Скачать fb2
Ложь от советского информбюро

Ложь от советского информбюро

Аннотация

    Книга построена на основе личных военных дневников солдата Василия Чуркина и сообщений Советского Информбюро. У читателя есть редкая возможность не прислушиваться к чужим выводам, а самостоятельно сравнить официальный взгляд на картины боев со взглядом на них из окопа, что называется, в режиме реального времени. Сводки соотнесены по датам и месту с дневниковыми записями Василия Чуркина. На этом контрасте становятся очевидными не только «полуправдивость» официальной версии, но и все ее замалчивания и откровенная ложь. И тем более ценным оказывается этот дневник, неприкрыто-правдивый рассказ о войне ее простого участника.


С. В. Кормилицын, А. В. Лысев ЛОЖЬ ОТ СОВЕТСКОГО ИНФОРМБЮРО

Ложь и правда о войне, или зачем эта книга?

Тысяча смертей за шестьдесят минут
Ради стратегических штабных причуд —
Это, согласитесь, не смешно, полковник…

Михаил Щербаков «Разговор с полковником»
    Вот уже много десятилетий все мы в плену у мифа. Устойчивого, вросшего корнями в нашу культуру, многократно повторенного с экрана, со страниц книг, газет и журналов. Это — миф о войне. О самой страшной и, в то же время, самой героической войне минувшего столетия, а то и всей истории человечества. Миф о том, что Советскому Союзу просто предначертано было победить, потому что «наше дело правое».
    Его истоки — в сводках Информбюро, беззастенчиво лгавших, скрывая горькую правду за громкими фразами о несуществующих на деле успехах и выдуманными «случаями из фронтовой жизни». Его суть — в глянцевой, приукрашенной картине войны, привычно преподносимой нам сегодня масс-медиа. Его последствия в том, что молодое поколение слышать не хочет о войне, готово забыть героизм своих предков, жертвы, на которые они шли ради победы.
    Допустить это мы не вправе. В первую очередь потому, что все было совсем не так, как преподносится в официальном, выверенном и приведенном в соответствие с приличиями изложении. И героизм тех, кто не по-киношному, а. на деле погибал за Родину, и подлость — неминуемая спутница войны, и предательство, — все это было настоящим, неподдельным, совсем непохожим на красивые картинки телесериалов.
    Именно поэтому пришла пора посмотреть на войну другими глазами. Не с точки зрения генералов и маршалов, недрожавшей рукой отправлявших в пекло и мясорубку целые армии, а изнутри, с изнанки, из траншей и окопов.
    Тогда-то и станут видны вся грязь и неприглядность войны и, в то же время, подлинный героизм тех, кому мы обязаны победой. Тех, о чьей смерти официальные сводки писали как о «незначительных потерях в боях местного значения». Станет заметна и понятна ложь «сообщений с фронтов», передававшихся по радио и публиковавшихся в газетах.
    Дурно становится, когда, понимая, что часто в них не было ни слова правды, представляешь себе жителей блокадного Ленинграда, с надеждой вслушивавшихся в звуки черных «тарелок»-репродукторов. Делается не по себе, когда читаешь утверждения типа вот этого — «советское население, зная волчьи повадки гитлеровских грабителей, насильников и убийц, в основной своей массе своевременно эвакуировалось в восточные районы Советского Союза», — позволявшие впоследствии с подозрением коситься на всех, кто был в оккупации. Невольно вздрагиваешь, представляя себе лобовую атаку — бегом, в полный рост, под «ура» — на пули.
    Нет, конечно, сводки играли свою роль, вселяли надежду, однако по прошествии лет они оставляют на редкость неприятное впечатление. Их лживость, подтасованность, удивляют: власть предержащие относились к своему народу как к неразумному стаду, скрывая от него правду, говорящую в первую очередь об их собственной несостоятельности. Собственные грехи приписывались противнику, колоссальные потери объявлялись незначительными и далее — в том же духе.
    Только в конце войны сводки Информбюро стали соответствовать действительности, сообщая о реальных, а не выдуманных успехах.[1] Однако и в 1944-м фраза «на фронте без перемен» в сочетании с описанием боев на страницах этого дневника, выглядит страшно.
    Эта книга — и есть взгляд на войну с изнанки. Автор дневников, легших в ее основу, по собственному желанию, — не под давлением пропаганды, не по приказу, а просто оттого, что считал этот поступок единственно верным, — ушел на фронт добровольцем еще в самом начале войны. Он единственный из большой семьи пережил войну, остался жив. Ему — солдату Василию Чуркину, его оценкам и впечатлениям, — можно верить в полной мере. Потому что все, о чем он пишет, происходило не где-то в отдалении, а вокруг него, в двух шагах, на расстоянии вытянутой руки. Это — настоящая правда о войне, а не выхолощенная и причесанная ее литературная версия.
    Дневники Василия Чуркина — важнейший исторический документ: героизм, товарищество, безумная храбрость, жалость описаны на их страницах рядом с глупостью, самодурством, бессмысленной жестокостью. Такое сочетание подчас пугает и настораживает: оно непохоже на то, к чему мы привыкли, чего ждем, открывая очередную книгу о войне. И это — замечательно. Потому что пришла пора взглянуть на Великую Отечественную по-иному, оценить роль каждого солдата, осознать, что не правительство и не правящая партия выиграли эту войну, а солдаты. Просто люди. Те, кто в жизни не выбрал бы себе такой судьбы, будь на то их собственная воля.
С. В. Кормилицын, кандидат исторических наук

Что это за книга?

    Эта книга — живой дневник военных лет. Он велся в маленьких блокнотах и записных книжках карманного формата. Так удобнее носить в нагрудном кармане гимнастерки: они не бросаются в глаза — вести дневники на фронте было нельзя.
    Блокнотов и книжек несколько десятков. Они уцелели, потому что уцелел на войне их автор — Василий Васильевич Чуркин, ушедший добровольцем на фронт летом 1941 года и вернувшийся только после победы, в августе 1945. Но когда он вел свои записи, он еще не знал, что вернется. Не знал до самого последнего дня войны. Каждая запись в любой день могла стать последней. Поэтому в дневнике нет желания что-то доказать или в чем-либо убедить.
    По большому счету — это впечатления простого русского солдата. Пожалуй, отчетливее всего из них видно, что при любом общественно-политическом устройстве, независимо от взглядов и убеждений есть люди, всегда однозначно понимающие такие вещи, как совесть, порядочность, честь и долг.
    Перед нами — взгляд на войну с переднего края. Описания жестоких боев, в самом пекле которых не раз оказывался Василий Чуркин, и его повседневной жизни на фронте. Мы видим человека, для которого война на долгие четыре года стала ежедневной спутницей. Она же — причина его личной трагедии. Почти всех близких, письма которых приводит автор в своем дневнике, забрала война. Эти письма, — как непрожитые жизни, — тоже оттуда, из военных лет.
    Дневник увидел свет благодаря дочери Василия Васильевича — Наталье Васильевне Макашовой. Вместе с отцом она дешифровала фронтовые записи, составила из них общий текст, расположила в хронологическом порядке письма. Текст, в принципе, не предназначался для печати. Но такие вещи просто не имеют права пропадать без следа.
    Мы включили в книгу военные сводки Информбюро.[2] В официальных сообщениях каждая из воюющих сторон стремилась преуменьшить собственные неудачи и превознести свои успехи — это аксиома любой пропаганды. Поэтому к официальным сообщениям всегда относились и относятся критически. Но в данном случае у читателя есть редкая возможность не прислушиваться к чужим выводам, а самостоятельно сравнить официальный взгляд на картины боев со взглядом на них из окопа, что называется, в режиме реального времени. Сводки соотнесены по датам и месту с дневниковыми записями Василия Чуркина. На этом контрасте становятся очевидными не только «полуправдивость» официальной версии, но и все ее замалчивания и откровенная ложь. И тем более ценным оказывается этот дневник, неприкрыто-правдивый рассказ о войне ее простого участника.
А. В. Лысев, кандидат исторических наук

Дневник ополченца 88-го артиллерийского полка 80-й стрелковой Любанской дивизии Василия Чуркина

    Вымысел здесь в дневнике отсутствует. Возможны лишь допущения ошибок в названиях населенных пунктов.
В. Чуркин

1941-й

    Работал я в Ленинграде инженером в плановом отделе завода «Прогресс», того, что теперь ЛОМО называется. Завод наш, как и многие другие, в конце июня 1941 года стали эвакуировать. Все станки и людей отправляли эшелонами в Сибирь в город Омск. С 7 июля каждый день по несколько раз были воздушные тревоги, все бежали в убежища. На Марсовом поле и на всех площадях были установлены зенитные орудия. По вражеским самолетам отчаянно стреляли зенитки, осколки разорвавшихся в воздухе снарядов, шурша, падали на землю, на асфальт. Песня «Вставай страна огромная» захватила меня, я записался в ряды ополчения и 9 июля ушел добровольцем на фронт.
    Во дворе Мраморного дворца, в садике, прямо на траве, лежали две большие кучи: одна старых шинелей и вторая тоже старых солдатских кожаных ботинок. Нам предложили выбирать и шинель и ботинки. С этого дня мы стали военными. От Мраморного дворца мы шли строем. Рядом со мной шел Саша Головин, работник нашего завода. Когда, идя по улице Пестеля, мы поравнялись с Моховой улицей, он показал нам на окна третьего этажа, где он живет, там осталась его мать. Впоследствии от их дома осталась только одна стена. Она долго стояла одиноко, пока не восстановили весь дом.
    29 июля наша дивизия (тогда Первая Гвардейская[3]) маршем в 25 км пошла на Пулково. За спиной у каждого из нас висели вещевой мешок и скатка шинели. С улицы Софьи Перовской прошли через Михайловский сад на Садовую улицу. Жена и сестра пришли проводить меня. Они шли рядом с движущейся колонной. Сестра сказала мне: «Ты, Вася, часы оставил бы ребятам», — у меня часы были карманные «Павел Буре» с толстыми крышками, — но я взял их с собой, я к ним привык. Сестра думала, что с войны я могу и не вернуться, а получилось все наоборот: часы вместе со мной, пройдя тяжелый четырехлетний путь войны, вернулись домой, а они все — сестра и жена — умерли в блокаду, и оба моих сына погибли в боях под Ленинградом. Колонна подошла к Невскому проспекту. На углу Невского и Садовой улицы жена и сестра остановились, простились со мной, долго махали мне руками, потом их уже не стало видно.
    Мы повернули влево на Невский проспект, у Московского вокзала пошли направо на Литовский, по нему вышли на Московский проспект (в то время он назывался проспектом Сталина) и двинулись в направлении Пулкова. По правую сторону, до завода «Скороход» тянулся дощатый забор, а с левой стороны Московского проспекта до самой колокольни Новодевичьего монастыря — длинный каменный. Красивая лестница — вход в монастырь выходила к самому тротуару проспекта. На каменном заборе, во всю его длину было написано огромными буквами: «Бадаевские склады».
    Правее Пулкова, прямо по траве, поднялись в гору, вышли к деревне Виталово. Разместились в заранее вырытых глубоких траншеях и в деревенских избах. Над нами, чуть повыше крыш домов, прошли в направлении Ленинграда три немецких бомбардировщика. Мы видели, как они над мясокомбинатом сбросили бомбы, последовали взрывы, повалил густой дым.
    10 августа в Красном Селе грузили на поезд пушки,[4] лошадей и прочее имущество. На небольшой высоте семь немецких бомбардировщиков кружили над нами. Мы были на виду, но самолеты пошли к Ленинграду. По немецким самолетам не было сделано ни одного выстрела.
    11 августа дивизия разгрузилась на станции Волосово. Отъехали 5–6 км и утром разместились в лесу недалеко от станции Вруда, деревень Княжино и Малосковицы. В тот же день наша батарея обстреляла деревню Княжино. Там были немецкие солдаты, они бросились бежать в лес.

    От Советского Информбюро
    11 августа 1941 года
    В течение ночи на 11 августа продолжались бои с противником <…> на эстонском участке фронта.

    Редкий мелкий лес и кустарники. Наши пушки были установлены на небольшой полянке, ящики со снарядами лежали недалеко позади, на траве. Лошадей ездовые отвели в сторону в лесок. Появился немецкий самолет-разведчик, похожий на У-2, стал кружить над нами. Внизу у самолета два оптических прибора. Кто-то из наших выстрелил в самолет из винтовки.[5] Потом еще, — и пошла трескотня: по самолету палили из сотен винтовок. А он продолжал кружить над нами и, закончив разведку, ушел обратным курсом. Через несколько минут на нас обрушился шквал летящих со свистом мин. Мины, чуть коснувшись земли, с треском рвались, поражая осколками людей. Застонала поляна. Раненые громко кричали от нестерпимой боли, остались лежать убитые. Это была наша первая встреча с врагом, первое боевое крещение. Пришлось поспешно переезжать на другое место. Немецкие самолеты неотступно преследовали и бомбили нас, а их пушки сразу же нас обстреливали, когда мы останавливались на новом месте.

    От Советского Информбюро
    Зенитчики батареи лейтенанта Галина сбили за время военных действий 8 фашистских бомбардировщиков и 3 истребителя. Недавно в районе расположения батареи появились вражеские самолеты, пытавшиеся атаковать наши войска. В этом бою батарея тов. Галина сбила четыре фашистских самолета. Метким зенитчикам помогают снайперы-красноармейцы. На днях звено «Мессершмиттов» попыталось атаковать с бреющего полета подразделение лейтенанта Никитинского. Снайпер старшина Малышев меткими выстрелами из винтовки сбил одни вражеский истребитель, остальные самолеты скрылись.

    15 августа недалеко от деревни Ямки в небольшом лесу мы установили свою пушку на лужайке, замаскировали ее и ждали дальнейших распоряжений. Нас было восемь человек — полный орудийный расчет и вместе с нами лейтенант Воронин.
    День был солнечный. Появился вражеский истребитель «Мессершмитт», длинный, серебристый. Вдруг из-за леса вынырнули наши два «Ястребка» — коротыши, они быстро набирали высоту, нацелившись на вражеский самолет. Завязался воздушный бой, но скорость «Мессершмитта» превосходила скорость наших истребителей в два с лишним раза. «Мессершмитт» развернулся, зашел в хвост нашим самолетам и стал в них стрелять. Слышны были редкие пушечные выстрелы. «Ястребки» повернули в сторону елового леса, пошли на снижение и скрылись. «Мессершмитт» не преследовал их.

    От Советского Информбюро
    На днях 60–70 немецко-финских самолетов пытались совершить массовый налет. <…> Отряды вражеских самолетов встретила наша истребительная авиация. Завязался крупный воздушный бой. Наши летчики первым же стремительным и мощным ударом расстроили боевой порядок противника. Немецко-финские самолеты потеряли общее управление и рассыпались небольшими группами. Началось истребление отдельных самолетов и групп фашистских бомбардировщиков.
    Одна шестерка немецких бомбардировщиков, увидев сильный натиск наших летчиков, пыталась выйти из боя. Она быстро снизилась и начала удирать на юго-запад. Наперерез немцам бросилось звено наших истребителей. Два фашистских бомбардировщика, заметив, что на них стремительно летят советские машины, начали еще больше снижаться. Один из фашистов не рассчитал и врезался в землю на высоте К. Раздался сильный взрыв. Второй немецкий самолет получил повреждение и быстро уменьшил скорость. Советские летчики настигли его и подстрелили.
    На высоте 5 тысяч метров советские самолеты рассеяли девятку вражеских бомбардировщиков и окружили 4 из них. В течение нескольких минут враги яростно отстреливались, падали вниз, вновь набирали высоту, но уйти из кольца советских самолетов не смогли. Наши летчики всюду настигали их. Два фашистских самолета, пронзенные пулями, загорелись и гигантскими факелами рухнули на землю. Два других вражеских бомбардировщика были сильно повреждены.

    Лейтенант Воронин послал четырех человек из нашего расчета выяснить обстановку, в направлении шоссейной дороги, которая в этом месте проходила густым лесом. По пути, недалеко от нашей пушки, мы встретили группу пехотинцев, около 50 человек. Они ушли с переднего края. Сказали, что удержаться на переднем крае нет сил, что немцы открыли сильный автоматный, пулеметный и минометный огонь, появились танки.
    Когда мы подошли к шоссейной дороге в плотном лесу, увидели охваченную паникой толпу, беспорядочно бегущую на дороге на Волосово. На повозке везли раненого. Он стонал и просил перевязать его. Тут же недалеко шла девушка с санитарной сумкой через плечо, она боялась снизить темп движения. Позади, по пятам за бегущей толпой, лязгали гусеницами немецкие танки. Кто-то закричал на девушку, чтобы она немедленно перевязала раненого. Мы повернули обратно и быстро пошли к тому месту, где оставили пушку, но ни пушки, ни людей на том месте не оказалось. Вышли на опушку леса, с правой стороны на открытом месте увидели движущуюся по проселочной дороге четвертую батарею. Но что это? Около движущейся батареи от разрывов снарядов появлялись и сразу же падали столбики рыхлой земли пашни. Вражеские танки шли по шоссейной дороге, увидели батарею и открыли по ней огонь. Батарея помчалась, лошади пошли вскачь, потом они скрылись из виду, въехали в лес. Недалеко позади батареи шла обозная повозка, везла разное имущество. Снаряд разорвался у ног лошади, она вздыбилась и рухнула на землю. Повозка была близко, на ней остались наши шинели, но возвращаться к ней было рискованно: попасть в плен никто не хотел. Немецкие танки и бронетранспортеры с автоматчиками уже шли впереди нас по дороге к Волосову. Дивизии пришлось срочно переходить на новые рубежи. Вражеские самолеты безнаказанно кружили над нами. Они бомбили и обстреливали каждую повозку и даже одного человека. На дороге с разорванными частями тела лежали убитые. Появляться на дороге было опасно, шли больше лесом.

    От Советского Информбюро 14–15 августа 1941 года
    В течение ночи на 14 августа на фронтах чего-либо существенного не произошло.
    В течение ночи на 15 августа наши войска вели упорные бои с противником на Эстонском участке фронта.

    В ночь на 16 августа пришли в Волосово. Огней никто не зажигал, было полное затемнение. Нас было уже семь человек. Ночевали в траншее на тюфяках, брошенных на доски, под досками хлюпала вода. Утром вышли из траншеи рано, в гимнастерках было прохладно. По улице недалеко от станции мимо нас проезжала повозка с хлебом, солдат дал нам две буханки хорошего теплого хлеба. Разделили и, не останавливаясь, на ходу съели его. На платформе что-то лежало, покрытое большими брезентами, часовой с винтовкой не подпускал на близкое расстояние к платформе. Волосово немцы уже бомбили, всюду были воронки и разрушенные дома. Одна большая бомба упала на дворик дома, на этом месте образовалась огромная воронка, а дом взрывной волной перекинуло на другую сторону улицы. Он не развалился, а как-то встал боком вместе с крышей. На рельсах под березами стояли два наших бронепоезда, возможно они не принимали никакого участия в боях. У них не было зенитных средств, они были уязвимы с воздуха.
    Слышна была артиллерийская стрельба наших батарей. Мы, все семеро, пошли туда, где стреляли пушки. Не очень далеко от Волосова, на перекрестке дорог, увидели наших военных, группу около человек двадцати. Знаков отличия на воротниках гимнастерок у них ни у кого не было. Небольшого роста военный, отделившись от группы, пошел нам навстречу и стал кричать нам: «Сюда, сюда, товарищи, идите!»
    Мы не знали, кто он. Говорили потом, что это был командир нашей дивизии. Присоединились к этой группе и пошли по проселочной дороге вместе с шестой батареей, остановились около деревни.

    От Советского Информбюро
    Германская армия несет огромные потери. Пленные немецкие солдаты в своих показаниях рассказывают, что командиры многих частей беспрерывно требуют от командования новых и новых пополнений взамен убитых, раненых и пропавших без вести. Пленный офицер 8-й германской танковой дивизии К. Бренинг показал: «Наша дивизия потеряла три четверти своего личного состава». Пленные солдаты той же дивизии Б. Кивстлер и Э. Гартман подтвердили, что их роты целиком уничтожены. В них осталось не более 5 солдат, которые и сдались в плен. Пленный солдат 284-го полка 96-й пехотной дивизии Р. Меллинг заявил: «В бою, в котором я участвовал, уничтожен весь наш батальон. 80 солдат было взято в плен, а остальные убиты или ранены». Солдат 52-го артиллерийского полка Г. Крафт сказал: «Наш полк понес очень большие потери. Тяжелые орудия застряли: лошади пали от истощения. Русская артиллерия непрерывно нас обстреливала. Вся дорога была усеяна трупами немецких солдат». Пленные солдаты 394-го пехотного полка И. Лауб и В. Шмунк рассказали: «При переправе через реку М. наш полк был полностью уничтожен. Уцелели только те немногие, кто попал в плен». Солдат 486-го пехотного полка О. Фельзинг заявил: «Наша рота была уничтожена в течение 15 минут пулеметным огнем и штыковой атакой. От целой роты осталось только двое: один, раненный накануне, и я».

    17 августа шестая батарея вела активный огонь. Переночевали в лесу, недалеко от станции Волосово.[6]
    18 августа утром почти вся дивизия расположилась на огромной поляне вблизи Волосова. К Волосову прошли три немецких самолета. На станции в это время стоял поезд. На него что-то грузили военные. Самолеты стали делать круги и стрелять из пулеметов по людям и по поезду. По Немецким самолетам из двух спаренных пулеметов системы «Максим», установленных в кузове грузовой автомашины, бойко строчил моряк. Один самолет был подбит, он стал ковылять, пошел в нашу сторону и приземлился на луг, в самую середину, кругом были люди, так что стрелять в него было нельзя. Менее минуты самолет находился на земле, потом сделал небольшой разбег и тихо пошел над лесом к своим.
    19 и 20 августа переезжали с места на место раз пять в день. Немецкие самолеты кружат над нами, бомбят и обстреливают нас. Усталые, измученные, поздно ночью ложимся спать в лесу на траву. У меня шинели не было, она осталась на повозке, когда вставали рано утром. Один раз утром проснулся и почувствовал под боком толстую веревку, но когда поднял плащ-палатку, то увидел не веревку, а мертвую змею — я ее задушил своим телом. Усталые, мы валились, куда попало.

    От Советского Информбюро
    18 августа 1941 года
    После упорных боев наши войска оставили город Кингисепп.

    21 августа приехали в Ропшу, в парке у пруда установили две пушки. В воздухе появился немецкий самолет. День был солнечный. Видим, как от самолета отвалилась большая кипа, и по воздуху в разные стороны на большие расстояния разлетелись листовки. В листовке было отпечатано довольно неуклюжее обращение к солдатам и офицерам нашей Красной Армии. Что, мол, сопротивляться бесполезно, переходите в плен. В листовке в рамке фотография — сын Сталина в середине, а справа и слева держали его под руки два улыбающихся немецких офицера. Внизу написано: кто перейдет добровольно в плен, с тем будет такое же вежливое обращение.[7] Но эта геббельсовская стряпня, ложь успеха не имела. Днем митинг, записывают добровольцев в отряды народных мстителей.
    Немецкая артиллерия стала обстреливать нас. Поехали на новое место, остановились в лесу около деревни Телизи, вблизи Красного Села. Нас, двадцать пять человек, послали в Красное Село. Ночевали в военном городке за Красным Селом. Немецкая артиллерия обстреливает Красное Село из дальнобойных орудий. На следующий день, 23 августа, пошли обратно через Красное Село. В Красном Селе хлеб военным продают свободно. Перешли укрепленный район, пришли в густой еловый лес, к своему подразделению.
    С 24 на 25 августа втроем: я, Чудаков и Иванов ночевали под елкой. 25 августа устроили шалаш на троих. Немецкие самолеты летают по несколько раз в день, по ним бьют наши зенитки. Кухня пока кормит неплохо.
    28 августа шел дождь более суток, в шалаше все промокло, солома как кисель. Пошли в деревню Телизи вчетвером: я, Чудаков, Иванов и Федорец, ночевали в избе, хозяев не было. Федорец протопил печь и напек четыре круглых душистых хлеба. Пришел старшина Андронов, приказал нам немедленно пойти обратно в лес.
    3 сентября приехали в Горелово. Ночевали в лесу, в сосняке. В лесу было много грибов. В магазине, в Сельпо, я купил мыло, мыльницу и зубной порошок.
    4 сентября в 12 часов поехали на новое место через Стрельну к Новому Петергофу. Ночевали в сараях в деревне Марьино. Непрерывно летают немецкие самолеты. Виден авиагородок. Над Ленинградом сплошные дымки от разорвавшихся в воздухе снарядов, наши зенитки активно бьют по немецким самолетам. Высоко поднимаются клубы густого дыма, — горят Бадаевские склады, огонь пожирает продукты, запасы всего населения Ленинграда на шесть месяцев.

    От Советского Информбюро
    На допросе пленный летчик Эмиль Фрост рассказал следующее: «За первые два месяца войны наша авиационная группа потеряла три четверти своих самолетов. Пополнение, которое наша группа получила, далеко не покрывает потерь. Кроме того, нам стали посылать самолеты старых марок, например «ПЗЛ-24», «Арадо-47» и другие. Еще хуже — с летными кадрами. Много опытных летчиков убито. Сейчас летает преимущественно молодежь в возрасте от 17 до 23 лет. Проблема пополнения летного состава очень беспокоит германское командование. Наши летчики, особенно молодые, боятся советских истребителей. Мы, пилоты бомбардировщиков, неоднократно наблюдали, как наши истребители при появлении советских самолетов бросаются в бегство и оставляют нас без защиты».
    Многочисленные попытки фашистской авиации прорваться к Ленинграду неизменно отбиваются отважными советскими летчиками. На днях на подступах к Ленинграду произошел воздушный бой, в котором участвовало более 100 самолетов. Фашисты, потеряв в этом бою 17 бомбардировщиков, были отогнаны.

    Немецкие самолеты в дождливую погоду сбросили несколько бомб в направлении аэродрома. Ходим в караул, охраняем ящики со снарядами.
    9 сентября недалеко от деревни Марьино на небольшой высоте завязался бой «Мессершмитта» с нашим истребителем. Они кружились и стреляли друг в друга. Вражеский истребитель превосходил в скорости, и это и, возможно, опыт немецкого летчика создали перевес. Наш самолет загорелся и быстро пошел вниз. Взрыв, и все разлетелось в разные стороны. Одно совершенно новенькое колесо далеко катилось по лугу. На колесе слова: «Ярославский шинный завод».
    Метрах в трехстах от деревни Марьино, в сторону Стрельны, на берегу речки, стояла наша зенитная батарея. Еще было светло, когда появились три немецких бомбардировщика. Они шли очень низко. Зенитчики торопливо свернули стволы орудий в горизонтальное положение и побежали в траншеи. Мы стояли и смотрели.
    Самолеты шли прямо на нас, бежать было уже поздно, все легли на землю. Бомбы повалились с каждого самолета штук по десяти на пашню недалеко от зенитчиков. Разрывом каждой бомбы поднимало столб земли. Зенитную батарею не затронуло, бомбы упали в стороне от нее.
    10 сентября отослал в Ленинград черные ботинки сыну Толе (купил их в сельпо в Горелово). Отослал с женой Закревского.
    11 сентября ночевали около шоссейной дороги, идущей в Ропшу. Ночью был мороз, замерзла вода в лужах. Немецкие самолеты непрерывно летают, наши зенитки бьют по ним.
    12 сентября первый раз получили по сто грамм водки. Расположились недалеко от деревни Н на горе. Немцы обстреляли эту деревню. С горы от деревни по шоссейной дороге шли раненые, военные и гражданские. По дороге ехал верхом старший политрук тов. Киреев, он меня и Чудакова направил в пятую батарею.
    13 сентября нас зачислили в огневой расчет. На следующий день вечером поехали из лесу. Расположились у самой опушки. Немцы стали обстреливать из минометов. Переехали по шоссейной дороге к Стрельне. Ночевали у шоссейной дороги под деревьями. Ночь была холодная. Немцы стали стрелять по нам из минометов, но мины не долетали до нас.[8]
    15 сентября утром снова поехали по шоссейной дороге в лес, свернули к авиагородку, сделали петлю, остановились под деревьями, установили пушки, простояли целый день, но не стреляли.

    От Советского Информбюро
    14 сентября 1941 года
    Письма и дневники, обнаруженные у захваченных в плен и убитых немецких солдат, свидетельствуют об огромных потерях, которые несут фашистские войска в боях на подступах к Ленинграду. Пленный немецкий солдат Бейн в письме, которое он не успел отправить домой, пишет: «Кругом грохот и стрельба, множество осколков летит на нас. На каждом шагу нас караулит смерть. На днях погибло еще несколько человек из моего взвода. Теперь нас осталось только четверо. Таких тяжелых переживаний я никогда не испытывал. Здесь можно сойти с ума». Солдат Г. Янзен сообщает жене: «Мы уже 20 дней топчемся на месте и ничего не видим, кроме сплошного леса. Много наших солдат поплатилось своей кровью и жизнью в этих боях. Удивляюсь, что я еще цел. Мне страшно хочется отдохнуть. Россия, Россия, не видать бы мне тебя никогда!».
    15 сентября 1941 года
    Огромные потери несут немцы на подступах к Ленинграду…

    16 сентября вернулись обратно, на расстояние трех-четырех километров от этого места, установили пушки.
    17 сентября утром открыли по немцам интенсивный огонь. Вырыли блиндажи, ночевали в них. Немецкие снаряды рвались вблизи нас.
    В ночь на 18 сентября стреляли по немцам беглым огнем, ночь была очень темная, шел дождь.-19 сентября не стреляли, не было снарядов, таких, каких нужно было. День солнечный, но холодно. Утром была слышна сильная артиллерийская стрельба в направлении Стрельны. Днем со стороны моря наши батареи непрерывно ведут орудийный огонь. Старшина сказал, что немцы захватили Стрельну, и мы отрезаны от Ленинграда. Продовольствие для нас доставляют из Ленинграда водой на баржах ночью через Финский залив. Питание неплохое, хлеба достаточно, водки дают по сто грамм.
    20 сентября в 16 часов поехали к Новому Петергофу, ночевали в лесу. Утро и следующий день стоим в лесу. Летают немецкие самолеты. Левей и правей нас немцы обстреливают из минометов. Ходила наша разведка: пути для проезда к морю есть и вдоль берега к Ленинграду тоже. Завтрака не было. Хлеб получили на два дня.
    22 сентября. Стоим в лесу. Наша батарея не стреляла. Вблизи от нас идет бой, бьют наши и немецкие минометы и пушки. Немецкие самолеты летают непрерывно. Недалеко от берега Финского залива усиленно бьют наши зенитки.
    23 сентября. Наша дивизия расположилась в лощине, растянулась на большое расстояние, где был мелкий редкий лес и кустарник. С правой стороны, через поле, на горе, стояла деревня Большие Семиногоны. На пригорке, за леском, мы установили две пушки. Лошадей ездовые отвели в овраг. Провели к штабу полка телефонную связь. Погода была хорошая, солнечная. Немецкие самолеты летают непрерывно и бомбят.
    Рано утром немцы обстреляли из минометов Большие Семиногоны и заняли деревню. Установили на этой высоте наблюдательный пункт, увидели передвижение. наших людей. Лес был невысокий и редкий. Днем немецкие автоматчики вошли в этот лес и, не получив отпора с нашей стороны, открыли огонь из автоматов. Трескотня автоматов и свист пуль сделали свое дело, началась паника. Расположившиеся в этом лесу разрозненно отдельные подразделения бросились бежать. Дорога в лесу была только одна и с горы хорошо просматривалась. Увидев поток бегущих по дороге, немцы открыли ураганный огонь из минометов. Свист летящих мин, треск их разрывов и стоны раненых усилили панику. Потеряв самообладание, люди бежали по дороге, забыв о предосторожности. С пригорка нам видно было, как люди падали и не поднимались, осколки разорвавшихся мин настигали бегущих.
    От Советского Информбюро
    24 сентября 1941 года
    …одна танковая дивизия гитлеровцев будто бы уничтожила под Ленинградом 302 советских танка. На самом деле никаких 302 советских танков ни под Ленинградом, ни в каком-либо другом месте гитлеровцы «на днях» не уничтожали.

    Командир нашего взвода лейтенант товарищ Смирнов нервно ходил от орудия к орудию и непрерывно твердил: «Как быть? Как быть?». Если бы Смирнов, не дожидаясь указания сверху, проявил инициативу и дал команду открыть огонь по этой деревне, мы разнесли бы ее вместе с фашистами. Немало бы было спасено от гибели наших людей. Но этого не случилось. А все же лейтенанту Смирнову пришлось проявить самостоятельность: принять решение, не дожидаясь команды, так как батарея наша могла оказаться в плену у немцев. Распоряжений сверху не поступало, а люди все бежали, бежали. И лейтенант Смирнов решился, дал команду: «Орудия на передки!». Поставили пушки, а выезжать надо было на ту же дорогу. Спустились с подгорка, подъехали к дороге. Ездовые надрали лошадей, и кони помчали, но пушки были старинные, тяжелые, дубовые колеса глубоко врезались в рыхлую землю. Каждую пушку везла шестерка хороших лошадей. Мы — орудийный расчет — бежали стороной недалеко от дороги. Бежали, падали, вскакивали и опять падали, кланялись каждой пролетающей со страшным свистом мине. Мины с треском рвались мгновенно, как только соприкасались с каким-либо предметом, чиркали о землю, о прутик дерева или куста. Я бежал вместе с Чудаковым. Позади нас бежал командир нашего орудия тов. Иванов, молодой красивый блондин, очень хороший парень и хороший организатор. Он вдруг закричал страшным жалким голосом, такими необычными непривычными словами: «Братцы, товарищи дорогие мои, не оставляйте меня!» Его тяжело ранило осколком мины, перебило крестец. Он не мог двигаться. В это время мимо проезжала повозка, и мы успели на нее положить его. Дальнейшая его судьба нам не известна. Даже не знаю, остался он жив или нет. У орудийного расчета другого орудия ранило двух человек.
    Проскочив этот смертоносный кусок пути, наша упряжка остановилась у крутого подъема: колеса глубоко врезались в землю и лошади не могли вытащить пушку на хорошую дорогу. Впереди нас идущая пушка, преодолев препятствие, уехала и уже скрылась за горой. Командир взвода лейтенант Смирнов приказал поджаться влево, ближе к лесу, переждать, когда кончится обстрел. Мы — орудийный расчет — все расположились на траве около самой пушки. Дорога недалеко, по правую сторону от нас.
    Обстрел закончился, но это как затишье перед бурей. По дороге справа санитар вез тяжело раненного, он громко страшно стонал. Санитар успокаивал его, говорил: «Вот скоро привезу тебя в госпиталь, перевяжут рану, и тебе станет легче».
    Когда повозка поднялась в гору и оказалась на виду, на нас сразу же обрушился град мин. Мы были рядом; мины рвались справа и слева и позади очень близко от нас. Я лежал на траве у колеса пушки с левой стороны. Одна мина разорвалась недалеко от правого колеса, ее осколками распороло животы у трех лошадей, они беззвучно упали на землю, кишки из их животов вывалились на землю, в грязь. Лошадь, которая стояла вблизи разорвавшейся мины, ранило девятью маленькими осколками, она все время дрожала и, когда мы пришли на новое место; сдохла.
    Санитар с раненым уехал за гору, повозки стало не видно. Обстрел прекратился. Лейтенант Смирнов приказал отстегнуть оставшихся трех лошадей, пушку оставить до вечера тут, а когда стемнеет привести шесть лошадей и вытащить орудие. Когда поднялись, встали на ноги, то увидели, что деревянный приклад винтовки Чудакова был расколот. Осколок мины попал в торец ложа, железку согнуло, а половину дерева ложа оторвало. Винтовки, моя и Чудакова, лежали между нами, а мы были бок о бок плотно прижаты друг к другу. Маленькая рваная воронка на траве была не более в трех метрах позади наших ног.
    Боец из нашего расчета Федорец добровольно остался часовым у пушки до вечера. Мы с тремя лошадьми пошли по дороге в сторону Ораниенбаума. Прошли шесть деревень. На дороге и даже в противотанковом рву лежали разорванные тела погибших от немецкой бомбардировки.

    От Советского Информбюро
    25 сентября 1941 года
    Еще одна гитлеровская ложь
    Очередная порция лжи была преподнесена миру от имени верховного командования вооруженных сил Германии. Фашистское радио сообщило, будто бы германская армия разбила крупные силы трех советских армий, которые якобы потеряли 53 тысячи человек пленными, 320 танков, 695 орудий. Это сообщение германского командования от начала до конца является хвастливой брехней.
    Немецкие солдаты, захваченные нами в плен на этом участке фронта, в один голос заявляют об огромных потерях немецких войск в этих боях. Как правило, показывают пленные немецкие солдаты, в ротах осталось 25–30 человек, а во многих ротах по 8–12 человек. По самым минимаылъным подсчетам, за время боев на этом участке фронта немцы потеряли убитыми, ранеными и пленными не менее 45–50 тысяч человек. Таковы факты, а факты упрямая вещь. Не имея действительных успехов, немецкое командование вынуждено эти успехи выдумывать.

    Прошли деревню Бабино, переехали широкий и глубокий противотанковый ров и оказались на территории Ораниенбаумского плацдарма. Расположились в густом ельнике. Недалеко от противотанкового рва установили и замаскировали шестидюймовые пушки. Помощник командира дивизии по политчасти тов. Аверин собрал коммунистов и сказал, что отступать нам больше некуда, здесь стоять будем насмерть. Сказал, что, если мы отдадим врагу Ораниенбаум, то падет Кронштадт, а потом и Ленинград. На воротнике шинели у тов. Аверина были три «шпалы».
    Вечером, когда стемнело, взяли шесть лошадей с постромками и пошли за оставшейся пушкой. Ночь была темная. В деревне Бабино, подожженной вражеским снарядом, горел один дом. Пошли за деревню, вышли в поле. Навстречу нам шел наш командир, спросил нас, куда мы идем. Когда мы ему объяснили, он сказал, что немцы уже заняли все шесть деревень. Вернулись обратно. Ночевали в лесу у шоссейной дороги, недалеко от Ораниенбаума. Ночь была морозная, спали под елью.
    Оставшийся часовым у пушки Федорец прибежал к нам поздно ночью. Федорец был среднего возраста, небольшого роста, юркий, подвижный, легкий на ногу. Он стоял часовым у пушки с винтовкой со штыком до тех пор, пока не подошли к нему два наших командира и показали ему на приближающихся немецких солдат. Федорец вывернул орудийный замок (у старых пушек была червячная передача), отнес в сторону от пушки и зарыл его в кочках. Эта наша первая пушка осталась у немцев.
    24 сентября рано утром переехали в лагерь авиашколы морских летчиков. 24–28 сентября живем в землянках-шалашах. Наш орудийный расчет находится в комендантском взводе. Я — заместитель коменданта. Нас 12 человек при штабе первой батареи. Вырыли три блиндажа с двойным накатом. Ночью был артиллерийский обстрел, в первой батарее убило трех лошадей. Командовал первой батареей лейтенант В. П. Кузанов. Его батарея вела сильный орудийный огонь по немцам. Тов. Кузанов, несмотря на обстрел наших позиций и рвущиеся вблизи вражеские снаряды, был энергичен, настойчиво требовал подвозить снаряды, и пушки первой батареи били по врагу, не переставая.[9] Нас объединили с кадровыми частями, они отступили к Ораниенбауму из Эстонии. Вместе с ними мы сказались отрезанными от Ленинграда на Ораниенбаумском пятачке. Немцы заняли Стрельну и Новый Петергоф.[10]

    От Советского Информбюро 28 сентября 1941 года
    На одном из участков Ленинградского фронта противник пытался перейти в наступление, но был отброшен с большими для него потерями…

    28 сентября пришел лейтенант К. Н. Дубенецкий, записал весь наш орудийный расчет в орудийный расчет четвертой батареи, а после обеда в тот же день переехали на новое место. Около самой шоссейной дороги, вблизи авиашколы, вырыли землянку. Вычистили и смазали пушку. Пушка была новая, на резиновом ходу, с раздвижным лафетом, полуавтоматическая, с клиновым затвором. Стреляла не на шесть километров, как та, старая, а на четырнадцать километров и при хорошей слаженности расчета давала до двадцати пяти выстрелов в минуту. Немцы все время обстреливают нас из орудий крупного калибра, снаряды рвутся недалеко от нас. Уже несколько дней немецкие самолеты не появляются. 29 и 30 сентября ночевали в блиндаже семь человек.
    1 октября в 18 часов переехали от авиашколы на новое место, ближе к Новому Петергофу. Ехали через Ораниенбаум, парком мимо большого пруда. Стены дворца до самой крыши были обложены мешками с песком. До 24 часов рыли окопы, установили пушки. В 24 часа легли спать в узкие щели.
    3 октября в четыре часа приехала кухня. Старшина привез хлеб и сухой паек на два дня и по сто граммов водки. Ночью немцы обстреливали из минометов. Мины рвались в нескольких метрах от нас. Наша артиллерия активно стреляет по немцам. Погода солнечная.
    6–8 октября мы стреляли по немцам уже из новой пушки. Ночевали в блиндаже. Погода неплохая, но холодный сильный ветер. Листья осыпаются. 9 и 10 октября живем в том же блиндаже.
    11 октября выпустили по немцам из нашей пушки около 40 снарядов. Стрельбу признали отличной. Нашу пушку немцы быстро засекали по звуку. Минут через десять в 19 часов они открыли по нам сильный огонь из дальнобойных крупнокалиберных орудий. Снаряды рвались около наших блиндажей. Мы, тринадцать человек, сидели в котловане, прикрытом одним накатом нетолстых бревен. Между нами и нашей пушкой стояли три толстые в три обхвата сосны. Винтовки наши были расставлены в пирамиде, а на сучках сосен висели кружки, котелки и прочее имущество. Когда закончился обстрел, нам надо было выбираться из убежища, но выбраться было непросто. С большим трудом удалось вылезти из блиндажа одному, а все остальные вышли после того, когда этот товарищ обрубил сучки, расчистил выход.
    Мы увидели нагромождение срезанных осколками снарядов этих огромных сучковатых сосен. Трехсотдесятимиллиметровый снаряд угодил в правую станину нашей пушки и от нее не найти было ни одного кусочка металла. Ровик, вырытый недалеко от пушки, сравняло, к счастью никого там не было. Три столетних сосны просто состригло, как былинки ножницами. От оружия, стоящего в пирамиде, не уцелела ни одна винтовка. У некоторых были перерублены стволы, а некоторые оказались исковерканы осколками и стали непригодными. Котелки и кружки обкромсало, превратило в щепки. Справа от нас перед соседней пушкой была большая глубокая воронка. Пушку сильно засыпало песком, но повреждений не было. Воронки были так велики, что в них сразу же набралось много воды.
    Итак, мы потеряли вторую пушку. Ее увезли через Финский залив в Ленинград в ремонт. Третья пушка, такая же, как вторая, честно служила до конца войны. Но ей тоже пришлось претерпеть много больших неприятностей: на ее щите было много рваных дырок, он был пробит осколками вблизи разорвавшихся снарядов.
    12 и 13 октября стрельба с обеих сторон относительно слабая. 13 октября в 14 часов переехали на новое место левее авиагородка в противоположную сторону от Ораниенбаума. К нашей дивизии под Ораниенбаумом было присоединено 500 человек моряков-балтийцев: они помогали нам удержать Ораниенбаумский плацдарм, а береговая артиллерия и пушки кораблей каждый день обстреливали немцев. Тяжелые снаряды с воем летели над нами и опускались на вражеские позиции.
    15 октября рыли блиндажи. Жили в землянках. Наши пушки стреляют ежедневно.
    19 октября получил от сестры из Ленинграда письмо. Питаемся неплохо. Завтрак в 9 часов, обед в 19 часов. Хлеба дают 800 граммов на день, сахара 35 граммов, папирос — 2 пачки на 3 дня.

    От Советского Информбюро
    16 сентября 1941 года
    Наши части, защищающие подступы к Ленинграду, захватили в плен большую группу немецких солдат 58 германской дивизии. Пленные говорят об упадке боевого духа у солдат в связи с наступившими холодами и усилившимися контратаками советских войск. Пленный Айзель рассказывает: «Уже несколько недель на фронте беспрерывно стреляют дальнобойные орудия. Такого грохота еще никто из нас никогда не слыхал, в полку есть старые солдаты, видавшие виды. Мы словно в пекле. Нельзя голову высунуть из окопа. Снаряды рвутся справа и слева, спереди и сзади. Снаряды рвутся все чаще и в самих окопах. Спрячешь голову, прижмешься к сырой земле и ждешь, считаешь минуты — сколько еще осталось жить. За целый месяц мы ни разу не помылись. Нас съедают вши. Мое тело покрылось язвами».
    Пленные солдаты сообщили, что в 220 полку 58 германской дивизии произошли волнения. Полк отказался пойти в наступление. Чтобы заставить солдат выполнить приказ, командование дивизии пустило в ход оружие. Пленный пулеметчик Ганс Харвст говорит: «В последней атаке наш батальон был целиком уничтожен. Под Ленинградом убито очень много офицеров. Потери в офицерском составе достигают 70 процентов».
    Ефрейтор 209 полка Эрих Мойхе говорит: «После одного ожесточенного боя в нашем полку осталось всего 150–170 солдат. Вскоре прислали пополнение, но уже 8 октября полк опять насчитывал не больше 200 солдат. Наш полк потерял все свое вооружение». Старший ефрейтор того же полка Отто Латц сообщил подробные сведения о потерях своего батальона: «В первой и второй ротах осталось по 35 солдат, а в третьей роте всего 23. Из всех старых офицеров остался один лейтенант. Среди убитых офицеров — командир батальона Гартте. Батальон растерял под Ленинградом почти все пулеметы, противотанковые пушки, винтовки и автоматы».

    С 24 на 25 октября в ночь выехали в Ораниенбаум. Остановились в парке. Немцы методически обстреливали парк.
    Ночью грузились на баржи. На пристани и на берегу запрещено было курить и громко разговаривать. 25 октября в 4 часа с пристани Ораниенбаума на баржах поехали в Ленинград. Одна баржа, перегруженная имуществом, затонула в Финском заливе.
    В 7 часов мы были в Ленинграде.[11] На Васильевском острове и в центре города вражеские самолеты уже успели оставить после себя черную память: видны были разрушения, много домов разрушено. От берега Финского залива ехали по Большому проспекту Васильевского острова, по Съездовской линии, через Дворцовый мост, Невским проспектом, по Литейному проспекту, по Кирочной улице, через Большеохтинский мост проехали на Пороховые. Переночевали в бане и 26 октября поехали в Колтуши. Идет густой снег.
    27 октября остановились в березовом лесу около деревни Березовка. Ночевали в лесу, спали прямо на снегу. Костры разжигать не разрешали. Морозы стояли крепкие. Шинели у меня не было, плащ-палатка не грела. Одеты были в то время в летнее обмундирование. Грустно вспоминать, как тяжко мне было.

    От Советского Информбюро
    27 октября 1941 года
    Резкое ухудшение физического и морального состояния солдат гитлеровской армии
    За последние 20 дней произошло дальнейшее серьезное ухудшение морального состояния солдат немецко-фашистской армии. Многие пленные немецкие солдаты проявляют явное неверие в победу фашистских войск. Пленные немецкие солдаты заявляют, что моральные и физические силы солдат гитлеровской армии на грани истощения. Внешний вид захваченных немецких солдат резко отличается от внешнего вида солдат, захваченных в плен в первые недели войны. Все пленные до крайности завшивлены, непрерывно чешутся и обирают с себя паразитов. Большинство пленных немецких солдат имеет оборванный и изможденный вид. Многие немцы одеты в дырявое, поношенное летнее обмундирование и совершенно не имеют нижнего белья. Стало обычным явлением, что немецкое командование водит своих солдат в бой пьяными.
    Среди захваченных за последнее время в плен фашистских солдат встречается много людей с серьезными физическими недостатками, как-то: отсутствием с раннего детства одного глаза, сильной близорукостью, при которой человек без очков совершенно не видит, с хромотой в результате неоднократных операций по случаю гниения ноги и с другими подобными физическими недостатками. Пленные заявляют, что сейчас в германскую армию взяты поголовно все лица от 17 до 50 лет, не исключая людей с такими физическими недостатками, с которыми раньше в армию никогда не брали.

    28 октября утром вырыли блиндажи как лисьи норы на 8–10 человек каждый. Сбоку сделали углубление для «печки» и дыру для выхода дыма. Каждый из нас дежурил по 2 часа для поддержания огня. С 28 октября по 19 ноября живем в этих землянках, умываемся снегом. Появляются вражеские самолеты «Мессершмидты», пушечные выстрелы слышны вдалеке. Изучаем материальную часть пушки. Через некоторое время поедем к Шлиссельбургу. Получил два письма от сына Жени из Энгельса 2 ноября и
    4 ноября от сына Толи. Наши условия с продуктами очень плохи, получаем 300 граммов хлеба, черного, как земля, суп-водичку. Лошадей кормим березовыми прутьями без листьев. Лошади дохнут одна за одной. Местные жители Березовки и наши солдаты от упавшей безнадежной лошади оставляют только одни кости: мясо вырубают кусками и варят.
    Мне повезло: командир нашего артиллерийского дивизиона тов. Дубенецкий дал мне свою шинель (Сам он получил новую), теперь я живу. Этому предшествовала церемония: тов. К. Н. Дубенецкий приказал выстроиться всему артдивизиону. Затем он же дал команду: «Чуркин, четыре шага вперед! Кругом!» Я повернулся лицом к строю. И тов. Дубенецкий стал читать мораль, это относилось ко всем людям нашего дивизиона. Он говорил, что вот тов. Чуркин живет в землянках в одинаковых со всеми условиях, но его внешний вид требует уважения, всегда побрит, его одежда и обувь в опрятном состоянии. В заключение тов. Дубенецкий зачитал приказ о присвоении мне звания сержанта. Сам Дубенецкий имел интеллигентный вид, был строен, высок ростом, всегда подтянут.
    В ночь 20 ноября в 2 часа выехали на новое место. 21 и 22 ноября ночевали на новом месте.
    Следует вспомнить такой неприятный факт, который произошел, когда мы жили в березовом лесу около поселка Березовка. Наш старшина Андронов, высоченного роста, широкоплечий, энергичный, допустил большую погрешность, за что поплатился жизнью. Под каким-то предлогом начальник снабжения отправил его на автомашине в Ленинград. В Ленинграде в то время уже голодали больше, чем мы здесь, в березняке.[12] А у большинства наших военных там остались семьи. Выехавшую из части автомашину в пути остановили. В машине обнаружили консервы, мясо, крупу, продукты, оторванные от наших скудных пайков. Трибунал вынес решение: высшую меру наказания Андронову и его начальнику. У Андронова в Ленинграде оставалась жена с маленьким ребенком. Говорили, что ребенка его съела соседка, и жена Андронова сошла с ума.
    Еще о житье-бытье в березовой роще. В нескольких шагах напротив нас в плохо оборудованной землянке жили молодые ребята, тринадцать человек, студенты ЛИТМО. Они закончили институт, но защитить дипломы не успели — помешала война. Из института всей группой они пошли на фронт. У нас они стали связистами. Телефонная связь между подразделениями должна быть бесперебойной. Батальоны любого полка, а полки каждой дивизии скреплены, гЛавным образом, телефонной связью и, в меньшей степени, рациями. Не считаясь с обстановкой и опасностью, связист, разматывая с катушки кабель тянет его от одной точки до другой. Лес, болота, река не могут быть препятствием выполнения приказа по обеспечению телефонной связи. Особенно опасна работа связиста, когда кабель перерубило осколками разорвавшихся мин и снарядов. Связь перестала работать и ее надо немедленно восстановить. Под обстрелом вражеских орудий, связисты идут по линии. Найдя порванное место, соединяют концы, или заменяют другим кабелем. Убедившись в исправности связи, они возвращаются в свое подразделение.
    Молодые ребята не имели опыта и закалки, у них не было руководителя-специалиста, имеющего соответствующий опыт. Поэтому, встретившись с такими большими трудностями, они скоро упали духом и дошли до такого состояния, что перестали мыть лицо и руки.
    В нашей землянке было душно. Мы поддерживали тепло по очереди, каждый из нас дежурил по два часа. Я вышел из землянки на улицу, чтобы подышать немного свежим воздухом, и обратил внимание на то, что у связистов дым из отверстия в крыше не идет, а мороз в то время стоял крепкий. У входа, запасенные еще днем, лежали сухие дрова. Дыра — вход в землянку не была прикрыта. Я решил посмотреть их жилье внутри и пролез через отверстие. Разложенный с вечера в самой середине землянки костер потух. Над костром в крыше зияло отверстие для выхода дыма. Внутри было холодно, как на улице. Связисты, скорчившись, лежали у стен землянки вокруг потухшего костра. Мне стало их жаль, замерзнут, подумал я. Набросал в землянку дровишек, на том же месте разжег костер. Затрещали в огне дрова, защелкали искрами. Проснулись несколько человек, прижались ближе к огню, чтобы согреться. Я сказал им, чтобы они установили очередность дежурств у костра для поддержания огня, и вышел.
    Построенный с удобствами блиндаж нашего политрука Наума Борисовича Карасика находился в нескольких шагах от землянки связистов.
    В один из вечеров Карасик приказал собрать в его блиндаже кружок. В числе восьми человек был приглашен и я. В блиндаже были сделаны нары и даже столик. На столике горела керосиновая лампа. Когда все разместились на нарах, политрук Карасик сказал нам, что мы должны разучивать написанную им «поэму-песню». Он сам запевал, а мы все подхватывали, громко орали вразнобой нестройными голосами. Безграмотно написанная галиматья оказалась очень длинной.
Демьян Бедный.
Отрывки из поэмы «Степан Завгородний»
Свершилось злодеяние
Чудовищно кошмарное,
Невиданно огромное,
Неслыханно коварное,
Фашистски вероломное…
<…>
Весь мир дивится доблести
Советской Красной Армии,
Ее особой стойкости,
Еще нигде фашистами
Невиданной досель.
Ее неотразимые
Кроваво-смертоносные
Удары по противнику
Видали мы не все ль?!
Она под вражьим натиском,
Коварно подготовленным.
От вероломной сволочи
Геройски отбивается
И силой наливается
Народно-боевой…
Вооружитесь мужеством
И гневным словом Сталина —
Из самых первых первого
Бойца за нашу Родину,
Отца родного нашего,
Великого, могучего,
Уверенно бесстрашного
И прозорливо мудрого
Народного вождя…»[13]

    Из «сочинения» Карасика мне запомнились несколько слов. Вместо: «города, деревни вырастали у нас», у него было написано: «города, деревнЯ вырастали у нас». И вместо «ползущие танки» у него было написано: «ползучьи танки». Я не выдержал и сказал Карасику о неграмотно написанных словах и добавил, что по русскому языку у меня были пятерки. Карасик привскочил, ударил себя кулаком в грудь и резко сказал: «А я был зав. РОНО!» Спорить было нельзя — он начальник. Когда мы выходили из блиндажа Карасика, впереди меня шел наш писарь — студент второго курса Педагогического института Сашка Рыжков. Сделав несколько шагов, он упал на землю и пытался отшутиться, что, мол, поскользнулся. На самом же деле свалился он от недоедания. Кто-то сказал: «Еле ноги таскаем, а Карасик «песни» петь заставил». И добавил: «Лучше бы Карасик, как политрук, своим делом занимался: он не знает, как устроились люди».
    Карасик не мог не заметить, что у него под носом, в нескольких шагах от его блиндажа, жили связисты, молодые ребята, которым крайне требовалась хотя бы моральная поддержка. Но политрук совсем не думал о своих прямых обязанностях, не заботился о солдатах. Он заботился только о себе, о создании собственного благополучия и удобств, и ему это удавалось. При всех переездах на новые места Карасику строили удобный и крепкий, в несколько накатов, блиндаж, охраняли его персону от случайного снаряда. На новом месте солдаты сразу же рыли котлован, срезали тупыми пилами деревья и заготовленные бревна таскали на своих плечах к блиндажу, иногда на расстояние до двух километров (Карасика устраивал только блиндаж не менее чем в три наката), А сами солдаты часто оставались ночевать под открытым небом, на снегу или под дождем. Связисты при каждом переезде разматывали с катушки кабель, обеспечивали Карасика телефонной связью. Какую пользу приносил командованию Карасик? Я считаю, никакой. На мой взгляд, он был лишь ненужной обузой.
    В дивизии было три брата, три Карасика, и все трое каким-то образом устроились на теплые места. О Карасиках кто-то позаботился. Все трое с первого дня организации нашей дивизии оказались в офицерском звании. Младший брат Карасик Борис Борисович вначале младший лейтенант, политрук взвода. Он умел довольно неважно читать газету солдатам. Средний брат Карасик Наум Борисович, лейтенант, политрук в нашем дивизионе. О нем я уже упоминал выше. Старший брат Карасик (не знаю, как его звать, я его видел всего два раза) имел звание майора. И вот так три Карасика, три брата всю войну при полном благополучии ехали на чужом горбу, сидели на шее у солдата. Кроме всего у каждого из них была прислуга — связной (денщик), он приносил с кухни пищу, чистил сапоги. А теперь, вероятно, они получают приличные военные офицерские пенсии. Мне вспомнился немецкий писатель Фейхтвангер, он в романе «Война иудейская» удачно подметил привычки некоторых товарищей, выручающих своих знакомых, сравнивая их с обезьяной, забравшейся на дерево, куда она перетаскивает на своем хвосте много своих соотечественниц.
    22 ноября в 4 часа выехали обратно к полустанку Каменка. Приехали в 9 часов. До 16 часов сидели у костров в лесу. В 16 часов обед, потом поехали дальше.
    Моряки, которые еще под Ораниенбаумом пришли в нашу дивизию, были направлены на укрепление плацдарма «Невская Дубровка», на левый берег Невы. Говорили, что во время переправы через Неву все они были расстреляны немцами.

    От Советского Информбюро
    22 ноября 1941 года
    Немецкие солдаты и унтер-офицеры, захваченные в плен на одном из участков Ленинградского фронта, рассказывают о больших потерях немецких частей под Ленинградом. Ефрейтор 3-й роты 1-го батальона 2-го парашютного полка Вольфганг Пройль, член союза фашистской молодежи, успевший побывать в Польше, Норвегии, Голландии и на острове Крит, сообщил, что 2-й парашютный полк прибыл на Ленинградский фронт в середине октября. В связи с огромными потерями немецких частей квалифицированные парашютисты были приданы танковой дивизии генерал-майора Шмидта в качестве обычных пехотных подразделений. 1-й батальон парашютного полка в первые же дни понес большие потери. В ротах его осталось по 45 солдат вместо 115. Во многих ротах осталось лишь по одному офицеру. В подразделениях полка наблюдаются многочисленные случаи обморожения. Санитар 1-й роты 328-го пехотного полка Губерт Шмитц заявил, что рота, в которой он находился, «потеряла до 70 человек. Боевой дух солдат сильно упал; даже молодые солдаты недовольны войной и стремятся на родину». Солдат 4-й роты 127-го строительного батальона Иозеф Блатцитко показал, что в его роте имеется до 40 человек больных, большинство из них — это обмороженные или сильно простуженные солдаты.

1942-й

    С 28 декабря по 19 января 1942 года жили около бараков в этой землянке в 17 км от станции Погостье. С 10 января увеличен паек, хлеба вместо 600 грамм в день получаем 900 грамм. Кухня кормит два раза в день; завтрак в 8 часов 30 минут, обед в 17 часов.
    С 19 января по 26 января живем на болоте в срубиках, сделанных кое-как из тонких бревен. На топливо собираем сухие сосновые сучки и пеньки. Они сильно коптят, мы все превратились в негров, покрылись копотью. Расчистили снег и установили пушки, но земля под снегом не промерзла, пушки стали тонуть. Пришлось их переставлять на другие места. От станции Погостье находимся примерно в 7 км.

    От Советского Информбюро
    Пленный солдат 5 роты 445 немецкого пехотного полка Иозеф Роберт заявил: «Наша рота сейчас состоит из обмороженных солдат. Каждый солдат что-нибудь отморозил. Только один лейтенант Зонненбург остался невредимым. У него есть теплые сапоги. Зато все 9 унтер-офицеров разделили участь солдат. Врачи не оказывают никакой помощи обмороженным. В полку уже погибло от морозов свыше 30 солдат».

    С 26 января по 14 февраля живем в лесу примерно в 13 км от бараков, в стороне. Производится ремонт орудий.
    14 февраля переехали на новую позицию, ближе к станции Погостье. С 10 февраля наш артиллерийский полк переведен в одиннадцатую дивизию. Получаем дополнительный паек: масла, крупы, мяса, сахара. С 20 февраля отпали все добавки, паек стал прежний.
    4 марта из орудийного расчета меня перевели писарем в штаб второго дивизиона к лейтенанту П. В. Васильеву. До войны он жил в том же доме № 27 по улице Пестеля, в котором жил заряжающий нашего орудия Лавров, и с фронта Васильев тоже не вернулся. После войны, в 1945 году, его тетради, записи разные я отнес его жене.
    Лейтенант Васильев в то время находился на переднем крае. К нему я пошел прямо от орудия. Шел по берегу небольшой речки. По сторонам стоял густо запорошенный снегом хвойный лес. Навстречу мне попался солдат. Правая рука у него была перевязана, сквозь бинт просачивалась кровь, капала прямо на снег. Солдат был похож на узбека или казаха. Через некоторое время навстречу мне шел санитар, он тянул за веревку лодку, она скользила по утоптанному снегу. В лодке лежал раненый. Санитар спросил меня, где найти ПМП (пункт медицинской помощи). Но ответить было не просто. На расставленных по сторонам дороги указателях значилось: «ПМП Семенова, Петрова, Иванова и т. д.», а какой части, указано не было. Я подходил к железной дороге, к станции Погостье. С левой стороны, не очень далеко от дороги и недалеко от насыпи, стояла батарея. Вокруг нее земля всюду изрыта, воронка на воронке. Пушки покрыты сетками, как неводом, это была маскировка от самолетов. Когда я подошел близко к насыпи, меня предупредили, чтобы я шел не в полный рост, а пригибаясь. Немцы были недалеко, они это место простреливали даже из автоматов. Железной дороги я не увидел, была только насыпь, песок, да железная труба около трех метров высотой торчала в песке. Полуразрушенный мост через небольшую речку. А станции не было. Не было видно каких-либо признаков, что тут были постройки. Около железной дороги и у самой станции когда-то стоял плотной стеной лес. Теперь вокруг на большом расстоянии торчали рваные пни разной длины. Деревья были срезаны осколками снарядов, а земля вспахана так, что не было места, где бы не было воронки. С нашей стороны в насыпи были вырыты углубления, небольшие пещеры, в них сидели наши солдаты. Лейтенанта Васильева я найти не смог и пошел обратно. Навстречу мне попался наш человек, он рассказал мне, где найти лейтенанта. Я быстро отыскал его. Он сидел один в землянке, вырытой под корнями большой ели.
    Через несколько дней меня вернули обратно в батарею к нашему орудию. Батарея в мое отсутствие уже переехала на новое место. Пушка была установлена на углу, в пересечении двух просек, двух дорог. Для врага это оказалось хорошим ориентиром. Когда я подошел близко, увидел около орудия грузовую машину, в ее кузов укладывали раненых четырех наших ребят. Вражеский снаряд разорвался около самой пушки, стальной щит был пробит осколками снаряда, на нем появилось много рваных дыр. Четыре человека из орудийного расчета вышли из строя. Один из четырех был тяжело ранен, ему перебило крестец. От нестерпимой боли тяжелораненый страшно кричал. Я вспомнил, как в один из вечеров, когда мы еще стояли на старой позиции, мы все сидели в землянке, разговаривали, и этот товарищ, которого тяжело ранило, вдруг заплакал. Слезы потекли по его щекам. У него в Ленинграде остались жена и двое маленьких детей. Плача, он говорил, что ему очень жаль детей. Он, как будто, предчувствовал свою большую беду.

    От Советского Информбюро
    7 марта 1942 года
    В течение 7 марта наши войска вели наступательные бои против немецко-фашистских войск.
    В результате ожесточенных боев, в ходе которых противник понес тяжелые потери, наши части на отдельных участках фронта продвинулись вперед и заняли несколько населенных пунктов.

1943-й

    4 января 1943 года приказом по полку переведен писарем ОВС (отдел вещевого снабжения). Утром в 8 часов немцы стреляли из скоростной пушки. Осколками разорвавшегося снаряда убило зав. делопроизводством лейтенанта Клобукова и ранило двух лошадей.
    12 января в 9 часов 30 мин наши в направлении Мги и Синявино открыли по немцам сильный артиллерийский огонь, сплошной гул. Канонада продолжалась два часа 30 минут. Потом слышна была стрельба танков. Нашему командующему артиллерией дивизии было придано 25 артиллерийских полков. Били по немцам из всех артиллерийских систем.
    15 января в 9 часов 30 мин сплошной гул. Наша артиллерия бьет по немцам.
    14 января канонада еще сильнее, идет непрерывный бой день и ночь.
    18 января опубликовали в газетах о прорыве блокады Ленинграда.[14] Освобожден Шлиссельбург и полоса земли в шесть километров шириной. Сразу же на освобожденной от врага земле проложили железную дорогу до левого берега Невы, а через Неву сделали мост на сваях и по этой дороге Пустили поезда. Но полоска освобожденной нашей земли была узкой, — вся была на виду у врага. Я видел, как шел первый паровоз, а сзади тянулись около десятка пустых платформ и между ними в середине лишь одна цистерна. Немцы обрушили страшный огонь по движущемуся поезду. Цистерна загорелась, высоко поднялся густой черный дым от нее. Немецкие батареи озверело беспощадно били из орудий, из минометов, а поезд, как конь, почувствовав свободу, светя горящей цистерной словно факелом свободы, мчался к берегам нашей дорогой Невы. Этот малый наш успех, отвоеванный с таким большим трудом кусочек родной земли, дал каждому из нас невиданный патриотический подъем. Кто думал в то время о себе?

    От Советского Информбюро
    18 января 1943 года
    На днях наши войска, расположенные южнее Ладожского озера, перешли в наступление против немецко-фашистских войск, блокировавших гор. Ленинград. Прорвав долговременную укрепленную полосу противника глубиной до 14 километров и форсировав реку Нева, наши войска в течение семи дней напряженных боев, преодолевая исключительно упорное сопротивление противника, заняли г. Шлиссельбург, крупные укрепленные пункты — Марьино, Московская Дубровка, Липка, рабочие поселки №№ 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, станцию Синявино и станцию Подгорная.
    Таким образом, после семидневных боев войска Волховского и Ленинградского фронтов 18 января соединились и тем самым прорвали блокаду Ленинграда.

    Получил письмо от сына Толи. «Здравствуй, папа! Я изучаю 152-миллиметровую пушку — гаубицу, какие у нас. Наверное, мы скоро встретимся или, может, вообще не увидимся, но об этом думать не надо, надо думать, что встретимся и поздравим друг друга с победой, с прорывом блокады нашего родного города Ленинграда. Новый год я встретил хорошо. До скорой встречи. Твой любящий сын Толя.»
    23 января переезжали от станции Назия к Верхней Назии на 10 км. Утром стоит абсолютная тишина, ни единого орудийного выстрела.

    От Советского Информбюро
    23 января 1943 года
    В течение ночи на 24 января наши войска в районе Сталинграда, южнее Воронежа, на Северном Кавказе, в районе Нижнего Дона, Северного Донца и южнее Ладожского озера продолжали бои на прежних направлениях.

    С 24 по 26 января живем около Верхней Назии.
    26 января наша батарея тронулась дальше километров на 15.

    От Советского Информбюро
    28 января 1943 года
    В течение ночи на 28 января войска Юго-Западного, Южного, Северо-Кавказского, Воронежского, Волховского и Ленинградского фронтов вели наступательные бои на прежних направлениях.

    29 января без двадцати десять началась сплошная канонада, идет наступление наших войск. Мы стоим на берегу речки Черная.
    В этот же день выехали на новое место. Ехали по Ладожскому новому каналу по льду. Лед во многих местах пробит снарядами. Танки шли по берегу с левой стороны нового канала. Один наш тяжелый танк КВ попал в яму, вырытую немцами специально как ловушку, и выбраться своим ходом не мог. Подошел такой же мощный танк, протянули толстый трос, стали вытаскивать провалившийся КВ из ямы.
    Расположились на берегу Ладожского канала, не доезжая 3-х километров до первого поселка Синявинских торфоразработок. Деревня Липки осталась позади. Недалеко от нашего расположения лежит на земле большого размера железная труба диаметром почти в рост человека.
    По ней, видимо, перегоняли торф. Около трубы, с одной стороны, большие кучи стреляных гильз и пустые конусные железные коробки от пулеметных лент. Вдоль трубы на ее огромном протяжении были устроены немецкие пулеметные гнезда. На высоком берегу на валу Ладожского канала установлены тяжелые дальнобойные немецкие пушки. При отступлении немцы не успели их увезти. Одна из них была повреждена, конец ствола был разорван, и металл ее лентами вывернуло наружу и прижало кругом ствола. Четыре пушки остались в полной исправности на земле и на лафетах валялись металлические коробки — взрывчатка. Стволы всех орудий были направлены в сторону Ладожского озера.
    1, 2, 3 и 4 января стоит теплая погода, валенки промокли. Пришлось достать из мешка кожаные сапоги.
    6 февраля получил письмо от моего друга В. А. «Здравствуй, дорогой мой друг Вася! Я решил изменить свой образ жизни и женился. Моей женой является Анна. Германовна Беляева. Ты ее, наверное, знаешь по Ленинграду. Живем теперь вместе. Можешь нас поздравить. Ты не удивляйся, что в такое время я решился на такой шаг. Одному жить стало совершенно невозможно. За последнее время я дошел до такого состояния, что еле таскал свои ноги.
    В условиях Омска приготовить что-либо одному совершенно невозможно. Я думаю, что ты меня вполне понимаешь и не осудишь. Работаем очень много»…
    13 февраля два часа идет сплошная канонада, наступление по всему фронту.[15]

    От Советского Информбюро 13 февраля 1943 года
    В течение ночи на 13 февраля наши войска вели наступательные бои на прежних направлениях.

    Получил письмо из Торжка от учительницы Анастасии Ильиничны Токиной. Между нами завязалась хорошая серьезная переписка, она продолжалась все последующие годы войны.
    Получил письмо от В. А. «Вася, я не имею права на тебя обижаться, но скажу, что ты не аккуратен. Разве можно так долго не сообщать о себе. Ведь у меня остались из самых близких и родных только младший брат и ты. Когда получаю письма, появляется надежда, что еще встретимся».
    22 февраля канонада, наступление на Синявино. Поставлена задача взять его ко дню Красной Армии 23 февраля. С кем я шел, не помню. Шли просекой, над нами пролетел вражеский снаряд с каким-то необычным особым свистом, специально так сделанный для действия на психику. Упал он между деревьев в жидкую грязь и не разорвался. Прошли просекой еще с километр. С левой стороны дороги стоял построенный немцами из грубо сколоченных досок двухэтажный барак. Говорили, что в нем жили 75 наших девушек. Немцы согнали их из ближайших деревень. Вышли мы на открытое место на железную дорогу, рельсы расходятся в разные стороны, несколько пересекающихся путей. Нашими они сделаны для перевозки торфа или немцами для своих перевозок, неизвестно. В самой середине, в пересечении путей, стояла молодая девушка-регулировщица. В руке у нее короткая, как милицейская, палка — жезл. Она регулировала, показывала, куда можно ехать, куда идти. Недалеко от нее между двух небольших деревьев висел плакат, на нем крупными буквами написано: «Приказ регулировщика — закон». Мы прошли через рельсы дальше. Место песчаное, высокое. По сторонам много немецких землянок, в одной из них была устроена баня. Вдруг немцы обрушили на это место сильный огонь из крупнокалиберных шестиствольных минометов. Когда кончился обстрел, нам пришлось проходить тем же путем, где стояла девушка-регулировщица. Ее разорванное на куски тело раскидало на рельсы, на шпалы, на песок. Прошло всего две-три минуты, она тут стояла живая, красивая, улыбалась, и вот ее навсегда не стало. Мы вышли к нашей батарее. Пушки были установлены ночью и замаскированы очень блйзко от переднего края. Впереди в глубоких траншеях сидела наша пехота. К ним сделаны тоже глубокие траншеи, — извилистые проходы, вырытые для снабжения пищей сидящих в окопах солдат. За окопами — нейтральная зона, местами она доходила до ста и даже до семидесяти метров от наших до немецких траншей. Были случаи, когда немцы бросали в наши окопы ручные гранаты. У них граната приделана к небольшой палке, так можно дальше бросить гранату. Но ее можно успеть отбросить от себя, когда она уже шипит. Немцы занимали высокое место, сильно укрепленное дотами. Доты, построенные в шахматном порядке с уложенными на их крыши рельсами в семь рядов и залитых цементом, были неприступными. Наша артиллерийская подготовка проводилась с расчетом сначала весь огонь обрушить на передний край вражеских дотов, а затем постепенно вал огня переносить все дальше и дальше. В это время наша пехота выходит из траншей и, прижимаясь к земле, ползет вперед с целью выбить врага с переднего края и захватить доты. Немцы, зная нашу тактику, быстро занимают свои места у пулеметов и пушек, установленных в амбразурах каждого дота, и стреляют, стреляют, не целясь, жмут на гашетки пулеметов. Все рассчитано, пристреляно, плотность пуль была настолько велика, что вряд ли проскочит маленькая мышь. А человеку, даже самому маленькому, казалось бы, совсем невозможно добраться до желаемой цели.

    От Советского Информбюро
    23 февраля 1943 года
    В течение ночи на 23 февраля наши войска вели наступательные бои на прежних направлениях…

    На укрепленный немцами район шириной, может быть, всего два-три километра двадцатью пятью артиллерийскими полками за два часа выброшено тысячи тонн металла. От такого огромного количества разрывов снарядов в том месте было настоящее землетрясение. Земля ходила ходуном. Так продолжалось каждый день в течение нескольких недель, а доты выдерживали, немцы тоже. В сводках и газетах писали: «Шли бои местного значения». А между тем земля в местах наступления была плотно устлана трупами. Я видел убитых, грудь которых была защищена стальными щитками-рубашками. Трудно даже представить, как тяжело было нам выбить немцев из укрепленных районов, но все же наши солдаты с ненавистью, с ожесточением, ползли по своей земле к дотам, выбивали немцев из них и так занимали дот за дотом.

    От Советского Информбюро
    …24 февраля наши войска вели наступательные бои на прежних направлениях.
    …В течение 27 февраля наши войска вели наступательные бои на прежних направлениях.
    …В течение ночи на 1 марта наши войска вели наступательные бои на прежних направлениях.

    Немцы тоже делали вылазки. Мы видели, как несколько немецких танков — «Тигров» — двигались в нашу сторону, стреляли на ходу из орудий. За танками бежали немецкие пехотинцы. Когда танки стали приближаться к нашим окопам, наши солдаты стали выбегать из траншей и отходить назад. Командиры взводов кричали на трусов, чтобы они вернулись в траншею, но паника быстро распространялась и на оставшихся в окопах.[16]
    Установленная ночью вблизи переднего края шестидюймовая пушка нашей батареи была замаскирована, но ее расчет почти весь шел из строя, были убитые и несколько человек раненых. На ногах осталось только два бойца. Один из них, Петров, не растерялся дал команду второму бойцу, чтобы тот поднес бронебойные снаряды. Зарядил и прямой наводкой ударил по головному танку. Первым снарядом разбило гусеницу. «Тигр» завертелся на месте. Остальные танки повернули обратно. Петров стал стрелять по вражеской пехоте картечью. Вся группа около 150 человек была уничтожена. Петров за смелость и отвагу был награжден орденом Красной Звезды.
    28 февраля переезжаем на новое место на отдых в деревню Чаплино, на расстояние в 60 км.
    8 марта стоим в лесу, под ногами кочки, покрытые снегом. Ходил на кухню за кипятком, на обратном пути поскользнулся между кочек, ошпарил кипятком правую руку. Рукав фуфайки был расстегнут на пуговицу, и кожа под концом рукава фуфайки сошла лентой вокруг руки до самого мяса. Зажило только через месяц.
    13 марта переезжаем на новое место километров на 195 по маршруту: Старая Ладога, Извоз, Плеханово, город Волхов. Переехали реку Волхов по мосту, сделанному недалеко от гидростанции. Мост, видимо, на сваях, его не видать, он чуть-чуть прикрыт водой. Едем по правому берегу Волхова через населенные пункты: Ульяшево, Паново, Братовйще, Сестра, Бережки, Прусинская Горка, Городище, Рысино. Правый берег Волхова высокий. Река местами шире Невы.
    22 и 23 марта расположились в лесу в землянках на расстоянии двух километров от станции Малая Вишера. Погода солнечная, снег тает.
    24 марта приехали в Малую Вишеру. Вещи сложили у железной дороги, ждем состав для погрузки, куда ехать — неизвестно. В ночь на 24 марта один немецкий самолет бомбил, угодил в сторожку. Убит сторож и две его дочки.
    В Малой Вишере жили целую неделю, жили в доме, в чистом теплом помещении. Пили чай из самовара, сидели за настоящим столом. Хозяйка — Марья Николаевна, женщина средних лет и ее мать гостеприимно, очень приветливо отнеслись к нам. Подавали на стол жареную картошку, огурчики и грибы соленые. Как все это было ново, необычайно для нас. Но в более неловком положении мы оказались, когда увидели, что нам на двоих с Чудаковым отвели полуторную кровать с пружинным матрацем, а Канделю — мягкий диван и стали их застилать белыми чистыми простынями. Не то, чтобы стыдно, но, прямо скажу, нам было как-то не по себе. Как же мы ляжем в такое чистое, думали мы. Третий год уже мы живем в поле, в лесу, на болотах, в землянках, в срубиках, а иногда и под открытым небом. Спали, не снимая ни сапог, ни одежды. А здесь не ляжешь на чистое белье в ватных штанах, в гимнастерке, надо все снимать. Какой контраст, сразу и не привыкнешь, а надо сразу, сейчас.
    30 марта погрузились на поезд в Малой Вишере, выехали в 22 часа. Ночью в 3 часа были в Акуловке.
    31 марта в 7 часов были на станции Хвойная. Готовилось наступление на Новгород, но почему-то его отменили и дивизию вернули обратно за Волхов.
    1 апреля в 7 часов стоим на станции Чагода. В 16 часов были на станции Подборовье. До Волховстроя 300 км.
    2 апреля в 8 часов приехали в Волховстрой, переправились через Волхов. В 11 часов приехали на станцию Глажево на левом берегу Волхова, оттуда — к деревне Тихорицы, разгружаемся.
    6 апреля река Волхов очистилась ото льда. Стоим на берегу Волхова, от переднего края находимся далеко, редко слышны выстрелы наших дальнобойных орудий.
    21 апреля живу в землянке, деревня Тихорецы. Встал в 7 часов, в окно светит солнце. Работаю и смотрю в окно на реку Волхов, сильные волны от ветра. Из берегов вода не вышла. Река очень широкая, местами около километра. Сегодня в полк привезли целый мешок писем, мне почему-то нет. Жду письма от Толи, на душе невыносимая скука. В голове страшные мысли, так и тянет подойти к берегу и утонуть в Волхове. От Толи письма нет третий месяц. Может быть, он уже убит. Потери второго сына, я чувствую, просто не выдержу. Сегодня полк получил летнее новое обмундирование, гимнастерки, брюки-галифе и пилотки.[17] Находимся в пассивной обороне вблизи Киришей.
    22 апреля 1943 года получил от Толи письмо: «Папа, я долго не писал тебе, мы эти два месяца все время были на колесах. Сейчас я опять нахожусь на Ленинградском фронте. Когда я был под Синявиным в Беляевских болотах, то спрашивал ваш полк, искал тебя, но, видать, вы уехали на юг. Может, мы туда тоже поедем. Сам знаешь, резерв главного командования. Я живу хорошо, питания мне хватает. Папа, ты меня обижаешь, так написал мне. Ты сам знаешь, что мы с тобой остались одни, и, неужели, я позволю себе забыть тебя. Папа, я всегда любил тебя и сейчас люблю. Правда, я виноват, что давно не писал тебе писем, но больше этого не будет. До свидания, жду твоего письма. Твой сын Толя». И сегодня же получил письмо из Торжка от Аси.
    23 апреля. Настроение неплохое. Погода пасмурная. С нового места пришел мой товарищ ветеринарный фельдшер Иван Матвеевич Архипов посидеть у меня в землянке. Сегодня мой коллега — писарь финчасти Богородицкий Николай Владимирович уехал на новое место. Завтра я переезжаю туда же.
    25 апреля переехал со своим имуществом на лошади из деревни Тихорицы ближе к фронту за деревню Андреево. Убрали воду из старого блиндажа, оборудовали нары, окна, стол и печку.
    25 апреля был первый гром. Получил письмо от Толи.
    7 мая с речки, которая впадает в реку Оломну, переехали за реку Оломну в лес, вблизи деревни Андрееве». Живем в срубиках. Два окна, светло. Погода стоит хорошая, трава зазеленела. На деревьях распускаются листья, на березах даже по пятаку. Появились комары. Настроение хорошее. Обмундирование летнее получил на 1 мая. Питание хорошее.
    9 мая вечер тихий, птицы поют, тепло. Невдалеке от нашего домика играет духовой оркестр 165-й дивизии. Впереди, под Киришами слышна сильная канонада наших орудий и пулеметная перестрелка. Сегодня воскресенье, втроем — Чудаков J1. Д., Александр Павлович и я — выпили по 100 граммов водки, она хранилась еще с февраля, теперь давать уже перестали.[18]
    13 мая получил письмо от Толи. Он беспокоится, что письма идут целый месяц. Пишет: «Живу хорошо, работаю радистом все на старом месте. Защищаю наш родной Ленинград. До свидания, папа! Жду твоих писем. Любящий тебя твой сын Толя».
    16 мая в 16 часов иду в распоряжение КП полка. Штаб второго эшелона сокращен. Погода стоит замечательная. Перешли речку Оломну по направлению к Киришам. В 20 часов пришли на КП первого дивизиона. В 21 час пришли в третью батарею. Меня назначили на должность помощника старшины. Редкая орудийная перестрелка. Очень высоко летает один немецкий самолет-бомбардировщик.
    20 мая получил письмо от сына Толи. «Здравствуй, папа! Письмо твое получил, очень рад. Живу хорошо. Живу в городе под Ленинградом, где нет ни одного целого дома». Я понял, что находится в Колпино. «Но все же работает клуб, магазины, есть квас по 3 рубля за кружку, соевое молоко по 2 рубля 40 копеек за литр. Первое мая встретили хорошо».
    21 мая летал один двухмоторный немецкий бомбардировщик в сопровождении двух истребителей «Мессершмиттов». Сейчас они появляются очень редко. Орудийная перестрелка слышна нечасто. До переднего края около трех километров. До Киришей шесть километров.

    От Советского Информбюро
    21 мая 1943 года
    На Волховском фронте наши части вели обстрел позиций противника. Огнем советской артиллерии разрушено 11 немецких дзотов и 4 наблюдательных пункта, уничтожено 4 автомашины и
    9 повозок с грузами. Ружейно-пулеметным и минометным огнем истреблено свыше 80 гитлеровцев.

    25 мая получил письмо от отца. «Здравствуй, дорогой мой сын Вася! Письмо твое получил 1 мая, большое спасибо за него. А написать тебе ответ сразу не пришлось. Начали пахать 10 апреля и Пасху пахали, только на второй день попраздновали по случаю дождя. Мать хворает вторую неделю, нога также болит. Молодых девчонок всех забрали на торфяные работы. Мне уже под восемьдесят, не по годам такая тяжелая работа, но ничего не поделаешь: некому, все на войне. До свидания! Твой отец».
    2 июня получил письмо от брата Ивана. «Здравствуй, дорогой Вася! Шлю тебе свой братский привет и наилучшие пожелания. Нахожусь на реке Ловать, от Старой Руссы 18 км. Числюсь как строевой, хотя ноги не ходят. Лежал в госпитале полтора месяца. Со дня на день ждем отправки на фронт. Может не придется с вами увидеться. До свидания! Твой брат Иван».
    16 июня получил письмо от старшего брата Ивана Васильевича. «Здравствуй, дорогой брат! Шлю тебе привет и желаю благополучия в твоей жизни. Письмо твое получил за что премного благодарен. Я нахожусь на реке (зачеркнуто цензурой) в стрелковом полку, назначили к станковому пулемету пулеметчиком. Пулемет тяжелый, 64 кг, носим на себе. Ноги плохие, был ранен в правую ногу, лежал в госпитале. Был на берегу озера (зачеркнуто цензурой). Здоровье у меня очень плохое. Пока до свидания! Твой брат Иван».
    9 июня пошли во вторую батарею, в 8 часов были уже на КП полка. Погода стоит неплохая, но очень много комаров. Тихо, стрельбы не слышно. Птицы поют, настроение хорошее.
    В 18 часов вернулся обратно в батарею на ту же работу помощника старшины.
    10 июня получил письмо от Толи. «Дорогой папа, здравствуй! Письмо твое получил сегодня и сразу же пишу ответ. Ты живешь на самом берегу в лесу; а у нас равнина и болото, ходить группами опасно, часто обстреливают нас немцы. От нас хорошо виден Пушкин, он весь разрушен. Каждый день туда дает «Катюша». Город все время горит. Сейчас, папа, мы стоим в обороне, изучаем свою специальность. Вчера ходили в кино, смотрели картину «Секретарь райкома». Картина мне понравилась. До свидания, пиши чаще. Твой любящий сын Толя».
    19 июня погода стоит замечательная. Стреляем очень редко, немцы тоже. Но немецкие самолеты стали появляться чаще, летают партиями по 12 штук. Стоим на высоте, видно, как немцы бомбят город Волхов.
    От Советского Информбюро
    19 июня 1943 года
    На Волховском фронте наши подразделения разрушили 18 немецких дзотов и 2 блиндажа, уничтожили артиллерийскую батарею и рассеяли до батальона вражеской пехоты. Снайперы Н-ской части истребили более 80 гитлеровцев. Огнем зенитной артиллерии и в воздушном бою сбито 2 самолета противника.

    20 июня приступили к сенокосу. В батарее имеются две косы. План дали накосить 11 тонн сена.
    25 июня идет дождь. Утром к нам на батарею из 153 СП пришла помощник повара — девушка Галя. Они с нашим поваром собирали щавель для котла. Стоим мы от 153 СП недалеко. Самолеты не летают. Перестрелки почти нет, тишина.
    Приехал из командировки из Ленинграда капитан Гурьев. Впечатление у него о Ленинграде хорошее. На улицах чисто. Город выглядит хорошо. Но немцы обстреливают Ленинград из Лигова и из Пушкина.
    29 июня в 8 часов ушел на КП полка на двухдневный семинар парторгов.
    30 июня ночевал на КП полка. Погода стоит пасмурная. Невдалеке от нас какая-то тяжелая батарея бьет по немцам. КП полка имеет вид поселка, срубики и домики со стеклами или же вместо стекла сшиты бинты-марля. Печки железные с трубой в каждом срубике.
    4 июля откомандировали в штаб КАД (командующий артиллерии дивизии). Вышли в 5 часов, пришли в 17 часов.
    В ночь на 5 июля у меня украли полевую сумку и вещевой мешок у Родинова. В сумке было все мое крайне необходимое имущество в наших условиях. Бритва опасная и безопасная, мыло, линейка, карандаши, тетради и блокноты, носовые платки, ножницы, конверты, бумага. Пилотку вор одел мою, оставил свою, грязную.
    Были у нас во взводе два вора, один молодой Борька — карманник, второй тоже Борис, средних лет, взломщик.
    8 июля получил письмо от сына Толи. «Папа, мы переехали в Колпино. Три дня окапывались. Нам троим пришлось поработать крепко. Накаты таскали издалека, устали здорово, да и земля попалась плохая, с кирпичами. Город Пушкин от нас недалеко, километров семь».
    19 июля утро пасмурное, но в 10 часов погода стала лучше, появилось солнце. Подъем в 6 часов, в 8 утренний осмотр, снимают рубашки, проверяют на вшивость, но это очень редко, когда вши есть у кого-либо. В баню ходим через 10 дней. Белье дают чистое, мыла достаточно. Баня хорошая.
    20 июля получил письмо от брата Ивана. «Нахожусь в очень плохом положении, дали мне носить ручной пулемет, заставляют бегать с ним бегом, а ноги у меня совсем плохие. Придется умирать раньше времени. Скоро отправят под Старую Руссу. До свидания! Твой брат И. В.»
    26 июля получил от сына Толи письмо. «Ехали через Ленинград по железнодорожному мосту. Приехали на старое место в Синявинские болота. Носим бревна по болоту для землянок. Когда мы выберемся из болота, не знаю. Живу по-старому. Твой сын Анатолий».
    2 августа. Стоим на берегу речки, блиндаж сухой. Столик хороший деревенский стоит посередине землянки. На столике — мои бумаги, чернильница с чернилами, керосинка. Коробочка для перьев, стакан для карандашей и букет цветов. Погода стоит хорошая. На нашем участке тихо, нет выстрелов. Вдали, километров за 70 от нас по направлению к Синявину слышна канонада уже четыре дня. Обедами пользуемся с кухни АХЧ (административно-хозяйственная часть), кормят замечательно. Утром в 8 часов завтрак, обед в три часа дня, очень вкусные первые и вторые блюда. Ужин в 8 часов вечера. Времени свободного много, ходим за малиной. Сегодня принес целый котелок малины, пополам со смородиной. Настроение хорошее, начальство замечательное. В 10 часов вечера уже темно, приходится сидеть с лампой. Утром встаем в 7 часов. Спим больше, чем положено. Читаю Лермонтова.
    5 августа получил письмо от Толи. «Здравствуй, дорогой папа! Письмо твое получил 24 июля. Прости, что сразу не ответил. Не было времени, у нас война, стреляем по фашистам. Я жив и здоров, но очень устал, спать хочется. Нахожусь с нашими пушками на ПНП (передовой наблюдательный пункт) в роте со своей рацией, работает она хорошо, связь все время есть.
    Об успехах говорить еще рано. Твой сын Анатолий».
    5 августа временно работаю в штабе КАД 80-й стрелковой дивизии,[19] переписываю разведсводки для отправки в штаб армии и, одновременно, выполняю свою основную работу.
    С 13 по 16 августа четыре дня работаю у начальника снабжения 80-й стрелковой дивизии, Евгения Викторовича Фроста. Помогаю Тосе составить квартальный отчет. Погода пасмурная, временами дождь. Живу тут же на берегу речки вместе со связистами втроем. Слободенюк и Самохвалов ребята хорошие, живем дружно. Самохвалов скромный тихий парень, уроженец с Волги. В свободное время он поет приятным тенором. Пел он в то время новую замечательную песню «За городом Горьким, где ясные зорьки, в. знакомом поселке подруга живет». И особенно нежно и грустно у него получается, когда он, вкладывая все свое умение и душу, пел: «Вчера говорила, навек полюбила, а нынче не вышла в назначенный срок».
    Тишина, стрельбы почти нет, только ночью была слышна стрельба в направлении Мги. Малина уже осыпалась. Очень много брусники. Настроение неплохое.
    17 августа получил письмо от Толи. «Здравствуй, дорогой папа! Письмо твое получил, спасибо за него. Я нахожусь на ПНП, оттуда лучше корректировать огонь, а то еще попадешь по своим. Папа, за меня не беспокойся, когда меня ранило, я с ПНП[20] не уходил двое суток, пока мне не дали смену, а то некому было работать на рации. Немцы пошли в атаку, я стал просить огня по радио, но перебило антенну. Я стал ее исправлять, в это время меня ранило, пуля пробила палец на правой ноге, но антенну я исправил. Сейчас я поправляюсь. Нахожусь на батарее, работаю на рации. Так что, за меня, папа, не беспокойся, я комсомолец. Неделю тому назад я был в пятом поселке. Там осталась только одна «семья»: кот, кошка и котята и такие гордые. Как они остались в живых, не знаю. Я очень удивился, когда их увидел. Живут они в ДЗОТе. До свидания, папа! Будь здоров, жду твоих писем. Твой сын Анатолий».
    В тот же день получил письмо от брата Ивана. «Добрый день, дорогой брат Вася! Письмо твое получил, рад, что ты жив, здоров. Мы проходим тактические занятия с боевыми патронами по болотистой местности, ходим по пояс в воде. Мне дали ручной пулемет. Таскать его очень тяжело, он с дисками весит 11 кг. Здесь у нас все время идут дожди. Ботинки у меня худые, все время полны воды. До Старой Руссы 10 километров. Ты, Вася, пишешь, что в любых условиях надо быть бодрым, но, если ноги не ходят, на крыльях не полетишь. До свидания! Твой брат И. В.»
    Мой брат Иван в своих письмах всегда выражал недовольство. Писал, что ему очень тяжело, и ноги больные, и ботинки рваные, кормят плохо. Я в своем письме здорово отругал его за его такое нехорошее настроение. Но потом понял, что я был неправ, и напрасно его обидел. Условия в пехоте действительно более тяжелые, чем у нас в артиллерии. Он писал мне правду.
    19 августа получил письмо от Аси из Торжка.
    Получил письмо из Омска от моего друга В. А. «Здравствуй, дорогой мой друг Василий Васильевич! Письмо твое получил, очень рад, спасибо за него. Письмо очень интересное, но, к великому сожалению, я не представляю, где ты теперь находишься. Когда читал о Толе, мне напоминало всю нашу ленинградскую жизнь. У нас ходят упорные слухи, что наш завод здесь в Омске долго не задержится. Как только будет полностью снята блокада, мы будем возвращены в Ленинград. Мы живем пока сносно. В настоящее время с продуктами стало лучше, потому что копаем свою картошку. До свидания! Будь здоров. Твой друг В. А.»
    Получил письмо от брата Ивана. «Добрый день, брат Вася! Письмо твое получил, спасибо за него. Я нахожусь от фронта в 4-х километрах. Пришли ночью, находимся в лесу в палатках. Немцы всю ночь обстреливали из минометов. Сегодня в ночь идем на передовую рыть окопы, так, может, и не придется вернуться обратно. Пиши, может еще буду жив, а убьют, так не поминай лихом. После войны, если останешься жив, так сколько-нибудь поможешь моей жене и сыну. До свидания! Твой брат Иван».
    29 августа тихо, выстрелов не слышно. Погода замечательная. Живем хорошо. Находимся около КП (командный пункт) дивизии. От деревни Оломны — 7 км, от деревни Дуплево — 1,5 км.
    Командир нашей дивизии генерал Абакумов очень любил аккуратность и дисциплину. Требовал их от каждого подчиненного, как с солдат так и с офицеров. Он никогда не проходил мимо бойца, который не отдаст ему приветствия, немедленно потребует и не упустит, если у бойца нет пуговицы, заставит пришить ее. Я тоже имел с ним встречу на узкой дорожке, спрятаться было некуда. Дело было так. Выдали нам новые фуфайки. Я сразу же и одел ее, мне срочно надо было пойти в штаб КАД. Иду я по неширокому настилу, место болотистое, плотный мелкий лес. Вижу из-за поворота навстречу мне идет генерал, за ним свита человек восемь, идут тоже по настилу. Бежать в сторону в лес уже поздно, да и неудобно. Я отскочил в сторону, взял правую руку под козырек, немного развернулся к нему лицом. Он поравнялся со мной, остановился и тоже руку взял под козырек. «А почему у вас погон нет?» — спрашивает меня. «Не успел пришить, товарищ генерал!» Мол срочно вызвали меня в штаб. «А фуфайку одеть успели?! Идите доложите начальнику штаба, что я сделал вам замечание». Я пришел в штаб КАД (Командующего артиллерийской дивизии). Начальником штаба КАД уже был полковник тов. Кузанов В. П. Доложил ему. Он сказал мне: «Иди и пришей сейчас». Я так и сделал. Начальником штаба дивизии в то время был пожилой высокого роста с некрасивым угреватым лицом мужчина (фамилию его не знаю). Носил он не военную форму, а длинное узкое пальто на лисьем меху с меховым воротником. Выглядел смешно, как баба рязанская. Однажды в таком виде его увидел генерал Абакумов. Вызвал к себе, отчитал его и предупредил, чтобы он никогда в таком виде не появлялся.
    Большим авторитетом пользовался у нас генерал Абакумов. Он был честным и правдивым. Я несколько раз проводил беседу в нашем взводе, изучали его биографию. Он на военной службе был с юношеских лет, мальчишкой пришел в Красную Армию в Гражданскую войну. У него было 75 разных наград. В то время еще не было ни медалей, ни орденов. Некоторые награды я помню: золотые часы, сабля в серебряной оправе, наган, маузер — именные и т. д. Я неоднократно видел, как наш генерал каждое утро выходил из землянки раздетым, в одной рубашке без головного убора, а на улице метель и мороз, брал в обе руки гири и делал упражнения. Конечно, он занимался гимнастикой, когда была возможность, в периоды затишья. Но, к сожалению, комдивом нашей 80-й дивизии он был всего несколько месяцев, его перевели с повышением в другие части. Нам дали комдивом полковника Иванова.
    4 сентября получил письмо из Торжка от Аси.
    5 сентября переезжаем на новое место в деревню Оломну для пополнения и едем дальше.
    8 сентября получил письмо от Толи. «Здравствуй, дорогой папа! Письмо твое получил. Я опять «шатаюсь» по переднему краю. Нога зажила, уже не хромаю. Кажется, стали в оборону, но это еще неизвестно. Нам надо сейчас наступать и наступать по всему фронту. Твой сын Анатолий».
    Получил письмо от отца. Пишет, что живут хорошо, но стар стал. У мамы нога все еще болит так же. Погода стоит хорошая.
    22 сентября выехали из деревни Оломна на расстояние 12 километров к Восточным баракам. Погода дождливая. Место болотистое. Срубики хорошие, готовые.
    3 октября переехали к деревне Зенино, расстояние 30 километров. Погода дождливая, грязно. Есть слухи, что немцы правого берега Волхова ушли, взорвали железнодорожный мост.
    11 октября в 10 часов переезжаем на новое место на 6 километров в районе Зенино.
    С 5 по 11 октября идут упорные бои. Наши выбили немцев из передней линии, заняли ее. Немцы контратакуют по 7 раз в день, но атаки все отбиваются.
    От Советского Информбюро 7 октября 1943 года
    Севернее города и железнодорожного узла Кириши войска Волховского фронта, прорвав оборону противника, продвинулись вперед на 15 километров и с боями овладели городом и железнодорожным узлом Кириши и крупными населенными пунктами Новые Кириши, Ларионов Остров, Посадников Остров, Мерятино, Красново, Дуброво, Драчево, Мягры и железнодорожными станциями Посадниково, Ирса.

    С 19 по 22 октября с 18 часов и всю ночь немецкая артиллерия бьет по нам беглым, а периодами, — методическим огнем. Настроение неважное. Я лежал около настила в мелком осиннике. Снаряды рвутся в пяти-шести метрах от меня. Мы находимся в «мешке». Это место простреливается с трех сторон. Стоим в лесу от Зенина на расстоянии полутора километров. До станции Любани 18 км. До переднего края 10–12 км. В этом «мешке» 4 дивизии (седьмой корпус и наша — 80 cд). Подготовлено наступление на Любань.
    Получил письмо от Толи. «Твое письмо, папа, я получил, рад что ты жив и здоров. Я живу хорошо. Нахожусь на старом месте, на обороне, тихо. Папа, ты пишешь, что фрицы крепко сидели в доте. Так эти доты мы разбили. У нас на каждую гаубицу приходится несколько дотов. Может быть, немцы сами уйдут отсюда, а не уйдут так мы им здесь сделаем второй Сталинград. Теперь мы фрицам показали, что умеем воевать и летом не хуже, чем зимой. Папа, скоро праздник 7 ноября — к празднику мы преподнесем хороший подарок для Родины. До свидания, папа! Пиши. Твой сын Анатолий».
    25 октября утром переехали обратно на старое место в 6 км от деревни Зенино к фронту.
    2 ноября получил письмо от Аси из Торжка. «Здравствуйте, Вася! Поздравляю Вас с 26-й годовщиной Октябрьской революции, желаю счастья и успехов! На Ваше письмо сразу не ответила. Послали в командировку в район на 5 суток. Пришлось идти 30 километров пешком. На другой день занялись подготовкой здания к учебному году. Я получила очень печальную весть о гибели моего младшего брата, ходила, как шальная. Теперь у меня из двух не осталось ни одного родного брата, это приводит меня в отчаяние. Жду Вашего письма. До свидания. Ася».
    4 ноября. Первый заморозок. Получили шапки, но еще не носим.
    5 ноября. Каждый день немцы стали нас обстреливать. Обстреливают весь «мешок», в котором мы находимся. Стреляют по квадрату, по карте, по закрытой невидимой цели. Особенно активно работала одна батарея. Ее уже узнавали все по звуку выстрелов «бам, бам», и каждого настораживало, куда будут ложиться снаряды. Много раз мне приходилось быстро падать на землю, в грязь ли, в лужу ли под зловещий свист опускающегося рядом снаряда. Всем своим существом, а, может быть, интуицией мы чувствовали чрезвычайно точно направление полета снарядов, угадывали, когда недолет, когда перелет, и, когда надо быстро прижиматься к земле-спасительнице. Дело в том, что снаряд врезается в землю и разрывается в земле, разрывом создает конусную воронку. Осколки летят из воронки под углом 20–30°. Если лежишь от воронки хотя бы в пяти метрах, осколок не заденет, он летит выше, делая дугу, и приземляется уже ослабленным.
В. В. Чуркин перед войной во время работы в милиции. 1927 год
Ленинград, завод «Электросила». В. В. Чуркин во втором ряду второй справа. 1928 год
С сыновьями перед войной

Бронепоезда в начале войны были серьезной военной техникой. На подступах к Ленинграду

Из рабочих ленинградских заводов формировались отряды народного ополчения…
…Их обучение проходило буквально на ходу
Московский проспект — дорога на фронт
Зенитные батареи Ленинграда с трудом справлялись с авианалетами: бомбардировки продолжались
Пулеметы «Максим» и винтовка Мосина — плохая защита от артобстрелов и бомбардировок