились любопытные, а чаще равнодушные взоры, иногда усиливаемые моноклями и лорнетами.
    Хомутов раскланивался с некоторыми, а Бояров, если встречал доброжелательный взгляд, коротко кивал. Он испытывал приятное возбуждение, волнение и нетерпеливое желание поскорее стать своим среди этих людей, объединенных общим азартом, стремлением испытать судьбу и разогнать по жилам застоявшуюся кровь.
    – Ты только не спеши, – услышал Павел за спиной приглушенный голос товарища. – Походим, посмотрим, а поиграть всегда успеем. У тебя сколько денег-то отведено на игру?
    – Сколько надо, – не оборачиваясь, бросил Павел и устремился к одному из столов, за которым, как он понял, играли в штосс.
    Понтировали пехотный капитан и неопрятный лысый субъект, лицо которого все время перекашивал нервный тик. Казалось, что он корчит рожи своему визави.
    – Не стой за спиной, – шепнул сзади Виктор. – Этого не любят.
    Павел послушно сделал шаг в сторону и стал жадно следить за игрой. Вскоре лысый бросил карты на стол. Он оказался в проигрыше и продолжать игру не пожелал.
    Капитан собрал карты в две колоды, ловко перетасовал и, эффектно щелкнув каждой, обвел глазами стоявших вокруг зрителей. Холодный взгляд остановился на Павле. Несколько секунд он внимательно смотрел на молодого человека, будто изучал его. Наконец, с легкой улыбкой произнес:
    – Будем знакомы, я – капитан Дымов.
    – А я Павел Львович Бояров, – представился молодой человек.
    Он испытывал некоторую неловкость: звание «капитан» облегало фамилию «Дымов», как мундир фигуру. А у него почетной приставки не было, и он чувствовал себя голым. Но Дымов доброжелательно и по-свойски спросил:
    – Не хотите ли испытать свою Фортуну? У меня такое впечатление, что вы не ответите отказом…
    – С удовольствием, – почему-то дрогнувшим голосом сказал Павел. – Только я доселе сам не играл в штосс, а только смотрел, как это делают другие… Боюсь, вам моя игра будет не интересна…
    – Господа, – громогласно заявил капитан, обращаясь к окружающим, – у нас сегодня новичок!
    И уже глядя в глаза Боярову, добавил:
    – С вами играть опасно, ибо новичкам везет. Но риск – благородное дело! Так что, кинем карту на банкомета?
    Павел кивнул, опустился в кресло напротив, взял свою колоду. Они разыграли начало: банкометом оказался Дымов, а понтером Бояров. Когда минимальная ставка была согласована, а куш оказался на столе, капитан из штосса извлек одну карту и бросил на сукно рубашкой вверх. Павел достал картонный прямоугольник из своей колоды и положил рядом. Партнеры вновь сделали ставки – каждый на свою карту, и Павел подрезал колоду Дымова. Игра началась.
    Когда капитан засветил две первые карты – «лоб» и «сонник», Павел открыл свои. У банкомета таких карт не было, «абцуг» оказался четным, и Бояров сгреб весь куш к себе. Он услышал одобрительные возгласы и только теперь оторвал взгляд от стола. Вокруг них собралось человек десять. Все с нескрываемым интересом наблюдали за игрой.
    – Я же говорила – новичкам везет, – улыбалась дородная дама с туго затянутым лифом, разглядывая Павла в лорнет. Рядом стояла черноволосая девушка с большими миндалевидными глазами, очевидно, дочь. Короткие рукава открывали тонкие руки с гладкой нежной кожей, а талия была тонкой явно без шнурованного корсета. Она тоже улыбалась, обнажая белые зубы.
    – И куш был приличный…
    – Играйте, играйте, молодой человек, сегодня ваш день…
    Бояров еще пару раз взял куш и отмахнулся от Виктора, который шипел на ухо, чтоб он не задирал минимальную ставку. Но Павел, скорее назло другу, чем по здравому разумению, предложил капитану удвоить куш. Тот заколебался, извинился и встал из-за стола.
    – Все, хватит, – потянул Хомутов товарища за рукав. – Пойдем, выпьем немного за твой успех…
    Провожаемый одобрительными взглядами и улыбками, Бояров направился к закусочному столу. Прозвенели сошедшиеся бокалы. Холодное шампанское приятно щекотало пузырьками гортань.
    – Что ж, дружище, крещение состоялось, поздравляю, – Хомутов понизил голос. – Ты прилично взял сейчас. Рублей около ста… Выпьем еще по одной, и можно будет поехать туда, куда ты хотел…
    Он многозначительно подмигнул.
    – Не забыл про публичный дом?
    Павел покачал головой.
    – Не забыл. Только отложим это на завтра. А сейчас я буду играть: сегодня мой день!
    – Э, брат, да ты совсем забурился, – Хомутов снова наполнил бокалы.
    – Смотри, смотри, – он указал взглядом на входную дверь. – Я же говорил тебе, что здесь бывает сам господин Пушкин. Вот он, вот он! Гляди в оба, потом маменьке расскажешь, что видел русского Петрарку. Кстати, штосс – любимая игра Александра Сергеевича…
    Павел поднял глаза. В дверях стоял невысокий, смуглый и курчавый господин с густыми, курчавыми же, бакенбардами. Одет он был в черный фрак, впрочем, во всем его костюме чувствовалась какая-то небрежность, чтобы не сказать неряшливость. Хозяин дома Штильман кружил вокруг почетного гостя с распростертыми руками. Мгновенье – и Пушкин оказался в центре всеобщего внимания.
    – Пойдем, подойдем поближе, – тянул Павла Виктор.
    Они поднялись. Между тем Пушкин, не торопясь, двигался в направлении столов, поминутно раскланиваясь с игроками. Штильман что-то рассказывал Александру Сергеевичу. Вдруг он указал тому на Павла. Пушкин бросил на Боярова беглый взгляд и едва кивнул в ответ на учтивый поклон молодого человека.
    – Нет, – донеслось до обостренного слуха Боярова. – Мой принцип – не играть с новичками, да еще если им фартит с первой же карты.
    – Гордись, Павел, тебя как бы представили самому Александру Сергеевичу. Запомни, запомни этот день! – Виктор выглядел возбужденным. – За это можно выпить еще по одной…
    Они выпили по бокалу, потом еще и еще… Павел направился к игровому столу. На месте капитана Дымова сидел какой-то господин средних лет, которого он ранее не замечал. Круглое лицо соответствовало фамилии, когда он представился:
    – Коллежский секретарь Булкин. Не соблаговолите ли сыграть со мною, молодой человек? Вы, кажется, хотели удвоить куш?
    – Отчего же! Охотно, – Павел вновь опустился на свой стул, обвел взглядом толпящихся вокруг зрителей: прямо напротив стоял Пушкин. Внимание поэта воодушевило молодого человека, ему вдруг безумно захотелось, чтобы тот увидел его игру и оценил ее.
    На этот раз право метать банк выпало Боярову. Но все шло не так гладко, как раньше: ему стоило больших усилий сосредоточиться на картах: те как-то норовили уплыть в сторону. Он понял, что выпил гораздо больше, чем следовало. Не следовало накатывать шампанское на водку…
    Два раза кряду он проиграл и страстно хотел переломить ход игры. Но ничего не получалось. Павлу казалось, что всему виною Хомутов, который что-то назойливо нашептывал в ухо. Все звуки доходили до него, словно сквозь вату, и он только отмахивался от навязчивого компаньона. Что умного может он сказать? Что пора прекращать игру и уходить? Но это несусветная глупость!
    И еще какой-то голос неразборчиво пробивался сквозь вату. Кто это, и чего он хочет?! Наконец слова прорвались в сознание, и Бояров понял, что многократно повторял ему Булкин:
    – Сударь, вы забыли сделать ставку на карту!
    Павел потянулся к лежащему рядом портмоне и с ужасом обнаружил, что тот пуст. Он обвел присутствующих взглядом: все молча смотрели на него, во взорах отчетливо читалось осуждение. Он повернулся к стоявшему сзади Хомутову, но тот сделал выразительный жест: мол, нет ни копейки!
    – Извольте сделать ставку, сударь, – в очередной раз повторил понтер.
    – Извините, но у меня внезапно кончились деньги. Я как-то не рассчитал…
    Бояров заметил, что господин Пушкин презрительно выпятил нижнюю губу, повернулся и отошел от стола. Павел почувствовал, что лицо его покрывается потом. Он даже слегка протрезвел.
    – Извините господа. Я не ожидал, что так получится… Я готов написать расписку… Завтра же…
    – Простите, молодой человек, но у нас так не делается, – это был хозяин дома Штильман. – Может, у вас имеется ценная вещь, которая будет интересна вашему партнеру, и вы соизволите поставить ее на кон либо продать?
    – Да у меня, собственно говоря, ничего такого с собою нет, – медленно проговорил Павел. Мозг мучительно искал выход из создавшегося положения. Перстень! Еще плохо отдавая себе отчет в том, что делает, он поднял левую руку и громко сказал:
    – Вот это я готов заложить за тысячу рублей!
    Серебряный лев с высоты осмотрел гостей, черный камень коротко сверкнул острыми лучиками и тут же то ли поглотил их, то ли перестал отражать свет.
    Со всех сторон на его руку устремились любопытные взгляды, кто-то старался приблизиться поближе к запьяневшему юноше. До него стали долетать отдельные реплики:
    – Странный какой-то перстень… То ли серебро, то ли мельхиор…
    – Камень непонятный…
    – Да он не стоит таких денег…
    Коллежский секретарь Булкин также привстал, наклонился к кольцу, внимательно осмотрел.
    – Нет, сударь, более пятисот рублей дать не могу. И то лишь потому, что вижу, как вы молоды и малоопытны. Перстень и пятисот рублей не стоит.
    – Да что вы понимаете! – взорвался Павел. – Вы хоть знаете, что это такое?! Это перстень Иуды! Граф Опалов получил его из рук самого императора Наполеона! Этот перстень, этот перстень…
    Смешки вокруг привели молодого человека в бешенство. Он не знал, как осадить этих людей, заставить поверить в то, что он не лжет.
    Кто-то сзади спросил:
    – Какого Иуду вы имеете в виду, уж не ростовщика ли Иуду Гольцмана?
    Эта реплика была встречена дружным хохотом.
    – Я имею в виду Иуду-христопродавца! – запальчиво вскричал Бояров.
    – Тогда понятно! А Наполеону это кольцо досталось, наверное, от Понтия Пилата?!
    И вновь громкий хохот.
    – А вашему графу, как там его, Наполеон презентовал перстенек за добрый совет покинуть Москву? – не унимался все тот же остряк.
    Павел вконец растерялся.
    Неожиданно из глубины комнаты к столу, ярко освещенному свечами, выступил высокий, сутулый человек неопределенного возраста. На нем был отутюженный черный фрак, белая манишка, черная бабочка и белые перчатки. Длинное лошадиное лицо, выступающие скулы, высокий, перечеркнутый морщинами лоб, из-под густых бровей пристально глядят круглые черные глаза – как провалы пистолетных стволов. От большого орлиного носа к углам тонкого рта протянулись глубокие носогубные складки. Пистолетные стволы прицелились в Павла.
    – Скажите, молодой человек, как к вам попал этот перстень? Он действительно принадлежит графу Опалову. Почему он нынче у вас на руке?
    Когда человек заговорил, смех быстро прекратился.
    – Василий Васильевич давеча подарил. Я его племянник, – не без гордости в голосе ответил приободрившийся Павел. Приятно было в сложной ситуации встретить знакомого. Хотя бы не своего, а дядиного.
    – Вот как! – кивнул незнакомец. – Позвольте взглянуть поближе…
    – Извольте…
    Павел неохотно снял с пальца перстень и протянул незнакомцу. По комнате будто легкий ветерок прошелестел, пламя свечей затрепетало, некоторые потухли. В гостиной воцарилась полная тишина, взгляды присутствующих устремились на человека, который внимательно рассматривал перстень. Наконец, незнакомец сказал:
    – Это действительно ценная вещь. Я дам вам тысячу, как вы хотите.
    Он достал увесистое портмоне, порылся в нем и уронил на зеленое сукно перед Бояровым десять сторублевых ассигнаций.
    – Позвольте, позвольте, – Павел поднялся из-за стола. – Я никоим образом не намереваюсь продать дядюшкин перстень. Я лишь оставляю его в залог и дня через три-четыре верну вам деньги.
    Незнакомец с ироничной улыбкой глядел на подвыпившего молодого человека, потом резко произнес:
    – Через два дня!
    – Простите?..
    – Я сказал – через два дня. И ни часом позже. Если в течение двух дней я не получу свои деньги, будет считаться, что вы продали мне этот перстень!
    – Хорошо, – тихо пролепетал Павел. – Только вы уж извините, но…
    – Какие гарантии, что я сдержу свое слово? – насмешливо продолжил незнакомец. – Я князь Юздовский. Меня знает весь Петербург.
    – Господа, – обратился он к присутствующим. – Готов ли кто-нибудь подтвердить мои слова?
    Тотчас же в несколько голосов столпившиеся вокруг люди стали предлагать себя в поручители.
    – Не сомневайся Павел, – прошептал сзади Хомутов. – У князя Юздовского безупречная репутация и твердое слово. Гарантии абсолютные.
    – Я не сомневаюсь в вашей честности, князь, – сказал Бояров.
    Юздовский едва заметно улыбнулся.
    – Меня ваш перстень, молодой человек, интересует только как любопытный экспонат для коллекции. Но, если хотите, я готов обменяться с вами расписками…
    – Вполне достаточно вашего слова, – повторил Бояров.
    Сделка состоялась. Павел выпил еще пару бокалов, опять вернулся к столу, но что было потом, уже абсолютно не помнил…

Глава 2
Дуэль

    Павел проснулся далеко за полдень и долго лежал, глядя в потолок и пытаясь остановить куда-то уплывающую люстру. Его тошнило, голова болела нещадно. Он еще не в полной мере сознавал, что с ним произошло, но к тошноте добавилось мучительное чувство непонятной тревоги. Усилием воли он постарался привести свои мысли в порядок. Ну, сначала был ресторан, потом они с Виктором поехали на какую-то квартиру, где шла карточная игра, затем они выпили, он начал играть, появился господин Пушкин, он проигрался и заложил перстень… Это последнее воспоминание пружиной подбросило его с постели, но закружилась голова и он чуть не упал на пол.
    Павел долго сидел, опершись руками о матрац, и пытался таким образом удержать равновесие.
    «Господи, – лихорадочно думал он, – что же я наделал, как же мог пойти на это?! А дядя, он за это кольцо меня…»
    Шатаясь из стороны в сторону, он кое-как добрел до уборной и стал швырять горсти воды в лицо. Эта процедура несколько освежила его, и Бояров начал припоминать некоторые другие подробности минувшей ночи. Кольцо он заложил за тысячу рублей, на два дня. Значит, выкупить его он обязан не позднее завтрашнего вечера или ночи. А где взять деньги? Павел обшарил все карманы, но кроме скомканного платка ничего не обнаружил.
    «Что же было потом, когда я получил эту тысячу? Ну, мы еще выпили, и я пошел к столу, – мучительно вспоминал он. – Играл ли я и дальше? Выиграл? Вряд ли! Неужели проиграл еще что-то? Виктор, Виктор, где он, черт его дери?!»
    В комнату постучал лакей и сообщил, что обед подан.
    «Значит, уж три пополудни, – сообразил Бояров. – Дядя, конечно, послал лакея, забеспокоился. Как быть? Когда же появится этот проклятый Хомутов?»
    Он сказал лакею, что плохо себя чувствует и не сможет выйти к столу.
    – Голубчик, распорядись, чтоб мне сюда подали какой-нибудь закуски и… и графинчик.
    Превозмогая отвращение и борясь с тошнотой, он выпил большую рюмку водки и попробовал закусить кусочком холодной телятины. Как ни странно, через несколько минут ему полегчало. Павел вновь и вновь возвращался к воспоминаниям той проклятой ночи, но продвинуться дальше того, что он вновь подсел к столу, не мог. Ах, как ему нужен был Виктор! Сейчас же! Но этот нахлебник, как нарочно, не казал носа.
    «Дядя уже, конечно, заволновался. Не выйти к ужину будет нельзя. И хотя Василий Васильевич кушает у себя, безусловно, поинтересуется, что с племянником. Но идти к старику в таком виде просто нельзя. И как он объяснит отсутствие перстня? Только Виктор может прояснить картину происшедшего…»
    К счастью, на ужин его не позвали. Ночью он почти не спал, метался по комнате и посылал на голову своего друга самые ужасные проклятия. Самым скверным было то, что он не знал, где живет этот самый Хомутов, а спрашивать у прислуги было совсем уж глупо: дяде наверняка тотчас же доложили бы о его расспросах. У него оставался лишь один день, чтобы выкупить злополучный перстень!
    Под утро Бояров заснул тяжелым, тревожным сном. Проснулся оттого, что лакей осторожно трепал его за плечо:
    – Барин, барин!.. Там господин Хомутов непременно хотят вас видеть. Сказывают, вы нужны им позарез горла. Прикажете впустить?
    – Да! – почти заорал Павел. – Быстро, сейчас же!..
    Он стал судорожно одеваться, нетерпеливо глядя на дверь.
    Хомутов был, как всегда, бодр и свеж, опрятно одет, от него исходил приятный запах французского одеколона.
    – Ну, братец, ты же и выступил второго дня! – заявил он вместо приветствия и опустился в кресло. – Я и не знал, что ты такой заводной. А главное, не хотел меня слушать. Будто нарочно все наоборот делал…
    – Хватит учить меня, – Павел подскочил к товарищу. – Говори, что было потом! Говори не мешкая! У меня все мозги напрочь отбило. Ну же!
    – Ты что, правда ничего не помнишь?!
    – Да рассказывай же, черт тебя побери!..
    – С какого момента рассказывать-то?
    – Да с того, как я получил эту проклятую тысячу. Я что, опять сел играть?
    – Ну да! И все спустил этому Булкину. Ты и играть-то толком не мог…
    – Я опять задолжал?
    – Да пустяки, семнадцать рублей. Тому капитану, с которым ты начинал. Только не волнуйся, он не в претензии. Сказал, чтоб ты не беспокоился об этом долге.
    – Да дьявол с ними, семнадцатью рублями, не в них дело! Главное – перстень! С перстнем-то что делать?!.
    Хомутов был искренне удивлен и совершенно не понимал, почему товарищ так волнуется.
    – Дался тебе этот перстень! На кой он тебе нужен-то? Прав был Булкин: железка и пятисот целковых не стоит! Будь доволен, что тысячу за нее выручил и смог из игры сухим выйти…
    – Да ты с ума сошел! – Бояров даже голос потерял от волнения. – Я же объяснял: дядя его очень ценит! Это символ признания меня наследником! Пойми ты: нет перстня – нет и наследства! Он мне сказал: если что с кольцом случится…
    Теперь уже Хомутов поднялся с кресла и серьезно уставился на друга:
    – Так какого же ты черта закладывал такую важную вещь?!
    – А что мне оставалось делать? Ждать, пока вышвырнут с позором, как нашкодившего котенка?! Чтобы потом в свете не мог показаться?
    Хомутов скривился.
    – Да хоть бы и так! Подумаешь! За такое наследство можно и битым быть!
    Павел нервно забегал по комнате.
    – Виктор, у нас до момента выкупа несколько часов осталось. Давай что-то придумывать. Просить деньги у дяди не могу: он меня убьет. Лишит всего. Я в Петербурге один, у меня кроме тебя никого нет. Найди мне эту треклятую тысячу, хоть из-под земли!
    Компаньон развел руками.
    – Легко сказать, найди! Я, брат, беден как церковная мышь. Ты не смотри, что у меня фрачок модный и рубашка чистая. Без этого я и прокормить-то себя не смогу. А так, у меня за душой и трояка нет. Клянусь тебе!
    – Да что мне твои клятвы! – досадливо вскричал Бояров. – Ты же здесь живешь, у тебя полстолицы в друзьях ходит! Займи на день, на два! Покажу дяде это чертово кольцо – он мне опять ссудит тысячу, и не одну. А там уж… Ты же сам видишь, как он сдал… Войду в наследство – тебе голодать не придется! Клянусь!..
    Хомутов расстроенно уставился в пол.
    – Ах, душа моя! Да разве ж я не понимаю весь трагизм положения? Только друзья мои… одни – не очень состоятельны, другим я и сам задолжал. Однако делать нечего: до двух ночи надо выкупить перстень… Ах, если б я знал, что за вещь ты закладываешь… Я бы тебя за шиворот выволок из-за стола. Одевайся, поедем!..
    К девяти вечера они, казалось, объехали весь город. Хомутов выскакивал из коляски, стучался в какие-то двери, куда-то заходил, вновь садился в коляску, проклиная людскую неблагодарность и скаредность. Ему удалось назанимать четыреста рублей. Но этого было явно недостаточно. Наконец, он сказал тоном, не терпящим возражений:
    – Все, поздно кататься. Возвращаемся к графу. Зайдем вместе, падем в ноги. Если твоему дядюшке и вправду так дорого это колечко, пусть дает тысячу. Другого выхода нет. И времени нет! Десятый час уж. До двух с гулькин нос осталось…
    Предложение звучало вполне разумно, и Боярову не оставалось ничего другого, как согласиться.
    – А ты-то зачем к дяде идти со мной собрался? – поинтересовался он у товарища.
    Тот хитро подмигнул.
    – А за тем, что ему на нас двоих легче орать будет, а мы вдвоем проще перенесем все, что на головы наши падет. Только уж ты, Павел Львович, как богатым станешь, не забудь мои старания и жертвы моральные…
    Павел только отмахнулся.
    Едва они вошли в дом, дворецкий сообщил:
    – Граф немедля требует вас, Павел Львович, к себе в кабинет.
    Бояров перекрестился и постучал в дверь. Не дожидаясь разрешения, шагнул в кабинет дяди. Следом просочился и Хомутов. Они сделали несколько шагов и остановились.
    Василий Васильевич, по обыкновению, сидел в своем кресле и смотрел на вошедших, а за его спиной, как тень, маячила фигура Петра. Да, дядя совсем уже сдал. На его высохшем лице живыми казались лишь глаза, но и они изменились: если раньше это были горящие угольки, то теперь они остыли и подернулись серым пеплом. Старик явно угасал.
    Пауза затягивалась.
    – Здоровы ли, дядюшка? – осипшим голосом, наконец, спроси Павел.
    Вместо ответа граф тихо произнес:
    – Где был два дня?
    – Дозвольте, ваше сиятельство, мне слово молвить? – вдруг сказал Хомутов.
    – А этот ферт зачем здесь?
    – Я, князь, объясню, если позволите, – не отступил Виктор.
    – Ну!
    – Второго дня мы с Павлом Львовичем случайно забрели в дом Штильмана. Вы знаете…
    – Дальше!
    – А дальше господин Бояров решил в штосс с одним капитаном сыграть. Ну, в фараон, иначе говоря…
    – Ты мне еще будешь объяснять, что такое штосс и!..
    – Конечно, конечно, простите… Так вот, поначалу игра шла успешно, но потом Павлу Львовичу не пофартило, и он…
    Неожиданно граф подался вперед и звенящим от ярости голосом потребовал:
    – Покажи перстень!
    В комнате на некоторое время повисла гробовая тишина. Наконец Василий Васильевич скорее простонал, чем проговорил:
    – Проиграл, мерзавец?!.
    Заговорил опять Виктор:
    – Нет, нет, ваше сиятельство. Просто перстень пришлось заложить. Другого выхода не было. За тысячу рублей. Сегодня в два ночи срок истекает…
    – Мерзавец! – ругательство было адресовано Павлу.
    – А ты, ферт, куда смотрел?! Я тебя для чего приставил к этому недорослю?! Что бы ты жрал и пил за мой счет?! – это уже относилось к Хомутову.
    – Виноват, не доглядел!
    – Виноват? Коль так, я тебя накажу! Я тебя, голодранца, за долги в Сибирь сошлю! Там дорогу протаптывать заключенным станешь.
    – Воля ваша, – Хомутов, неожиданно опустился на колени.
    – Правильно говоришь: моя! А ты, Павел, слушай и запоминай: если завтра перстень не вернешь, поедешь к своей полоумной мамаше в Рязань. И на дорогу копейки не дам. Не достоин. Попомни: хоть умри, а семейную реликвию возверни! Если завтра к вечеру перстня не будет, послезавтра – ты не наследник. Все отпишу сиротскому дому или инвалидам. Пошли вон! – граф тяжело откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза.
    Молодые люди попятились к выходу.
    – Ваше сиятельство, дайте тысячу, и утром кольцо будет дома, – скороговоркой выпалил Виктор у самой двери.
    – Вон!!
    Обессиленные, они вернулись в комнату Боярова и упали на стулья.
    – Ну, вот и все кончено, – произнес Павел. – Упустил я свою Фортуну. Опять в Рязань, к маменьке…
    – Вздор! Ты своего дядюшку недооцениваешь. Сейчас будет тебе тысяча. Или я игроков не знаю!
    – А при чем здесь игра?
    – А при том, душа моя, что дядюшка твой лишь год-два, как стариком стал. А до этого…
    – А что «до этого»?
    – А до этого он азарту поклонялся! Графа Опалова во всех игорных домах знали. Играл он крупно, почти всегда куш забирал. И не только в картах, он и в любви удачу знал!
    – В его-то годы?
    – Представь себе! Это он сейчас скис. А еще совсем недавно его победам многие завидовали! Удивлялись, откуда у старика силы на все берутся да что дамы в нем находят. В Петербурге, говорю тебе, его знали все, уважали, хотя и не любили. Только ему это все равно было…
    Помолчав, Хомутов уверенно повторил:
    – Даст, даст граф тысячу, коль скоро ему этот перстень так дорог. Азарт заставит. Только бы поздно не было…
    Именно в этот момент дверь без стука отворилась, и на пороге показался Василий Васильевич. Поддерживаемый Петром, он сделал несколько шагов, бросил на туалетный столик перехваченные бечевкой купюры и, не глядя на молодых людей, сказал:
    – Вот деньги. Карета ждет. Без перстня не возвращайтесь!
    И, тяжело волоча ноги, вышел.
    Хомутов пустился в пляс.
    – Ну, что я тебе сказал, Павел?! Теперь помчались: уже почти двенадцать!
    Дорога заняла около сорока минут. Подъехав к трехэтажному каменному дому с фонарями по обе стороны парадного входа, они выскочили из кареты и бросились к тяжелой резной двери, хорошо известной всем петербуржцам. Старинный особняк хранил много ценных произведений искусств, старинного оружия и других диковинных вещей, видеть которые доводилось лишь избранным. Говорили, что даже государь бывал здесь пару раз…
    Хомутов стал стучать в дверь тяжелым набалдашником трости. Удары гулко отдавались в пустом пространстве слабо освещенной улицы. Но внутри дома было тихо. Никто не отзывался. Виктор продолжал тарабанить так, что на дубовых досках появились вмятины от набалдашника. Павел, не помня себя, тоже начал лупить в дверь обоими кулаками, а потом и ногами. Наконец послышался треск отпираемого замка, и дверь медленно отворилась. В проеме вырос крепкий швейцар с заспанным лицом, на котором отчетливо читалось недовольство.
    – Чего угодно господам?
    – Нам необходимо видеть князя! – звенящим от волнения голосом почти прокричал Бояров.
    – Помилуйте, господа! Уж полночь миновала. Их сиятельство отошли ко сну. Принять никак не могут…
    – Немедленно доложить! – Это уже был Хомутов. – Князь нас ждет. Доложи, что пришел господин Бояров по поводу перстня. Князь нас непременно примет.
    – Не можно! Спят, говорю.
    Виктор вынул из кармана десятирублевую ассигнацию и сунул в руку швейцара.
    – Ты только пусти нас и сделай так, чтоб князю доложили.
    Швейцар был явно в растерянности.
    – Право, уж и не знаю, что делать. Ладно, если так срочно, войдите. Только извольте здесь подождать. Я скажу дворецкому доложат.
    Швейцар пошептался с кем-то из слуг, и тот направился в глубину дома. Друзья остались в огромной темной прихожей, освещаемой лишь одним, поспешно зажженным канделябром из четырех свечей. В тусклых бликах было видно, что стены увешаны картинами, будто галерея изобразительного искусства. Они нетерпеливо переминались с ноги на ногу, словно кони, только что проделавшие долгий путь. Ждать пришлось с четверть часа. Наконец из покоев появился какой-то худощавый, чрезвычайно важного вида человек, очевидно, дворецкий. Давешний слуга освещал ему дорогу. Не доходя нескольких саженей, дворецкий остановился и спросил:
    – Кто из вас будет господином Бояровым?
    – Это я, – шагнул вперед Павел.
    – Их сиятельство велели передать, что сегодня вас принять уже не могут. Поздно. Они ко сну отошли. Сказано, чтоб вы зашли завтра, после одиннадцати часов.
    Не дожидаясь реакции поздних визитеров, дворецкий повернулся и, не торопясь, отправился восвояси.
    Все возражения приятелей не возымели никакой реакции. Швейцар расставил руки и, делая жесты, которыми крестьянки обычно выгоняют кур из огорода, стал теснить молодых людей к двери:
    – Идите, идите, господа. Сказано утром – значит, утром. Не вводите меня в грех…
    Через минуту они оказались на пустой улице. Какое-то время им понадобилось, чтобы прийти в себя. Наконец, Хомутов сказал:
    – Я бы не советовал тебе возвращаться сегодня к дядюшке. Если желаешь, переночуем у меня. Только предупреждаю: у меня не так комфортно, как в графском доме.
    – Да мне все равно, – понуро ответил Павел.
    – Не раскисай. Вообще-то, князь слывет человеком слова и чести. Утро вечера мудренее. Завтра все станет на свои места.
    Квартира Хомутова находилась на окраине и поразила Павла своим убожеством. Покосившийся деревянный домишко. Маленькая, сырая комнатка с низеньким оконцем. Железная кровать, стол, стул и табурет, на котором стоял таз с водой.
    – Мой умывальник, – усмехнулся Виктор, заметив растерянность товарища. – Не обессудь, Павел, спать придется в одной кровати.
    Тот ничего не ответил. У него не было выбора.
* * *
    На другой день в девять утра компаньоны уже были в карете. Им предстоял неблизкий путь на противоположный конец города, где проживал капитан Дымов, недавний партнер Боярова по штоссу. Еще накануне вечером Хомутов объяснял Павлу:
    – Завтра у князя будет решающий разговор. Нужны свидетели, если он вдруг пойдет на попятную.
    – А пойдет ли он в свидетели? – усомнился Павел. – Ему-то зачем это надо?
    Хомутов только рассмеялся:
    – За сто рублей – пойдет, за двести – побежит, а за триста – и в морду кому угодно дать может. Или я его не знаю! Он всегда без денег. А тут ты его давеча общипал изрядно. Так что пойдет. Не сомневайся!
    Капитан жил в маленьком грязном флигельке во дворе дома, который принадлежал какому-то купцу. Он еще валялся в постели и, казалось, совершенно не удивился раннему визиту своих недавних карточных соперников.
    – Перстень, что ли, князь не отдает? – спросил он, сползая с постели.
    – А вы, капитан, прозорливы, – засмеялся Виктор, без обиняков кладя на тумбочку две сторублевые купюры. – Вчера около полночи привезли ему деньги, а он сослался на то, что спит уж. Не принял. Велел сегодня в одиннадцать быть. Боюсь, что могут возникнуть недоразумения. Вы же помните, что сделка состоялась в два ночи?
    Капитан взял два сотенных билета и стал их разглядывать, повторяя:
    – Помню ли я, помню ли я?..
    Хомутов молча достал еще сотню. Наконец, Дымов встрепенулся, сунул в карман деньги и озорно заявил:
    – Еще как помню! А князь-то хитер… Спать в полночь отбыл, а как в карты, так до утра не угомонится. Я все отлично помню, господа. А что, перстенек стоит всей этой суеты?
    – Стоит капитан, еще как стоит!
    – Я сейчас мигом побреюсь, а вы пока присядьте.
    Гости обвели комнатушку глазами: на единственный стул у тумбочки присел сам хозяин с бритвой в руке. Кроме кровати сидеть было негде.
    – Мы подождем в карете. А вы не мешкайте.
    – Сей минут, – буркнул капитан.
    Ждать пришлось не менее получаса, и это было томительное ожидание. Наконец карета устремилась к центру столицы. За окнами моросил тоскливый дождь. Павел смотрел в окно и, как ему казалось, ни о чем не думал. На него навалилась какая-то усталость, обуревало полное равнодушие.
    – Ты послушай, Павел Львович, – официальным тоном вдруг начал Хомутов. – Я чувствую, что князь не захочет отдавать залог. Если все наши увещевания окажутся тщетными, тебе придется… тебе придется вызвать его на дуэль…
    – Ого, – хохотнул капитан Дымов, – как далеко зашло дело! Вы это серьезно, господа?
    – Абсолютно серьезно. А вы, капитан, что, струсили? – в голосе Виктора прозвучал вызов.
    – Дымов давно уже никого и ничего не боится. Хотя я и казенный человек, а нам, как известно, в эти игры играть нельзя. Но…
    – Да ладно вам, если пойдем до конца, вы не останетесь внакладе.
    – А я, господа, на полпути никогда не останавливаюсь, – повеселел капитан. – Господин Бояров можете рассчитывать на меня, как на себя самого.
    Павел сидел, безучастно продолжая созерцать в окно унылые картины пригорода Петербурга. Казалось, что он либо пропустил мимо ушей предложение Хомутова, либо ему оно было абсолютно безразлично.
    – Друг мой, да слышишь ли ты меня?
    Бояров вяло отозвался:
    – Какая дуэль… Я никогда и пистолета в руках не держал.
    – Научу, – вмешался в разговор капитан.
    – Я даже не знаю, как надо вызывать на эту самую дуэль…
    – А тебе и вызывать не придется. Ты только, как разговор будет окончен, скажешь: «Вы, князь, лжец, аферист и каналья!» Он сам тебя вызовет. А остальное дело предоставь нам. Только вы, Павел Львович, все должны для себя решить сами и сейчас, чтоб потом не попасть в дурацкое положение. Иначе над вами весь Петербург смеяться будет!
    В карете наступило молчание. Наконец Бояров тихо сказал:
    – Назад в Рязань я не поеду, а без дядиного наследства мне в Петербурге не прожить. Значит, и решать-то нечего: откажется князь вернуть перстень, скажу, как вы велите.
    – Вот это мужской разговор Павел Львович. Я, знаете ли, господа, уж на трех дуэлях бывал. Секундантом. Помню, с год назад…
    – Помилуйте, Дымов, – оборвал его Хомутов. – Оставьте свои воспоминания! Бог даст, через пару дней вы нам все это поведаете в хорошем ресторане.
    Ко входу в знакомый особняк они подкатили ровно в одиннадцать. На этот раз дверь распахнулась сразу. Вчерашний швейцар, увидев визитеров, молча поклонился и отступил в сторону, пропуская трех мужчин в уже знакомый, завешанный картинами вестибюль. Дворецкий стоял у колонны, он так же, не говоря ни слова, обозначил поклон и повел их за собой через анфиладу хорошо обставленных комнат. В одной стояли рыцарские доспехи, висели длиннющие, даже на вид тяжеленные мечи, кривые, багровые от выпитой крови, арабские сабли, изящные золоченые шпаги, отделанные перламутром мушкеты и мультуки. В другой за стеклами дубовых шкафов переливались разноцветными камнями кольца, перстни, короны…
    – Нас ждали, – на ходу шепнул Павлу Хомутов. – Можешь не сомневаться, он откажет. Прошу тебя, прояви твердость, а то мы попадем в идиотскую ситуацию и опозоримся.
    Бояров кивнул.
    В большом светлом кабинете, убранство которого превосходило обстановку у графа Опалова, опираясь на изящный стол карельской березы, стоял князь Юздовский – в строгом черном сюртуке и белой рубашке с кружевами. На левой руке вызывающе блестел черный камень перстня Иуды. Чуть поодаль застыли в напряженном ожидании еще два человека. В одном из них Павел узнал коллежского секретаря Булкина, второй был ему неизвестен.
    Визитеры молча поклонились. Князь и его гости также склонили головы.
    – Чем обязан, господа? – холодно спросил Юздовский.
    Видя, что Павел молчит, Хомутов начал разговор за него.
    – Неужели вы не догадываетесь, ваше сиятельство? Мы пришли отдать вам тысячу рублей, которую вы любезно одолжили моему другу, взяв в залог перстень. Вот деньги. Просим вернуть залог.
    – Должно быть, вы забыли нашу договоренность, – на лице князя появилось подобие улыбки. – Деньги должны быть доставлены не позднее двух дней. Иначе перстень переходит в мою собственность.
    – Мы помним это, – кивнул Хомутов. – И вчера в полночь готовы были вернуть деньги. Но вы отказались нас принять.
    – Мне очень жаль, но в это время я уже спал. Надо было сделать то, что вы решили, на несколько часов раньше. И не было бы никаких проблем. А сейчас, извините, но я не могу отдать вам перстень.
    – Ваше сиятельство, время, отведенное вами, заканчивалось в два ночи. Мы принесли деньги на два часа раньше положенного времени. Мы решительно настаиваем, чтобы вы сейчас же вернули вещь, принадлежащую моему другу.
    Князь пожал плечами. Коллежский секретарь Булкин шагнул вперед.
    – Помилуйте, господа, да что вы, в самом деле?!
    Он осмотрел всех собравшихся, будто аппелировал к их разуму.
    – По-вашему, его сиятельство должен был сидеть и ждать до двух часов, пока вы соблаговолите принести долг? Все порядочные люди знают, когда можно являться в гости, а когда уж и поздно…
    Неожиданно вперед шагнул капитан Дымов:
    – Па-а-азвольте, сударь, уж не усомнились ли вы в нашей порядочности? Быть может, вам нужны какие-то иные доказательства, что перед вами дворяне и вполне порядочные люди?! Так я готов…
    Защитник князя явно смутился и струсил:
    – Вы меня не так поняли, господин капитан. Я никоим образом не подвергаю сомнению ни ваше происхождение, ни какие-то моральные, нравственные качества. Я лишь хотел сказать, что в данной ситуации просто недопустимо предъявлять его сиятельству какие-то претензии. Перстень ему достался по праву. Как и было оговорено…
    – Нет! Мы пытались вернуть деньги вчера в полночь, – заявил Хомутов. – Князь отказался нас принять. Таким образом, он нарушил условия залога. Мы требуем вернуть перстень.
    – Что-то требовать, молодой человек, вы можете от своей горничной, – высокомерно произнес князь. – А у меня можно только просить. Но и этого делать не советую: я не верну перстень. Он теперь мой и украсит мою коллекцию. Деньги можете оставить себе.
    В комнате повисла напряженная тишина. Чтобы как-то ее разрядить, Хомутов сказал:
    – Быть может, вас не устраивает сумма. Так мы готовы ее удвоить.
    Хозяин гневно сверкнул глазами:
    – Уж не перепутали ли вы меня с ростовщиком?
    Доселе стоявший, как соляной столп, и безучастно слушавший полемику, Бояров будто очнулся:
    – Нет, князь, вы не ростовщик. Вы – лжец и аферист! И еще каналья!
    Павлу показалось, что эти слова произнес не он, а кто-то другой, кого в комнате вовсе и не было. В комнате наступила мертвящая тишина.
    – Что?!
    Хомутов не ошибся: эти слова преобразили князя. Его лицо побагровело от прилившей крови, пальцы сжались в кулаки, глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит.
    – Что ты сказал, щенок?! Ты кому сказал эти слова? Да я… Я, кого государь… Ты ничтожество… Обвинить князя Юздовского в… Да я тебя, я тебя… – хозяин кабинета затрясся. Он был готов вцепиться в горло этого наглого мальчишки и даже утратил способность подбирать слова.
    Нужные подсказал Хомутов:
    – Правильно ли мы поняли, ваше сиятельство: вы вызываете на дуэль дворянина Павла Боярова?
    Князь на какое-то мгновение запнулся, срывающимся от бешенства голосом сказал:
    – Вы совершенно правильно поняли. Я вызываю Боярова!
    И, не сдержавшись, добавил:
    – Я подстрелю его, как вальдшнепа!
    Капитан Дымов удовлетворенно кивнул:
    – Наш друг принимает ваш вызов. Мы выполним обязанность его секундантов. Как я понимаю, секундировать вам будут эти господа?
    – Именно так, – произнес князь. Лицо его из багрового стало мертвенно-бледным, только на скулах горели красные пятна, как у чахоточного.
    – Где вас могут найти мои секунданты?
    – В «Ампире», в три часа, – холодно сказал Дымов.
    Все трое направились к выходу. Навстречу им быстро вошел строго одетый молодой человек лет двадцати, с ровным пробором в волосах цвета вороньего крыла и белым, как мел, лицом.
    – Батюшка, как можно… – дрожащим голосом произнес он. – Это ведь смертоубийство! А как же мы с матушкой?
    – Успокойся, Жорж! – резко осадил его Юздовский. – Будь мужчиной! Мне не впервой стреляться! И я уже убил одного мерзавца!
    Бояров еще успел расслышать эти слова, и сердце его опустилось в район желудка.
* * *
    Все, что происходило в дальнейшем, Павел помнил, как в тумане. Слонялся по дому, пробовал читать, но ничего не получилось. Ходил из комнаты в комнату, считал до тысячи, чтобы успокоить нервы. Время как будто остановилось. Ближе к вечеру приехали Хомутов и капитан Дымов. Он бросился навстречу, понимая, что от их рассказа зависит не только его судьба, но, быть может, и сама жизнь.
    – Да успокойся ты, душа моя, – остановил его Хомутов. – Понятно, что предстоит дело не из приятных. Но нельзя же так волноваться! Посмотри в зеркало: на тебе лица нет!
    – Да излагай же быстрее!
    – Эдак, Павел Львович, перегореть можно, – поддержал Хомутова капитан. – Сейчас все и расскажем…
    – А чего, собственно, рассказывать?! – начал Хомутов. – Дуэли быть завтра поутру, в восемь часов. Стреляться на пятнадцати шагах. До барьера – десять шагов. Кольцо они с собою привезут. Вот, собственно, и все. Пистолеты будут князя. Выбираешь первый – ты.
    Павел молча слушал, ловя себя на мысли, что он плохо понимает условия дуэли: шаги, пистолеты, барьер… Ему казалось: все, что сейчас происходит вокруг, к нему самому не имеет ни малейшего отношения. Вот сейчас он проснется, и выяснится, что это все – дурной сон. Он перекрестится, прочитает «Отче наш…» – и все развеется, как туман по утру.
    – Ты мне лучше скажи, Павел Львович, – донесся до него голос капитана, – раньше из пистолета стрелял?
    – Нет, – услышал Бояров свой голос.
    – А из ружья?..
    Павел отрицательно замотал головой.
    – Баба – на воз, а мужик рожей в навоз! – усмехнулся Дымов. – А как же стреляться будешь?
    – Послушайте, капитан, не стоит нагнетать обстановку, – вмешался Хомутов. – Как говорится, ставки сделаны – лошади бегут. Нынче вам, как военному, придется объяснить нашему другу, в чем принцип… принцип стрельбы.
    – Да ты что, Хомутов, издеваешься, что ли?! Как же я объясню: смотри сюда, нажимай вот здесь?!. Это же чепуха какая-то. Он так и в лошадь с трех шагов не попадет. Сейчас бы надо поехать за город да пострелять хоть из обыкновенного пистолета, за неимением дуэльного…
    – Я никуда не поеду, – вяло заявил Бояров. – Надо будет – курок нажать смогу.
    – Так на что же тогда надеяться? – не унимался Дымов.
    – На судьбу, – тихо ответил Павел. – На что мне еще надеяться?
    «Это ведь вы меня втравили!» – хотел сказать он, но сдержался – вышло бы глупо.
    – М-да-а, – протянул капитан.
    В комнате повисла гнетущая тишина. Ее прервал Хомутов.
    – Послушай, Павел! В конце концов, исход дуэли – это всегда случайность. Тем она и хороша. И ты, наверное, прав, когда полагаешься на судьбу…
    – Черт меня дернул согласиться секундировать! Деньги ваши я все равно завтра вечером проиграю. А так… Только неприятности! – капитан махнул рукой.
    Бояров как был в костюме, так и плюхнулся на кровать. Ему ничего не хотелось: ни слушать своих товарищей, ни стреляться на дуэли, ни жить… Сейчас бы оказаться в тихой Рязани у родной матушки…
    Он лежал, прикрыв глаза, и до него доносился спор секундантов. Наконец, кто-то стал тормошить его за плечо. Он открыл глаза. У кровати стояли Хомутов и Дымов.
    – Слушай внимательно, – сказал первый. – Ни о чем сейчас не думай. Постарайся как следует выспаться. А завтра в семь ты должен быть побрит, умыт и одет. В семь мы будет у тебя. По дороге кое-что расскажем. Понял ли?
    – Да!
    – Василий Васильевич знает о дуэли?
    – Да!
    – Что он сказал?
    – Что-то пробурчал. Я не расслышал.
    – Ладно, утро вечера мудренее. Мы уходим.
    Оставшись один, Павел ощутил какую-то слабость и равнодушие ко всему, что с ним происходит. Он не волновался, не переживал, а тупо глядел на лепнину потолка.
    – Ну, вот и все, – еле слышно бормотал он. – Вот и все. Через несколько часов меня просто не станет. Ничего не будет. Ни неба, ни деревьев, ни этого холодного пасмурного города… Одна темнота. Да и ее, пожалуй, не будет тоже. А Бог? А что Бог! Если он и есть, то наверняка не простит мне грехов. Сказано же в заповедях: не убий… Хотя чего бояться? Ел, пил, в Петербурге жил, чего я в этой жизни не успел увидеть?..
    Неожиданно Павел подскочил на кровати – он вдруг понял, чего еще не познал в этой жизни и, скорее всего, не познает: ласку женщины!
    «Как же так! Неужели мне суждено уйти и даже не увидеть женской наготы?! Не испытать этого?! Надо было вместо карт в публичный дом ехать! Тогда бы и познал все, и никаких неприятностей не вышло…»
    От былой апатии не осталось и следа. Павел вновь заметался по комнате.
    «Надо что-то делать, что-то предпринимать! Но что? Сначала успокоиться. Хоть чуть-чуть. Привести мысли в порядок. А что делают в таких случаях? Пишут письма, завещания. Завещать нечего. Вряд ли дядя теперь ему что-то оставит. А вот матери письмо черкнуть следует».
    Он подсел к столику, взял ручку.
    «Здравствуйте, дорогая маменька», – вывел он на бумаге, подумал и поставил восклицательный знак. Что писать дальше Бояров не знал. Писать, что у него завтра дуэль? Раз так, то надо сообщить, с кем и из-за чего. А как это опишешь и объяснишь?! Да и стоит ли? Все равно мать ничего не поймет. Просидев, таким образом, несколько минут, он скомкал лист и бросил его на пол. Если его убьют, то другие сообщат маменьке, а если он убьет, то и писать ничего не надо. Он принялся вновь расхаживать по комнате. Печально скрипели половицы.
    Большие старые часы пробили час ночи. Павел разделся, затушил свечи и лег в холодную, чуть сырую постель. Закрыл глаза. Сна не было. В голове крутились обрывки чьих-то фраз, виделась какая-то суета, временами ему казалось, что он слышит голос матери, скептические реплики капитана. Сколько времени он провел так, Бояров не знал. И все же сон сморил его.
    Он проснулся от сильного стука в дверь. Подскочил и, как был в ночной рубашке, поспешил к двери. Отворил. На пороге стоял Петр, неизменный страж Василия Васильевича. Он был одет. Павел понял, что стряслось что-то важное.
    «Может, дядюшка решил запретить стреляться? – пронеслось в голове. – Может, велел сказать что-то такое важное, что отвратит эту проклятую дуэль?»
    Петр стоял молча.
    – Ну что тебе? Говори! – не выдержал Бояров.
    – Их сиятельство преставились! – промычал верзила и, помолчав, добавил: – Изволите зайти к их сиятельству?
    – Зачем? Сейчас не могу… Утром… Когда вернусь… – Павел пытался уразуметь: что кончина Василия Васильевича может ему сулить.
    Первое, о чем он подумал – не изменил ли дядя завещание. Но теперь это уже не очень беспокоило: предстоящая дуэль обесценивала все. И не только наследство, но и саму его жизнь.
    Петр не спешил уходить.
    – А что, граф ничего не говорил? Ничего не велел передать?
    Слуга отрицательно покачал головой.
    – Во сне помер. Спокойно…
    По щекам его каменного лица катились слезы.
    – Тогда ступай. Я утром приду. Все решим. Иди, иди же! Нет, стой! Который час нынче?
    – Так ведь скоро уж шесть пробьет.
    – Ну, все, ступай!
    Ложиться было поздно, Бояров стал быстро и нервно собираться. Руки у него дрожали.
    Хомутов с Дымовым явились на четверть часа раньше назначенного. Они выглядели строго и торжественно: черные сюртуки, черные цилиндры, черные перчатки.
    «Ну, как на похороны собрались», – подумал Павел. Впрочем, он оделся точно так же.
    – Карета готова? – вместо приветствия спросил капитан. – А то мы там на всякий случай кучера не отпустили.
    – Да. Я уже распорядился.
    – Как ты, Павел Львович? – чопорно спросил Хомутов. – Поспать удалось?
    – Немного.
    Он спрятал руки за спину.
    – Что дядя?
    – Дядя ночью скончался, – как-то буднично ответил Павел.
    – Граф умер?!
    – Да.
    – И что теперь?
    – Теперь дуэль, – невесело усмехнулся Бояров.
    Карета долго катила куда-то по тракту. Грязь была непролазная. В ней, казалось, тонули маленькие, покосившиеся избы. Впрочем, у Боярова не было никакого желания созерцать весь этот унылый пейзаж.
    – Послушай, Павел Львович, – капитан перешел на «ты». – Хорошо послушай. Князь хоть и не молод, но когда-то уже стрелялся. Так что пистолетом он владеет. У тебя, будем говорить, один выход: стрелять первому. Вы становитесь за десять шагов до барьера. Как только вам дадут отмашку и команду «сходитесь», делай два-три шага, целься и стреляй. Стреляй до того, как князь прицелится. Затаи дыхание и стреляй. Целься в корпус: в голову все равно не попадешь. А как выстрелишь, стой на месте и жди. Можешь вот эдак защититься пистолетом и рукой…
    Дымов показал, как надо согнуть руку и прикрыть голову.
    – Вполоборота повернись, чтоб попасть труднее. Да ты слышишь ли меня?
    – Слышу, – ответил Павел помертвелыми губами.
    «А если отказаться?» – мелькнула подленькая мыслишка. Но он знал – это невозможно.
    Еще через несколько минут заговорил Хомутов:
    – Бог даст, останешься жив, суда не бойся. Конечно, наказание последует. Поедешь куда-нибудь на несколько лет. Потом все равно помилуют. Так со всеми поступают. Не ты первый – не ты последний! Зато не будешь знать проблем с деньгами. Коль дядюшка так внезапно умер, то переделать завещание не успел. Ты наследник.
    Карета остановилась.
    – Ну, ты, скотина! – закричал на кучера капитан, первым выскочивший наружу. – Нашел где стать! Здесь грязь по колено!
    Павел и Хомутов шли в след Дымова по мокрой траве. Впереди, метрах в тридцати, их дожидались четверо в черных крылатках и цилиндрах. В одном из них Бояров узнал князя. А кто этот с саквояжем? А-а-а, наверное, доктор. И в самом деле, может, отделаюсь легким ранением…
    – Павел Львович, остановись, – обернулся Хомутов к Боярову.
    Павел повиновался и стал равнодушно наблюдать, как два его секунданта о чем-то беседуют с секундантами князя Юздовского. Скорей бы все это кончилось!
    Вдруг от четверки секундантов отделился капитан Дымов и бегом устремился к Павлу.
    – Смотрите, Павел Львович, – затараторил он, переводя дыхание, и протянул руку. На ладони лежал перстень Иуды.
    – Что это значит? – ахнул Павел.
    – Князь, видно, струсил, – усмехнулся капитан. – Говорит, что не может объяснить свои действия. Это, мол, наваждение, вызванное дьявольским перстнем. А пошел утром помолиться, палец жечь огнем стало, он его и снял. И сразу как пелена с глаз упала… В общем, предлагает мировую. Но без извинений…
    Сердце Павла радостно забилось. Неужели удастся обойтись без дуэли? Машинально он взял перстень и надел на палец. И тут же мучавший его страх растворился бесследно. На смену пришло расчетливое ожесточение.
    – Без извинений не обойдется, – твердо сказал он. – Стреляться!
    Дымов посмотрел на него с новым выражением и побежал обратно.
    Наконец, секунданты окончили свои бесконечные переговоры, и Бояров увидел, как Хомутов срезал две ветки с ближайшего дерева и нарочито широкими шагами начал отмерять дистанцию. Он воткнул одну ветку со стороны князя и, отсчитав пятнадцать шагов в сторону Павла, воткнул другую. Когда барьеры были обозначены, Боярова и князя Юздовского отвели от них на десять шагов. Теперь между противниками было тридцать пять шагов. Вон как оно, оказывается, просто!
    К Павлу подошли капитан Дымов и коллежский секретарь Булкин. Последний держал в руках большой ящик из полированного дерева. Под крышкой, в специальных углублениях, лежали масленка, пороховница, отвертка и два больших пистолета. Ореховые ложи, отливающие синевой, шестигранные стволы дамасской стали, овальные в сечении рукояти…
    – Извольте выбрать оружие, господин Бояров, – учтиво произнес Булкин. – Пистолеты заряжены только что, при свидетелях.
    – Точно, – подтвердил Дымов. – Я сам и заряжал.
    Бояров протянул руку и взял тот, что находился ближе. Ладонь сомкнулась вокруг гладкой ореховой рукояти, как вокруг протянутой для рукопожатия руки – твердой, недоброй и очень горячей. Но к его руке она оказалась настроенной дружески: Павел ощутил ободряющее пожатие, пробежавшее расслабляющим теплом к самому сердцу.
    Рукоять стала частью его тела, столь же управляемой, сколь и послушной, а граненый кованый ствол превратился в длинный палец, которым он вполне мог делать что угодно, например, раздавить муху, севшую на стену в десяти саженях. Но вместо стены впереди блестели мокрые черные стволы и редкие острые ветки деревьев, а за муху мог, с определенной натяжкой, сойти граф, который в цилиндре и накинутом на плечи просторном черном пальто сливался с черным фоном лесополосы.
    Но это не могло помочь старому дуэлянту: Бояров видел не только его силуэт, но и все уязвимые места – напряженно просчитывающий какие-то варианты мозг, быстро бьющееся сердце, сжатый нервным спазмом желудок и даже подтянутые тревожным ожиданием яички… Его граненый палец мог легко ткнуть в любую точку.
    – Не забудь взвести курок! И не опускай ствол вниз: пулю можешь утерять, – быстро посоветовал напоследок Дымов.
    Павел поднял пистолет и прикоснулся холодным стволом к губам. «Дождь вновь пошел», – отстраненно подумал он.
    – Господа, вы готовы? – услышал он голос одного из секундантов.
    – Да! – ответил Павел. Ответа князя он не расслышал.
    – Тогда сходитесь! – махнул рукой капитан Дымов.
    Павел взвел курок и взглянул на своего противника. Тот качнулся вперед и шагнул навстречу. Пистолет он, как и Павел, держал вверх стволом. Они шагнули – раз, второй, третий… Князь выстрелил первым, его рука окуталась дымом, пуля свистнула у Боярова над ухом. Тот сделал вперед еще три быстрых шага, вытянул вперед граненый ствол и, почти не целясь, нажал легкий спуск.
    Он так и не понял, раздался выстрел или нет. Только почувствовал, что тяжелый «Кухенройтер»[23] подпрыгнул вверх и ударил отдачей в напряженную кисть. Круглая пуля, двенадцати миллиметров в диаметре и семнадцати граммов весом, со свистом понеслась к цели по нечеловечески выверенной траектории. С двадцати пяти метров она могла пробить восемь дюймовых досок, но их на пути не встретилось, а встретилась морщинистая шея князя Юздовского. Увесистый свинцовый шар вошел ровно посередине, под кадык, выбил шейный позвонок и вместе с куском окровавленной кости вылетел из тела, уносясь к стене черных, блестящих влагой деревьев. Человеческий взгляд не мог рассмотреть таких подробностей: все только увидели, как князь, будто отбросив свое оружие, всплеснул руками и опрокинулся навзничь, неестественно изогнув голову. Его пистолет, кувыркаясь, пролетел несколько саженей назад и шлепнулся в блестящую дождевыми каплями траву.
    Наступила тишина, усугубляемая звоном в заложенных ушах. Еще не понимая, что произошло, Бояров зачем-то крикнул, обращаясь к толпившимся в стороне секундантам и доктору:
    – А что теперь, господа?
    Но те его не слушали: все пятеро бросились к распростертому в мокрой траве телу князя.
    Бояров видел, как мужчины склонились над Юздовским, как доктор, стоя на коленях, производит какие-то манипуляции…
    «Неужели я убил его? – равнодушно думал Павел. – Значит, я остался жив?!»
    Он не знал, радоваться ему или скорбеть.
    «Убил! – понял он, видя, как один из секундантов распрямился и снял цилиндр. – Убил!».
    Первым к Павлу подбежал капитан Дымов. Глаза его блестели, он был крайне возбужден:
    – Ну, братец, ты и сподобился! – почти закричал Дымов. – Какого матерого завалил!
    «Будто на охоте, о кабане говорит», – отстраненно подумалось Павлу.
    Слова доходили глухо, словно сквозь вату.
    – А выстрел какой! Выстрел-то! Прямо в горло, – капитан тыкал себя пальцем в кадык. – И перебил позвоночный столб! Почти оторвал голову! Это же надо!
    Он перевел дух.
    – Теперь, дорогой Павел Львович, вступишь в наследство, не забудь, кому обязан своим благополучием…
    – Да будет вам капитан, – мрачно сказал подошедший Хомутов. – Чему радуетесь?! До благополучия еще дожить надо. Теперь нашему герою впору о своей судьбе задуматься…
    – А что будет с телом князя? – тихо спросил Павел.
    – А то уже не наша забота, – буркнул капитан Дымов. – Поехали домой…

Глава 3
Дело о дуэли
1834 г. Санкт-Петербург

    Государь стоял вполоборота к графу Бенкендорфу и рассеянно глядел в высокое окно Зимнего дворца, перечеркнутое косыми струями осеннего дождя. Совсем рядом Нева катила свои свинцовые, даже на вид холодные волны. Паровой буксир с натугой тащил тяжело груженную баржу. Резкие порывы ветра раскачивали тонкие березы на гранитной набережной, рвали пожелтевшие листья и пригоршнями бросали на поднятые верхи колясок да в лица редких прохожих, прячущихся под блестящими зонтами. От этой картины веяло унынием и безысходностью. Так же, как от доклада графа.
    – …пили самогонку и вступали в интимные отношения в течение всего вечера, но потом Василий приревновал ее к соседу…
    Неожиданно дождь прекратился, сквозь рваные облака сентябрьского неба выглянуло солнце и заиграло тысячами зайчиков на волнах и мокрой листве деревьев. Николай Первый еле заметно улыбнулся. Почему-то это показалось ему хорошим знаком, и настроение чуть-чуть улучшилось. Стоя со сцепленными за спиной руками, он внимательней вслушался в слова Бенкендорфа.
    – …и ударил ее штофом по голове. Вышеозначенная Зоя Муханько была этим ударом убита. Вышеозначенный Василий Лупатый был препровожден в участок, где и признал свою вину.
    Начальник Третьего отделения сделал небольшую паузу. У него было благородное лицо, умные внимательные глаза, бакенбарды… Углы рта чуть поднимались вверх, будто готовились к улыбке. Над высоким лбом уже образовалась приличная лысина, и граф маскировал ее, зачесывая волосы с висков. Он был в мундире Лейб Гвардии Жандармского полуэскадрона, который надевал в праздники, и всегда – на доклады к Государю. Золотые эполеты, аксельбанты, высокий стоячий воротник, золотой пояс со шпагой придавали ему вид торжественный и солидный.
    – Второго дня артельщик Лука Собакин, возвращаясь из трактира домой, в одиннадцатом часу вечера был остановлен тремя злодеями. Угрожая ножом…
    Николай нетерпеливо поднял руку:
    – Послушайте, Александр Христофорович, мы же с вами договаривались, что вы не будете обременять меня сообщениями, кои не имеют сколько-нибудь большого значения. А вы, штофом по голове, Лука Собакин…
    – Простите ваше величество! Я думал…
    Николай Первый поморщился.
    – Есть там у вас что-нибудь заслуживающее моего внимания?..
    Он был на четырнадцать лет младше начальника Третьего отделения своей канцелярии, но тоже успел обзавестись глубокой залысиной, которую, в отличие от подчиненного, маскировал зачесом с одной стороны – справа налево. Государь имел вид суровый и властный. Холодные глаза, маленький, плотно сжатый рот, остроконечные усы, волевой подбородок. Лицо постоянно сохраняло высокомерное выражение… Царь тоже был в мундире – красном, со стоячим сине-белым воротником, серебряными эполетами и пуговицами. Слева под ключицей висел большой орден Андрея Первозванного. Широкая синяя лента через плечо контрастировала с красным сукном мундира, но совпадала с синим колером стен высокой залы, по стенам которой висели портреты знаменитых предков.
    Бенкендорф стал торопливо перелистывать бумаги в своей папке.
    – Вот разве что… Вчера в восемь утра двое дворян дрались на дуэли. На пистолетах.
    – Что такое?! – Государь резко повернулся к графу. – Опять дуэль?!
    – Да Ваше Величество!
    Брови императора нахмурились.
    – Когда же лучшие мои подданные перестанут истреблять друг друга? Похоже, нашим дворянам все нипочем: и указ Петра Великого, и уложения Екатерины Великой, и мои распоряжения! Эти поединки не только не прекращаются, а становятся все более частыми.
    По мере того как Николай говорил, голос его становился все более раздраженным, и Бенкендорф счел за лучшее промолчать.
    – Кто стрелялся-то?
    Прямой вопрос требовал точного ответа. Бенкендорф почтительно наклонил голову.
    – Князь Юздовский и молодой дворянин, недавно прибывший из Рязани, некий Павел Бояров. Сей молодчик является племянником графа Опалова, если вашему величеству это имя что-то говорит…
    Государь чуть наморщил лоб:
    – Ну, Юздовского, положим, я помню. Это тот, у которого дома я осматривал коллекцию картин, оружия и всякого антиквариата? Он еще хлопотал о сыне – служба в императорской гвардии или что-то такое…
    – Совершенно верно, Ваше Величество, – подтвердил граф.
    – Второго я, конечно, не знаю. А имя его дяди мне что-то говорит…
    – Это уже немолодой человек, который несколько лет назад неожиданно отличился рядом скандалов. Известный карточный игрок, ловелас… В свое время я докладывал Вашему Величеству о его похождениях…
    – Припоминаю, – произнес Николай Первый. – Как говорится, яблочко от яблоньки… М-да-а. Я, знаете ли, Александр Христофорович, все больше убеждаюсь, что дворянство наше не столько судьбами отечества озадачено, сколько поисками приключений. Все это – суть просвещения, вольнодумства и нежелания трудиться. Если им не жаль лбы под пули подставлять, если им жизнь не дорога, так пусть едут на Кавказ или еще куда-нибудь, где своим животом могут какую-то пользу России принести. Праздность – причина всех наших бед. От праздности и вольнодумства они и на Сенатской площади бунт учинили. А, как мы с вами убедились, бунт оказался пустым, ничего под собой сколько-нибудь серьезного не имевшим. Так, глупые прожекты, чуждые России.
    – Я абсолютно с вами согласен, Ваше Величество! – поспешил заверить Бенкендорф.
    – Но заметьте, граф, – продолжал император. – Все чаще смута на Руси происходит от дворянства, которое, казалось бы, должно стоять на страже монархии. Именно они смуту в умы народа привносят. Свободы им хочется! А с той, что уже дарована, сами не знают что делать…
    – Я полностью согласен с вами, Ваше Величество, – вновь вставил граф.
    – Да, так что с этой самой дуэлью? Надеюсь, все живы?!
    – Увы, ваше величество. Князь Юздовский убит. Изряднейший выстрел, надо признать. Пуля ему попала прямо в горло, перебила позвоночник и едва не оторвала голову… Весь Петербург об этом говорит…
    Николай Первый вновь обернулся к окну. Сцепленные за спиной руки побелели от напряжения. Он молчал. Наконец, император обернулся:
    – А что за причина поединка? Женщина? Карты? Оскорбление?
    – Нет, Ваше Величество. Причина в перстне.
    – Что за перстень? – требовательно спросил Государь.
    Бенкендорф прокашлялся и ответил:
    – Говорят, перстень Иуды. Бояров его то ли заложил, то ли проиграл Юздовскому, потом стал требовать назад, князь заупрямился – и вот результат!
    Государь стал мрачнее тучи.
    – Это уже переходит все рамки разумного! Дуэль из-за какого-то перстня… А при чем здесь Иуда?
    – Как говорят, вещица принадлежала самому Иуде-христопродавцу.
    С минуту Николай пребывал в молчании, очевидно, пытаясь осмыслить сказанное. Наконец, он произнес неуверенно:
    – Я не помню, где в Святом Писании было сказано, что Иуда носил перстень.
    – Но и нигде не было сказано, что у него не было перстня, – позволил себе реплику граф. – Еще этому колечку приписывают какую-то особенную силу…
    – Вздор какой-то! – заключил император. – Все это опять-таки из-за праздности и вольнодумия. И обратите внимание, граф: православные дворяне дерутся на дуэли из-за кольца христопродавца!
    Он стал расхаживать по кабинету, наконец, остановился перед Бенкендорфом и, отчеканивая каждое слово, заключил:
    – Извольте, граф, как следует разобраться в сей возмутительной истории! Этого наглого провинциала примерно наказать. Пример-но! За сим не смею задерживать!
    Бенкендорф стал пятиться к двери. Но тут Николай вновь обратился к нему и уже более спокойным голосом спросил:
    – А перстень этот самый изъят?
    – Так точно, Ваше Величество.
    – Подробнейшим образом проведите дознание, перстень приобщите к делу. Возможно, я захочу ознакомиться с материалами и взглянуть на это наследие Иуды!.. – сказал Государь.
    И, помолчав, добавил:
    – В любом случае по окончании следствия будьте любезны представить мне подробный доклад обо всей этой истории!
* * *
    Следователь Департамента криминальных дел Александр Григорьевич Небувайло был человеком по-истине необъятных размеров, как Гулливер в стране лилипутов. Его толстое, рыхлое тело было жестко схвачено синим сукном форменного мундира, который, казалось, вот-вот лопнет от чрезмерного внутреннего напряжения. Широкое, заплывшее жиром лицо излучало благодушие и доброжелательность, постоянная улыбка, казалось, намертво поселилась между румяных щек, а маленькие голубые глазки светились пониманием и готовностью помочь любому, кто перед ним оказывался. Реденькие, тронутые сединой волосы были коротко острижены и тщательно расчесаны – волосок к волоску.
    Удивительно, но все движения этого великана были плавными и даже изящными. Почти все подследственные, с которыми приходилось работать этому миляге, сразу же попадали под его обаяние и были бесконечно рады, что именно ему – славному, доброжелательному толстяку – суждено определять их дальнейшую судьбу.
    Павел Бояров не явился исключением. Уже через десять минут своего первого общения с Небувайло он мысленно возблагодарил Бога за то, что он послал ему этого следователя – милого, доброго человека.
    – Ну, как же вы, Павел Львович, могли совершить столь ужасное деяние? Неужто не знали, что дуэли в империи воспрещены?! – спрашивал Александр Григорьевич низким проникновенным голосом.
    – Я как дворянин… Долг чести требовал наказать бессовестного обманщика… – залепетал Бояров.
    – Помилуйте, юноша, какой долг чести! Вы убили князя Юздовского, уважаемого петербуржца, мужа, отца семейства! Жена Мария Петровна овдовела, сын Жорж осиротел – трагедия! Между прочим, князь был известным коллекционером, которого знал и ценил сам государь! Хотя по-человечески могу и вас понять…
    Павел совсем сник, не зная, что ответить этому добродушному толстяку. Наконец, он выдавил из себя:
    – Ваше… ваше превосходительство, но это был честный поединок. И, в общем-то, не я вызвал князя на дуэль, а он вызвал меня. Тому есть свидетели. Они могут подтвердить мои слова.
    – Да-а-а, – задумчиво протянул следователь. – Ну, что ж, давайте вместе выкручиваться из этой крайне непростой ситуации. Я, как честный человек, имеющий примерно такого же сына, как вы, просто не могу оставить вас без помощи. Я попробую помочь вам, а уж вы, в свою очередь, извольте, сударь, помочь мне. Договорились?
    Павел согласно закивал головой:
    – Со своей стороны я готов сделать все возможное… А что нужно-то?
    – Да ничего особенного, – расплылся в улыбке Александр Григорьевич. – Я буду задавать вам вопросы, а вы станете на них отвечать. Отвечать надо подробно, вспоминая все детали и, главное, честно. А становому приставу я приказал опросить всех остальных участников этой истории, так что можно будет сопоставить показания, тут-то любая ложь и выявится…
    – Мне нечего скрывать, ваше превосходительство. Поверьте, я все расскажу самым подробным и правдивым образом. И вы можете не сомневаться в моей искренности.
    – Вот и хорошо, Павел Львович, вот и хорошо, – вновь улыбался Небувайло, отечески похлопывая юношу по руке. – Уверен, что смогу сделать для вас все, что можно…
    Следователь заскрипел деревянным креслом и повернулся налево от себя, где за маленьким столиком сидел еще один служащий Департамента, как догадался Бояров, писарь. Невзрачный, остроносый молодой человек неприятной наружности, в скромном штатском костюме, который, казалось, хотел затеряться и никоим образом не выдавать своего присутствия в этой достаточно большой, светлой комнате. У него было болезненное лицо с мелкой россыпью прыщей и бородавка на щеке.
    – Георгий, ты готов? – спросил Небувайло.
    Писарь, не глядя на своего начальника, часто закивал головой и с готовностью макнул перо в стеклянную чернильницу.
    – Ну, так и начнем… Как вас молодой человек звать-величать, какого сословия будете, во здравии ли родители ваши?..
    Бояров честно и, как ему потом показалось, излишне подробно рассказал следователю о своем житье-бытье в Рязани, о почившем батюшке, здравствующей матушке, о том, как они нежданно-негаданно получили письмо от дядюшки с приглашением приехать к нему в Петербург. И свою дорогу описал, и первые дни пребывания в доме графа, и про успехи во французском, и про то, как они с Хомутовым приобщались к столичной жизни. Александр Григорьевич внимательно слушал, одобрительно кивал, поддакивал, и было видно, что все это ему крайне интересно. Лишь изредка он задавал какие-то уточняющие вопросы, на которые Павел спешил дать исчерпывающие ответы.
    Особый интерес следователь проявил к рассказу дяди о том, как и каким образом ему достался перстень Иуды. Тут Павлу пришлось вспоминать малейшие подробности дядюшкиного повествования, часто повторять одно и то же. А Небувайло постоянно обращался к писарю, спрашивая, успел ли он записать сказанное, не повторить ли что еще раз. Наконец, Александр Григорьевич задумчиво спросил:
    – А не кажется ли вам, молодой человек, странным, что узурпатор, услышав отказ вашего дяди посодействовать ему в установлении добрых отношений с москвичами, взял да и наградил его этим самым кольцом? Причем прямо-таки содрал с руки своего бедного генерала!
    Павел смутился. И в самом деле, почему это Наполеон был так щедр к Василию Васильевичу? Видя, что подследственный не знает, как ответить, Небувайло пришел ему на помощь:
    – Может быть, вы что-то запамятовали?
    – Нет, ваше превосходительство, я в точности передал вам рассказ дяди.
    – Ну и хорошо, ну и хорошо, – заулыбался следователь. – А вот скажите, когда вы этот ваш перстенек носили, не замечали ли каких-то странностей?
    – Да нет, – пожал плечами Павел. – А отчего возник такой вопрос?
    – Сейчас объясню, любезнейший, – следователь перебрал лежащие перед ним бумаги. – Вот что показали секунданты – капитан Дымов и коллежский секретарь Булкин… Со слов князя Юздовского им известно, что перстень ваш обладает дьявольской силой. Именно под его воздействием князь нарушил слово и противоправно отказывался вернуть залог… А когда перед дуэлью решил помолиться в домашней часовенке, то перстень стал жечь его палец лютым огнем, не в силах терпеть который, он снял его с руки. И тут же испытал прояснение разума, осознал недопустимость своего поступка и решил отдать злополучный залог вам, чтобы покончить дело миром. Ведь так?
    Бояров кивнул.
    – Да, об этом мне известно со слов капитана Дымова, который действительно передал мне перстень от князя перед самой дуэлью…
    Небувайло наклонился вперед, навалившись грудью на стол, так что допрашиваемый ощутил его жаркое дыхание.
    – А еще секунданты Дымов и Булкин утверждают, что в момент вашего выстрела черный камень перстня на вашей руке блеснул огнем…
    – Сие мне неведомо, – растерянно ответил Павел.
    – А как вам удалось столь точное попадание? Вы ведь, кажется, и пистолета никогда в руках не держали?
    – Не держал, верно… Только об этом я тоже пребываю в неведении.
    Следователь долго выпытывал все необычное о перстне Иуды и, хотя Павел подробно и добросовестно отвечал на вопросы, многого прояснить так и не смог.
    – Ну, вот и все на сегодня, друг мой, – заключил Александр Григорьевич, когда в кабинете уже горели свечи. – Вот здесь расписаться надо. А теперь вам, молодой человек, следует хорошенько отдохнуть и выспаться. Отправляйтесь в… камеру. Завтра мы продолжим нашу приятную беседу.
    – В камеру? – Бояров выглядел растерянным. – Ваше превосходительство, зачем в камеру? Скажите, когда прийти, я завтра как штык явлюсь минута в минуту!
    – Ах, друг мой, – вздохнул Небувайло. – Я и не сомневаюсь, что вы явитесь вовремя. Я же сразу вижу порядочного человека. Но не могу, никак не могу! Служба! Меня не поймут, накажут, ежели вас отпущу. А камеру я распорядился предоставить вам хорошую. Там чисто. Накормят вас… Не бог весть как, не так, конечно, как в ресторации «Ампир»… Ну, тут уж не обессудьте…
    Следователь развел руками.
    – Так что – в камеру, в камеру!..
    Толстяк стал тяжело подниматься с кресла, а в дверях появились два солдата с длинными ружьями, блестящие штыки торчали выше их фуражек. Павла Боярова увели.
    – Экий дурак, возомнивший о себе бог весть что! – сказал Небувайло, пытаясь размять затекшие ноги. – И ты погляди, Георгий, какому-то прощелыге могло достаться наследство графа Опалова. А наследство, доложу тебе, не ма-а-аленькое! Ну, да теперь ему, видно, ничего, кроме Сибири, не светит.
    И, понизив голос, Александр Григорьевич закончил:
    – Сам государь высочайше повелел наказать! Примерно наказать!
    С трудом переставляя толстые ноги, великан ушел. А писарь не спеша стал собирать со стола бумаги, потом протер мягкой фланелью перья, закрыл и обтер чернильницу. Наконец, когда порядок был наведен, он тоже покинул кабинет.
* * *
    Георгию Карловичу Рутке предстоял неблизкий путь до своего дома, расположенного на окраине. Удобней, конечно, взять извозчика, но тогда надо платить. А пройтись пешочком можно совершенно задарма, к тому же гулять по воздуху, как советовали ему врачи, очень полезно. Что может быть лучше, чем совмещать приятное с полезным!
    Кутаясь в плащ, молодой человек быстрым шагом направился в длинную дорогу. Улицы становились все проще и беднее, булыжные мостовые сменились грязными земляными рытвинами. Было сыро, но дождь прекратился – и то, слава Богу!
    Он шел, по обыкновению опустив голову, поглощенный своими мыслями. Сегодняшний допрос почему-то его очень взволновал. Нет, сама причина дознания – дуэль – и все, что с нею связано, его мало интересовала. И этот простофиля Бояров в Георгии не вызывал ни малейшего сострадания. Он уже второй год работал с «добряком» Небувайло и прекрасно знал, как тот плетет свою паутину, ласково запутывая жертву намертво. А тут и плести-то нечего было: этот дурак сам помогал связать себя по рукам и ногам. Дело ясное, развернуться Небувайло просто негде. Разве такие дела он распутывал!
    Волновало Рутке другое – перстень! Притягательная изящная вещица с гипнотизирующим и завораживающим черным камнем вызвала в его остывшей душе настоящую бурю! Такой же всплеск страсти, который вызывает красивая и доступная женщина в сердце ловеласа! Он мечтал о перстне, как девственник о горячем девичьем теле, как наркоман об ампуле морфия, как потерпевший кораблекрушение об островке твердой земли! Потому что решил, будто загадочное колечко способно кардинальнейшим образом изменить его серую жизнь. Может, и в самом деле его носил Иуда, может, действительно в нем заключена мистическая сила? И не важно какая, пусть даже дьявольская… Главное – сила, которой ему никогда не хватало и о которой он всегда мечтал…
    Георгий Рутке был коренным петербуржцем. Родиться ему было суждено в семье служащего Карла Людвиговича Рутке, обрусевшего немца. Отец хорошей карьеры сделать не смог, и семейство перебивалось, что называется, с хлеба на воду. Георгий еще учился в гимназии, когда его матушка умерла от туберкулеза. Жить семье стало еще труднее. Но и в гимназии было не слаще. Слабого, крайне несимпатичного мальчика обижали все кому не лень: отпускали «леща», ставили подножки, щипали, били… Каждый день он смиренно сносил побои, насмешки и издевательства. Зато дома ночью, закутавшись в одеяло, он предавался сладким мечтам, как однажды, когда он станет взрослым и будет облечен властью и силой (а в этом молодой человек не сомневался), расправится со всеми своими обидчиками.
    Учился он плохо, хотя считался весьма прилежным гимназистом. Но был один предмет, по которому ему равных не было – чистописание. У молодого Рутке оказался исключительно красивый, подлинно каллиграфический почерк. Никто не мог с ним сравниться! Если нужно было написать какой-то важный документ или поздравительный адрес, директор распоряжался вызвать гимназиста Рутке. Даже с занятий иной раз снимали. Георгий понял, что надо лелеять дар, выделяющий его из числа остальных. Он тренировался дома, доводя почерк до совершенства, а потом стал преуспевать и в скорости письма.
    Найти службу после окончания гимназии оказалось делом весьма не простым. В казенные присутствия его не брали, отказывая под самыми надуманными предлогами. Наверное, причина крылась в отталкивающей внешности Георгия. Он был действительно более чем некрасив: прозрачные глаза навыкате, редкие светлые волосы, плоские бесцветные губы, ранние морщины вокруг рта, угревая сыпь, бородавка на щеке…
    Как-то он повстречал бывшего одноклассника, тот работал делопроизводителем в Ведомстве юстиции и посоветовал ему использовать свой дар каллиграфиста в Департаменте криминальных дел:
    – К твоей внешности здорово пошел бы синий мундир судебного чиновника!
    Георгий сделал вид, что не уловил иронии одноклассника и ответил:
    – Уволь братец. Идти в судейские – последнее дело, как и в полицию. Такая подлая служба не пристала порядочному человеку.
    Однако, получив очередной отказ, молодой человек всерьез задумался над шутливым предложением однокашника.
    «А почему бы и в самом деле не попробовать устроиться в следственный Департамент? – думал Рутке. – Занятие, конечно, неблагородное, но может дать реальную власть над остальными людишками, а мундир поможет защититься, если не от скрытого презрения, то по крайней мере от физического насилия. Да и карьеру сделать можно будет…»
    Ничего не говоря отцу, уже на другой день он направился в Окружной суд. Но и здесь его особа не вызвала интереса. Маленький, сухонький старичок, ведавший чиновничьими кадрами, нехотя предложил написать прошение.
    – Рассмотрим. Если подойдете – сообщим, – бросил он, пододвигая Георгию лист чистой бумаги.
    Тот взял перо и мгновенно написал документ, через несколько минут аккуратно положив перед стариком исписанный лист. Тот удивленно поднял брови:
    – Уже и составили?
    А взглянув на бумагу, не стал скрывать восхищения:
    – Какой красивый у вас почерк, молодой человек! Буковка к буковке. Подождите-ка минуту, я сейчас приду.
    Вернулся он действительно быстро, и не один: кроме него, в комнату ввалился какой-то огромный толстый человек в синем мундире. Здоровяк держал в руке исполненную Георгием бумагу. Не поздоровавшись, он спросил:
    – Ты, что ли, написал сие прошение? Как звать? Гимназию окончил?
    Когда соискатель работы закончил отвечать на все вопросы, толстяк заявил:
    – Желание твое служить поощряю. И то, что на мнение окружающих в отношении нашей работы внимания не обращаешь – хвалю. Служба у нас вовсе не подлая, а интересная и государству необходимая. Сам увидишь и поймешь. Только сперва, брат, тебе придется у меня писарем поработать. Это – ничего! Это полезно: кое-что увидишь, кое-чему научишься…
    – У Александра Григорьевича есть чему поучиться, – льстиво заметил сухонький чиновник. – Того и в университетах не узнаешь, что у Александра Григорьевича переймешь!
    – Так что, согласен, Георгий? – забасил толстяк. – Будешь стараться – без чинов не останешься.
    Рутке кивнул.
    – Согласен, Александр Григорьевич!
    За полтора года он и вправду многому научился у Небувайло. Хитер был толстяк, с подследственными играл, как кот с мышью, и всегда добивался своего. Георгий завидовал ему и втайне мечтал, что когда придет его час, он так же станет играть судьбами людей. Кого захочет – арестует, кого захочет – отпустит… От этих мыслей на душе становилось томительно и сладко. Он с нетерпением ждал, когда этот боров выполнит свое обещание и переведет его из писарей на настоящую должность. Однажды он даже осмелился напомнить Александру Григорьевичу о данном ему обещании.
    – Не пришла пора покуда, – сердито ответил тот. – Пока пиши да присматривайся. Сам скажу. Я все помню…
    Что поделаешь… Оставалось только писать да присматриваться.
* * *
    На следующий день, после обеда, Павел Бояров вновь оказался в кабинете Небувайло. Толстяк ослабил ворот мундира и поинтересовался, как спалось подследственному.
    – Благодарствуйте, – тихо ответил Павел. – Сносно.
    – Ну вот, я же вам говорил, что камера будет приличной, – улыбнулся Александр Григорьевич. – Продолжим нашу беседу. Вы расскажите мне, голубчик, все о дуэли. Как, что, когда… Да поподробнее.
    – Да что, собственно говоря, рассказывать?.. Я, ваше превосходительство, плохо помню, что было в тот день и накануне.
    – А что так?
    – Да все, как в тумане.
    – Ай-яй-яй. Это от нервов, – сочувственно качал головой следователь. – Как я вас понимаю… Но ведь вы не хотели стреляться? Вы желали избежать дуэли, если бы это было возможно без нанесения урона вашей чести?
    – Точно так, ваше превосходительство.
    – Тогда почему вы не приняли предложение князя Юздовского о мировой?
    Павел задумался. Действительно, почему? Объяснить такую странность он не мог даже самому себе. Впрочем…
    – Это все перстень, ваше превосходительство…
    – Вот как? – насторожился следователь. – А поподробней?
    – Как только я надел его на палец, страх и беспокойство прошли. Я уже не боялся дуэли, потому что знал: все будет хорошо…
    – Ясненько, ясненько! – Небувайло потер пухлые ладошки. – Значит, без дьявольщины не обошлось?
    Павел пожал плечами.
    – Хорошо, что наступили просвещенные времена, батенька, – холодно сказал следователь, откидываясь на спинку кресла. – А при Петре Алексеевиче сожгли бы вас, любезный! Заживо сожгли! Что еще желаете добавить?
    – Все. Вернулся домой, зашел в спальню дядюшки. Он лежал на своей кровати. Там было еще несколько человек, священник. Хлопоты по похоронам я возложил на дворецкого и управляющего. Потом там была еще какая-то дама, которая всем распоряжалась… А дальше я ушел в свою комнату, мне было не по себе…
    – Еще бы! Из-за безделицы человека на тот свет отправили, – буркнул Небувайло. – Продолжайте.
    – Да уж и сказать больше нечего. К вечеру приехали ваши люди и увезли меня сюда, перстень забрали. Дальше вы и так все знаете.
    В комнате повисла тишина. Было слышно, как поскрипывает перо писаря. Наконец, и этот звук стих.
    – Вот и дознанию конец, молодой человек, – сурово заявил следователь. – Расписывайтесь вот здесь и вот тут. Все. В камеру!
    – Но почему опять в камеру, ваше превосходительство? Вы же сказали, что дознание завершено.
    – А куда же вас прикажете?! В ресторацию, что ли?! Дознание завершено, а наказание вы еще не получили…
    – И что теперь со мною будет?
    – Известно что. Картина ясна, обвинительный акт составлю, – жестко ответил Александр Григорьевич, от былой его любезной сочувственности не осталось и следа. – А дальше суд решать станет.
    – Но я могу рассчитывать на ваше доброжелательство и поддержку? – робко спросил Павел.
    – Что? – вскричал следователь. – Это с какой радости?! Вы, сударь мой, убийца. Да, да, убийца! И чего это я должен вас выгораживать и поддерживать?!
    – Но, вы же говорили, что подумаете, как мне помочь…
    – Нет, ты посмотри, Георгий, каков мерзавец! Я ему что-то обещал!
    Небувайло даже попытался привстать в кресле.
    – Его послушать, так я с ним был заодно в убийстве несчастного князя! А знаешь ли ты, мальчишка, что о деле твоем сам Государь император знает и соответствующие распоряжения отдал?! В камеру мерзавца! – рявкнул он вошедшим охранникам.
* * *
    В ноябре Павел Львович Бояров, лишенный дворянского звания, так и не вступивший в наследство графа Опалова, с этапом осужденных двигался на Кавказ, где ему предстояла служба простым солдатом. В течение десяти лет. Но, по слухам, уже через три года в одном из сражений его захватили горцы и сожгли заживо.

Часть пятая
Писарь Рутке

Глава 1
Порочные страсти
1840 г. Санкт-Петербург

    Георгий Рутке давно и вожделенно ждал этого момента, как влюбленный новобрачный ждет первой брачной ночи. И вот желанный момент приблизился, уже слышен волнующий шелест сбрасываемых молодой супругой одежд… Сегодня он станет обладателем вожделенного магического перстня, на который возлагал большие надежды. Почему он поверил в его чудодейственные свойства? И сам не объяснил бы. Быть может, потому, что на свои возможности никогда не рассчитывал, а в рассказ дурака-Боярова уверовал на первом же допросе. Ведь провинциальный увалень первый раз взялся за пистолет, а тем не менее наповал сразил опытного стрелка!
    Когда Небувайло впервые позволил ему взять в руки серебряного льва с черным камнем, Георгий ощутил во всем теле приятную легкость, по членам разлилось приятное тепло, в руках появилось легкое покалывание, мышцы напряглись и увеличились в объеме. Казалось, что лев обладал внутренней живой силой, как настоящий царь зверей, причем охотно передавал эту силу ему! Это был очень значимый знак, ибо сам следователь никаких ощущений при осмотре вещественного доказательства не испытал. Значит, перстень Иуды признал именно Георгия!
    Сказать, что писарь разволновался – значит, ничего не сказать. Он возбудился, разнервничался. Причем настолько, что первые минуты допроса перо прыгало в его пальцах, он даже сделал несколько ошибок… Хотелось схватить этот замечательный перстень и броситься с ним куда глаза глядят! Он с трудом подавил этот неразумный порыв.
    «Лишь бы государь не потребовал это кольцо себе, лишь бы оно осталось в нашем архиве, – заклинал судьбу Рутке. – А там уж я улучу момент!»
    То, что перстень Иуды должен храниться до особого высочайшего распоряжения, он знал от того же Небувайло. Старый лис заметил, какое впечатление произвела на писаря эта вещица, и не преминул поддеть тихоню Рутке:
    – Что блестишь глазами, Георгий? Понравился перстень христопродавца?! А Бога не боишься? Ха-ха-ха…
    Выкрасть вещественное доказательство при Небувайло было практически невозможно: тот бы сразу заподозрил его и разоблачил в два счета! Пришлось ждать. Год, два, три… Георгий понял, что за державными делами Государь, конечно же, забыл про перстень. А потом вдруг скоропостижно помер Небувайло: как сказал лекарь – от заворота кишок. Теперь оставалось дождаться очередной инвентаризации вещественных доказательств и уж после нее осуществить задуманное. До следующей проверки не один год пройдет, а там ищи ветра в поле: поди, докажи – кто взял, когда, куда дел…
    К этому времени молодой Рутке уже достаточно освоился во всех тонкостях своей необременительной службы. И хотя ему так и не удалось сделать карьеру и подняться в ранг следственных чиновников, как писарь он котировался высоко и даже постоянно получал всякие благодарности и денежные поощрения. Место Небувайло занял следователь Окошкин – невысокий крепыш с холодными глазами и грубым командным голосом. Обходительной хитростью своего предшественника он не обладал, психологических ловушек строить не умел и действовал прямолинейно и нахраписто, запугивая подследственных. К писарю новый начальник относился, как к половому в трактире. Продвижения по служебной лестнице он не обещал, так что ждать новых чинов у Рутке больше не было никаких оснований.
    А вот в личной жизни Георгия Карловича произошли большие изменения: год назад он женился. И хотя нескладная белобрысая девица, которую он взял, отнюдь не была красавицей, а походкой походила на мужчину, но папаша ее держал небольшой грязный трактирчик и своей дщери кое-какое приданое подготовил. Вот на него-то молодая семья и жила потихоньку, с трудом сводя концы с концами. Радости молодая жена в дом писаря не внесла: молчаливая, она целыми днями тихо копошилась на кухне или занималась другими домашними делами. Георгий ее просто не замечал. И медовый месяц у них не задался: постельные утехи не доставляли удовольствия ни одной из сторон, а у Рутке они еще и плохо получались. Тем не менее, через девять месяцев жена разрешилась от бремени мальчиком. Молодой отец лишь на третий день решил взглянуть на отпрыска, которого супруга и тесть решили назвать Романом. Он посмотрел на барахтающийся в пеленках маленький, сморщенный комочек с белесыми волосенками и молча вышел из комнаты. Жена, привыкшая к равнодушию мужа, была рада и тем, что он ничего обидного не сказал.
    Георгий Карлович шел знакомой дорогой на службу, по обыкновению опустив голову и стараясь не смотреть по сторонам. Кто бы мог подумать, глядя на этого тихого, невзрачного мужчину, что в душе его бушуют настоящие бури страстей! Но это были страсти человека весьма порочного, возможно, и больного.
    Больше всего Рутке любил вести протокол во время так называемых допросов с пристрастием, которые практиковал его новый следователь. Когда к подозреваемому применялись жесткие методы дознания, писарь испытывал острое сладостное возбуждение. Ах, если б ему доверили ведение этого допроса! Он бы знал, что и как сделать, чтобы причинить подозреваемому наибольшее унижение и страдание. Но, увы, удел писаря – сидеть, взирать и писать. Придя домой, он вновь и вновь перебирал в мыслях подробности некоторых моментов, и это пробуждало в нем страсть куда как большую, чем, скажем, интимная близость с женой.
    Особо запомнился допрос молодой мещанки, подозреваемой в убийстве мужа. Та никак не хотела сознаваться, и Окошкин с полицейским урядником вволю «порезвились» над упрямой молодухой. Следователь бил ее по щекам, так что голова раскачивалась из стороны в сторону, как у китайского болванчика, таскал за волосы, выкручивал уши, душил… Потом дознаватели повалили ее ничком на пол и стали хлестать ремнями. Юбка задралась, обнажив голые ноги и ягодицы, на белой коже проступали красные полосы, несчастная рыдала и выла в голос, а потом, не выдержав, стала рассказывать, как именно она расправилась с опостылевшим супругом…
    Но ремни продолжали хлестко впиваться в сдобное тело, и признательные показания прерывались визгом, криками боли и всхлипываниями. Георгий практически не мог вести протокол: он вскакивал со стула, подбегал к допрашивающим, чтобы лучше видеть ход дознания, и даже неожиданно для себя потрогал один из набухших кровью рубцов. Как только ладонь коснулась обнаженного женского зада, его пронзила острая волна оргазма, и в штаны выплеснулась тугая струя семени. Клокотавшие эмоции вырвались в гортанном вскрике страстного вожделения. Георгий испуганно огляделся, но раскрасневшиеся следователь и урядник сами находились в состоянии экстаза… В конце концов Окошкин с трудом прекратил допрос, и плачущую, пахнущую потом и страхом женщину увели в камеру, но все трое еще долго не могли успокоиться.
    В эту ночь Георгий заставил жену лечь на пол в позе допрашиваемой и принялся хлестать ее ремнем, что способствовало резкому улучшению потенции и повышению качества супружеских отношений. Но утром жена убежала к отцу, и Рутке пришлось не один день убеждать ее вернуться домой.
    Георгий понимал, что страсти, которые его обуревают, постыдны и, более того, преступны, но ничего не мог с собой поделать. Обычная близость с женой не приносила удовлетворения, вызывала лишь раздражение и желание причинить супруге физическую боль. Почему-то Рутке считал, что завладей он перстнем, и все придет в норму, в том числе и интимная жизнь.
    Украсть перстень Иуды ему удалось крайне просто, наверное, потому, что все было заранее тщательно продумано, взвешено и просчитано. Старый сторож спокойно открыл комнату, где на стеллажах хранились вещественные доказательства, и спокойно уселся на табурет возле своего обшарпанного столика. Георгий же, как и велел Окошкин, быстро взял заляпанную кровью свернутую рубаху, которую предстояло опознать другу убитого, а затем ловко подковырнул ногтем клапан опечатанного конверта из толстой коричневой бумаги. Заветный перстень оказался у него в ладони, а его место заняло дешевое серебряное колечко с бирюзой, которое он предусмотрительно купил на ярмарке еще прошлой весной.
    Вот и все! Дело было сделано. Он получил то, о чем мечтал последние годы…
    В тот же день Георгий Рутке подал прошение об отставке. Начальство очень сокрушалось, но вынуждено было уволить обладателя удивительно красивого почерка и исключительно скромного, добропорядочного человека, Георгия Карловича Рутке. Уже через пару недель отставник с больной женой и ребенком, продав оставшуюся от отца квартиру, перебрался в маленький, тихий уездный городок Волосов, что в трехстах верстах от Петербурга.
    Здесь Георгий Карлович приобрел покосившийся деревянный домишко на окраине и стал потихоньку обживаться. Вскоре жена скоропостижно скончалась. По Волосову поползли слухи, что лицо и шея покойницы были в синяках, но мало ли что болтают досужие сплетники! Полиция, зная, что вдовец служил по следственной части, никакого дознания проводить не стала. А Рутке за вполне скромную сумму определил маленького Романа на проживание в многодетную крестьянскую семью, а сам зажил тихо, мирно, незаметно. Вскоре он устроился в женскую гимназию учителем чистописания. Заработок был невелик, но вместе с оставшимися накоплениями его вполне хватало не слишком требовательному человеку на сносное существование.
    Георгий Карлович особо по скончавшейся супруге не скорбел, за сыном не скучал. Днем он обучал девочек чистописанию, вернувшись домой, возился в саду, а вечером…
    А вот вечером для скромного каллиграфа начиналась самая неприятная пора. Его опять одолевали видения беспомощного женского тела, которым он, Рутке, мог совершенно спокойно распоряжаться по своему усмотрению. А усмотреть он мог, ох, как много! Лишь на рассвете Георгий забывался тяжелым тревожным сном, а рано утром спешил на службу. И все было бы ничего, если б новый учитель ни положил глаз на одну из гимназисток. Это была ничем не примечательная девица лет пятнадцати, но с уже вполне оформившейся грудью и развитыми бедрами. Теперь по ночам учитель чистописания видел в своих грезах именно эту гимназистку. Он представлял, как обладает ее юным телом, как вся она ему подвластна, как…
    Это были не просто греховные мысли, страшные! Но что творится в голове того или иного человека, то одному Богу известно. А может, не только Богу, но и его антиподу?!
    Помог ли несчастному Рутке перстень, на который он возлагал столь большие надежды? Он и сам не мог бы с уверенностью ответить на этот вопрос. Пожалуй, он обрел большую уверенность в себе, стал несколько ироничнее, небрежнее в новых обязанностях. Но было ли это действием перстня?
    Перстень Иуды Георгий Карлович хранил дома, в потайном месте, под подоконником. Доставал он его лишь поздно вечером, когда оставался дома один, рассматривал, любовался и предавался своим греховным мыслям. Перстень еле налазил на безымянный палец, порождал новые и новые, все более изощренные видения и побуждал перевести их в реальность.
    Рутке стал следить за гимназисткой. Елена жила на его улице, несколькими дворами ближе к центру. Георгий Карлович дожидался Елену у гимназии и шел следом, незаметно рассматривая девичью фигуру. Часто проходил мимо ее дома, иногда видел, как она играет в мяч с братом или помогает матери вешать белье, или болтает с подружками на лавке. Поначалу он и сам не понимал, зачем следит за девушкой. Но потом понял и испугался. Несколько дней учитель не выходил из дома, но вожделение оказалось сильнее страха. Вскоре он возобновил свои наблюдения.
    Как-то воскресным утром он шел через рощу по широкой тропе, протоптанной сотнями горожан. Это был кратчайший путь к небольшой церквушке, которая стояла на окраине в пригородном поселке. В церковь ходили не только селяне, но и те горожане, которые жили ближе к ней. Но учитель гимназии ее не посещал. Потому что когда в первый раз он двигался на службу по этой самой дороге, из кустов вдруг вышел матерый серый волк с оскаленной пастью и налитыми кровью глазами. Он стал посередине тропы, не давая возможности идти дальше. Испуганный учитель повернул обратно. Через неделю история повторилась: снова взявшийся невесть откуда волчина заступил дорогу, угрожающе оскалив острые клыки. Георгий понял, что в церковь ему ходить запрещено. Сейчас он шел волчьей тропой, но не в храм, а на сельский рынок: продукты там были дешевле, чем на городском.
    Внезапно надетый ради выходного дня перстень то ли нагрелся, то ли шевельнулся на пальце. И тут же учитель увидел, что навстречу идет девушка, которая занимала его мысли все последнее время. От неожиданности он даже остановился, у него перехватило дыхание, сердце тревожно забилось. Обернулся – никого.
    «Это знак судьбы, – подумал учитель чистописания. – А от судьбы не уйти!»
    Елена поравнялась с ним, улыбнулась и сделала книксен:
    – Здравствуйте, Георгий Карлович! А служба уже закончилась. Вы в церковь? – но, взглянув в лицо учителя, осеклась. – Что с вами, Георгий Карлович? Вы, вы…
    Рутке схватил гимназистку за плечо, но та вырвалась и с криком бросилась назад. В два прыжка обезумевший учитель настиг беглянку и, плохо соображая, что делает, швырнул на землю. От страха она перестала кричать и только тихонько повизгивала, как та допрашиваемая мещанка… Елена вскочила и почему-то бросилась прочь от тропы, в заросли.
    «А, ну и прекрасно, – тихо приговаривал Георгий, задыхаясь от бега. – Тебя и тащить не надо, сама добежишь до…» Наконец, он чуть прибавил в беге, легко настиг свою жертву, дал ей подножку и, когда та упала, навалился сверху.
    Девушка сопротивлялась, но справиться с нею ему не составило труда. Рутке плохо соображал, что делает. Его пальцы, казалось, сами собой сплелись на шее девушки. Он сдавил ее горло и ощутил, как пульсирует кровь в венах тонкой шеи. Жертва хрипела, задыхаясь. Тогда Георгий чуть ослабил пальцы. Потом вновь стиснул их. И вновь ослабил. Он находился в сладостном исступлении. Когда он в очередной раз ослабил хватку, то неожиданно понял, что Елена не дышит. Ее голова склонилась набок, рот был приоткрыт, и в образовавшуюся щель виднелся кончик языка. На мгновение он замер. Но только на мгновение. Затем учитель чистописания стал быстро срывать одежду с бесчувственного тела.
    «Ничего страшного, – говорил он сам себе, – она просто потеряла сознание!»
    На самом деле он прекрасно понимал, что девушка мертва. Но ничто не могло остановить обезумевшего каллиграфа.
    Он сделал это! Он сделал. И это было восхитительно! Никогда раньше Рутке не испытывал столь мощного, столь всепоглощающего, острого до боли ощущения. Никогда его страсть не достигала такого апогея. Он сполз с тела гимназистки и откинулся на спину. Где-то высоко качались верхушки деревьев. Рутке повернул голову и встретился с взглядом своей жертвы: ее широко открытые глаза смотрели прямо на него. Ему стало страшно до жути. В одно мгновение он вскочил и отбежал в сторону. Обнаженное тело и пугало, и одновременно притягивало его взгляд.
    Через минуту, подавив в себе новую волну желания, он застегнулся и осмотрелся. Светло-серые брюки были слегка испачканы кровью. Он сорвал пучок травы и стал затирать пятна. Зеленовато-бурый развод выглядел еще хуже. Идти в таком виде домой было невозможно. Он постарался успокоиться и обдумать ситуацию. Через минуту он начал действовать: прикрыл разорванным платьем наготу девушки, притащил большую ветвь с высохшими листьями и опустил сверху. Затем еще раз оглядел безобразно запачканные брюки.
    Вдруг до него донеслись отдаленные крики: кто-то кого-то звал. Георгий Карлович глянул на часы: оказывается, он провозился с девчонкой более двух часов. Уже темнело. Значит, отсутствие Елены было замечено и ее стали искать. Аккуратно, стараясь не шуметь и не поцарапаться, учитель чистописания стал пробираться прочь от места своего преступления, в самую глубину рощи…
    Он правильно рассчитал: домой вернулся под утро, когда на востоке чуть забрезжил рассвет. Никто его не видел. Георгий Карлович тихо отпер дверь и, не зажигая лампы, прошел в спальню. Он очень устал, более того, был просто измучен: всю ночь пришлось слоняться по роще. Хотелось быстрее упасть в кровать и забыться. Но вначале он, завесив окно, зажег свечи и принялся всматриваться в черный камень перстня. Полированные грани почему-то не играли бликами, но ему показалось, что внутри камня, в непостижимой глубине, горят красно-желтые огоньки. Удивительное дело: почти сразу же отступила усталость, он как-то успокоился и расслабился. А главное, ему стало ясно, что надо делать.
    Рутке быстро разделся, развел огонь и, проверив карманы, отправил в печь пиджак, брюки и рубашку. Когда языки пламени сожрали одежду, нагрел воду, искупался, приготовил смену белья и одежды и лишь после этого направился к постели. Только тут он заметил на правой руке две глубоких царапины, но лишь усмехнулся, мгновенно придумав, чем объяснить их происхождение.
    На мгновение он остановился перед старой иконой, доставшейся от прежних хозяев, и даже хотел преклонить колени и покаяться, но перстень вдруг раскалился, и дикая боль пробежала по пальцу в руку, заломили кости до самого плеча, ударило в голову… Он поспешно сорвал перстень и отошел от иконы. Вот оно, то нечистое свойство перстня, о котором рассказывал Бояров…
    Рутке расстроился, но потом махнул рукой: все равно Он не простит! Но и это не обеспокоило учителя. Уснул он быстро и спал безмятежно. Это была одна из немногих ночей, которую Георгий Карлович провел спокойно.
    Когда утром пришла толстая кухарка Матрена, Рутке был уже одет, выбрит, выглядел свежим и удовлетворенным.
    – Что б этого поганца Васьки в доме больше не было, – прямо на пороге заявил Георгий Карлович кухарке, держа за шиворот кота. И широким жестом сбросил его с крыльца. – Этот мерзавец вчера меня оцарапал!
    – Да ты что, барин! Ежели что украсть, так это он горазд. А чтоб царапаться…
    – На, смотри, – Рутке засучил рукав и показал два вздувшихся красных рубца. – В общем, я сказал…
    Матрена всплеснула руками, и озабоченно посмотрела вслед убегающему Ваське.
    – А куда ж его девать? Это же грех, живое существо со двора сгонять…
    Их диалог прервал протиснувшийся в калитку толстый полицейский урядник Сизенко.
    – Господин учитель, тут давеча девица Барыкина пропала. Не видали ее вчера? – он снял фуражку и промокнул лоб несвежим платком.
    – Что? Барыкина? – Рутке задумался. – Знакомая фамилия! Не наша ли гимназистка?
    Сизенко кивнул.
    – Точно, ваша!
    – Да нет… Я вообще преподаю в младших классах. Так, может, надо подруг поспрашивать?
    Рутке обратил внимание, что у полицейского широкие запястья и тяжелые кулаки. А если бы этот Сизенко с помощником учинили ему допрос с пристрастием, если бы его пот и кровь брызгали в разные стороны, выдержал бы он такое испытание? Или признался во всем?
    «Впрочем, со мной ничего такого случиться не может!» – отогнал он глупые мысли.
    – Да уж поспрашивали, – урядник мрачно кивнул, надел на потную голову фуражку и направился к соседнему двору.
    – Ой, беда! – запричитала Матрена. – А я смотрю, у двора Барыкиных люд стоит. Это ж надо. Как же отпустили без присмотра, народ нынче лихой пошел…
    – Хватит, хватит! – оборвал ее Георгий Карлович. – Ступай на кухню.
    Рутке подошел к забору, выглянул: действительно, у дома Барыкиных стояла толпа. Он вернулся в дом, взял маленький кожаный портфельчик, вышел на улицу и, вроде невзначай, подошел к любопытным.
    – А что стряслось-то?
    Какой-то старик стал плести запутанную историю о цыганах, которые еще недавно стояли табором на окраине и среди которых, как всем известно, много лихих людей.
    – Да что случилось-то, сказать толком можете? – он изобразил волнение. Вышло довольно натурально. Да он и действительно волновался.
    – Здравствуйте, Георгий Карлович, – вмешалась в разговор молодая, аккуратная женщина, очевидно, знавшая учителя. – Дочка ихняя пропала, Леночка! Вчерась из церкви возвращалась сама, да до дому-то и не дошла.
    – Так искать надо! – взволнованно сказал учитель чистописания.
    – И вчера искали, и нынче. Ан, нет нигде!
    – Ох, беда, беда, – вздохнул Георгий Карлович, поднося ледяную ладонь к горячей щеке, и только теперь заметил, что на пальце красуется перстень Иуды. Испугавшись, он быстро спрятал руку в карман. Почему-то показалось, что это улика, по которой любой сможет определить его вину… По дороге в гимназию он снял перстень и спрятал в жилетный кармашек.
    В преподавательской учителя оживленно обсуждали происшествие и сразу же рассказали Рутке, что девочка была хорошей, но хотя из молодых, да ранняя: книжки читала, какие ей до поры и в руки-то брать нельзя было!
    – Сбежала она, с мужчиной сбежала, попомните мое слово! – заключил географ Михаил Семенович Пухов. – У них же в голове сейчас черт-те что творится. Какой-нибудь ферт и сманил девчонку…
    Некоторые с ним соглашались, другие – нет, но все считали, что с классного надзирателя надо строже спрашивать…
    Удивительно, но теперь Рутке совершенно не боялся, что на него может пасть даже тень подозрения. Иногда он щупал в кармане перстень и получал подтверждение своей полной безнаказанности. Теперь он твердо знал, что ему дозволено все, а если не все, то очень, очень многое. И от этого сознания на душе было легко и спокойно.
    К полудню пропавшую гимназистку нашли. Волосов пребывал в смятении и ужасе. Никогда ничего подобного здесь раньше не случалось. Ну, бывало, парни иной раз затаскивали в кусты девок с прядильной фабрики. Так те ведь и не очень сопротивлялись. А так, чтоб силой надругаться, а потом еще и удушить!.. Такого горожане не припоминали.
    Через два дня Георгий Карлович, с подобающим случаю скорбным лицом, стоял среди нескольких учителей в густой толпе горожан у дома галантерейщика Барыкина. В руке он держал маленький букетик роз, которые выращивал в своем саду.
    «Так получилось, – мысленно успокаивал он себя. – Судьба. Разве ж я хотел ее смерти! Всему виной мои необузданные эмоции и случай, который свел нас на этой тропе».
    Он сделал несколько шагов вперед и положил букетик в ноги покойной.
* * *
    А уж осенью, перед самым ледоставом, мужики выловили под крутым берегом еще одну гимназистку, совсем еще молоденькую девчонку девяти лет. Тоже голую, задушенную, со следами надругательства. Из волости приехало большое полицейское начальство. Следствие шло долго, даже какого-то парня арестовали. Но потом отпустили, посоветовав от греха подальше уехать из города. Чтоб расправу над ним не учинили иные горячие головы.
    С той поры, как год – так одна, а то и две девчонки пропадать в городе стали. Через три-четыре года к этой беде как-то даже привыкать начали. «Ничего не слышно, никакая девка не пропала? – спрашивала какая-нибудь мещанка в мясной лавке. – Уж давно у нас тихо что-то. Ой, быть беде!..»
    И беда, как правило, происходила.
* * *
    Годы шли. Рутке забрал сына из крестьянской семьи и теперь воспитывал самолично, как выходило. Когда пришло время, отдал его в гимназию. Хотя отпрыск особыми способностями не отличался, собирался и в институт определить, чтоб выучился на инженера.
    Но вдруг поздней весной, когда снег уже сошел, Георгий Карлович засобирался в дорогу. Сборы были недолгими. Как он дом свой продал – в городе никто и не знал. Учителя искренне сокрушались по поводу отъезда такого замечательного педагога чистописания, соседи говорили, что жить с ним было спокойно и хорошо. Сам же Рутке объяснил, что хочет податься ближе к Югу, так как у Романа слабая грудь.
    «Тепло ему нужно и солнца побольше, – пояснял он любопытствующим. – Пока в Ростов поедем, а там, Бог даст, и к морю переберемся. Из-за сыночка все тяготы терпеть приходится. Но дело ведь святое…»
    В следующее лето в городке не пропала ни одна девочка. Но этот замечательный факт никто никоим образом не связывал с отъездом тишайшего Георгия Карловича Рутке.

Глава 2
Дурная болезнь
1859 г. Ростов-на-Дону

    В Ростове жизнь заметно отличалась от привычной прежде. Народ здесь оказался более шумный, темпераментный, подвижный. И иноверцев, на взгляд Рутке, было многовато. Город жил сытно, широко, строил много больших домов. Иной раз казалось, что люди спешат жить, будто знают, что их вольнице осталось всего ничего. Этот ускоренный пульс бытия захватил и бывшего каллиграфа. Он долго присматривал жилье получше и подешевле, пока не остановился на небольшом, кирпичной кладки, домишке, который стоял в слободке, на отшибе, на крутом берегу широкого Дона.
    Поначалу Георгий Карлович с опаской относился к своим новым соседям, значительную часть которых составляли армяне, евреи, греки, татары. Но потом убедился, что народ этот безвредный и открытый. Прижился. Идти работать в гимназию ему не хотелось, а тут вскоре подвернулось место делопроизводителя в конторе купца Рокотова, занимавшегося поставками нефтепродуктов из Баку. Новое дело он освоил быстро и был на хорошем счету у начальства. Роман учился в реальном училище, затея с институтом не удалась, но, в конце концов, всякое образование почетно, не только инженерное. Жил он в общежитии, при классах, а отец куковал в одиночестве, как привык за долгие годы. Иногда Георгий Карлович подумывал о женитьбе, хотя в принципе та жизнь, которую он вел, его вполне устраивала.
    Если что и беспокоило Рутке, так это возможность нового приступа безумия. Приступа, во время которого он терял контроль над своими действиями и превращался в страшного зверя. Он связывал эти перевоплощения с перстнем Иуды и спрятал его подальше, но проклятое наваждение нет-нет да всплывало в самых глубинах сознания… Он и переехал-то, чтобы на новом месте избавиться от безумной страсти. Да и женитьба, как казалось, могла отвлечь от греховных мыслей. Но всплывающие в подсознании картины подсказывали, что исчезнувшие было припадки могут вернуться в любой момент, помимо его воли.
    И действительно, однажды непреодолимое влечение заставило его открыть маленькую, тщательно сберегаемую шкатулку. Серебряный лев победно скалился, а черный камень притягивал взгляд и как будто гипнотизировал. Учитель чувствовал себя приготовишкой, которого строгий экзаменатор призвал к ответу. Забыв о времени, он всматривался в бездонные черные глубины проклятого камня, видел мелькающие в красноватых отблесках тени, слышал нечто, напоминающее приглушенные крики…
    Когда он очнулся, за окном уже сгустились сумерки. Как лунатик, он вышел в пахнущую дурманом степь, медленно пошел наугад, хотя догадывался, ох, догадывался! – куда принесут его неподвластные воле хозяина ноги… Все произошло у рыбацкой деревеньки Чемордачки, на расстоянии версты, если идти вверх по течению. Под крутым берегом, недалеко от какой-то сточной канавы, заросшей ивняком и превращенной в свалку, он увидел смуглую девчонку у маленького, брызгающего искрами костерка… Она не успела отбежать далеко, и он схватил ее мертвой хваткой, как настигнувший мышку кот… Но коты, да и вообще животные, не глумятся и не мучают своих жертв, это свойственно исключительно людям…
    Поздно ночью Рутке незамеченным вернулся домой. На этот раз он снял одежду заранее, поэтому никаких следов на нем не осталось. Опустошенный, но довольный он сразу повалился в постель, и проспал, как убитый до позднего утра.
    И на этот раз Георгию Карловичу все сошло с рук. Он читал в местной газете рассказ о страшной находке под Чемордачкой, слышал от соседей жуткие подробности происшествия, ходили упорные слухи о задержании какого-то молодого татарина, жившего поблизости. Но все это его совсем не интересовало. Он, как и раньше, был уверен в своей безнаказанности.
* * *
    Раздумывая над природой «приступов», Рутке пришел к выводу, что дело не только, а может, и не столько, в перстне. Сказывается мужское одиночество, вынужденное воздержание, при котором напряжение начинает давить на мозги и приводить к нежелательным поступкам. Значит, надо «сбрасывать пар». На восточной окраине Ростова, там, где к городу вплотную подступала армянская слободка Нахичевань, находилось заведение, предназначенное как раз для таких целей.
    Преодолевая скованность, Рутке зашел в двухэтажный каменный дом с красным фонарем у входа. В просторном вестибюле играла веселая музыка, разбитные полуголые официантки в чулках с подвязками разносили подносы с шампанским и водкой. Дородная распорядительница в пышном рыжем парике и благопристойном платье до пят безошибочно угадала новичка и встретила его гримасой, которая должна была изображать приветливую улыбку.
    – Что любит господин? Помоложе или поопытней? Блондинку или брюнетку? Горячую или равнодушную? У нас широкий выбор…
    Георгий Карлович залпом выпил водку, огляделся и понизил голос.
    – Мне бы хотелось немного… Если я ущипну или шлепну девушку… С ее согласия, разумеется…
    – Садо-мазохизм, – непонятно выразилась «мадам» и понимающе кивнула. – Сейчас позову Раису. Но это стоит дороже.
    – Хорошо, хорошо, я все оплачу…
    Раиса оказалась высокой стройной брюнеткой с потасканным лицом. Она проводила Рутке на второй этаж, в небольшую комнату, оклеенную розовыми обоями, вручила плетку и выполняла все его распоряжения. Он положил обнаженную женщину ничком на пол, хлестко вытянул по узкой спине ремнем, потом хлестал плеткой по ногам и ягодицам. Хотя Георгий и сдерживался, несколько ударов оставили красные рубцы, Раиса была недовольна, пришлось загладить вину щедрыми чаевыми. Зато самому Рутке приключение понравилось, и он провел спокойную ночь, такую, которая обычно бывает после «приступов».
    Он стал завсегдатаем заведения, где мог высвобождать накапливающееся напряжение в самых разнузданных эротических фантазиях. Он связывал партнершу, хлестал по щекам, душил, вставлял в нее рюмки или даже рукоятку хлыста… Его уже хорошо знала «мадам», да и большинство «девочек», он тоже перезнакомился почти со всеми и звал их по именам.
    Иногда, правда, появлялась опасная мыслишка, что в доме с красным фонарем все происходит не по-настоящему, это просто игра, имитация того, что где-нибудь в балке, безлюдной роще или на берегу исполняется взаправду и приносит гораздо более сильные и острые ощущения. Он гнал встающие перед глазами картины воспоминаний, опасаясь сорваться, избегал напиваться и старательно контролировал силу ударов и удушений, опасаясь переступить запретную черту, из-за которой возврата уже не будет, да и на безнаказанность рассчитывать не придется…
    Во время очередного визита он выбрал Марфушу – двадцатилетнюю прелестницу, которая открыла для него «французский поцелуй». Невиданное дело – оказывается, греховодный орган можно вставлять не в то место, которое предназначено для этого природой, а туда, куда обычно отправляют конфеты и пирожные с шампанским… И испытывать при этом совершенно необычные и приятные ощущения! Георгий выбирал Марфушу уже третий раз подряд, радуясь, что постепенно отдаляется от садизма, которому нашел столь изощренную замену. Опрокинувшись на кровать, под розовым балдахином и с не слишком свежим бельем, он приготовился вкушать необыкновенные ощущения, но уже открывшая было рот Марфушка вдруг с визгом вскочила и, схватив пеньюар, отбежала к двери.
    – Э-э-э, миленький, да ты с ума сошел! – затараторила она, поспешно облачаясь. – У тебя же сифилис! И где ты его подцепил?!
    Она выбежала и позвала «мадам», а та строго отчитала Георгия Карловича за то, что он «носит в приличное заведение всякую заразу». И напрасно несчастный Рутке убеждал, что приобрести заразу он мог только в этих стенах – его, не слушая, с позором выставили из заведения.
    Георгий Карлович страшно испугался и на другой же день отправился к врачу. Пожилой доктор, осмотрев его, покачал головой и вынес вердикт:
    – Мне бы не хотелось вас расстраивать, но я почти не сомневаюсь, что у вас действительно нехорошая болезнь. Сифилис!
    – Это смертельно, доктор? – пролепетал перепуганный Рутке. – Она лечится?
    Доктор что-то пробурчал себе под нос, потом не очень бодро сказал:
    – Современная медицина далеко шагнула вперед. И сегодня у нас есть определенные методы лечения. Тем не менее я должен сообщить, что заболевание сие не столько лечится, как залечивается. Вы, батенька мой, в панику-то не вдавайтесь. Я вам кое-что пропишу… Жена-то у вас есть?
    – Нет.
    – И то слава Богу! Но запомните, что вам придется прекратить всякие сношения с женщинами. Иначе вы станете разносчиком этой заразы, а так и до тюрьмы недалеко…
    – А как же…
    – Понимаю, понимаю, – кивнул седой головой доктор. – Придется, милостивый государь, самому решать свои половые проблемы. Чуть позже мы с вами об этом еще поговорим. А сейчас вас должно заботить совсем другое…
    Георгий Карлович нахмурился…
* * *
    В жизни старшего Рутке наступил самый черный период. Он не только видел, но и ощущал признаки своего постыдного заболевания и неотвратимости близкого конца. Лекарства доктора и различные процедуры не помогали. Гадкая мелкая сыпь не проходила, раздулись и болели лимфатические узлы, на греховодном органе и в паху появились язвы. Он гнил заживо!
    «Проклятый перстень, – в отчаянии думал он. – Зачем он мне понадобился! Все мои беды из-за него!»
    Но в глубине души он понимал, что перстень Иуды лишь стимулировал порочные, глубоко запрятанные наклонности. Что-то дьявольское сидело в нем изначально, и перстень только вытащил это наружу! В сделанном открытии тяжело признаться даже самому себе, а ему хотелось облегчить душу и поделиться с кем-то своей бедой. Но с кем?! Кому расскажешь о стыдной болезни?! Да и обо всех остальных мерзостях?! Кому довериться? Только бумаге… Да, да, бумаге! Выплеснуть наружу то, что разрывает душу, как пар взрывает перегретый котел!
    Как-то вечером он взял чистые листы, перо и чернильницу и своим аккуратным почерком стал быстро писать обо всем, что его так долго мучило. О работе в Департаменте криминальных дел, о следствии по делу Боярова, о таинственном перстне, о его причудливой истории, о себе… Правда, он лакировал и приукрашивал действительность. В его повествовании не было ни слова о приступах преступной страсти к молоденьким девочкам и о совершенных убийствах, но он с пафосом и осуждением описал все эти страшные истории как сторонний наблюдатель и собиратель слухов.
    А вот о том, что какая-то дрянь подарила ему сифилис, он написал. И о тех переживаниях, какие были с этим связаны, тоже. Когда он закончил, то почувствовал, что ему стало немного легче. Так, в тяжелые минуты отчаяния, когда он все отчетливее понимал, что болезнь прогрессирует, Рутке садился и изливал свои беды на чистые листы бумаги, которые затем прятал в укромное место. Пусть полежат, пока он не предаст стыдные записи огню…
    Но до огня так и не дошло: он упустил момент, когда сознание было еще достаточно светлым, ну а уж потом он забыл даже собственное имя, не то что какие-то записи…
    Как жил он последние несколько лет – лучше не вспоминать!
    Когда зимой стало совсем плохо, Георгий Карлович был помещен в небольшую грязноватую лечебницу. Кроме Романа его никто не навещал. Да и сына-то он вскоре перестал узнавать – ум его окончательно помутился.
    Надо сказать, что отношения между старшим и младшим Рутке складывались весьма непросто. Детство в чужой избе, чужаком среди шести хозяйских детей, наложило на Романа неизгладимый отпечаток. Да и впоследствии они жили, как чужие люди, вынужденные делить общий кров и стол. Георгий Карлович никогда не вмешивался в дела Романа Георгиевича. А тот, в свою очередь, старался не докучать отцу, самостоятельно решая свои проблемы сначала в гимназии, а потом и в реальном училище. В последнее время отец и сын отдалились еще больше, и виной тому была стыдная болезнь Георгия Карловича.
    Уже незадолго до больницы каллиграф хотел избавиться от проклятого перстня, но что-то помешало ему это сделать. Пару раз, в минуты просветления сознания, он собирался сказать, что перстень Иуды ничего хорошего сыну принести не сможет и самое лучшее – это забросить его куда-нибудь подальше… Но редкие посещения Романа не совпадали с редкими просветлениями, поэтому отцовский совет так и остался неозвученным.
    Умер Георгий Карлович ранней весной без покаяния и был похоронен на местном кладбище без отпевания.

Глава 3
Наследство маньяка
1863 г. Ростов-на-Дону

    Молодой Рутке остался один в доме отца, без средств к существованию. Ему еще год предстояло учиться, но вот на что жить, он плохо себе представлял. Как-то вечером, в очередной раз перебирая нехитрый скарб, доставшийся ему в наследство, Роман совершенно случайно наткнулся на тайник. Увидел щель в дне старого платяного шкафа, поддел ножом толстый фанерный лист и обнаружил под ним простую деревянную шкатулку.
    «Неужели отец имел заначку и ничего не сказал?» – подумал молодой человек, хотя ничего удивительного в таком раскладе не было.
    Волнуясь, он открыл крышку, но жемчугов и золотых червонцев не обнаружил. В шкатулке поверх сложенных бумаг лежал перстень – львиная морда, в пасти зажат причудливый черный камень.
    Рутке-младший взял его, покрутил в руках, но надеть на свой палец не сумел. Перстень как будто сжался и не налазил даже на мизинец. Черный камень слегка поблескивал гранями, но молодому человеку показалось, что он ничего не отражает – это глубоко внутри мигает слабый желтовато-красный свет. Изделие завораживало, хоть выглядело очень простенько.
    «За него хороших денег не возьмешь, – с грустью подумал Роман. – Камень какой-то непонятный, да и металл… Если бы золото с брильянтом – другое дело».
    Он вынул остальное содержимое шкатулки – довольно толстую стопку бумаг, исписанных каллиграфическим почерком отца. Молодой человек начал читать и оторвался лишь после того, как перевернул последний лист. Эта была история перстня, который, вроде бы, принадлежал Иуде.
    «Фантасмагория какая-то, – думал он. – Иудеи, генерал, Наполеон, дуэль… Каким образом отец-то узнал об этом, как кольцо оказалось у него? Может быть, он узнал всю эту историю, когда служил в следственном Департаменте? А как кольцо оказалось у него? Украл?!»
    Бумаги ответа на все эти вопросы не давали, но подсказка казалась очевидной. Труднее всего было читать записи, в которых Георгий Карлович рассказывал о себе. Роман и не подозревал, какие страсти бушевали в больной голове отца. Ему было стыдно: казалось, что он подсматривает в замочную скважину. Но юноша дочитал все до конца.
    Два дня Роман Георгиевич обмозговывал: какую пользу может принести неожиданная находка? Оставить ее себе, уповая на сверхъестественные свойства? Но отцу перстень не принес ни богатства, ни здоровья, ни удачи… Продать? Но кому и за сколько? В тайную силу никто, ясное дело, не поверит, а материал никакой ценности не имеет. Так и не придя ни к какому решению, он положил шкатулку на прежнее место.
    Делать было нечего, и молодой человек отправился на поиски работы. Он начал с больших магазинов, обходя их один за другим и предлагая услуги приказчика, увы, никто в них не нуждался. Уже под вечер он зашел в большой антикварный магазин Соломона Розенталя. Это было большое помещение, сплошь заставленное круглыми столиками на кривых, гнутых ножках, огромными, как крепостные ворота, шкафами, легкими секретерами с десятками явных и потайных ящичков, старинными вазами… Казалось, что сам воздух был пропитан стариной, пылью веков.
    Роман остановился у небольшого стола, под стеклом которого сверкали разными цветами изящные дорогие безделушки: кольца с дорогими каменьями, жемчужные ожерелья, аметистовые колье.
    – Вас, сударь, интересуют драгоценности? – услышал он чей-то голос.
    Подняв глаза, Рутке столкнулся взглядом с молодым приказчиком. Он был не старше Романа, аккуратный костюм, прямой, как стрела, пробор напомаженных волос, насмешливый взгляд:
    – Вас интересуют кольца, колье, или предпочитаете нитку жемчуга? – продолжал издеваться приказчик.
    – Нет, нет, – решил поскорее ретироваться Рутке. – Я просто хотел…
    Но приказчик его уже не слышал и не видел. Все его внимание поглотил человек лет тридцати пяти в явно дорогом длинном пальто и фетровой шляпе. В руке посетитель держал трость с тяжелым медным набалдашником. Ниже левого уха человека красовалось большое родимое пятно темно-розового цвета.
    – Меня интересуют старые вещи, возможно, когда-то принадлежавшие известным людям. Чем больше их возраст, тем лучше, – обратился он к приказчику. Сильный акцент выдавал в нем иностранца, скорей всего, немца.
    Набриолиненный продавец засуетился, предлагая вниманию посетителя выставленные сокровища. Тот со скучающим видом рассматривал дорогие побрякушки. Роман отошел в сторону и продолжал исподволь наблюдать за иностранцем.
    «Вот бы кому предложить перстень Иуды, – подумал он. – У этого гера наверняка карманы полны ассигнациями… Но как это сделать? С чего начать?»
    Между тем немец, так и ничего не купив, неспешно направился к выходу.
    «Была не была! – решился Рутке. – Попытка не пытка!»
    Он двинулся за представительным господином, на улице догнал его и, пытаясь придать голосу мягкую уверенность, заговорил, вспоминая гимназический курс немецкого:
    – Прошу простить меня. Я только что был случайным свидетелем вашего разговора с приказчиком в антикварном магазине…
    – Ну, и что из того? Кстати, мой русский лучше вашего немецкого. Говорите по-русски, так будет проще.
    – Да, да, спасибо. Я понял, что вас интересуют старинные украшения…
    – И вы решили предложить мне старую и очень ценную вещь? – улыбаясь, перебил его немец. – Я, друг мой, кол-лек-ци-он-ер, – по складам произнес иностранец. – А настоящий коллекционер – немного историк, немного археолог, немного ювелир, немного эксперт. Это значит, что ваша подделка будет мною разоблачена сразу же! Понимаете?
    – Нет, нет, – заговорил Георгий. – Вы напрасно считаете меня нечестным человеком. Я не хочу вам продать какую-то подделку. Впрочем, сказать по правде, я и сам не уверен в ее достоверности, а тем более – ценности.
    Очевидно, искренние слова и неуверенность молодого человека заинтересовали немца. Он остановился и произнес:
    – Ну, показывайте ваш раритет!
    Рутке смутился:
    – У меня нет сейчас с собой этой вещи. Но, если вы заинтересованы, я бы мог принести ее вам в удобное место и время.
    – А что это за вещь?
    – Перстень. Перстень Иуды.
    – Что-что?!
    – Перстень Иуды, – повторил Георгий. – По крайней мере, об этом свидетельствуют записи…
    – Какие еще записи? В Библии ни слова нет о том, что Иуда обладал каким-то перстнем. Да и вообще, я никогда не слышал об этом!
    – Я тоже узнал эту историю только два дня назад. Я, сударь, не хочу ни на чем настаивать, но записи, которыми я располагаю, как бы подтверждают этот факт.
    – Ну, что ж, вам удалось меня заинтриговать, молодой человек. Я так понял, что вы хотите продать этот перстень?
    – Да. И бумаги тоже. Они объясняют его историческую ценность…
    – И на какую же сумму вы рассчитываете?
    – Право, не знаю, – чистосердечно признался Роман.
    Незнакомец задумался. И, наконец, произнес:
    – Хорошо, друг мой. Давайте завтра часа в три увидимся, ну хотя бы вот в этом ресторане, – немец указал тростью на вывеску «Веселый купец».
    – Только учтите, денег со мной не будет, и если вы рассчитываете на какую-то аферу, то смею вас заверить, со мною шутки плохи!
    – Нет, нет! Вы можете не беспокоиться. Я просто принесу вам перстень и покажу. Только и у меня будет условие.
    – Какое?
    – Я надеюсь на конфиденциальность нашей встречи, да и сам этот разговор при любом его исходе должен остаться между нами.
    Иностранец усмехнулся:
    – Я не болтун!
    Встреча в «Веселом купце» состоялась в назначенное время. Роман заказал чай с мясным пирогом, а немец угостился рюмкой клюквенной настойки. Рутке передал немцу плотный конверт, в котором находился перстень, и принялся жадно есть. В последнее время он жил впроголодь.
    – Только не извлекайте его наружу…
    С полным ртом Роман огляделся по сторонам. Он очень волновался, понимая, что во всей этой встрече, да и в возможной сделке есть что-то предосудительное, незаконное. Но, осмотрев почти пустой зал, успокоился. Вблизи никого не было. Только за соседним столиком, спиной к ним, сидел плотный мужчина в клетчатом пиджаке, но он жадно ел жареную курицу и не обращал внимания на происходящее вокруг. Такое положение и увлеченность незнакомца не вызывали у неискушенного Романа Рутке никаких подозрений, хотя когда наблюдение ведет профессионал, он никогда не вызывает подозрений.
    Иностранец долго копался в конверте и, как показалось молодому человеку, сам здорово разволновался. Во всяком случае, на лбу у него выступил пот. Наконец, он заговорил с большим, чем ранее, акцентом:
    – Вещь любопытная, очень древняя, но совершенно мне непонятная. Скорей всего, это не подделка, но… А где бумаги, подтверждающие ее достоверность?
    – Они остались дома.
    – А почему вы их не взяли?
    – Ну-у-у… – неопределенно протянул Рутке. Он закончил есть и довольно вытер руки крахмальной салфеткой.
    – Понятно! Боитесь. В таких случаях все боятся. Все же, сколько вы хотите получить за этот предмет?
    – Тысяч десять, – произнес Роман и, сам испугавшись названной суммы, добавил:
    – Вместе с бумагами. Если хотите, мы их официально заверим у нотариуса.
    Немец вскинул брови.
    – Помилуйте, голубчик, да вы хоть знакомы с порядком цифр, которые называете? Десять тысяч – это целое состояние. Я не располагаю такими деньгами.
    – Очень жаль, – произнес Рутке-младший и протянул руку за конвертом.
    – Подождите, подождите, – раздраженно заговорил иностранец. – Так дела не делаются. Вы можете сегодня же привезти ко мне в гостиницу эти документы? Вот адрес, – он протянул листок. – Скажем, в шесть вечера?
    – Постараюсь успеть. Учтите, со мной будут только записи. Перстень я не возьму.
    – Да перестаньте вы бояться. Я что, похож на грабителя?
    – Нет, – улыбнулся Рутке. – Надеюсь, и я на фармазонщика не похож!
    – На кого, на кого?
    – На афериста.
    На следующий день Роман Георгиевич Рутке продал немцу, имени которого он так и не узнал, перстень Иуды и записи отца за три тысячи рублей ассигнациями. И только спустя неделю сообразил, что забыл изъять те листы, которые не лучшим образом характеризовали Георгия Карловича.
    «Ну, да ничего, – подумал он. – Немец нынче, небось, у себя в Неметчине. И какая разница, что он подумает о дражайшем папочке!»

Часть шестая
Пилот фон Браун

Глава 1
Перстень с того света
1898 г. Берлин

    Сегодня в огромной усадьбе промышленника Брауна было необычно многолюдно. В раскрытые кованые ворота по булыжной аллее то и дело въезжали конные экипажи и даже редкие еще автомобили Даймлера и Бенца, похожие на черные блестящие «браунинги». Сделав полукруг и остановившись за фонтаном у входа в огромный белый особняк, они разгружались, выпуская на мраморную лестницу хорошо одетых респектабельных мужчин и ухоженных, щеголяющих дорогими украшениями женщин. Ничего удивительного, практически все члены этого известного семейства имели солидный вес в экономике или политике.
    В просторном, украшенном рыцарскими доспехами холле и огромной гостиной чувствовалось оживление: смеялись дети, щебетали женщины, солидно переговаривались мужчины. Ароматы тонких парижских духов перемешивались с запахами сигар и трубочного табака. Семейство в полном составе собиралось редко и только по очень значимым поводам. И сегодня такой повод имелся: прошло ровно пять лет с момента трагической гибели Фридриха фон Брауна, главы клана и фактического его основателя. Но скорбная дата не могла притушить радость встречи и родственного общения.
    Впрочем, когда все двадцать семь человек уселись за длинным дубовым столом на поминальный обед, неуместное веселье смолкло и лица родственников приняли подобающее случаю печальное выражение. Место во главе стола, за которым долгие годы неизменно восседал сам Фридрих фон Браун, на этот раз, впрочем, как и всегда после его кончины, пустовало. Когда официанты наполнили большие хрустальные бокалы красным рейнским вином, наступила тишина и взоры собравшихся устремились на тридцатилетнего Генриха фон Брауна, старшего сына покойного, который ныне как бы находился во главе клана.
    Генрих взял искрящийся в свете электрического света бокал и неспешно поднялся.
    – Сегодня мы собрались все вместе, пожалуй, впервые за последние пять лет. Увы, повод для такой встречи весьма печален: годовщина ужасной гибели нашего любимого отца, деда, свекра…
    Генрих сделал скорбную паузу, пожал плечами и продолжил:
    – Среди нас нет мамы, она так и не смогла пережить смерть отца. Этот большой стол без родителей мне кажется пустым…
    Вновь наступила пауза.
    – Трудно оценить всю тяжесть потери, которая постигла нас пять лет назад. Мы потеряли не только замечательного отца, но и мудрого наставника, талантливого человека, сумевшего за считанные годы стать одним из самых известных промышленников Германии. С полным на то основанием я могу сказать, что всем, что мы имеем сейчас, обязаны отцу. Это он дал нам возможность достойно жить, приносить заметную пользу отечеству, гордиться фамилией фон Браун.
    Генрих обвел взглядом всех родственников, будто ища в их глазах поддержки. Потом продолжил:
    – Потеряв отца, мы все ощутили трудность того дела, которым он занимался. Словно атланты перестали держать небо, и оно всей тяжестью опустилось на наши плечи… Я предлагаю почтить память нашего великого Фридриха фон Брауна, которого мы никогда не забудем.
    Все молча поднялись, сдержанно пригубили вино, потом сели и взялись за серебряные приборы. Проворные официанты раскладывали по тарелкам саксонского фарфора фаршированных рябчиков, жаренных на углях куропаток, медальоны из оленины… Звенел хрусталь, стучало о фарфор серебро, тихо переговаривались гости… Время от времени кто-то произносил тост о безвременной смерти дорогого Фридриха, которая вырвала штурвал семейного бизнеса из надежных рук умелого капитана. На этом произносимые вслух фразы обрывались, но в воздухе отчетливо повисало непроизнесенное: теперь корабль клана Браунов сбился с курса и рыскает без руля и без ветрил…
    Справедливости ради следует сказать, что так оно и было. В прессе уже стали появляться публикации о том, что империя Браунов переживает не самые лучшие времена. Если бы это было так! Не только пресса, но и многие капитаны германского бизнеса даже не предполагали, насколько плохо обстоят дела во всех звеньях этой огромной, некогда идеально отлаженной промышленной империи. Но, как ни скрывай ситуацию, она рано или поздно станет достоянием гласности, и тогда… Тогда падение курса акций, отток инвестиций, активизация кредиторов – крах!
    Печальная трапеза подошла к концу, гости общались в голубой зале, а трое сыновей Фридриха фон Брауна, проигнорировав младшую сестру Еву, незаметно удалились в кабинет отца. В этой большой, обшитой мореным дубом комнате все оставалось так, как и при жизни хозяина: старая мебель, тяжелые портьеры, мрачные старинные картины с поблекшими от времени красками, сабли, кинжалы и пистолеты из восточной коллекции отца, огромный, как саркофаг, письменный стол с массивным чернильным прибором. Картину довершали мраморные бюсты римских полководцев и греческих мыслителей, водруженные на темные дубовые подставки.
    – Веселенькая обстановка, как на кладбище! – входя в кабинет, мрачно заметил двадцативосьмилетний Вилли. – Под стать сегодняшнему поводу.
    – Я всегда не любил его кабинет, – признался двадцатипятилетний Герман. – Этот стол, эти лики греков… Такое впечатление, что ты находишься не в кабинете, а в склепе. К тому же он порол меня здесь несколько раз…
    – Я что-то не понял, мы собрались обсуждать обстановку кабинета отца? – процедил сквозь зубы Генрих. – Или у нас больше нет проблем?!
    Братья расположились в глубоких кожаных креслах. Вилли сунул в рот сигарету и щелкнул золотой зажигалкой, а Генрих стал возиться с сигарой.
    – А что, собственно говоря, происходит? – нарушил молчание младший из братьев. – На какие проблемы ты намекаешь?
    Его вопрос повис в воздухе. Наконец, заговорил Генрих:
    – Видишь ли, мальчик, я понимаю твое увлечение автогонками, аэролпланами и девочками, но ты бы мог иногда спускаться на нашу грешную землю. И если бы хоть иногда вникал в дела семьи, то не стал бы задавать глупые вопросы и смотреть на нас такими наивными глазами. Вот в этом узком кругу я могу тебе сказать, что мы на грани краха.
    – Как это могло произойти? Почему?
    – Ну, например, потому, что твой брат, – Генрих посмотрел на Вилли, – увлекшись чистой коммерцией, забыл о необходимости усовершенствования двигателей, магнето и прочего оборудования. И нынче наши автомобили перестали продаваться. А англичане и американцы продвигаются вперед семимильными шагами. И «Мерседес» научился делать машины куда более конкурентноспособные, чем старье твоего брата…
    – Что за тон, Генрих! – Вилли еще больше помрачнел. – Да, у меня действительно есть определенные проблемы со сбытом. Но это временные трудности.
    – Ты сам себя обманываешь… Надо было совершенствовать конструкцию. Я не раз говорил тебе об этом.
    – Нет, Герман, ты только посмотри на нашего старшего! И это он говорит о моих просчетах, о необходимости модернизации… А ответь-ка мне, Генрих, что у тебя происходит с самолетами? Почему ты, как и я, на краю краха?!
    – Стойте, стойте, дорогие мои братья! Я что-то не могу понять, зачем мы здесь собрались. – Герман даже оторвался от кресла. – Конечно, я далек от всех ваших дел, но всегда же можно взять кредиты, привлечь молодых талантливых конструкторов… Отец, помню, говорил, нет безвыходных ситуаций…
    Его тираду прервал заглянувший в кабинет дворецкий в отутюженном фраке:
    – Простите, господа. Не желаете ли выпить коньяку из запасов гера Фридриха?
    Пока старик возился с бутылками и бокалами, все трое хранили молчание. Наконец, дворецкий убрался, но пауза продолжалась еще какое-то время. Ее нарушил Вилли. Он медленно цедил сквозь зубы слова, казалось, что каждое дается ему с большим трудом:
    – Герман прав, какого черта мы будем выяснять, кто из нас в чем виноват! Главное, мы все на краю большой ямы. Честно говоря, я вообще ничего не понимаю. Отец сгорел заживо, а машина оказалась исправной, и никто не смог объяснить причину аварии!
    Он понюхал широкий, сужающийся кверху бокал с маслянистой жидкостью соломенного цвета, сделал маленький глоток.
    – А потом сразу же начались проблемы! Упал спрос на автомобили, ничего не получается с самолетами, произошли два страшных пожара, от последствий которых мы до сих пор не избавились. И это в то время, когда пришла пора расплачиваться за кредиты! А тут еще начались забастовки… Все одно к одному!
    Некоторое время все трое смаковали уникальный, многолетней выдержки коньяк. Но вкуса никто не чувствовал. Наконец, младший брат нарушил молчание.
    – Я не хочу вас обидеть, Генрих и Вилли, но, быть может, дело в том, что отец обладал предпринимательским талантом, которого вам не хватает? Помните, как еще пять лет назад газеты писали, что Крупп и Браун – это два локомотива, которые сделают Германию величайшей из держав?..
    – Ах, оставь, Герман! Все это чушь. Уж мы-то знаем, что никакими особыми талантами отец не обладал. Ему просто везло. Я прав, Вилли?
    Средний брат мрачно кивнул и продолжил мысль старшего:
    – Отец не разбирался в экономике. Он не знал, в чем разница между дебетом и кредитом. И уж тем более у него не было никаких инженерных знаний или чрезвычайных организаторских способностей. Он-то и на совете директоров появлялся лишь тогда, когда не присутствовать было просто нельзя. И не думай, что он принимал какие-то гениальные решения, просто подписывал бумаги, которые без него не могли иметь хода. Ему действительно сопутствовала удача!
    – Как на одной удаче можно добиться такого успеха? – Герман был искренне удивлен.
    – Есть вещи, на которые просто невозможно дать ответ! – Генрих опустил на стол бокал, затянулся сигарой, откинул назад голову и стал пускать тонкие круги дыма вверх к потолку.
    – Головокружительная карьера отца – загадка для всех. В 1863 году он взял в кредит несколько тысяч марок и отправился в Россию: хотел скупить антиквариат и с выгодой перепродать. Мама говорила, что он уехал в пальто, шляпе и с тросточкой, в саквояже лишь смена белья. А назад вернулся без антиквариата и без денег, только с каким-то перстнем. С этого момента все и пошло-поехало. Каким-то непостижимым образом он стал владельцем мыловаренного завода…
    Генрих допил коньяк и затянулся сигарой.
    – Потом этот первый заводик по переработке нефти. Потом производство автомобилей. Потом самолеты. Самое новое, самое перспективное – все шло ему в руки! И успех достигался во всем, за что он брался!
    – А он вам как-то объяснял свою удачу? – Герман переводил взгляд с одного брата на другого.
    – Нет, – Вилли покачал головой.
    – Я как-то спросил, – Генрих затушил сигару. – Он только рассмеялся и сказал, что секрет заключен в перстне Иуды. Пошутил, конечно!
    – Тот перстень, что отец всегда носил на мизинце?
    – Ну да.
    – А может, это не шутка? – вступил в разговор Вилли. – Он с ним никогда не расставался. Вы будете смеяться, но я все чаще думаю, что перстень приносил ему удачу.
    – Не знаю, – пожал плечами Генрих. – В это трудно поверить. Отец говорил, что после его смерти он достанется мне. Но я так и не испробовал его чудодейственной силы.
    – Забавно, – хмыкнул Вилли. – Но буквально за пару месяцев до своей гибели он мне сказал то же самое!
    – Не понимаю отца, – Герман встал с кресла и забегал по комнате. – Выходит, это кольцо он обещал каждому из нас?
    Генрих тоже поднялся.
    – Получается так, мой мальчик. Ты просто плохо знал своего папочку. – И хотя грех сегодня плохо отзываться о покойном, он был очень своеобразным человеком. Смеяться над всеми, унижать людей было для него любимым занятием. Там, где появлялся отец, неизменно возникали склоки и неприятности. Вы скажите, он нас-то любил? Еву – да, любил. Наверное, потому, что долго ждал ее появления. А нас – нет!
    – Мама говорила, что таким он стал после возвращения из России. – Вилли вновь наполнил коньяком бокалы братьев. – Я все хочу спросить, у кого теперь находится это чертово колечко? У тебя, Генрих?
    – С чего ты взял?
    – Тогда, значит, у тебя, Герман?
    – Ты что! Я видел это кольцо в последний раз, когда вернулся на каникулы. Это было за неделю до его гибели. А мама не говорила, где оно?
    – Я спрашивал, – Вилли вновь закурил. – Она сказала, что не помнит, не обратила внимания. Да оно наверняка осталось на нем, он ведь с ним никогда не расставался.
    – А почему его не сняли с пальца перед захоронением? – спросил Вилли. – А ну-ка Герман, давай восстановим первые часы гибели отца. Ведь ты с мамой был дома, когда это все произошло.
    – Да я уже тысячу раз рассказывал, – начал Герман…
* * *
    …Пятнадцатого мая 1893 года Герман встал рано и до завтрака принялся играть в теннис у стенки. Часов в восемь он увидел отца – тот необычно быстро шел к своему новенькому «Бенцу». Герман окликнул его, но отец только взглянул на сына и молча стал садиться за руль. Механик было поспешил к нему и спросил, не надо ли вызвать шофера. Но гер Браун только отмахнулся от него и завел мотор.
    За столом во время завтрака Генрих спросил у матери, что могло случиться?
    – Яне знаю, куда он умчался, и очень обеспокоена, – ответила Герда Браун. – Дворецкий сказал, что Фридрих уехал до завтрака и выглядел очень озабоченным.
    Герман в одиннадцать собирался ехать с друзьями на пикник. Но именно в это время дворецкий доложил, что прибыл какой-то полицейский чин и непременно хочет увидеть фрау Браун. Полицейский долго прокашливался, извинялся и в конце концов заявил, что около девяти утра на Цюрихштрассе произошло ужасное происшествие: «Бенц» фон Брауна на большой скорости врезался в бетонное ограждение и сгорел дотла. Человек, сидевший за рулем, так сильно обгорел, что требуется его опознать.
    Герда сразу же потеряла сознание, а Герман хаотично заметался по залу: он был в полной прострации.
    На другой день мать и сын Брауны отправились в городской морг. Герда осталась снаружи, а Герман вошел в пропахшее формалином, горем и смертью помещение. Старый патологоанатом говорил какие-то слова, но он ничего не слышал. Тело, покрытое простыней, лежало на металлической тележке.
    – Вы готовы, молодой человек? – спросил врач.
    Герман кивнул, и санитар поднял простыню, покрывавшую голову трупа. Практически вся она была обугленной. Зрелище было чудовищным. Герман, помимо воли, сделал пару шагов назад.
    – Яне могу сказать, кто этот человек, – пролепетал он.
    – А вы зайдите с другой стороны, – посоветовал патологоанатом, – там есть одна характерная особенность.
    Борясь с подступающей дурнотой, Герман обошел стол-каталку. Левую нижнюю часть лица пламя пощадило, и молодой человек увидел под ухом большое родимое пятно. Герман отвернулся и отошел в сторону:
    – Да, это отец. Я узнал его по характерному родимому пятну.
    – Вы уверены?
    – Абсолютно. Это Фридрих фон Браун, – сказал Герман и поспешил к выходу.
    Потом был большой съезд родни, близких, друзей, возгласы, стенания, слова соболезнований, общая растерянность. Отпевали фон Брауна в закрытом гробу, в костеле, была скорбная речь священника… На траурной церемонии присутствовали некоторые члены правительства, многие воротилы германской экономики. Фридриха похоронили в семейном склепе, который за год до того был построен по настоянию Герды Браун. Ее мужу пришлось лечь под тяжелую каменную плиту первым, чтобы дожидаться прихода остальных Браунов. Впрочем, уже через год с небольшим плиту вновь подняли, чтобы положить к мужу его жену…
* * *
    – Так ты руки отца не видел? – спросил Генрих.
    – Таким образом, есть все основания считать, что перстень остался у него на пальце, – задумчиво произнес Вилли.
    – Если он не приглянулся кому-нибудь из похоронного бюро, – заметил Герман.
    – Не думаю, что кто-то мог присвоить перстень Фридриха фон Брауна, – продолжил Вилли. – Побоялись бы…
    – А чего им было бояться?! Ясно, что гроб никто открывать не станет, а о перстне у них не спросили…
    – А может, он расплавился, – задумчиво произнес Генрих.
    Дверь в кабинет вновь отворилась. Вошла Ева с бокалом вина. Она была уже навеселе, ее пристрастие к спиртному начинало беспокоить братьев.
    – Мальчики, вы что-то совсем позабыли о гостях.
    – Ева, побойся Бога! Какие гости?! Ты помнишь, по какому поводу мы сегодня собрались? – Генрих подошел к сестре и взял из ее рук бокал. – Девочка, тебе уже хватит набираться. А то ты сейчас пойдешь и предложишь собравшимся немного потанцевать.
    – Ой-ой-ой! Какие у вас скорбные лица. Можно подумать, что вы до сих пор не можете смириться с кончиной папаши!
    – Послушай, Ева, – Генрих слегка встряхнул ее за плечи, – ты случайно не помнишь, куда делся перстень с черным камнем, который отец всегда носил на левом мизинце?
    – Понятия не имею! А вы что, все еще не можете до конца поделить его наследство? Да это колечко, как я думаю, не стоит и ста марок.
    – Перестань нести чепуху, – повысил голос Вилли. – Этот перстень – семейная реликвия.
    – Хороша реликвия! Реликвией семейства Браун является еврейский перстень!
    – Ева, нам сейчас некогда препираться с тобой, – Вилли начинал раздражаться. – Ты пьяна, и в такой день это возмутительно…
    – Спокойно, Вилли, спокойно! – Генрих попытался остановить брата и вновь взял Еву за плечи. – Детка, а откуда ты знаешь, что это перстень евреев? Тебе папа что-то рассказывал о нем?
    – Ничего он мне о нем не рассказывал. Я сама прочитала…
    – Прочитала? – Вилли тоже оторвался от кресла. – Где? Где ты могла об этом прочитать?
    – Да в этих бумагах, что принесли из папиной конторы. Из его сейфа. Такая небольшая стопка. В ней была коричневая папка. Вот ее я и открыла.
    – Что это были за бумаги, Ева?
    – Какие-то записи, по-моему, по-русски. И их немецкий перевод. Во всяком случае, мне так показалось.
    – Где эти бумаги? – в один голос спросили Генрих и Вилли.
    – Я не помню. Надо поискать…
    – Ева, это очень важно, ты должна немедленно найти их. – Генрих старался скрыть волнение. – Понимаешь?
    – Хорошо, я потом их поищу…
    – Не потом, а сейчас же!
    – Хорошо, когда приедем, я поищу.
    – Откуда приедем? Куда ты собралась ехать?
    – Да вы что, совсем забыли, что мы должны ехать на кладбище, навестить родителей? Все уже собрались. Вы ехать-то собираетесь?..
    Вереница людей в темных строгих костюмах растянулась вдоль кладбищенской аллеи. Когда все собрались у входа в семейный склеп Браунов, служитель отпер замок. Генрих вошел первым. Здесь пахло тленом, пылью и цементом. За ним последовали братья, сестра, еще несколько человек. Маленькое помещение не могло вместить всех пришедших, и большинство предпочло остаться снаружи. Солнце начинало садиться, его лучи пробивались сквозь мозаику стрельчатого окна. Генрих думал: нужно ли ему, как нынешнему главе клана, что-то говорить или можно обойтись скорбным молчанием. Он решил промолчать. Вошедшие неловко переминались с ноги на ногу.
    В центре аккуратно забетонированного пола находилась большая каменная плита, в которую были врезаны четыре металлические кольца.
    «Дверь в забвение, – грустно подумал Генрих. – Придет время, и этот камень поднимут для меня. Нет, нет, об этом и думать пока не стоит. А что, если поднять эту плиту и поискать перстень? Может, и в самом деле он нам поможет?»
    Он посмотрел на Вилли. Их глаза встретились, и Генрих готов был поклясться, что брат думал о том же.
* * *
    Действительно, Вилли сам завел этот разговор.
    – Послушай Генрих, – они возвращались в одной машине, и Вилли выглядел задумчивым. – Возможно, это идиотизм, но мне решительно хочется проверить, не остался ли этот перстень на пальце отца.
    – В таком случае в этой машине едут сразу два идиота…
    Герман по очереди посмотрел на обоих.
    – Только не берите меня в свою компанию. Это святотатство! И какие основания нарушать покой отца?
    – А вот проверим, – сказал Генрих. – Я бы хотел сначала посмотреть бумаги. Думаю, наша сестричка припрятала их на всякий случай.
    По возвращении братья вновь оккупировали кабинет Фридриха фон Брауна. Ева обрадовала их и действительно притащила тонкую коричневую папку.
    – Вот здесь, – начала она, было, – есть и оригинал, и…
    – Послушай, детка, мы сами разберемся. Отправляйся в гостиную, ты же теперь за хозяйку дома, – Генрих спешил быстрее отделаться от сестры.
    Ева сделала обиженную гримасу и вышла.
    Генрих, слегка волнуясь, открыл папку. В ней были две тонкие стопки бумаги, прошитые и опечатанные. Братья склонились над столом. Один сшив исписан ровным красивым почерком на непонятном языке. Скорее всего, на русском. Второй, безусловно, был немецким переводом. Знак апостиля свидетельствовал, что перевод точно соответствует оригиналу.
    – А ну-ка, читай вслух, – велел Генрих младшему брату и откинулся на спинку кресла. Тот послушно взял немецкий текст:
    – Я, Георгий Карлович Рутке, служил в Департаменте криминальных дел писарем при следователе Небувайло, и в 1834 году протоколировал следствие по делу о дворянине Боярове, совершившего смертоубийство князя Юздовского в ходе запрещенной государем императором дуэли на пистолетах. Причиной дуэли явился перстень, якобы принадлежащий христопродавцу Иуде и обладавший магическими способностями, в наличии которых я впоследствии убедился и о его истории разузнал много столь же невероятного, сколь и интересного, о чем постараюсь правдиво рассказать в ходе дальнейшего повествования…
    Когда чтение было завершено, за окнами уже смеркалось. В кабинете Фридриха фон Брауна повисла тишина. Первым ее нарушил Вилли:
    – Я очень любил в детстве авантюрные романы и сейчас слушал, как захватывающую книгу… Неужели это все правда?
    Герман откашлялся.
    – Выглядит все достаточно логично. Последовательно и достоверно. И потом, оба текста официально заверены… Не похоже на обычную фальшивку…
    – А удивительное везение отца началось как раз после его возвращения из России, – сказал Генрих. – Только перстенек этот не очень хороший… Тут вот еще одна дописочка имеется…
    И, достав из папки еще один листок, показал братьям. Все сразу узнали почерк фон Брауна.
    – Послушайте! – Генрих водрузил на нос пенсне и стал читать своим ровным, лишенным всяких эмоций и интонаций голосом:
    – Я не знаю, кто станет читателем этих бумаг. Скорее всего, один из моих сыновей. Кем бы он ни был, считаю своим долгом заявить: так называемый перстень Иуды убедил меня в том, что сатана есть! А коли так, то есть и Бог! И существование второго страшит меня более, чем существование первого, ибо Бог никогда не простит мне даже непреднамеренного вступления под знамена своего антипода. Я хотел, но так и не смог избавиться от этого проклятого перстня. Завещаю сделать это тому, кто сегодня читает сии строки…
    Генрих сделал небольшую паузу и закончил:
    – Фридрих фон Браун, Берлин, 14 мая 1893 года… За день до смерти!
    Братья переглянулись.
    – Совпадение?!
    – Может, и совпадение. Только перстень действительно непростой, – Генрих обвел братьев многозначительным взглядом.
    – Тогда, может быть… – произнес Вилли.
    – Пожалуй. Что думаешь, Герман?
    Младший сын покачал головой.
    – Тревожить прах отца – большой грех… И ради чего?! Вы что, братья, думаете, этот перстень и в самом деле избавит нас от банкротства? Что за вера в сверхъестественное? Двадцатый век на носу, мы сами делаем самолеты!
    Генрих вновь стал разминать толстую сигару, затем «гильотинировал» ее и начал аккуратно облизывать кончик. Покончив с подготовкой, он окунул ее в пламя золотой зажигалки, затянулся несколько раз и, когда туго свернутые табачные листы оделись в огненную корону, произнес:
    – Меня больше всего интересует не столько этическая сторона предстоящей процедуры, сколько юридическая. Честно говоря, я не уверен, что мы можем без согласия властей эксгумировать останки отца.
    – Речь не идет об эксгумации как таковой, – возразил Вилли. – Мы лишь поищем в гробу… Да и вообще, стоит ли предавать это огласке? Я уверен, что мы сможем все сделать тайно, без шума и очень быстро…
* * *
    Около пяти часов пополудни братья Брауны подошли к невысокому склепу со стрельчатыми окнами. Солнце садилось, в этот час кладбище было практически безлюдным. Двое рабочих в черных комбинезонах их уже ждали, с веревками, ломами, блоком, портативной лебедкой и карбидным фонарем.
    – Вам все ясно? – спросил Генрих. – Ищем кольцо на левой руке усопшего. Прошу вас быть аккуратными и ничего не повредить…
    Они открыли дверь склепа и вошли внутрь. Было еще достаточно светло. Рабочие ловко продели в кольца толстые веревки, повесили под потолком блок и принялись крутить ручку лебедки. Тяжелая плита поддалась и начала медленно выходить из пола. Они работали молча, движения были быстры и суетливы. Так всегда бывает, когда чувствуешь, что делаешь нечто предосудительное.
    Наконец, плита оторвалась от пола и стала медленно подниматься вверх, открывая зловеще чернеющий проем. Из сырого подземелья донесся тяжелый, смрадный запах тления. Герман не выдержал и выскочил наружу. Рабочие застопорили лебедку ломом, замотали лица каким-то тряпьем и осторожно спустились вниз, подсвечивая себе фонарем. Генрих и Вилли боролись с подступающей тошнотой.
    – Вон тот, – указал Генрих на гроб у стены склепа. – На нем наружные замки… Помните – левый мизинец…
    Медленно тянулись минуты.
    – Есть! – раздался наконец долгожданный возглас.
    Через пару минут один из рабочих протянул наверх руку со скомканной тряпицей. Вилли наклонился и брезгливо, но аккуратно ее взял.
    – Держи, как договаривались, – сказал он и вложил в грязную руку несколько купюр. – Я даже добавил премию!
    – Спасибо, гер Браун, – донесся снизу замогильный голос.
    Вилли и Генрих вышли наружу.
    – Ну, вот это и есть перстень Иуды, – произнес Вилли, развернув тряпку.
    Братья смотрели на страшный «сувенир» из глубины тысячелетий. Никто из них не смог бы сейчас описать свои чувства. Может быть, растерянность и страх были главными…
    – Поехали, дома разберемся, – скомандовал Генрих. Все трое быстро направились к маленькой калитке, выходящей на пустырь, где их поджидала конная коляска.
    Добравшись до дома, они долго принимали душ и брызгались одеколонами, но все равно не могли избавиться от запаха склепа, который, казалось, намертво въелся в кожу. Тем временем прислуга тщательно вымыла перстень в спирте и отполировала его мягкой фланелью.
    Через час братья вновь расположились в кабинете фон Брауна, за столом, затянутым тяжелым зеленым сукном. В центре лежал перстень, он блестел, как новенький. Львиная морда загадочно скалила невидимые зубы. Черный камень казался бездонным глазом, гипнотизирующим каждого по очереди. От него веяло неосязаемой угрозой. Может быть, поэтому никто не спешил взять его в руки и примерить. Братья молча рассматривали необычный предмет.
    – Ну, и чьим он будет? – не выдержал Герман. – Отец, оказывается, обещал его каждому из нас. Если хотите, решайте между собой. Я ни на что не претендую.
    Генрих взял перстень, хотел примерить, но у него ничего не получилось.
    – Не лезет, – удивленно сказал он. – Вилли, попробуй!
    Но и средний брат не смог украсить себя львиной мордой.
    – Что-то маловато…
    Оба посмотрели на младшего.
    – Видно, тебе достанется отцовский подарок…
    – Сдается мне, что вы просто боитесь гнева Господнего, – сказал Герман. – Ну, ладно, давайте…
    Герман взял перстень, но он не наделся даже на мизинец.
    – Странно! Как же его носил отец?
    Братья удивленно переглянулись.
    – Ведь у него была крупная рука и толстые пальцы…
    Дверь открылась. На пороге стоял дворецкий.
    – К нам пришел полицейский, – почтительно доложил он. – Чтобы поговорить с кем-то из господ…
    Братья переглянулись еще раз, теперь с тревогой. Уж не прознали ли власти об их противоправных действиях?
    Генрих первым пришел в себя.
    – Проси! – распорядился он.
    Через пару минут в кабинет вошел грузный краснолицый мужчина в полицейском мундире.
    – Прошу меня извинить, господа! – трубным голосом произнес он. – В вашем фамильном склепе оборвалась плита и раздавила кладбищенского рабочего. Его товарищ утверждает, что они выполняли ваше распоряжение о вскрытии могилы и вы заплатили им за это деньги… Я понимаю, что это совершенно невероятно и, скорей всего, негодяи грабили склепы, пока Рок не наказал их. Но мне нужны ваши свидетельства!
    Братья переглянулись в третий раз. Они явно были растеряны, даже Генрих не знал – что сказать. Пауза затягивалась, хотя все понимали, что она может вызвать подозрения.
    Положение исправил Герман.
    – Вы абсолютно правы в своих предположениях, – едва заметно улыбнулся он, не отрываясь от перстня. – Разве нам могло прийти в голову осквернить могилу отца? Конечно же, мы не нанимали этих проходимцев и не давали им никаких денег!
    – Я так и думал, – удовлетворенно кивнул полицейский. – Значит, оставшегося в живых мошенника ждет тюрьма! Честь имею, господа!
    Отдав честь и извинившись за беспокойство, неожиданный визитер ушел.
    Некоторое время братья молчали.
    – Ты быстро сориентировался, – сказал Генрих. В его тоне чувствовалось удивление и что-то еще. Пожалуй, какая-то новая оценка младшего брата.
    Герман машинально крутил перстень и вдруг еще раз попробовал надеть. Совершенно неожиданно это ему удалось без всякого труда. От удивления он даже вскрикнул. И тут же стал быстро примерять – перстень легко надевался: на мизинец, на безымянный, на средний…
    – Вы видите?! Похоже, он расширился!
    – Невероятно! – воскликнул Вилли. – Как такое может быть?
    – Да нет, наверное, у тебя просто руки вспотели, – выдавил из себя Генрих. Глаза у него приобрели испуганное выражение.
    – Попробуйте сами, – произнес Герман. Но из этой затеи ничего не вышло: перстень мертво сидел на среднем пальце и не снимался.
    – Да что за черт!
    – Сейчас не время поминать нечистого, – одернул Вилли.
    Герман раз за разом дергал кольцо, но безуспешно.
    – И что мне теперь делать? – спросил он у старшего брата.
    Но тот медлил с ответом. Он явно был растерян. Но все же взял себя в руки.
    – Ничего не делать, – наконец вымолвил Генрих. Пожалуй, впервые за многие годы он не чувствовал себя главным в семье.
    – Теперь ты стал хозяином перстня и, если верить всей этой писанине, в семью должна вернуться удача. От тебя требуется одно: никогда с ним не расставаться и никому не передавать.
    – Вы, значит, начнете богатеть, преуспевать, а проклятый Богом Герман по-прежнему будет ждать от вас подачки, – младший хитро смотрел на братьев.
    – Разве тебя кто обижал? – Вилли навалился грудью на стол. – Может, тебе не хватало на твоих девочек и всякие железки? Ты в чем-то нуждаешься сейчас? Хочешь, бери на себя производство аэропланов – работы хватит на всех.
    – Э, нет! – Герман по-прежнему улыбался. – В производственных делах я вам не помощник. Вот летать я люблю. Можете взять меня испытателем. Но деньги мне нужны уже сейчас!
    – Получишь. Сколько тебе? – сказал Генрих, доставая чековую книжку.

Глава 2
Неудачный полет
Декабрь 1917 г. Россия, Восточный фронт

    «Ньюпорт» пробежал, подпрыгивая на неровностях полевого аэродрома несколько сотен метров, набрал взлетную скорость, и Герман как всегда безошибочно определил, что неуклюжий биплан с крестами на крыльях и волчьими мордами на фюзеляже готов оторваться от земли. Привычным движением он плавно потянул штурвал на себя.
    Земля резко ушла вниз, словно провалилась под колесами шасси. В лицо ударила холодная упругая струя встречного воздуха. Он почувствовал восторг от ощущения полета, которое за много лет так и не стало обыденным. Самолет набирал высоту. Внизу расстилались едва припорошенные снегом желтые квадраты полей, черные полоски лесополос, ровные линии траншей переднего края. Черный кожаный шлем и большие очки-консервы делали пилота похожим на марсианина, а развивавшийся за спиной черный метровый шарф свидетельствовал о его склонности в пижонству. Так оно и было.
    Больше всего сорокапятилетний капитан германских военно-воздушных сил Герман Браун любил в этой жизни производить впечатление на женщин и летать на самолетах. Той и другой страсти он отдавал все свое время уже много лет. И в любви, и в пилотировании он знал толк и достиг, казалось, совершенства. И в том, и в другом он считался знатоком и специалистом высочайшего класса.
    В специальной записной книжке отражались победы Германа. В первую часть заносились имена дам, павших жертвами его мужского шарма и неукротимого напора – Марта, Грета, Ирена; рядом стояла дата победы и ее пикантные подробности. Во второй части встречались другие имена: «Бристоль 20», «Альбатрос», «Фоккер»… Здесь описывались победы над разными моделями аэропланов, которые ему пришлось осваивать: их особенности, достоинства и недостатки… На фронте он стал записывать и результаты воздушных боев, которых у него было ровно десять.
    Однажды эта книжка случайно попала в руки его товарищей – военлетов. Обе части имели большой успех. Потом у Германа часто просили ее полистать. Он охотно давал, комментировал отдельные записи, живописал интересные моменты. Это касалось и женщин и самолетов. Он дарил телефоны особо знойных особ и подсказывал, как выходить из пике на «Альбатросе» или стрелять из синхронизированного с винтом пулемета «Фоккера». И то и другое было полезным.
    Капитан Браун был всегда при деньгах: Генрих и Вилли держали слово и снабжали его необходимыми суммами. Это не составляло труда: корабль клана Браунов вновь уверенно шел правильным курсом, тысяча или несколько тысяч марок были брызгами пены, вылетающими из-под его мощного форштевня. К тому же Герман любил иногда напомнить братьям, кто является обладателем перстня Иуды и от кого зависит благополучие семейства.
    Герман обладал широкой и щедрой натурой: охотно давал однополчанам в долг и никогда не напоминал о необходимости его возвращения, частенько устраивал вечеринки с изысканной закуской и отличной выпивкой. Он считался душой общества, любимцем авиаотряда. Но это была только видимость. Капитана не любили, и он знал почему. За непомерную гордость, заносчивость, злые шутки и розыгрыши, постоянные подтрунивания… К тому же капитан был скор на руку. Однажды за какую-то провинность он на глазах всего отряда избил стеком своего механика, да так, что выбил ему глаз! Браун был в такой ярости, что его едва оттащили от несчастного ефрейтора. Разразился скандал. Но деньги помогли его погасить. Ефрейтор был уволен и сразу же приобрел дом в Мюнхене и маленькую пивную. Говорят, что потом он не только не проклинал своего обидчика, но даже охотно рассказывал об этом происшествии.
    Сам Герман нисколько не переживал по поводу отношения товарищей. Плевать, что не любят, зато побаиваются, завидуют и уважают как прекрасного пилота, не раз демонстрировавшего свое превосходство в воздушных сражениях. И еще он знал, что ему нечего бояться в воздухе и на земле: перстень-талисман надежно охранял крепкое тело и мятежную душу! Если раньше он посмеивался над верой братьев в семейную реликвию, то теперь никогда не расставался с ней. И не только с ней. В летном планшете, под сложенными картами, всегда хранились листы русского текста и его немецкий перевод как свидетельство достоверности чудодейственной силы перстня. Здесь же было краткое описание того, как он попал к отцу, а от него и к братьям Браунам. Он считал, что чудесная история должна иметь документальное подтверждение. Герман был убежден, что эти реликвии могут обладать какой-то непонятной, но несомненной силой.
    «Ньюпорт» капитана Брауна набрал высоту и устремился вперед – туда, где серые русские шеренги зарылись в глубокие черные окопы. Его развивавшийся на ветру черный шарф и оскаленные волчьи морды по бокам фюзеляжа должны быть хорошо известны этим копошащимся внизу людишкам. Потому что он не раз вступал в воздушные бои над передним краем: однажды застрелил русского пилота из маузера, второй раз – колесами сломал крыло вражеского самолета, и тот, беспомощно вращаясь, упал вниз и разбился.
    Сегодня Герману предстоял обычный разведывательный полет, не предвещавший сколь-нибудь серьезных осложнений. Обстановка на восточном фронте в феврале восемнадцатого года несколько стабилизировалась. Вот сейчас он пролетит над вражескими позициями, произведет фотосъемку и сможет возвращаться обратно. Но нет – капитан Браун спланирует и промчится вдоль окопов, роняя вниз маленькие, шестикилограммовые бомбы. Он увидит, как серые шинели станут забиваться в щели, прикрывая головы руками, как несколько смельчаков начнут палить в него из своих длинных винтовок. Но что они смогут сделать ему, Герману Брауну?! Он знал, что неуязвим. Именно он был одним из немногих пилотов в полку, который вылетал на задания, не прикрывая снизу свою задницу тяжелой сковородой.
    Ну, вот и позиции русских. На глаз вроде бы никаких серьезных изменений в дислокации не наблюдается. Герман сделал с десяток фотоснимков – в штабе разберутся! Теперь можно проявить характер… Он завалил свой биплан на правое крыло, сделал крутой разворот и рукой нащупал стабилизатор бомбы. Вот он – привет Иванам!
    «Ньюпорт» шел на бреющем полете. Внизу бело-черная земля была исполосована ломаными линиями окопов. Сейчас он пройдется по этим длинным трещинам, выжигая из них серых тараканов!..
    Но что это?! Герман сначала даже не понял, что произошло. Двигатель зачавкал, пропеллер начал давать перебои, обороты уменьшились настолько, что он явственно увидел вращающиеся лопасти. Он взглянул на доску приборов, стрелка указателя топлива стояла на нуле… Нет, этого не может быть! Его бак пуст! Как, почему это могло произойти? Вражеская меткая пуля пробила днище? Он бы это непременно почувствовал. Значит, проклятый Отто забыл заправить машину! Ну, конечно, это он, негодяй!
    Мозг Германа лихорадочно работал.
    «То-то эта сволочь воротила морду, когда помогала мне сесть в кабину, – исступленно думал капитан. – Значит, он это сделал специально! Если вернусь… Если я только вернусь!»
    Биплан плавно, но неуклонно устремился к земле. Пропеллер едва вращался от струй встречного воздуха. Герман метался взглядом по серой грязной земле, припорошенной снегом. О том, чтобы вернуться назад, не могло быть и речи. Восточнее окопов русских между перелесками он увидел показавшееся сверху ровным поле. Кроме как на него садиться было некуда. Кусая губы, Герман стал вытягивать машину к ровной площадке.
    «Неужели это конец?! – думал капитан Браун. – Не может быть! Я не раз бывал в ситуациях куда более сложных. И всегда мне везло. Талисман спасет и на этот раз!»
    Он поднес руку ко рту и сквозь перчатку коснулся губами черного камня. Земля надвигалась. Сорок метров, тридцать, двадцать… Припорошенное поле стремительно приближалось. Когда до земли оставалось не более пятнадцати метров, Герман увидел, что вдали, из перелеска, выскочили какие-то люди в длинных шинелях, с винтовками. Вначале они произвели несколько выстрелов, затем поняли, что он никуда не денется, и побежали навстречу, к месту предполагаемой посадки. Мотор давно стих, и, когда до земли оставалось метров десять, он услышал их крики.
    «Мой Бог! – подумал Герман. – Неужели мне суждено попасть в руки этих немытых бородатых дикарей?! А перстень, что же мой счастливый перстень?!»
    Припорошенное снегом поле, казавшееся с высоты достаточно ровным, было на самом деле добротно обработанной в зиму пашней. Поэтому колеса самолета врезались в промерзшие кочки. Машину капотировало. Сначала она уткнулась винтом в землю, а затем медленно, как бы нехотя, перевернулась на спину, полностью смяв лобовое стекло кабины, а заодно и голову пилота.

Часть седьмая
Капитан Латышев

Глава 1
Армейская смута
Декабрь 1917 г. Россия, Восточный фронт

    – Вашбродие, гляньте, фриц летит! – вдруг закричал Сидоров.
    Латышев поднял голову и действительно увидел биплан с крестами на плоскостях, который плавно, бесшумно и неуклонно приближался к земле.
    – А ну-ка, товсь! – выхватывая револьвер, скомандовал он. – Огонь!
    Револьверные выстрелы, раздерганные ветром, затерялись на открытом пространстве поля, зато винтовочные залпы раскатились до самого горизонта. Но они были лишними.
    – Гля, пропеллер не крутится, – сказал Иващенко. – Его иль уже подстрелили, иль бензин кончился…
    Латышев понял: у немца что-то стряслось, и теперь ему непременно придется садиться на вспаханное поле, едва припорошенное снегом. Понимал он и то, что благополучным такое приземление не будет.
    – Айда за мной, ребята, – скомандовал он трем сопровождавшим солдатам. – Не стрелять больше! Возьмем живым…
    Бежать по промерзшим комьям пахоты было тяжело: ноги подворачивались, полы шинелей били по коленям, длинные винтовки с примкнутыми штыками создавали дополнительную неловкость. Но пленение немецкого летчика и захват аэроплана – крупная удача, которую командование обязательно должно отметить. Впрочем, азарт гнал их вперед сильнее, чем ожидание награды.
    – Ща шмякнется, вашбродие, – крикнул Федоров, задыхаясь на ходу. – Живым, наверное, не получится…
    – Разговорчики! – Латышев и в самом деле понимал, что шансов спастись у пилота маловато.
    Перед тем как колеса биплана коснулись земли, все четверо остановились и стали наблюдать. Как и следовало ожидать, аэроплан не побежал по земле, постепенно гася скорость. Посадка вышла аварийной: правая стойка шасси тут же сломалась, самолет развернулся, уткнулся носом в землю, как бы нехотя, выполнил сальто и перевернулся брюхом вверх.
    До места аварии оставалось еще метров сто, Латышев преодолел их шагом. Когда он поравнялся с самолетом, солдаты уже возились с висевшим вниз головой пилотом, пытаясь отстегнуть лямки крепления. Наконец, немец тяжело сполз на землю.
    Латышев склонился над телом, прекрасно понимая, что летчик мертв. И не ошибся. Все лицо немецкого асса было залито кровью, а голова неестественно запрокинута назад.
    – Шею ему сломало, – прокомментировал кто-то из солдат. – Мертвяк уже, вашбродие. И не сумлевайтесь!
    Да Латышев и не сомневался. Аккуратно, стараясь не испачкаться в крови, он снял с мертвого тела планшет и развернул его. Как он и предполагал, там находилась карта местности с пометками и еще какой-то пакет из желтой бумаги. Он перекинул ремень планшета через плечо, и тут его внимание привлекла разорванная перчатка летчика: из прорехи выглядывал перстень с таинственно мерцающим, черным яйцеобразным камнем. Красивая штучка! Латышев никогда раньше не смел даже подумать, чтобы снять что-то с убитого, будь то сапоги, шинель, нательный крестик или кольцо. За мародерство сам строго карал солдат роты. Но сейчас какая-то непонятная сила словно приклеила взгляд к необычному перстеньку. Однако снять с руки убитого загадочный черный камень на глазах своих подчиненных было просто невозможно.
    Очевидно, его колебания не остались незамеченными, Иващенко откашлялся и солидным тоном сказал:
    – Колечко надо бы того… снять. Ну, чтобы, того, после войны родственникам передать…
    – Ясное дело, не тут же его оставлять, – поддержали Сидоров и Федоров, локтями толкая друг друга.
    Латышев понял, что подчиненные бросают ему спасательный круг, подсказывают выход из положения.
    «Да черт с ними, с подчиненными! – подумал он. – У каждого из них в тряпице за пазухой по несколько обручальных колец да крестиков припрятано. А я действительно, когда война кончится, смогу вернуть родным пилота этот перстень…»
    Он быстро снял с холодной руки разодранную перчатку, потянул перстень, тот снялся очень легко. Латышев демонстративно надел его на палец, распрямился и, чтобы скрыть смущение, громче, чем следовало, скомандовал:
    – Летчика предать земле! Самолет облить бензином и спалить!
    – Да как его предашь? – сказал Федоров и шмыгнул носом. – Земля промерзла, а у нас ни лопатки, ничего нет.
    – Много разговариваешь, Сергей! Найдите какую-нибудь ямку, расширьте штыками да закидайте комьями. Пошевеливайтесь, нам еще идти версты две!
    Пилота кое-как похоронили, точнее, обложили комьями смерзшейся земли. А вот сжечь самолет не получилось: бензина в баке не оказалось. Стало ясно, почему немец вынужден был решиться на вынужденную посадку.
    – Да шут с ним, с этим еропланом, вашбродие, – сказал Иващенко. – Он все равно разломался весь. Уж и не полетит… Скоро темнеть начнет, а нам и вправду еще топать да топать.
    – И то верно. Пошли ребята!
    Латышев вздохнул. Нежданное происшествие отвлекло его было от тяжелых мыслей. Сейчас они вернулись обратно, нахлынули, закрутили, затягивая в черный водоворот безысходности. Что ждет его в штабе? Приказ на арест или расстрельная команда? По нынешним временам скорей – второе. Он и так навяз в зубах у товарищей, а проваленная атака – хороший повод рассчитаться с ним за все…
* * *
    Капитан Латышев шел впереди, слыша учащенное дыхание солдат и, как ему казалось, угадывая их мысли. Да чего там гадать! И так было ясно, мысли их крутятся вокруг оставленного дома, а причину своей долгой разлуки с семьей каждый объясняет просто: вот из-за таких офицериков они и кормят в окопах вшей, они не пускают их домой! Объяснить что-либо этой серой массе было просто невозможно. Хотя Латышев и пробовал пару раз.
    Он говорил, как ему казалось, просто и убедительно. Говорил о долге, о том, что враг и так уже на русскую землю ступил, что если фронт будет окончательно прорван, Россия может перестать существовать как единое государство. Рассказывал о том, как сражалось русское воинство в разные периоды своей истории, как беззаветно было предано вере, царю и отечеству. Он видел, что слушают его снисходительно, посмеиваясь в кулак и отпуская в полголоса в его адрес нелицеприятные реплики. И что удивительно, стоило в роте появиться какому-нибудь товарищу, иной раз малограмотному, но горластому, как вокруг него сразу же образовывалась толпа серых шинелей. И какую бы чушь, с точки зрения Латышева, ни нес этот агитатор, его слушали, с ним соглашались, одобрительно поддерживали.
    Как-то, еще в конце прошлого года, когда эти товарищи, комиссары только стали появляться в подразделениях их полка поручик Латышев, не выдержав крамольных речей, рванул одного агитатора за ворот рубахи и потянулся к кобуре. И тут произошло то, во что он боялся поверить, но подсознательно предчувствовал: его скрутили, обезоружили и вытолкали из круга.
    – Не балуй, вашбродье! Не мешай слушать. Товарищ дело говорит! – услыхал он за спиной строгий голос, каким говорит суровый отец со своим нашкодившим сыном.
    Униженный и оскорбленный, лишенный личного оружия, Латышев брел вдоль окопов, плохо соображая, что делать в такой ситуации. Он понимал, что руководить ротой, которую только что принял под командование, теперь не сможет. Не сможет отдавать приказы этим солдатам, не сможет вести в атаку… После пережитого унижения он утратил право именоваться их командиром!
    Через час собрание закончилось, агитатор ушел, солдаты разошлись по своим местам. Ему вернули револьвер, и можно было сделать вид, что ничего не случилось. Но Латышев так не мог. Подумав, он покинул траншею и отправился за пятьсот метров от «передка» – в блиндаж командира батальона.
    Майора Ускова – кряжистого мужчину с кавалерийскими усами, он застал за обедом. «Буржуйку», очевидно, недавно затопили – пахло дымом, было холодно, и комбат сидел в шинели. Официальные бумаги отодвинуты подальше, а перед ним, на обрывке газеты, стоят вскрытая банка тушенки, черный хлеб и грубо порезанная немецким штык-ножом луковица. Сам штык воткнут тут же, в плохо оструганные доски столешницы, и зловеще посверкивает остро заточенным лезвием. В большой алюминиевой кружке дымится крепко заваренный чай.
    Латышев понял, что пришел не вовремя, но сдержаться не смог и выпалил все, что накипело на душе.
    Усков, не поднимая глаз, выслушал его взволнованный, сбивчивый рассказ. Лицо у комбата было усталым и почему-то виноватым. Озябшие ладони он грел о кружку.
    – Послушайте меня, Юрий Митрофанович, – произнес он, когда доклад был окончен, так и не отрывая взгляда от нехитрой трапезы. – Я понимаю ваше душевное состояние. Поверьте, мне почти ежедневно приходится выслушивать доклады, подобные вашему. Часто и я не чувствую себя командиром. Действительно, армия разваливается, дисциплина падает, управление подразделениями утрачивается. Говорить об этом тяжело, а видеть и сознавать – просто невыносимо. Но даже в такой ситуации мы обязаны делать все возможное, чтобы сохранить хоть подобие линии фронта. Иначе… Да вы, я полагаю, и так понимаете, что может произойти в противном случае…
    В блиндаже наступила тишина, только потрескивали разгорающиеся дрова. Немолодой уже человек с заметной лысиной, наконец, поднял смертельно усталые глаза:
    – Вы, батенька мой, ступайте в роту и ведите себя так, как будто ничего не произошло. Да-да-да! Я вам скажу больше, постарайтесь найти какой-то контакт с этими чертовыми комиссарами. Мы просто обязаны поддерживать статус-кво с этим… с этим быдлом. Пока…
    – Вы говорите, господин майор, пока. Пока – это сейчас, а когда положение вещей может измениться? И изменится ли вообще? – Латышеву с трудом удавалось сдерживать обуревавшие его эмоции.
    Комбат опять задумался. Наконец, он отодвинул от себя еду, глянул значительно из-под густых бровей и предложил:
    – Садитесь, Юрий Митрофанович, угощайтесь. Лично я, да и не только я один, а большинство российского офицерства возрождение армии, а с ним и России, связывают с именем генерала Корнилова. Думаю, вам не нужно рассказывать, кто такой Лавр Георгиевич? И то хорошо. Я имел честь сражаться под его началом еще год назад. Так вот, именно он может встряхнуть матушку-Русь, а если понадобится, то и нагнуть да жестко отыметь! Да-да, Юрий Митрофанович, именно так! Без этого уже не обойтись.
    Усков задумался, машинально сплел ладони, хрустнул пальцами.
    – Так вот, Корнилов это сможет сделать. Есть и еще несколько достойных генералов, которые способны привести в чувство всю эту разнузданную братию. Рассчитывать на свору болтающих демократов уже не приходится. Временное правительство вместе с этим позером Керенским – не что иное, как кучка политических импотентов! России в этот исторический момент нужна сильная рука. И такую сильную руку мы видим лишь у генерала Корнилова. На него уповаем!.. Так что терпите, голубчик. Пока…
    Тогда Латышев обедать не стал, зато выполнил совет комбата и, как ни в чем не бывало, вернулся в роту. И солдаты встретили его, как ни в чем не бывало. Похоже, что они не восприняли ситуацию так остро, как он. А может, и вообще не поняли, что унизили своего командира. Словом, служба шла, как раньше, и только он сам знал, что опозоренный офицер уже никогда не будет настоящим командиром…
    А тут еще большевики затеяли отмену воинских званий, превратив всех подряд в «красноармейцев». И хотя офицеры называли друг друга по-прежнему: Латышев успел получить звание капитана, а Усков – подполковника, солдаты радовались отмене чинов, расценивая это как очередное послабление. В частях создали солдатские комитеты, которые, по существу, дублировали командование. В роте Латышева солдатский комитет возглавил здоровенный мосластый мужик с реденькой рыжеватой бороденкой – отпетый разгильдяй и демагог ефрейтор Хрущ, который теперь превратился в важную персону и звался не иначе как товарищ Хрущ. У него была простецкая крестьянская физиономия, нос картошкой, вечно растрепанные волосы, гугнивая речь, мятая и грязная форма. Надергав цитат из заумных книг, он любил щеголять фразами типа: «Насилие есть локомотив истории», «Винтовка рождает власть», «Большое зло забывается быстрее малого…»
    Латышев скрепя сердце пытался понять логику рассуждений своих номинальных подчиненных, которые все меньше и меньше походили на регулярное русское воинство. И вот последний случай – несостоявшаяся атака, переполнил чашу его терпения. Именно из-за этого он с тремя солдатами, – то ли почетным эскортом, то ли конвоем, – и отправился в штаб полка.
    Сама по себе затея атаковать достаточно хорошо укрепленные позиции немцев казалась глупостью несусветной, так как почти наверняка не имела шансов на успех. Это – во-первых. А во-вторых, – он просто не мог понять, для чего нужна эта атака?! Линия фронта была ровной, стало быть, выравнивать нечего. Небольшая высотка, которую удерживали немцы, ровным счетом не имела никакого стратегического значения. Для чего командованию потребовалась эта атака двумя ротами, он просто не мог понять.
    Он так и заявил командиру батальона, куда были вызваны командиры атакующих рот:
    – Зачем понадобилось это наступление, которое будет стоить жизней нескольким десятков, а может быть, и сотен солдат?
    Ничего вразумительного подполковник Усков ответить не мог. И лишь когда тот же вопрос прямо и без обиняков задал Стаценко – другой командир атакующей роты, комбат сдался и сказал:
    – Господа, цель одна: показать противнику, что русские позиции еще заняты солдатами, способными к активным действиям. Тем самым, командование считает, что мы сможем упредить наступление немцев на нашем участке…
    Подумав, майор добавил:
    – А вот отбить их атаку по всему фронту будет, как вы понимаете, практически невозможно…
    Вернувшись в роту, Латышев собрал взводных, руководителя солдатского комитета и сообщил о предстоящей на рассвете атаке.
    – Не-е-е, – осклабился товарищ Хрущ.  – Нам наступление ни к чему. Немец нас не тревожит, чего его дразнить?! Куда это нам идти в наступление? С какими силами?!
    Латышеву стоило больших усилий, сдерживая себя, начать убеждать товарища , что это наступление имеет принципиальное, стратегическое значение. Он даже тыкал под нос товарищу Хрущу карту, в которой тот совершенно не разбирался, убеждая, как важна эта атака, которую сразу же поддержат все силы полка, а потом и дивизии. Но убедить его так и не удалось. Однако капитан понял, что товарищ Хрущ не станет препятствовать ее проведению. С тем и разошлись.
    В пять утра рота заняла исходную позицию. В окопах царило особое нервное напряжение. Солдаты жадно смолили самокрутки, привычно пряча огоньки в кулак, трехгранные штыки были примкнуты к винтовкам и зловеще поблескивали. Латышеву показалось, что люди готовы совершить решительный смертельный бросок. Держа револьвер в руке, он всматривался в серую тьму, отделявшую его от окопов противника. Правда, в атаке это слабое оружие. Тут решающую роль играют орудия, пулеметы, на худой конец – винтовки и штыки. А самое главное, конечно – боевой дух солдат. Командирский наган пригодится, чтобы подстегнуть отстающего, поднять залегшего, расстрелять паникера, в упор бить врага в траншейной рукопашной, или самому застрелиться, коль атака провалится… Но Латышев о плохом не думал, совсем наоборот:
    «А что, если с Божьей помощью добежим до немецких окопов, выбьем фрицев и закрепимся на новом рубеже, может, и в самом деле люди почувствуют былую уверенность в своих силах?!»
    Его мысленные рассуждения прервала ракета, с шипеньем взметнувшаяся в серое небо.
    – За мно-о-ой! – закричал Латышев, карабкаясь на бруствер. – Впере-е-д! Ура-а-а!..
    Он бросился вперед, к вражеским окопам, с облегчением заметил проделанный саперами проход в колючей проволоке, проскочил его, выскочил на нейтральную полосу и вновь заорал во все горло: ура-а-а! Только теперь он насторожился: никто не поддержал его яростное «ура»! Зато он расслышал одинокий крик:
    – Господин капитан, подождите! Юрий Митрофанович, стойте! Остановитесь же, ради Бога!..
    Он обернулся. Солдатских шеренг за спиной не оказалось, сзади к нему бежал недавно назначенный в роту прапорщик Сабельников. Один.
    – Господин капитан, – захрипел он. – Рота не поднялась. Они не хотят. Я пробовал… Вам надо вернуться… Вы один не можете атаковать…
    Немецкие позиции ожили. В небо взвились несколько ракет, защелкали одиночные выстрелы. Правее пошла в атаку рота Стаценко. Было видно, как редкие серые шеренги бежали, выставив винтовки и стреляя на ходу. Навстречу им ударили пулеметы. Вторая рота вступила в бой.
    «А мои не встали! – в отчаянии думал Латышев. – Я не смог поднять людей! В меня не верят! Я более не командир!»
    Отчаяние и тоска охватили его. Не пригибаясь, будто и не свистели кругом вражеские пули, он шел назад к окопам роты, опустив ствол бесполезного сейчас револьвера.
    Еще через несколько мгновений он спрыгнул в окоп. Молоденький подпрапорщик Володин что-то пытался ему объяснить, но Латышев не слушал и не пытался понять, чего тот от него хочет. В предрассветной мгле он видел солдат своей роты. Те отворачивались – то ли стыдливо, то ли безразлично.
    Тупое равнодушие охватило капитана Латышева. Он вдруг понял, что годы, проведенные в училище, честолюбивые планы на карьеру, присяга на верность царю и отечеству, трехлетнее прозябание в окопах этой непонятной, но жестокой войны – все оказалось пустым и каким-то театральным. А вот нынче, когда он должен был в очередной раз доказать всем и самому себе, что готов выполнить любой приказ… Он оказался несостоятельным. Как импотент в первую брачную ночь! И не важно, кто виноват в действительности. Главное, что он не выполнил приказ командования, главное, что солдаты за ним не пошли, главное, что он побежал вперед один, а потом так же один вынужден был вернуться в свой окоп! Какой позор! И это уже второй раз!
    Капитан посмотрел в низкое серое небо, взвел курок нагана. С треском повернулся барабан, услужливо готовя коническую пулю с обрубленным кончиком. Срез ствола холодно ткнулся в горячий потный висок. Чья-то грубая, сильная рука схватила его за запястье, резко дернула вверх, грохнул выстрел, и пламя обожгло волосы на виске. Латышев отчаянно сопротивлялся, но ничего не получалось. Наконец, он понял, что его держит не один человек.
    – Вы чо, вашбродие?! Эдак шутить нельзя! – кричал ему кто-то в самое ухо. – Это грех! Большой грех!..
    Он услышал то ли стон отчаяния, то ли крик, то ли какое-то рычание. А несколько мгновений спустя понял, что эти нечленораздельные звуки рвутся из его перекошенного рта. Потом наступила тьма.
    …Откуда-то надвинулось круглое лицо прапорщика Сабельникова. Видя, что капитан пришел в себя, он искренне, по-детски улыбнулся и заговорил:
    – Как вы? Хотите водки, господин капитан? Я сам не пью, но у меня есть! Правда есть. Будете?
    Сабельников полез рукой за отворот шинели и извлек плоскую фляжку.
    – Будете?
    – Буду, – ответил Латышев и протянул руку.
    Водка обжигала гортань, но не пьянила.
    – Вторая рота тоже повернула, – рассказывал прапорщик. – Даже не добралась до немецкого ограждения и вернулась. А половина личного состава осталась там, на нейтралке. Наши очень довольны, что не пошли…
    К обеду он уже немного пришел в себя и сумрачно бродил по расположению роты, ловя на себе любопытные взгляды солдат. Похоже, они не понимали, с чего вдруг командир хотел застрелиться… Сабельников вернул ему наган.
    «Второй раз! – подумал Латышев. – Чего стоит командир, если у него то отбирают личное оружие, то возвращают?»
    А вскоре прибежал посыльный с приказом: «Командиру роты срочно явиться к начальнику штаба!»
    Латышев передал командование своему заместителю и направился за два километра в штаб.
    – Вашбродие, – услышал он за спиной и обернулся. Его догоняли три солдата.
    – Их благородие поручик Зимин велели сопровождать вас.
    – Сопровождайте, – пожал плечами капитан. А сам подумал: «Может, не сопровождают, а конвоируют? Похоже, дело пахнет трибуналом…»
    Обуреваемый тяжелыми мыслями, он шел навстречу холодному ветру и ожидающей впереди неизвестности.
    А через несколько минут услышал:
    – Вашбродие, гляньте, фриц летит!
    И его беспросветная жизнь резко изменилась.
* * *
    Они шли еще минут сорок. Холодный пронзительный ветер насквозь продувал шинели, но Латышев не мерз и чувствовал себя вполне комфортно. Усталость прошла, улучшилось настроение, тягостные мысли отступили на второй план. Появилась уверенность, что бояться ему нечего: все будет хорошо.
    Штаб располагался на холме, в бывшей барской усадьбе. Фруктовый сад почти весь вырубили на дрова, скульптуры вдоль аллей тоже имели последствия прифронтовой полосы: почти на всех имелись пулевые отметины, у некоторых отсутствовали носы, отбиты руки, ноги, а то и головы, хотя немецкие пули сюда, естественно, не долетали. Стрельбой, скорей всего, развлекались штабные крысы.
    «На передок сучьих детей! – зло подумал Латышев. – Там бы вам пулять быстро расхотелось!»
    Господский дом сохранился довольно хорошо, вокруг прочесывали местность усиленные патрули, у входа стояли две лакированные коляски, запряженные породистыми вороными и дежурили парные посты. Рожи часовых были сплошь незнакомыми. Очевидно, прибыло какое-то начальство со своей охраной.
    Когда они подошли к зданию, двойная, украшенная резьбой дверь резко распахнулась, и два мордоворота из комендантского взвода выволокли на крыльцо бледного, как поклеванные пулями алебастровые статуи, командира второй роты поручика Стаценко. Он был без фуражки, с расстегнутым воротом, бесцветные губы тряслись.
    – Позвольте, как же так… За что? – бормотал он. И вдруг отчаянно закричал:
    – Пустите! Это самосуд!
    Следом за ним, с видом наместника Бога на земле, шел товарищ Хрущ, который после этих слов сильно толкнул поручика в спину.
    – За невыполнение боевого приказа! За срыв атаки! Солдатский комитет армии – все равно что трибунал! Мы наведем здесь революционную законность!
    Увидев Латышева, товарищ Хрущ оборвал фразу и зловеще улыбнулся.
    – А, второго привели! Заводите голубчика!
    Его взгляд скользнул по правому боку латышевской шинели.
    – Почему арестованный с оружием?! Забрать немедленно!
    Выросший будто из-под земли верзила схватил Латышева за руку и вырвал из кобуры наган.
    – Это еще по какому праву? Кто тут арестованный? – возмутился капитан и попытался вырваться, но Хрущ железной хваткой вцепился в другую руку.
    – Сейчас узнаешь, голубчик! – многозначительно пообещал товарищ.  – Пошел!
    Капитан оглянулся на своих солдат. Неужели они все в сговоре?
    Иващенко, Сидоров и Федоров растерянно переминались с ноги на ногу. Они даже сняли винтовки, но напор товарища Хруща явно сбил их с толку. Время смутное, власть на переломе, непонятно, кому подчиняться: командирам или товарищам.
    – А вы что толчетесь, как неподкованные блохи? – прикрикнул на них Хрущ. – А ну, живо в расположение части!
    – Извиняйте, вашбродь, – развел руками Иващенко, обращаясь к своему командиру. – Мы люди маленькие. Нам что говорят, то и делаем…
    Солдаты закинули винтовки за спины, развернулись и двинулись в обратную дорогу. Латышеву остро захотелось с ними – в родную роту, в обжитую, хотя и холодную землянку с запахом ваксы, оружейной смазки и подгорелой каши. Но ему предстоял другой путь. Капитана грубо затащили на ступеньки, втолкнули в резную дверь, протащили по длинному, с затоптанным паркетом коридору и завели в большую, насквозь прокуренную залу. Это был тот же путь, который проделал только что поручик Стаценко, только в другом направлении. Сейчас беднягу оттащили за штаб, и Латышев с замиранием сердца каждую минуту ждал сухого винтовочного залпа.
    В отделанной дубовыми панелями зале ярко горел камин, пахло горелым, в разбитое окно дуло холодом. Судя по наполовину опустошенным книжным полкам, в лучшие времена тут была библиотека, а сейчас книги использовались для растопки. За большим овальным столом, не сняв шинелей, сидели человек двенадцать – несколько офицеров среднего уровня, а в основном – товарищи из солдатского комитета, которые и задавали здесь тон. Ни начальника штаба, ни кого-то из командования полка в зале не было, что само по себе являлось крайне странным.
    – Второго доставили, товарищ комиссар, – с радостным возбуждением сообщил товарищ Хрущ.
    Сидящий во главе стола, на самом закруглении, высокий костистый мужчина с темным лицом едва заметно кивнул. Он был в неподходящей к пехотной форме казачьей папахе, с красной лентой наискосок и тем сразу выделялся среди окружающих. Из-под папахи шел под подбородок несвежий бинт, топорщащийся сбоку ватой – очевидно, у комиссара болело ухо. Рядом с ним, по правую руку, развалился на стуле круглолицый малый, с невыразительным лицом, похожим на плохо вылепленный пельмень. Перед ним на столе лежал, масляно поблескивая воронением, новенький маузер – оружие редкое и завидное – такой был только у командира полка Безбородько. По левую руку от комиссара, наклонившись вперед и прожигая Латышева ненавидящим взглядом, сидел совсем молодой парнишка с растрепанными волосами. Он крутил в руке никелированный браунинг, точно такой, как у начальника штаба Игрищева.
    – Это Латышев, контра, не повел солдат в атаку! – злорадно продолжал Хрущ. – Старых порядков придерживается, сволочь, за звания офицерские держится, белой костью себя считает…
    – Вот к весне от него белые кости и останутся! – с натужной веселостью заметил молодой, продолжая играть пистолетом.
    – Что ты за чушь несешь?! – возмутился Латышев, повернувшись к Хрущу. – Кто не повел солдат?! Я первым из окопа поднялся, в проход заграждений на нейтральную полосу выбежал! А ты был против атаки, ты и подговорил ребят остаться в окопах! Это и Сабельников подтвердит, да кто угодно…
    Темное лицо комиссара потемнело еще больше.
    – Как так, Петр Иванович? – строго обратился он к Хрущу. – И вправду свидетели есть?
    – Брешет, волчье вымя! – зло мотнул головой тот. И вызверился на капитана:
    – Ты что меня перед товарищами из Комитета армии дискредитируешь?
    – На все есть свидетели! – не останавливался Латышев. – И на то, что Хрущ ни в одну атаку не ходил, ни одного немца не убил, только языком болтает… А мы с ребятами давеча немецкий аэроплан сбили! У меня вон, целых три свидетеля! Да сам аэроплан лежит за лесополосой.
    – Брешет, гнида! – повторял свое Хрущ. Лицо его налилось кровью.
    – Это ты брехун! Вот доказательство, – Латышев сорвал перчатку и вытянул сжатый кулак. Получилось – под самый нос комиссару.
    – Видал? Перстень трофейный, с пилота снял!
    Лев скалился комиссару в лицо, черный камень острыми лучиками колол глаза. Тот недовольно отодвинулся.
    – Убери свою цацку! Это никакое не доказательство! Мы ее потом рассмотрим! – он бросил быстрый взгляд на товарища Хруща, и тот сметливо кивнул.
    – Про аэроплан – правда, наблюдатели доложили, – подняв взгляд от стола, сказал капитан Земляков – заместитель комбата Ускова.
    – Вас не спрашивают! – развязно сказал круглолицый. – Сейчас не об ероплане речь и не о товарище Хруще. О срыве атаки говорим, о революционной дисциплине. Не надо уводить нас в сторону, не получится!
    Он многозначительно похлопал по маузеру. Товарищи одобрительно зашумели. Земляков вновь опустил голову. Другие офицеры тоже смотрели в исцарапанную столешницу.
    – А кто вы такие? – спросил Латышев.
    Вопрос прозвучал дерзко и большинству не понравился.
    – Это председатель солдатского комитета армии Сыроежкин! – с вызовом сказал темнолицый в папахе и с бинтом, кивнув направо.
    – Это особоуполномоченный Лишайников! – последовал кивок налево. Молодой осклабился и крепче сжал браунинг.
    – А я комиссар Поленов!
    – А где командование полка? – спросил капитан. – Где комбат?
    – Они арестованы как предатели, саботирующие решения солдатских комитетов! – отрезал комиссар и стукнул кулаком по столу. – Мы окончательно взяли власть в армии и железной рукой наведем стальную дисциплину!
    С улицы донесся винтовочный залп. Следом хлопнули два револьверных выстрела.
    – Одним предателем меньше! – товарищ Хрущ многозначительно поднял руку. – Правильно сказал товарищ Поленов: мы наведем порядок!
    – Как ты его наведешь? – презрительно усмехнулся Лишайников. – Даже расстреливать не умеете! Добивать приходится…
    – Не сомневайтесь, этого я сам, лично, в лучшем виде расстреляю! – Хрущ рванул ворот гимнастерки. – А ну, пошел на выход!
    В его руке появился наган Латышева.
    – Куда? По какому праву? – возмутился капитан.
    – Сейчас тебе будет право! – кивнул Поленов. И обратился к собравшимся:
    – Товарищи, за нарушение революционной дисциплины предлагаю согласиться с мнением товарища Хруща и расстрелять командира… Как там его?
    – Латышева, – подсказал Хрущ.
    – Расстрелять командира Латышева! – закончил комиссар. И уточнил:
    – Бывшего командира.
    Потом обвел всех тяжелым взглядом.
    – А как вы думали? Репрессии – локомотив революции! Кто за такое решение?
    – А чего еще с ним делать? – загалдели товарищи, вскидывая заскорузлые ладошки. – Конечно, надо расстрелять!
    Офицеры опустили головы, но не голосовали.
    – Кто против? Кто воздержался?
    Комиссар пошевелил губами.
    – Восемь за, против нет, четверо воздержались. Демократическая процедура соблюдена!
    Он улыбнулся.
    – Ну, Петр Иванович, теперь имеешь полное право привести в исполнение, коль вызвался…
    – Пошел! – рявкнул Хрущ и ткнул Латышева стволом револьвера между лопаток. Двое здоровенных солдат с лицами скотобойцев схватили его под руки и вытащили на улицу. Хрущ шел следом и подталкивал наганом в спину. Несколько минут назад так обходились с командиром второй роты Стаценко. Хотя Латышев шел сам, не вырывался и ничего не кричал. Он почему-то был спокоен и уверен в том, что все обойдется.
    Ветер стих, зато посыпалась мелкая снежная крупа, кружась в воздухе и присыпая черную смерзшуюся землю, словно подгоревший пирог сахарной пудрой. Где-то неподалеку, за рощей, гудел мотор – наверное, летал еще один немецкий аэроплан. Что он может разобрать в мутных сумерках низкой облачности…
    – Колечко немецкое сымай! – приказал Хрущ. – Оно, видать, товарищу комиссару приглянулось. Сам похвастался, дурак!
    – Застрелишь – снимешь, – отрезал Латышев.
    – Можно и так, – покладисто согласился Хрущ.
    Расстрельная команда привела капитана в глубину усадьбы и завела за сарай. Здесь, раскинув руки, лежал на спине убитый Стаценко. Кроме двух черных дырок от винтовочных пуль, контрастно выделяющихся на серой шинели, у него имелась рана на лбу с обожженной каемкой по краям – признаком близкого выстрела.
    – Палачи проклятые! Мясники! – Латышев развернулся к сопровождающим. – Ну, давайте, гады вшивые!
    «Скотобойцы» почему-то не снимали винтовок и выжидающе смотрели на Хруща. Тот потерял важный вид, побледнел и был заметно растерян. Полуопущенная рука дрожала, наган ходил из стороны в сторону.
    – Струсил?! В штаны наложил?!
    Какое-то новое чувство распирало Латышева. Сейчас он не боялся ни боли, ни смерти – ничего! Напротив, внутренняя сила рвалась наружу, подсказывая – если он набросится на этих ублюдков, то порвет их голыми руками!
    – Стреляй, скотина!
    – Стреляйте, товарищ Хрущ, – сказал один из «скотобойцев». – Негоже только языком чесать да за чужими спинами прятаться!
    Хрущ поднял, наконец, руку и выстрелил. Но наган по-прежнему рыскал справа налево и обратно – пуля ушла далеко в сторону.
    – Эх, опять нам работать, – с досадой сказал «скотобоец» и стал стягивать винтовку. Второй последовал его примеру.
    Латышев прыгнул вперед и изо всей силы ударил Хруща в растерянно-испуганную харю, которая тут же залилась кровью. Поймав вялую, трясущуюся руку, он легко вырвал наган.
    – Бах!
    На шинельном сукне «скотобойца» возникла черная дырочка, вокруг вспыхнуло крохотное пламя и тут же погасло, словно играясь. Но это была не игра. Изнутри цевкой выплеснулась красная струйка, «скотобоец» вскрикнул и ничком повалился на землю.
    Второй уже вскидывал винтовку, но капитан опередил и его.
    – Бах!
    Этот упал на спину и раскинул руки, будто повторяя позу Стаценко. Черный подгорелый пирог поверх сахарной присыпки расцветили яркие пятна горькой зимней рябины. Латышев повернулся к третьему палачу.
    Хрущ уже изо всех сил бежал к заросшему мелколесьем оврагу.
    – Хрен уйдешь!
    Латышев взвел курок, чтобы выстрел был точнее. Он хорошо стрелял и уверенно навел мушку бегущему между лопаток – прямо в позвоночник.
    – Дзань… – бесполезно щелкнул металл о металл.
    – Дзань, Дзань…
    Что за черт?!
    И тут же он вспомнил: четыре пули выпущены в самолет! В барабане кончились патроны!
    Хрущ нырнул в овраг и исчез из виду.
    Проклятье! Но надо и самому уносить ноги, сейчас набегут товарищи..
    – Бах! Ба-Бах!
    – Та-Та-Та!
    Сзади захлопали выстрелы: винтовочные, револьверные, даже пулемет подал свой злой и убедительный голос. Обстановка кардинально менялась. Латышев перезарядил наган и, держа его наизготовку, осторожно направился к штабу.
* * *
    Оказалось, на выручку подоспел казачий эскадрон есаула Арефьева. Все закончилось быстро и кроваво: около десяти трупов товарищей лежали перед штабом, казаки, спешившись, курили. Напротив парадного входа, уставившись пулеметом в разбитые окна и исклеванный фасад, стоял броневик. Это его мотор Латышев принял за двигатель германского аэроплана. «Арестованных» командиров выпустили из подвала. Громко матерясь, Безбородько отыскал свой маузер, а Игрищев – никелированный браунинг. Новым хозяевам они были без надобности: и особоуполномоченный Лишайников, и председатель солдатского комитета армии Сыроежкин лежали в общем ряду убитых. Только комиссару Поленову и Хрущу удалось скрыться.
    – Еще час, и они бы нас шлепнули! – возмущался Безбородько. – Совсем озверели!
    – Это точно, – кивнул Усков.
    Он тоже сидел в подвале, и вряд ли у него была бы другая судьба.
    – А ты как уцелел? – спросил комбат у Латышева.
    – Меня уже повели стрелять, да Хрущ обосрался, вот и удалось спастись, – не вдаваясь в подробности, объяснил тот.
    Но тут вмешался есаул Арефьев – высокий жилистый мужик с желтыми беспощадными глазами рыси и закрученными вверх острыми усами.
    – Не скромничай, капитан!
    И пояснил:
    – Это героический офицер! Отобрал револьвер у одного да застрелил двух мерзавцев!
    – Он сегодня еще аэроплан германский сбил, – добавил Земляков. – Вполне заслужил Георгиевский крест!
    – Заслужить-то заслужил, – задумчиво произнес комполка. – Только у товарищей свои награды. Вот, держи, от меня лично…
    Безбородько снял с плеча деревянную кобуру с маузером и протянул капитану.
    – Документ на него я сейчас оформлю. Только надо нам уходить. Товарищи солдат поднимут и перевешают всех вот на этих деревьях… Власть они тут покамест захватили. Придется повоевать, чтобы отобрать назад… А тебе, капитан, я так скажу: попадешь на Дон, найди капитана Самохвалова, передай от меня привет. Он у меня в подчинении был в пятнадцатом году, когда я еще штабом командовал. Офицер серьезный, добро должен помнить. Он тебе поможет…
    А Арефьев взял под локоть и отвел в сторону:
    – Пойдешь ко мне? Ты парень лихой, мне такие нужны. А шашкой рубить быстро научишься!
    Латышев покачал головой.
    – Да поздно старую обезьяну учить новым фокусам… Я ведь всю жизнь в пехоте, считай, одиннадцать годков.
    – Ну, как знаешь! А на Дон со мной поедешь? Вечером с узловой наш эшелон на Ростов уходит. Тебе место в штабном вагоне найдется.
    – Вот за это спасибо! – капитан с чувством сжал сухую, натертую шашкой руку есаула.

Глава 2
Из пехоты в контрразведку
Декабрь 1917 г. Ростов-на-Дону

    До Ростова ехали больше недели. По нынешним временам Великой Смуты это немного. На станциях не было угля, воды, дров, сменных машинистов, провианта, окон в графике движения – короче, не было ничего. И купить все это было нельзя ни за какие деньги. Деньги вообще в дни Великой Смуты обесцениваются и теряют свое могущество. На первый план выходят сила и оружие. Поэтому на станциях «делали погоду» размахивающие браунингами уполномоченные, обвешанные пулеметными лентами и бомбами матросы, затянутые в кожу комиссары с маузерами, анархисты, бандиты, «зеленые», дезертиры и прочий вооруженный сброд. Но когда появлялись казаки-фронтовики из набитого регулярными воинскими подразделениями состава, вся эта пена расступалась, как ледяное крошево под стальным форштевнем крейсера или свора гиен и шакалов перед уверенно шествующими львами. Как правило, даже не приходилось никого убивать, и эшелон, заправившись всем необходимым, двигался дальше.
    Латышев с комфортом разместился в отделанном ясеневыми панелями салон-вагоне, он много спал, а отоспавшись, внимательно изучил документы из планшета немецкого пилота. Собственно, служебная информация его не интересовала: карту он выбросил, а несколько рапортов на немецком языке раздал на самокрутки. А вот содержимое желтого пакета увлекло капитана похлеще, чем авантюрный роман! Часть текстов была на русском языке: записи нескольких людей о перстне с головой льва, держащего в пасти черный камень. О том самом перстне, который он носил на безымянном пальце левой руки!
    Записи утверждали, что перстень принадлежал самому Иуде Искариоту, что он обладает сверхъестественной силой и магически воздействует на судьбы его обладателей. Конечно, это здорово походило на сказку, но… Но он на себе испытал тайное могущество перстня! Лев с камнем придавал ему уверенность и силу, благодаря ему он остался в живых, причем не просто спасся от расстрела, но и легко разделался с матерыми палачами! Раньше он бы не сумел выбраться из такой передряги, да еще в упор застрелить двоих вооруженных людей… С того момента, как он надел перстень, в тело и душу влилась недобрая сила, появилась агрессивность и уверенность в успехе любых своих действий. Значит, все, что написано здесь – правда! Он рассматривал перстень и убеждался, что от него исходит скрытая мощь. Только КТО стоит за этой мощью? Судя по записям… Впрочем, он гнал от себя эти мысли.
    Наконец, эшелон прибыл в Ростов. Тускло занимался холодный рассвет, как раненые чудовища кричали паровозы, закутанные в башлыки обходчики звонко простукивали сжавшиеся от мороза рельсы. Латышев в очередной раз отказался вступить в эскадрон Арефьева и тепло распрощался с есаулом. За недолгое путешествие они сблизились и почти подружились. Расставание оставило горький осадок в душе капитана. Не оглядываясь на седлавших коней казаков, он вышел со станции и по обледеневшему крутому спуску начал подниматься к центру.
    Всего неделю назад генералы Корнилов и Каледин выбили красных из Ростова. По слухам, генерал Корнилов собирает под свое крыло устремившееся сюда русское офицерство, не желающее мириться с властью большевиков. Латышев приготовился к тому, что столица Дона будет наводнена верными присяге командирами, патриотически настроенными казаками, лучшими представителями интеллигенции. По крайней мере так писали газеты, так шептала молва, на это надеялись все, кто не принял хамскую власть. Латышев даже жалел, что Усков, свято верящий в Корнилова, не захотел окунаться в водоворот событий, а сославшись на усталость, предпочел отправиться на родину, в Тамбов.
    Увы, вопреки молве, политическая жизнь в этом городе отнюдь не бурлила. Ни ярких митингов, ни готовых к самопожертвованию офицеров, ни курьеров с толстыми пакетами планов свержения ненавистного режима. Все также разъезжают на лихих пролетках властные купцы в котелках и при дорогих тростях, работают рестораны, казино, дома терпимости. Озабоченно снуют по засыпанным грязным снегом улицам мещане, студентики, реалисты, степенно вышагивают с портфелями служащие. Бежит на табачную фабрику Асмолова или Парамоновскую крупорушку замордованный жизнью рабочий люд, привычно побираются на перекрестках профессиональные нищие. Словом, идет обычная жизнь обычного провинциального города.
    Убедившись, что в самом Ростове делать нечего, Юрий Митрофанович попросился в военный грузовик и направился за двадцать верст в столицу Донского казачества – Новочеркасск. Вот здесь было шумно, людно, вот сюда съехались не только российский генералитет, но и многие политики, снискавшие себе определенную известность: Львов, Федоров, Шульгин, Родзянко, Струве. Здесь часто бывал создатель и Верховный руководитель Добровольческой армии генерал-адъютант Алексеев.
    Разыскав штаб добровольческой армии, Латышев в поисках капитана Самохвалова начал мучительные хождения по коридорам и ожидания у дверей кабинетов. Какие-то люди начинали с ним беседовать, изучать документы, потом куда-то убегали, их меняли другие. Кто-то знал Самохвалова и обещал тут же его привести, кто-то напротив – никогда о нем не слышал и утверждал, что такого офицера в штабе нет.
    Через два часа уставший и озлобленный Латышев примостился на подоконнике в тупике одного из коридоров и стал разминать последнюю папиросу. Он понимал: вся эта бестолковщина – первый и самый верный признак того, что дела в добровольческой армии обстоят не самым лучшим образом.
    «Какого дьявола понесло меня на Юг, – с раздражением думал Латышев. – Надо было попробовать пробраться в Питер к родителям, перехватить у них какую-нибудь сумму и уехать за границу! Ничего из попыток сбросить большевиков не получится! Пропала Россия!»
    – Заскучали, друг мой? Не удается найти нужного человека в этом бедламе? – услышал Юрий Митрофанович чей-то хрипловатый голос.
    Он повернул голову. Рядом стоял невысокий человек в парадном мундире с золотыми капитанскими погонами, перепоясанный портупеей с большой кобурой для смит-вессона. Круглое лицо, нос картошкой, светлые глаза, ровный пробор в соломенных волосах. Вид у него был простецкий и добродушный.
    – А вот и он, то есть я. Капитан Самохвалов Михаил Семенович, – представился он, приклеивая к пухлым розовым губам папиросу. Потом чиркнул спичкой и поднес ее Латышеву.
    – Бьюсь об заклад, вы только что с фронта. Как вас зовут, милейший?
    – Капитан Латышев, – ответил с едва заметным поклоном Юрий Митрофанович. – Вы правы. Я действительно только прибыл. Но как вы узнали?
    – Очень просто. Погоны срезаны, значит, товарищи заставили, а они особенно свирепствуют в действующей армии. И маузер через плечо… Такие вольности позволяют себе только на германском фронте. Тут обычному капитану пр