Скачать fb2
Космонавты живут на Земле

Космонавты живут на Земле

Аннотация

    Автор этой книги писатель Геннадий Александрович Семенихин, перу которого принадлежат известные широкому кругу читателей романы «Летчики», «Над Москвою небо чистое» и повесть «Пани Ирена», длительное время изучал жизнь коллектива людей, готовивших первые космические старты, присутствовал в районе приземления кораблей «Восток-3» и «Восток-4», сопровождал космонавтов в ряде их поездок по стране и за рубежи нашей Родины.
    Роман «Космонавты живут на земле» – первое художественное произведение о людях молодой героической профессии. Герои его – вымышленные. Вместе с тем содержание романа во многом навеяно реальной действительностью.


Книга первая.
Космонавты живут на Земле

    Посвящается нашим первым летчикам-космонавтам и тем, кто сделал возможными их полеты, — Сергею Павловичу Королеву и другим нашим замечательным конструкторам, чьи имена еще не названы человечеству.
    Это не история Звездного городка и не рассказ о судьбах героев космоса, чьи имена обошли весь мир. Этот роман повествует больше о завтрашнем дне, чем о сегодняшнем, и поэтому не удивительно, что правда переплелась в нем с вымыслом и догадками. Полагаю, что люди, которые во много раз лучше автора знают подробности жизни и подготовки космонавтов, не осудят его за это.
    А теперь об Алексее Горелове и его товарищах...

1

    Летом 1961 года, возвращаясь в Москву, первый космонавт мира Юрий Гагарин должен был проследовать через Верхневолжск. Небольшой городок уютно расположился в излучине Волги. Лишь после него река выпрямлялась и, еще более оживленная бесчисленными судами, величаво шла к Ярославлю, Костроме и дальше, дальше... до самой Астрахани. Нигде, однако, так часто не выбегают леса сразу к обоим ее берегам, как у Верхневолжска, Купаются в тихоструйных водах отражения озорно подбоченившихся молодок-березок, спесивыми свекровями высящихся над ними сосен и гордых дубов, которые стоят величаво и молчаливо, убежденные в своей вечной мудрости и силе.
    Сказывали, что когда-то давно леса эти насадил вернувшийся из ссылки русский инженер. К семье в Петербург, по указу царя, его больше не допустили, и он скоротал свою жизнь на этих берегах, в чахотке и исступленных заботах о молодых лесонасаждениях. Так это было или не так, судить теперь трудно, но вымахали замечательные эти леса, дожили до наших дней и стали гордостью Верхневолжска.
    Много лет назад по всей Волге, от верховья до устья, славились его искусные сапожники. Сапоги, хоть юфтовые, хоть из хрома, хоть с напуском и шикарными короткими голенищами, или модные дамские ботинки с высокой шнуровкой местные умельцы делали так, что не один заезжий купчик богател на заказах и поставках. А квас, которому не было равного ни в Твери, ни в Нижнем Новгороде! А медовуха и брага, появлявшиеся по праздникам! Да и пряники местные со штемпелем известного по всей Волге купца Буркалова тоже что-то значили, хоть и были похуже вяземских и тульских.
    Это был местный воротила, владевший верхневолжскими капиталами. И над пакгаузами пристани, и над пивоваренным заводом, и над единственной в городе деревообделочной фабрикой висели железные и деревянные вывески с намалеванной аршинными буквами его фамилией. Купец щеголял в грубых холщовых рубахах и юфтовых подкованных сапогах, запросто поднимал с грузчиками огромные тюки, если надо было для вдохновения показать им «русскую силушку». Был он в меру богомольным, но, когда входил в запой, поминал господа бога такими словами, что местный отец Амвросий не раз поговаривал об отлучении его от церкви. Доходили эти разговорчики и до самого Игната Гавриловича, и когда, хмельной, встречал тот духовника, издевательски потрясал толстенным, набитым сторублевками бумажником из заморской «крокодильей» кожи и несусветно орал:
    — От бога меня грозишься отлучить, длиннобородый! На-кось, выкуси. А вот это видел?! Да я за эти червончики какого хошь себе бога выберу, хоть языческого, хоть лютеранского!
    Высокий, нескладный отец Амвросий дрожащей рукой спешно осенял себя крестным знамением, мотал головой:
    — Изыдь, окаянный, анафема тебя забери! В аду синим пламенем гореть будешь.
    — Что? — хохотал купец. — А ты видал, каким синим пламенем моя буркаловская водка горит? Да такого ни в аду, ни в раю не сыщешь, долгогривый!
    Буркаловские запои, или, как он сам их именовал, «циклы», доходили обычно до десяти дней. Потом с вытаращенными рачьими глазами приползал он из какого-нибудь притона, заросший, сгорающий от озноба, и, ни к кому не обращаясь, твердил:
Свят, свят, свят,
От мозгов до пят.
Брысь, не наводись...

    После лютой бани, смывавшей бесовскую алкогольную накипь, Буркалов целый месяц работал как вол, питался лишь щами да гречневой кашей с парным молоком — вплоть до вступления в очередной «цикл».
    Когда грянула Октябрьская революция, в маленьком Верхневолжске было еще некоторое время тихо, и только на деревообделочной фабрике рабочие стали поговаривать, что не худо бы учредить местный Совет, как это сделано в других городах, дать Буркалову и всем остальным богатеям по шее, да и зажить по-новому. Сам купец находился тогда в завершении очередного «цикла». Когда ему, посиневшему от пьянства, втолковали, что произошло в Питере, купец побледнел и, матерно выругавшись, приказал:
    — Заложите лучшую тройку. Цыгана — коренником... На фабрику поеду. С рабочими хочу объясниться.
    И, выпив для лихости со своими забубёнными собутыльниками еще четверть водки, въехал Буркалов на фабричный двор, где его уже ждала сурово притихшая толпа.
    — Люди! — дико закричал он. — Каюсь перед вами. Нету для меня ни ада, ни геенны огненной. Был я действительно кровопивцем, наживался на вашем труде. Люди, берите все, что у меня есть, потому что это ваше. Берите фабрику и все мои капиталы, берите баржу и мельницу. Оставьте только одну каморку да в простые рабочие, а то и в грузчики определите, если сочтете возможным.
    С этими словами сел Буркалов на тройку и уехал. И никто так и не узнал, о чем в ту пору думал первый богач Верхневолжска, потому что дневников он никаких не вел и писем покаянных не писал... Когда наутро члены только что созданного первого городского Совета рабоче-крестьянских и солдатских депутатов, посудив и порядив, решили объявить купцу свою волю — признать его эксплуататором, но за чистосердечное раскаянье и отречение от своих, на горе народном нажитых капиталов в домзак не заключать, а допустить к физическому труду на благо молодой Советской республики, — их встретил бледный, встревоженный приказчик.
    — Нам немедленно Буркалова!
    — Нельзя-с, — дрожащим голосом ответил приказчик.
    — То есть как это «нельзя-с»? — передразнил его старый краснодеревщик Мешалкин. — Или не видишь, что перед тобой весь Совет рабоче-крестьянских депутатов?
    — Вижу, но только все равно нельзя-с к Игнатию Гаврилычу.
    — Да по какой же это причине? — гремел Мешалкин.
    — А по той самой причине, — еле шевеля бледными губами, пояснил приказчик, — что они-с, то есть Игнатий Гаврилыч, в настоящее время находятся в петле-с. Замертво.
    — Ну! — только и выдохнул краснодеревщик. — Значит, все-таки не совладал он со своей совестью.
    — Совесть совестью, — прибавил переплетчик Лысов, — но и кровушки-то народной он досыта попил. Похоже, и в Волге воды прибавилось от горемычных мужицких слез. Не одну сотню людей пустил Буркалов по миру...
    А на следующий день над лабазами, мельницей, фабрикой и пароходством с грохотом, под народное «ура!» уже сбивали тяжелые железные и деревянные вывески, на которых с твердым знаком на конце красовалась одна и та же надпись: «Буркаловъ И. Г.».
    Новые рассветы и новые песни пришли в древний Верхневолжск. Гражданская война не обошла его стороной, оставила и шрамы свои. В городском сквере появилась красноармейская братская могила с белой мраморной плитой. А над высоким правым берегом вырос через несколько лет памятник первому председателю горсовета, убитому из-за угла кулаками. После Великой Отечественной невдалеке от центральной площади, все в том же скверике, где были похоронены герои гражданской войны, появился скромный бюст летчика-штурмовика, уроженца города: на горящем самолете он врезался в танковую колонну фашистов. Напротив этого бюста была воздвигнута Доска передовиков промышленности и сельского хозяйства. И бронзовый летчик прищуренными глазами как бы одобрительно глядел на нее...
    Бывшая буркаловская фабрика разрослась и стала предприятием областного значения. Появились еще две фабрики: обувная и ткацкая. Педагогический и зооветеринарный техникумы наводнили город ребятами и девчатами из близлежащих деревень. И не беда, что не было по-прежнему Верхневолжска на больших картах. Никто в нашей стране не мог, право, приуменьшить значение этого тихого и милого старорусского городка, раскинувшегося на волжском берегу. А когда его пересекло новое асфальтовое шоссе, жизнь тут забила еще бойчее,.
    О том, что Юрий Гагарин проследует через Верхневолжск, в горкоме партии и горисполкоме узнали накануне. И хотя уже завершался рабочий день, известие это облетело моментально все предприятия, школы и дома, наполнило городок необыкновенным ликованием. Ткачихи успели сшить для космонавта нарядную рубашку с волжскими орнаментами. Обувщики, каким-то чудом узнавшие, какой размер обуви носит первый космонавт Земли, изготовили прекрасные светлые полуботинки. Будущие педагоги оборвали весь свой техникумовский сад и собрали букеты роз, ярче любых космических светил. В другом — зооветеринарном — техникуме самодеятельный оркестр разучил песню на слова местного поэта и готовился встретить ею космонавта. Футболисты общества «Волгарь» рады были преподнести гостю туго надутый мяч, тот самый, что влетел в ворота мастеров большого волжского города в решающем матче на кубок области. Для такого случая были мобилизованы и шесть духовых оркестров. При въезде в город уже натягивали алый транспарант с ликующей надписью: «Добро пожаловать, покоритель космоса, в славный Верхневолжск!»
    Зашевелились в Верхневолжске и «тени прошлого». Так председатель исполкома Павел Ильич Романов называл маленький штат единственной действующей здесь церкви, состоящий из священника — старого, одинокого отца Григория, — не менее дряхлого дьячка, пономаря и псаломщика в одном лице — Антипа да еще такой же пожилой одноглазой дьячихи. Они вдруг ударили в колокола, не заглянув, как говорится, в святцы, — ударили неведомо по какой причине: святого праздника в этот день не было, а скликать к вечерне весьма редких прихожан было еще слишком рано.
    — Нил Стратоныч, — попросил огорченный председатель своего секретаря, — узнайте, пожалуйста, по какому это поводу оживились «тени».
    — Я постараюсь, — согласился секретарь. Он ушел, а Павел Ильич Романов впал в мрачное беспокойство. Он прекрасно знал, что от отца Григория можно было ожидать любой сумасбродной выходки. Странный это был человек. До войны он служил в небольшом приходе на Смоленщине. Похоронив в сорок восемь лет попадью, жил одиноко в ветхом домишке с сыном Егором. Да и тот вскоре уехал в город учиться. В сорок первом Егору исполнилось четырнадцать, он окончил семилетку, мечтал о техникуме и не очень твердо обещал погостить летом у отца. Но когда грянула война, мальчик вернулся в родное село, да там и остался, потому что начались дни оккупации. Отец и сын выходили у себя в подполье четырех раненых-красноармейцев, а потом вместе ушли в партизанский отряд, по смоленским и брянским лесам исколесили немало дорог и участвовали не в одном рисковом деле. Григорий давно ничем не обнаруживал тяготения к церковной службе, только по вечерам, после ужина, сотворял под прощающие усмешки партизан крестное знамение.
    В марте сорок третьего сын его Егор был убит при взрыве железнодорожного моста. Раненный в ногу Григорий на руках принес в партизанский отряд стынущее тело юноши, сам вырыл могилу.
    После освобождения Смоленщины он покинул родные места, чтобы не растравлять душу, и принял приход в Верхневолжье. Чудной это был поп. Прихожан не баловал, а самой богомольной Авдотье Салазкиной, пришедшей в разгар полевых работ за отпущением грехов, без обиняков сказал:
    — Катись ты к чертовой матери, старуха! Ты ни богу свечка, ни черту кочерга. Работать в поле надо, иначе ты ни мне, ни всевышнему не нужна.
    Это отнюдь не поповское наставление долго было предметом шуток у горожан, давно забывших дорогу в церковь, а Павел Ильич Романов, встретив как-то отца Григория, остановил его и сочувственно сказал:
    — Эх, Григорий Онуфриевич, не по нраву вам служба господня. Я же вижу прекрасно, как ею тяготитесь. Давно бы надо бросить да добрым делом заняться. Мы бы помогли.
    Однако или не уловил отец Григорий добрых ноток в его голосе, или притворился непонимающим — резко тряхнул седой гривастой головой и не допускающим возражения басом ответил:
    — Ведомо мне, что делаю. Отрицаю бренность мирскую, ибо верую. Против Советской власти во веки веков не шел и помыслов таких не имел, но услужение господу считаю сейчас первым своим делом. — Сказав это, он прищурился и посмотрел на Романова тепло и грустно. Вздохнув, прибавил: — Да и куда я могу сейчас пойти, в мои годы? Уж видно, до конца дней своих придется мне вечный грех за Егорку замаливать.
    И удалился, подволакивая простреленную фашистами ногу.
    Непонятным он был человеком, и не без основания поручил Павел Ильич Романов своему секретарю разведать замыслы «теней прошлого».
    Нил Стратоныч вскоре вернулся и доложил о затее отца Григория. Оказывается, вызвал тот к себе своего единственного служку Антипа и напрямик спросил:
    — Слышь, дьячок. Ведомо тебе или нет, что по нашему городу сам Гагарин проезжать будет?
    — Ведомо, батюшка, — тощим голосом протянул дьячок, стараясь уловить, к чему клонит его суровый наставник.
    — И какого ты на этот счет мнения?
    — Думаю, отец благочинный, что полеты в космос не по божьему велению совершаются.
    — Ну и дурак же ты, дьяк! — мрачно изрек отец Григорий. — Тебе бы во времена великой инквизиции существовать, а не в двадцатом веке. Юрий Гагарин — это русский богатырь. Он повыше любого апостола.
    — Батюшки-светы!.. — задохнулся дьячок.
    — Да ты пообожди креститься, — брезгливо отмахнулся отец Григорий. — Что дьяк ты плохой, то мне ведомо. Но знаю я, что как звонарь — первостатейный мастак.
    — Еще бы, отец Григорий! Было время, в самом Успенском соборе по молодости на пасху так отбивал!.. Большой колокол гудом гудет, а маленькие, как лихие плясуны, динь-дилинь, динь-дилинь... Искусство, скажу я вам.
    — Вот и надо встретить Колумба космоса отличным благовестом.
    — Будет исполнено, отец Григорий, — осклабился дьячок, польщенный похвалой. — Я его малиновым звоном угощу. Знаете, какой благовест сочиним! Средний колокол — тот это так торжественно, басовито, настоящей, что называется, октавою... А маленькие такие трели будут исполнять, что прослезиться можно. Голосочки у них этакие сладенькие, как малиновая настоечка, кою вы, батюшка, распивать у меня иногда келейно соизволите.
    — Ладно, давай малиновый звон, — решил отец Григорий, не предполагавший, что Павел Ильич Романов расскажет о его затее первому секретарю горкома партии.
    — Да пусть побалабонят, — отмахнулся тот. — Ты лучше скажи мне: встречу у городских ворот и вручение хлеб-соли предусмотрел? Нет? Ну вот видишь. А это поважнее, чем беспокоиться о чудаковатом попе.
    Романов быстро связался с хлебозаводом, и там ему пообещали изготовить такой каравай, какого еще не едал ни один именитый начальник, а подносить его было поручено лучшему бригадиру хлебозавода, красавице Нине Токмаковой.
    ...Поздно, очень поздно погасли в эту ночь огни в городских учреждениях. Огромная ярко-желтая луна повисла над Волгой, навела через нее сказочную переправу.
    Гулко прогудел проплывший мимо Верхневолжска пассажирский экспресс, прохладный послеполуночный ветерок трепал повешенный у въезда в город алый стяг с приветственными словами в честь первого космонавта. Даже влюбленных парочек на скамейках городского сада было вполовину меньше обычного, да и те на этот раз больше говорили о космосе, чем о земных своих чувствах. Где-то на окраинах беспокойно лаяли собаки, да еще в прибрежном лесу сонно вскрикивала и умолкала ночная птица. Утомленный ожиданием, Верхневолжск медленно погружался в сон. Лишь на самой окраине в деревянном домике с голубыми стенами и резными наличниками курносый, лет двадцати, парень сидел за маленьким столиком. и на листе бумаги рождались под его пером то и дело затем перечеркиваемые строки. Нет, он писал не стихи. Перед ним лежала небольшая почтовая открытка с изображением смеющегося человека, известного теперь всему миру. Завтра этот человек появится в Верхневолжске.
    Парень пытливо вглядывался в лицо первого космонавта и ладонью ворошил свои курчавые волосы. Парень меньше всего думал о встрече с Гагариным. Он сам хотел стать космонавтом и слагал об этом до невразумительности длинное письмо.
    Парня звали Алеша Горелов.
* * *
    В Верхневолжске самой лучшей, предназначенной для встречи высоких гостей машиной была зеленая «Волга», которую рачительный Павел Ильич Романов берег как зеницу ока. На этот раз ее водителю была поставлена задача возглавить колонну машин, сопровождавших Гагарина, и привезти космонавта к деревянной трибуне на центральной городской площади, служившей для митингов на всех революционных праздниках.
    Уже был подготовлен список ораторов. Словом, все хлопоты были закончены, каждый из устроителей встречи знал, что и когда ему делать. В лучшей столовой города собирались накрыть «руководящий» стол, а сам Павел Ильич Романов даже речь заготовил. И вдруг, как гром среди ясного неба, — звонок из области:
    — Имейте в виду: Гагарин к вечеру должен быть в Москве. В вашем городе он задерживаться не будет. Так что никаких митингов не затевать. Ясно?
    — Ясно, — упавшим голосом произнес председатель исполкома.
    К полудню городская площадь бурлила от народа. По обеим сторонам центральной Первомайской улицы выстроились встречающие. Весь город хлынул сюда. После обеда над Верхневолжском пронесся ливень, неожиданно шумный и озорной. Он вымочил до нитки всех и едва лишь закончил свою бестактную проделку, как засияло солнце и мгновенно высушило мостовые, так что тому, кто приехал в город уже после ливня, трудно было понять, отчего в жаркий сухой день толпятся на улицах совершенно мокрые люди.
    Было уже около пяти вечера, когда по рядам, от окраины до центральной площади, пронеслось: «Едет!» Именно в эту минуту колонна из нескольких легковых машин замедлила скорость перед въездом в город. В переднем открытом ЗИМе в наброшенном на военный китель пыльнике сидел Юрий Гагарин. Еще не доехав до городской черты, космонавт сбросил пыльник и встал, приветственно подняв руку. Машина остановилась перед аркой, на которой алел транспарант. Юрий Гагарин вышел из машины, принял хлеб-соль из рук розовощекой Нины Токмаковой и чинно ее расцеловал. Павел Ильич Романов, заготовивший от имени городского исполкома пространную речь, позволил себе лишь несколько слов:
    — Дорогой Юрий Алексеевич! Когда вы снова полетите в космос, возьмите в кабину своего корабля тепло наших сердец и сосуд с волжской водой. Тепло наших сердец будет двигать вашу ракету лучше любого надежного топлива до самых далеких космических миров, а глоток волжской воды придаст вам в космосе силу и бодрость.
    Гагарин подошел к Романову, чтобы поблагодарить за добрые слова, но надо же было так случиться, что именно в эту самую минуту над еще далекой площадью и окрестностями Верхневолжска грянул колокольный звон. Дружно рявкнули большие, басовитые колокола и вслед за ними, словно стая гончих, преследующих на охоте зверя, зазвенели, затренькали те самые «малиновки», которыми погрозился угостить высокого гостя дьяк Антип. Председатель исполкома болезненно сморщился, а Юрий Алексеевич удивленно спросил:
    — Послушайте, а это по какому случаю? Разве сегодня какой-нибудь престольный или Никола-летний?
    — Да нет, это они в вашу честь, — совершенно растерявшись, сознался находившийся ближе всех к космонавту исполкомовский секретарь Нил Стратоныч.
    Высокий гость громко расхохотался и покачал головой:
    — Вот дают! Однако пора нам и в путь, — и, поблагодарив председателя исполкома за гостеприимство, пожимая на ходу тянущиеся к нему со всех сторон руки, вернулся к своему ЗИМу.
    Колонна машин проезжала через город на очень маленькой скорости. Гагарин стоял в автомобиле, приветственно подняв руку. На его сероватом от усталости и дорожной пыли лице светилась улыбка. Он с интересом разглядывал потонувшие в зелени палисадников дома, ловил ликующие взгляды парней и девушек, улыбался цветам, которыми забрасывали его машину. Пышные белые и алые розы, букетики полевых ромашек, васильков и маков бились о борта ЗИМа. Некоторые из них, брошенные неумелыми руками, попадали во вторую машину. На ней ехали два кинооператора и тучный, одетый в легкий белый костюм спецкор центральной газеты, сопровождавший космонавта. Его лицо не было сонным и флегматичным, как у некоторых толстяков. Напротив, плотно сжатые губы и складки в углах рта подчеркивали энергию. Он держал в руках раскрытый блокнот, но ничего в него не записывал, лишь наблюдал за всем происходящим выпуклыми серо-голубыми глазами.
    Как только кортеж машин приблизился к центральной площади, все шесть городских духовых оркестров взорвались торжественным встречным маршем. Студенты, рабочие, дети, пенсионеры восторженно скандировали:
    — Га-га-рин, Ю-ра! Сла-ва! Га-га-рин!
    Юрий Алексеевич продолжал приветственно махать рукой. Усталая улыбка не гасла на его губах. На скрещении двух улиц — Первомайской и Ленинской — стиснутая могучим людским потоком колонна вынуждена была на некоторое время остановиться. Именно в это мгновение из толпы бросился к машине космонавта смугловатый курчавый юноша. Был он в красной старомодной ковбойке, какие уже давно не носят молодые люди в больших городах. Закатанные выше локтей рукава обнажали сильные руки. В правой из них белел конверт. Настойчиво работая локтями, юноша уже пробился в первый ряд встречающих.
    — Юрий Алексеевич! Гагарин! — закричал он, стараясь обратить на себя внимание. — Возьмите это, Юрий Алексеевич!
    Но сквозь медь шести духовых оркестров и приветственные крики горожан его голосу не суждено было пробиться. Правда, на какое-то мгновение их взгляды встретились: взгляд прославленного на весь мир героя и никому не известного провинциального парня. Может быть, почувствовал Гагарин, что юноша хочет сказать ему что-то особенное, свое, выстраданное. Но что? В следующую минуту внимание гостя было привлечено уже иным, и он потерял из виду этого неожиданно возникшего у самой дверцы машины парня. А тот, уже оттиснутый на второй план, все еще кричал:
    — Юрий Алексеевич, возьмите письмо!
    Гагарин дружески улыбнулся одному ему и закрыл ладонями уши, давая понять, что ничего не слышит. Видимо, «пробка» на площади была ликвидирована, и торжественный кортеж двинулся дальше.
    Обдав парня горячим настоем бензиновых паров, рванулся передний автомобиль. В последней надежде парень бросился за второй машиной. Занятые своим делом кинооператоры не обратили на него никакого внимания. Тучный журналист в это время лениво прожевывал яблоко. Его выпуклые глаза вопросительно скользнули по лицу юноши.
    А тот в последней надежде обратился к нему:
    — Возьмите хоть вы письмо, товарищ. Юрию Алексеевичу передайте.
    Рванулась мимо него и эта машина. Ветер разлохматил редкие волосы на голове журналиста. Толстяк недоуменно крикнул:
    — Ну что там еще, молодой человек? Может, и вы в космос проситесь?
    Кому-то понравилась эта шутка, и за своей спиной юноша услыхал смешки. Он подавленно отмахнулся:
    — Эх, не поняли вы меня, товарищ.
    Медленно растекалась толпа...
    Как знакомо каждому из нас ощущение особой приподнятости, рожденное присутствием на каком-либо выдающемся событии! Пусть ты слушаешь видного политического деятеля, пусть встречаешь героя, или чествуешь убеленного сединами ученого, или сидишь, на стадионе, когда твои соотечественники — футболисты выигрывают важный трудный международный матч, — все равно ты до самого конца события ощущаешь себя полноправным участником происходящего. Но вот, оставшись наедине с самим собой, ты убеждаешься, что был всего-навсего небольшой частицей всеобщего ликования, которым сопровождалось событие. И самому себе в таких случаях ты кажешься в сравнении с промелькнувшим героем значительно меньше, чем есть на самом деле...
    Так бывает в жизни. Но чувства, владевшие верхневолжским парнем, не сумевшим пробиться к Юрию Гагарину, были гораздо сложнее. Острая обида искала выхода. Прислонившись спиной к каменному забору городского сада, он, казалось, оцепенел. Мимо пробегали принарядившиеся девчонки, проходили в серой замасленной робе рабочие — им еще предстояло после встречи потрудиться в цехах по два-три часа. Музыканты несли под мышками тромбоны, валторны и геликоны. Местный поэт, размахивая руками, читал своим случайным попутчикам те самые стихи, какие он собирался прочесть Гагарину. Постепенно затихал многоголосый гомон и предвечерняя обычная тишина возвращалась в растревоженный Верхневолжск. Опустела, обезлюдела улица, а парень все стоял и стоял, думая о чем-то своем, неизвестном и непонятном для других. Пальцы стискивали конверт. Внезапно они разжались, и конверт упал в прибитую сотнями прошедших людей уличную пыль. Парень тотчас же нагнулся и поднял его. Поднес к глазам. На запечатанном конверте округлыми большими буквами было написано: «Первому космонавту мира майору Ю. А. Гагарину от А. Горелова».
    Шевеля губами, перечитал он надпись и вдруг с яростью разорвал письмо на мелкие клочки. Потом кинул их в стоявшую рядом урну, над которой розовела жестяная дощечка: «Окурки и мусор бросать сюда».

2

    Алексею исполнилось уже одиннадцать лет, а его мать все еще ждала мужа. Давно многие вдовы в округе, кто как мог, определили свои судьбы, а она все ждала. В свои тридцать восемь лет Алена Дмитриевна была еще хороша. Пышная до пояса коса так и осталась не обмененной ни на какие модные прически. Губы свои она только раз или два за всю жизнь, и то из озорства, подводила помадой, а в последние годы считала, что это для нее, вдовы, непристойно. Но, может, поэтому губы ее и не вяли...
    Лишь в дни самых жарких полевых работ, чтобы не нарождались новые морщины (они и без того уже свились от горя в углах рта у Алены), она густо мазала лицо кислым молоком. И солнце ее щадило, не старило. Когда она, полногрудая и стройная, проходила в праздник по окраинным улицам или вечером на полевом стане пела с девушками песни, на нее заглядывался не один мужчина.
    Работала после войны Алена Дмитриевна все в том же совхозе «Заря коммунизма», где в юности встретилась в полеводческой бригаде с веселым городским парнем, приехавшим в совхоз по комсомольской путевке из самого Ленинграда.
    Помнится, дежурила она одна на стане, и появился неведомо откуда этот ладный, чуть запотевший парень, с такими бесшабашными синими глазами, что в них было страшно глядеть, — совсем как в глубокий колодец. Комбайн стоял рядом, в высокой сизой пшенице — она в тот год вымахала такой, что человека в полный рост могла спрятать.
    — Эй, молодица, дай-ка попить! — крикнул комбайнер.
    Она поднесла ему железный ковшик и молча смотрела, как черпал им парень из деревянного, перехваченного обручами бочонка студеную воду и жадно пил, так что по смуглой от загара шее убегали за расстегнутый воротник струйки.
    — Ух, до чего и прелесть твоя вода! — сказал он, отдавая ковшик и норовя задержать ее руку в своей. — Еще разок прийти попить к тебе можно?
    — Отчего же. Вода у нас волжская, бесплатная.
    — А я знаю, красавица, — вдруг выпалил парень, — тебя Аленушкой кличут.
    — Смотри ты, вещий какой! Кому Аленушка, а кому Алена Дмитриевна.
    Ничего не ответил комбайнер, а вечером, когда за волжский бугор уже пряталось солнце и тени скользили по жнивью, разыскал ее в поле, отбил от подружек и, дерзко заглядывая в глаза, спросил:
    — Слушай, ты веришь в любовь с первого взгляда? Так это она ко мне пришла. Не сыщу я больше такой, как ты, если тебя потеряю. Иди за меня. Завтра же в загс явимся.
    — Так ты и ступай один в этот самый загс, — отрезала Алена.
    Но никакие насмешки не могли сломить упрямого парня. Стал он услужливым и кротким, ласковым и неназойливым, как иные кавалеры, добивавшиеся Алениного расположения. За лето Павел так понравился Алене, что всем было ясно — после уборки не миновать свадьбы.
    Так оно и случилось. Легко и счастливо зажили молодые. У Павлуши были золотые руки, перед которыми ничто не могло устоять. Не без помощи дружков поставил он на окраине Верхневолжска небольшой светлый домишко с голубыми наличниками, на премиальные обзавелся мебелью: что купил, что сам смастерил. Даже самодельный радиоприемник осилил и поставил в самой большой комнате. Словом, хоть петь, хоть работать, хоть любить — был он щедрой души человек.
    В конце сорокового почувствовала себя Алена Дмитриевна тяжелой, и Павел не знал, куда деваться от радости. А потом пыльная фронтовая дорога властно позвала его, как и всех других парней и мужиков Верхневолжска. Родила Алена в горькую, лихую осень сорок первого... Вместо подарка на крестины сына прислал отец армейскую газету со своей фотографией на первой странице. Он был снят в полном танкистском облачении, а короткая подпись гласила, что в боях под Можайском командир среднего танка лейтенант Павел Горелов уничтожил десять вражеских орудий и награжден за это орденом Боевого Красного Знамени.
    Она тогда прослезилась от радости, что он жив и здоров, и всю ночь думала о том, как много еще таких боев предстоит перенести ее Павлуше.
    Когда появлялся на их улице старый хромой почтальон Яков, она вздрагивала, боясь, что вместо письма получит дурное известие. Но время шло, а от мужа по-прежнему приходили короткие ласковые письма. Подрастал Алешка. Ему было около года, когда вдруг в душную августовскую ночь усталая после полевых работ Алена была разбужена громким стуком. В легкой рубашке, босиком, она выбежала в сенцы, задыхаясь от радостного предчувствия, спросила:
    — Кто?
    И услышала такой незабытый голос:
    — Да открывай, не бойся, Аленушка. Я это.
    Она так долго шарила в темноте, силясь сбросить три крючка и цепочку, что он засмеялся:
    — Да что ты, или засов забыла снять?
    — Руки дрожат, Павлуша...
    — Не надо, ласточка. Живой я, здоровый, не волнуйся только.
    Когда в проеме двери на фоне высокого звездного неба увидела Алена окутанную сумерками фигуру мужа с заплечным солдатским вещевым мешком, охнула, чуть не ударилась о дверной косяк. Неподатливыми руками ввела мужа в дом, разула, раздела. Сколько радости испытала она той ночью! Оказывается, Павел был отпущен на побывку за какой-то новый подвиг, и только на двое суток. Утром он брал на руки розового Алешку, щекотал колючей щекой и, жмурясь от счастья, рычал, приговаривая:
    — Медведь пришел, парень.
    Два дня побывки! Пролетели они мигом. А потом в такую же душную ночь Алена снова проводила мужа на фронт. И растаяла в сумерках высокая солдатская фигура.
    Осенью сорок третьего она получила похоронную. Товарищи Павла рассказали в письме, что его танк был подожжен термитным снарядом и, не выходя из боя, врезался в дот, мешавший продвижению пехотинцев.
    Хромой Яков три дня не решался переступить порог ее дома, а как только вошел, она сразу все поняла по его виновато опущенным глазам.
    — Ты тово, Алена Дмитриевна... — хрипло пробормотал старик, — ты это самое... не больно убивайся-то. Всякое на фронте случается. Иной раз человека погибшим считают, а он жив... сквозь пламя, и воду, и огненные реки пробьется. Ты повремени убиваться. И потом сыночек у тебя какой, Алена! Кто же ему крылышки отрастит, если мать этак убиваться будет... Не у одной тебя горе, доченька. До всего народа добралось оно в эти годы.
    И она была благодарна Якову за добрые слова. И долгие годы после этого старалась себя уверить, что, может, не все еще потеряно и что муж ее терпит беды и лишения в фашистских лагерях, а потом вернется. Дважды за Алену Дмитриевну сватались. И оба раза она выходила к сватам в черном траурном платье, сшитом на первую годовщину гибели Павла... Надежда еще теплила в ней слабые, не убитые временем ростки. Но в 1952 году, накопив деньжонок, вместе с подросшим Алешей она поехала на Украину и действительно на берегу Днепра, около деревни, указанной в похоронной, нашла серый гранитный обелиск... Надпись на нем не оставляла больше никаких сомнений: «Здесь 12.9.1943 года геройски погиб танковый экипаж в составе старшего лейтенанта П. Н. Горелова, механика-водителя старшины Боровых Г. X. и башенного стрелка Косенко А. Г. Вечная память героям!»
    Она села на небольшой пригорок. Алеша, сжав кулачки, остался стоять и не вытирал слез, катившихся по загорелым щекам. Он не всхлипывал, стоял молча, будто вслушивался, как гудит под крутояром растревоженный седой Днепр и как, задевая крыльями гребни волн, кричат чайки.
    Вот в этот день и погасли окончательно слабые ростки надежды в душе у Алены Дмитриевны. Весной следующего года вышла она замуж за старшего агронома совхоза, вдового сорокапятилетнего Никиту Петровича Крылова. Был он лысоват, низкоросл, но лицом недурен, и настрадавшаяся за долгие годы вдовьей своей жизни Алена надеялась если не на любовь, то на доброе отношение и ласку. И все, может быть, между ними так бы и было, если бы не Алешка. Она долго скрывала от мальчика правду. Когда агроном все "чаще и чаще стал наведываться в голубенький домик на Огородной, Алеша не задал матери ни одного вопроса. С угрюмым любопытством приглядывался он к малознакомому пожилому мужчине, и в глазах у него появлялась недетская печаль. Соседки уговорили Алену Дмитриевну отвести в день свадьбы сына к дальней родственнице, жившей на другом конце Верхневолжска.
    — Не надо его сердечко испытывать, — говорили они, — пусть лучше потом узнает... Твоя свадьба для него не радость.
    Алена подумала и согласилась.
    На свадьбе было много тостов и песен. Когда подгулявшие гости опустошили за ужином огромный жбан с крепкой брагой и нарядно одетая, почему-то невеселая Алена сидела в центре стола рука об руку с агрономом, случилось непоправимое. В те минуты когда гости нестройно кричали «горько», а жених в черной тройке с редкими на пробор зачесанными волосами целовал Алену, неожиданно появился в разодранной рубашке Алеша.
    Мальчик остолбенело остановился в дверях, не зная, куда девать свои не по росту длинные руки.
    — Подойди, сыночек, — тихо сказала совершенно трезвая мать. — Ты видишь Никиту Петровича, сыночек?
    — Вижу, — глухо отозвался он.
    — Никита Петрович теперь мой муж, и ты должен называть его папой.
    — Папой? — пересохшим голосом спросил Алеша.
    — Да. Папой, — при всеобщем молчании повторила мать.
    Алеша не тронулся с места. Он застыл, остановленный какой-то ему одному понятной думой. Решив, что неловкая пауза прошла, гости уже стали наливать «по новой». И вдруг Алеша подошел к портрету отца, висевшему на стене над празднично накрытым столом. Павел Горелов в танковом шлеме и гимнастерке с боевыми орденами, чуть прищурившись, смотрел со стены на шумевших гостей.
    — Мама, ты хочешь, чтобы я называл Никиту Петровича папой?
    — Да, сынок, —повторила Алена Дмитриевна строже.
    — А это кто же, мама? — спросил Алеша, рукой показывая на портрет, и, захлебнувшись жалобным плачем, бросился куда глаза глядят из дома.
    Прошло несколько недель. Алеша и вида не подавал о случившемся. Он исправно помогал матери, относил ей на покос обед, а иной раз и ужин, встречаясь с агрономом дома и в поле, коротко и сдержанно обменивался ничего не значащими фразами. Никита Петрович попробовал было задобрить пасынка и однажды позвал в кино. Но Алеша спросил, какая идет картина, и тотчас же соврал, что уже несколько раз ее видел. Никита Петрович попытался действовать строгостью, но и это не помогло. Он запретил Алеше задерживаться на улице с ребятишками по "вечерам, играть в футбол, чтобы не изнашивать обувку. Но Алеша по-прежнему возвращался домой поздно, влезал через окно в свою каморку и, раздевшись, долго вздыхал под одеялом.
    Однажды он услышал доносившиеся из спальни приглушенные голоса.
    — Как там ни суди, ни ряди, а нехорошо получается, — прокуренным баском говорил агроном, — я, конечно, не в претензии к тебе, Алена, но и ты пойми меня правильно. Надо с первых шагов к порядку и уважению парня приучать. Иначе не наладим мы с тобою хорошей семейной жизни. Это я говорю точно.
    — Так чего же ты хочешь? — сквозь слезы спросила Алена. — Взял бы да и побеседовал с ним первый.
    — Это я, разумеется, сделаю, — закашлялся Никита Петрович, — но и ты, Алена, не сиди сложа руки. Должна тоже мне помощь в этом оказать.
    — Какую же, например?
    — А вот с портретом хотя бы.
    — Это с каким же портретом?
    — А с тем, что висит в нашей комнате.
    — С Павлушиным, что ли?
    — Сняла бы ты его, Алена. Я, пойми, плохих чувств к погибшему твоему мужу не питаю. Грешно бы это было. Да и сам жену имел, покойницу ныне. Но посуди сама, раз я занял в твоем доме его место...
    — Так тебе, значит, мертвый уже помешал, — сдавленным голосом перебила его Алена.
    Но отчим, не собиравшийся, по-видимому, ссориться, вкрадчивым шепотом поправился:
    — Да нет, не поняла ты меня, женушка. Это я к слову.
    — Так вот что, Никита Петрович, — тихо и решительно произнесла Алена Дмитриевна, — о портрете этом больше я от тебя чтобы ни слова. Где он есть — там ему и быть, пока я жива. Понял?..
    Голоса в спальне сбились на неразборчивый шепот, а Алеша, лежа со стиснутыми губами, с горечью думал, зачем это хорошая и добрая его мать, говорившая об отце всегда одни только ласковые слова, пустила в их дом этого пожилого, чужого ему примака, пропахшего табачным дымом. «Еще отцом его называй, — зло подумал мальчик, — а фигу не хотел?»
    И пошли у отчима с пасынком раздоры, да такие, что хоть святых выноси. Отчим — слово, пасынок ему — два. А когда заметил, что Никита Петрович всякий раз морщится, если речь заходит о его отце, невзлюбил его еще больше. И однажды вспыхнула меж ними крутая ссора, приведшая к недобрым последствиям.
    Была у отчима блестящая иностранная зажигалка. Никогда он сам не служил из-за своего плоскостопия ни в армии, ни на флоте; трофейную эту зажигалку кто-то ему подарил. Стоило только нажать кнопку, крышка зажигалки распахивалась, и оттуда выскакивал маленький чертик, извергающий изо рта огонь. Очень она приглянулась мальчику. Во время летних каникул, когда агроном находился в поле, взял Алеша ее на игрище с ребятами, да и потерял где-то.
    Отчим приехал с поля ночью злой и усталый. Были у него на уборочной какие-то свои заботы и неприятности. Разве мало их у агронома, отвечающего за такое большое хозяйство, каким был совхоз «Заря коммунизма»! Наскоро похлебав щей и молока, захотел он перед сном выкурить папироску. Потянулся за своей любимой зажигалкой — на месте ее нет. Долго сопел агроном, рылся во всех ящиках и вазах — нигде не нашел. Тогда, как к последней мере, прибегнул к допросу Алешки. Зажег з его комнате свет и по тому, как тот вздрогнул, сразу понял, что не спит он, а только притворяется спящим. И мгновенно вспыхнула у Никиты Петровича безотчетная злость.
    — Слышь, Алексей, очнись-ка на минуту.
    — Что? — неохотно открывая глаза, спросил мальчик. Он уже с тоской ожидал неизбежной развязки.
    — Ты мою зажигалку, случаем, не брал? Весь дом перерыл...
    — Брал, — глухо проговорил тот.
    — Почему же на место не положил? — недобро покосился на него отчим. — По-моему, если уж взял чужую вещь, то, по крайней мере, должен положить ее на место.
    Мальчик неловким движением опустил на пол босые ноги, не поднимая головы, подавленно буркнул:
    — А у меня ее нет, Никита Петрович.
    — Как так нет? — взорвался отчим. — Что же, ее святой дух забрал, что ли?
    — Я, ее потерял, — еле слышно пробормотал Алеша. — Мы с ребятами в казаки-разбойники играли, а потом борьбу на Покровском бугре устроили. Там в траве она и пропала. Целый час я ее искал, Никита Петрович. Я сразу бы вам сказал, да вы поздно вот вернулись, завтра уже хотел...
    — По-по-те-рял? — тихо переспросил отчим. И вдруг сорвался, закричал тонким фальцетом: — Когда чужую вещь берут без спросу и она исчезает — это не называется потерял. Украл!
    — Я не вор, — обиженно вскинул голову Алеша. — Если так случилось, что я потерял вашу зажигалку, это еще не значит, что я вор. Я копилку свою раскрою и все деньги вам верну, какие она стоит.
    — Молчать! — заорал Никита Петрович и в исступлении стал снимать с себя ремень. — Я тебе сейчас покажу, как чужие вещи без спросу брать. Живо отучу.
    Он занес над своей лысоватой головой ремень и стал медленно приближаться к мальчику. И тут случилось неожиданное. Бледный Алешка метнулся к двери, схватил черный задымленный рогач, каким мать вынимала из печи кастрюли и сковороды, и воинственно встал на пороге.
    — Не троньте! — крикнул он звенящим голосом. — Слышите, не троньте! Меня еще никто сроду не бил: ни отец, ни мать. Хоть в милицию ведите, если вором считаете, а бить не смейте.
    — Отец, говоришь, не бил, — злым шепотом продолжал отчим, — отец не бил... А я тебя огрею, да так огрею, что навек отучу воровать!
    Свистнул ремень, и пряжка шмякнула об пол в полуметре от босых мальчишеских ног. Пока озверевший отчим замахивался снова, Алешка, как штык, выставил вперед рогач и сухими гневными глазами ожег Никиту Петровича.
    — Слышите, не троньте, иначе и я вдарю. И на то, что вы взрослый, не посмотрю.
    Трудно сказать, чем бы все это кончилось, если бы не заскрипела за спиной у мальчика дверь и на пороге не появилась усталая, вернувшаяся с совхозного поля с последней машиной мать.
    — Батюшки-светы, да что же у вас такое делается! — воскликнула она, испуганно хватаясь за голову. — За какие такие преступления ты его, сиротинку, пороть собрался, Никита?
    Агроном опустил ремень.
    — Полюбуйся. Жулик у нас растет, Алена. Жу-лик! Он у меня зажигалку украл.
    — Да не украл я, мама, — ставя на место рогач, протянул Алешка совсем уже другим, виноватым голосом. — Я ее только на полчаса поиграть взял и сам не знаю, как она выпала.
    Алена Дмитриевна видела нахохлившуюся, решительную фигуру сына, его торчащие на голове, начинавшие курчавиться волосы, видела немытый пол, кровать со смятым одеялом. Неожиданно ей показалось, будто под кроватью что-то блеснуло.
    — Погоди-ка, сынок, — тяжело дыша, сказала мать, — что это там у тебя под коечкой виднеется? Слазь, посмотри.
    Алёша нагнулся, достал из-под кровати не что иное, как ту самую зажигалку, и протянул отчиму.
    — Вот она, — сказал он обрадованно. — Зря я считал ее пропащей.
    Агроном сконфуженно засопел.
    — Он тебя ударил? — спросила мать.
    — Не-е, — протянул Алеша. — Я вовремя отскочил. Его пряжка вот тут только кусочек краски с пола соскребла.
    — Хорошо, Алеша, — как-то неестественно спокойно сказала мать. — Выдь на несколько минут из дому. Надо нам с Никитой Петровичем перемолвиться.
    Когда дверь за мальчиком закрылась, Алена Дмитриевна скинула с головы платок и с побледневшим лицом шагнула к мужу.
    — За что же ты руку на него поднял, Никита? — спросила она тихо. — За что ты сиротинку вором-разбойником назвал? Или тебе мало, что он до сих пор по отцу погибшему тоскует? Кто тебе дал право над душой его измываться? Разве не он из школы табель с одними пятерками и четверками принес? Разве не о нем в пионерском отряде самые добрые слова говорят? За что же ты его острой пряжкой хотел секануть?
    — Но позволь, Алена... он же мою вещь без спросу взял.
    — Не позволю! — повысила она голос. — Слышишь, не позволю! Пойди верни мальчишку и немедленно перед ним извинись за то, что вором напрасно обозвал. Дескать, так и так, не будет больше этого, чтобы я руку на тебя подымал, и точка.
    — Но постой, Алена! — взорвался поначалу оторопевший агроном. — Может, мне еще в ногах у него поваляться прикажешь, ручки ему поцеловать?! Нет уж, извини. Пусть я погорячился, вышел из себя. Но ведь если малец не почувствует крепкой мужской руки, он вовсе от порядка отобьется. Так что не гневись, но я Алешу в строгости и повиновении держать буду.
    — Значит, не извинишься?
    — Нет.
    — И правым себя продолжаешь считать?
    — В известной мере — да.
    — Тогда не о чем нам говорить, Никита. Сына калечить я никому не позволю. Подумай получше, а завтра будем решать.
    Всю ночь проплакала Алена Дмитриевна, проклиная свою горькую долю. Не спал всю ночь и Никита Петрович, беспрерывно вышагивал по комнате, прикуривая от папиросы папиросу.
    На рассвете он упаковал свои вещи в большой коричневый чемодан, перенес его в совхозную контору — красный кирпичный домик в самом дальнем конце Верхневолжска, в свой кабинет.
* * *
    На самой окраинной из городских улиц — Огородной, где жили Гореловы, почти напротив их калитки, чернела водоразборная колонка. Была она во все времена года местом постоянных сходок, на коих бабы, гремя ведрами, окликали друг дружку, охотно останавливались на несчитанное время, делились последними новостями и только потом, все обсудив и разложив по полочкам, осанисто возвращались к своим домам. В войну здесь можно было узнать, когда и в какой дом принесли с фронта похоронную, к каким счастливцам завернул на побывку муж или сын, какая вдова, нарушив благочестие, в горькой полынной утехе впустила на ночь проходящего военного и подарила ему короткую свою любовь, кого из верхневолжцев, обитателей этой окраины, произвели в новое звание или же прославили боевыми орденами.
    И теперь здесь тоже судачили бабы. После того как Никита Петрович ушел от Алены Дмитриевны, их разрыв не однажды обсуждался у колонки, под звон тугой струи, падающей в ведра.
    — Слышь, Матрена, — обращалась старуха с кирпичным лицом к своей соседке, — а это правда, что Аленка из-за сынка со своим агрономом разошлась?
    — Болтают, правда.
    — Вот аспид треклятый! И что это за молодежь такая растет! Нешто можно, чтобы сын лишал свою мать последнего бабьего счастья? Если бы не он, чего бы им не пожить. Алена еще в годах и телом справная. Агроном этот тоже серьезный и обстоятельный.
    — Да полно тебе брехать, — подходя к колонке и со звоном снимая с коромысел ведра, резала ее под самый, что называется, дых костистая, с басовитым голосом соседка Гореловых, пятидесятилетняя Аграфена, всегда миловавшая и жалевшая Алешку, — жмот жмотом твой агроном! Мало того что примаком в дом ихний вошел, так еще в ежовых рукавицах держать всех решил. Почти ни копеечки на хозяйство — все свои оклады в сберкассу норовит сносить. Кому такой колорадский жук, спрашивается, нужен?..
    Разговоры эти долетели и до Алены Дмитриевны. Оставшись в одиночестве, она первое время как-то потускнела, пригорюнилась, но потом отошла и стала еще сердечнее относиться к сыну. Алешка, чувствуя себя виновником происшедшего, не знал, как ей только угодить. Он и на базар сам бегал, и воду носил, и с курами возился, и даже полы научился мыть.
    Осенью ушла Алена Дмитриевна из полевой бригады на курсы счетоводов, а потом стала работать в совхозной конторе, до которой от их домика рукой подать. Незаметно бежало время. Сын по-прежнему хорошо учился, слыл среди школьных учителей справедливым и рассудительным.
    Был он уже в седьмом классе, когда вспыхнула у него страсть к рисованию. Мальчик стал посещать школьный кружок, приходил оттуда поздними вечерами. В маленькой его комнатке появились краски, холсты и даже этюдник. По ночам при тусклом свете электрической лампочки Алеша так разрисовывал классные стенгазеты дружескими шаржами, что, уходя на работу, мать не могла смотреть на них без улыбки. Часто уходил Алеша то на Покровский бугор, то в городской сад или на совхозные поля с альбомом и карандашами, чтобы сделать наброски.
    Однажды, когда он уже спал, Алена Дмитриевна, покончив со стиркой, присела к маленькому столику, заваленному учебниками, и раскрыла один из его альбомов. Первый же карандашный рисунок заставил ее заинтересоваться. Возле водоразборной колонки стояли несколько женщин, и она тотчас же узнала высокую Аграфену, ее соседку Дуняшку, даже ее дворового пса, прозванного за свою черноту Вороном. Перевернула страницу — там комбайн на косовице и знакомый им дядя Федор на рулевом мостике. Еще страница — Волга и пароход, плывущий под высоким правым берегом.
    — Как похоже все, — обрадованно сказала она и посмотрела на курчавую голову спящего сына.
    Недели через две Алеша радостный прибежал из школы и развернул перед матерью золотыми буквами написанную грамоту.
    — Мама, смотри. Это мне за рисунки. Первую премию дали. И еще фотоаппарат «Зоркий» в награду. Его на днях привезут.
    Она читала двоившиеся буквы, и складывались они в короткий текст, извещающий, что решением жюри облоно первая премия на конкурсе «Юный художник» присуждена ученику седьмого класса Верхневолжской средней школы № 5 Алексею Горелову за картину «Обелиск над крутояром».
    — Дай-ка очки, я еще раз прочитаю, Алешенька, — сказала мать, чтобы незаметно от сына прикрыть очками мокрые глаза.
    Вечером мать спросила:
    — Сынок, а что на ней нарисовано, на этой твоей картине? Ты бы хоть ее показал...
    — Непременно, мама, — обрадовался Алеша. — Но ее только через неделю с выставки возвратят. И мне там кое-что поправить хочется.
    — Зачем же поправлять, сынок, если картину твою премировали?
    — Чтобы тебе показывать, мама, — смеялся сын, — ты же для меня выше любого жюри. Я хочу, чтобы картина еще лучше стала. Тогда покажу.
    Алексей сдержал слово. Дней через десять он принес большой, размером в оконную раму, плоский сверток, туго перетянутый шпагатом. Алена Дмитриевна, стиравшая в корыте белье, отняла от него руки, покрытые мыльной пеной.
    — Это что, сынок?
    — Картина, мама.
    — Та самая?
    — Ну конечно.
    — И можно уже смотреть?
    — Нет, подожди. Тут надо кое-что приготовить. Я для тебя все как на настоящей выставке хочу сделать.
    Он прошел в свою крохотную комнату, разрезал веревки и с шуршанием отбросил в сторону оберточную бумагу. Насвистывая, он двигался по комнате, ставил картину то в одном, то в другом месте, стараясь определить, откуда на нее будет падать больше света, чтобы краски от этого на холсте как можно ярче заиграли. Наконец понял, что дневного солнца явно не хватает, потому что, блеклое и вялое, оно уже падало за Волгу. Тогда он затворил ставни и включил электричество. Картина ожила. Он обрадовался и мгновенно сменил сорокасвечовую лампочку на стосвечовую. Завесил картину белым полотном и весело позвал:
    — Мама. Готово.
    Алена Дмитриевна вынула руки из мыльной пены, старательно их ополоснула и вытерла мохнатым полотенцем.
    — Где же твоя картина, Алешенька, показывай, — сказала она, входя в его комнату. — Да тут же только белое рядно.
    — Это так надо, мама. — А теперь стань чуть подальше, к дверному косяку, и смотри, — командовал приободренный Алексей. — Раз, два, три. — Он сдернул белое полотно и торжественно прошептал: — Вот это и есть мой «Обелиск над крутояром».
    Мать вздрогнула, да так и застыла.
    На холсте алел закат. Яркое солнце догорало под розовыми перистыми облаками, наполовину утонув в водах широкой реки. Неспокойной была эта река. Сизые чайки над ее серединой низко припадали к белым гребешкам волн. Крутым яром обрывался правый берег над водой. Желтыми языками выступали глиняные оползни на неприветливом и почти голом обрыве. Лишь кое-где виднелись низкорослые жесткие кусты орешника, которым, по всему видать, очень неуютно было тут гнездиться. На берегу ветер безжалостно мотал ветлы одинокой ивы. Кривое дерево опускало их до самой земли. Под этой ивой, в безлюдной унылой степи, высился солдатский обелиск, увенчанный маленькой пятиконечной звездочкой.
    Сколько таких обелисков было на нашей земле! Но этот, при виде которого дрожало сердце, был единственным для Алены Дмитриевны. У обелиска, спиной к зрителю, стояли две скорбные молчаливые фигуры: высокая женщина в темном платье, повязанная по-крестьянски скромным, таким же темным, как платье, платком, и мальчонка в полосатой рубашке и стоптанных дешевых полуботинках, подпоясанный черным ремешком, курчавый, с немного оттопыренными ушами. В этих фигурах было так много горя, что Алена Дмитриевна вздохнула:
    — Алешенька! Так это ты отцову могилу нарисовал? Ой, как похоже, аж плакать хочется.
    Но она не заплакала. Она только притянула к себе голову сына и, глядя на него темными глазами, стала гладить мягкие кудри. Вдруг она увидела его словно впервые, чем-то новым поразил ее сын. Она заметила, что стал он и выше ростом, и раздался в плечах, а над прямой, тонкой, как у отца, полоской упрямого рта уже пробивался недетский мягкий пушок. Да и голос будто сломался. Стал резче и громче.
    — Ой, Алешка! Да ты у меня совсем большой. Вот-вот тебе уже и бритва понадобится. — Она поцеловала его в губы, а потом в щеки, как прежде, и грустно прибавила: — Большой-то большой, а справить тебе одежонку как следует не в силах. Вон и пиджачишко подызносился, и ботинки на ладан дышат.
    — Не надо, мама, — остановил ее смущенно Алексей, — ты же сама сказала, что я не маленький.
    — Для меня ты навсегда останешься маленьким, сыночек, — покачала она головой. — А картина твоя и верно очень жалостливая и серьезная. Может, и правду сказал твой учитель Павел Платоныч, что в художники тебе надо подаваться.
    — Это я еще не решил, мама, — смущенно засмеялся он и обнял мать.
    — Ой, Алешка, — счастливо зажмурилась она. — Кем бы ты ни стал, одно скажу: славное у тебя сердце, сынок! Не попорть его. Пусть оно всю жизнь будет добрым и справедливым к людям.
* * *
    Разорвав в клочья белый конверт и выбросив его в урну, Алексей Горелов невеселой походкой человека, которому вдруг стало нечего делать, отправился бродить по городу. Единственно, чего бы он сейчас не желал, так это встречи со своими знакомыми и друзьями. Более года не был он в своем родном городе. Многое за это время изменилось в его жизни, и сейчас, испытывая большое огорчение, он меньше всего хотел подвергаться расспросам. Это заставляло юношу опасливо косить глазами по всем сторонам, искать тихие переулки, покидая бойкий центр. И все-таки раз он чуть было не попался. Когда сворачивал в тихий переулок, его окликнул школьный дружок Витька Пермяков:
    — Горюн, да ты откуда и какими судьбами? Целый век тебя мы не видели. Почему в штатском? Хоть бы рассказал о своем житье-бытье. Я бы тебя кружечкой пива угостил, но очень спешу. У нас с Катенькой Рыжовой поход на танцы запланирован. Так что извиняй. Завтра к тебе забегу.
    Алексей облегченно вздохнул и быстро зашагал вдоль зеленых, серых и голубых заборов, увитых плющом, сдерживающих напор сирени.
    Было у Алексея заветное место, куда он приходил в минуты своих радостей и печалей, — знаменитый Покровский бугор. Честное слово, во всем Верхневолжске нельзя найти более живописного уголка, и, право же, горисполкому давно надо было разбить здесь скверик со скамеечками. А впрочем, может, и правильно делает мудрое городское начальство, что не переделывает тут природу, не отягощает пейзаж голубыми скамеечками, урнами, клумбами и прочими атрибутами. Здесь чертовски хорошо и так! Плохо только, что, прежде чем попасть на Покровский бугор, нужно больше километра прошагать от центра. Вот почему не так-то много на бугре народу. Это либо ватага играющих мальчишек, разбегающихся по домам при первых признаках темноты, либо две-три влюбленные парочки, уже настолько уверовавшие в прочность своей любви, что им попросту нечего стало делать в шумном городском парке. Да еще забредет сюда иной раз пенсионер или не столь давно отстраненный от должности неудачливый начальник — задумчиво поглядит в заволжскую даль, будто в зеркало своей жизни, подумает, попечалится и уйдет, вдоволь надышавшись речным воздухом...
    Алеше Горелову хоть в одном повезло — в тот день на Покровском бугре никого не было. Видно, встреча Гагарина была тому причиной.
    Алексей подошел к самому обрыву и замер, завороженный красками наступающего вечера. «Нет, такого мне на полотне не изобразить!» — грустно признался он самому себе.
    Под подошвами его коричневых запыленных полуботинок с легким шуршанием осыпался грунт. Пыльные струйки убегали вниз и терялись в высокой траве. Справа и слева стояли литые, как свечи, сосны — словно подпирали бугор. А впереди, ровная и раздольная, распахнулась матушка-Волга. Было заметно, как закипают заверти, оставляя след. Солнце уже успело перебросить через реку, прямо от обрыва и до левого низкого берега, поросшего ивняком и осокой, широкий золотой мост. Где-то за излучиной, еще невидимый, три раза прогудел теплоход, а потом показался и сам, белоснежный и сияющий, огнями всех трех палуб. На большой скорости приближался он к городу. С самой верхней палубы любовались волжскими пейзажами десятки пассажиров, и, когда теплоход поравнялся с бугром, Алеша, как в прежние годы, созорничал, рупором сложил ладони и крикнул во всю мочь:
    — Э-гей! Люди! Доброго вам пути!
    Эхо подхватило его басок, услужливо донесло до самого заречья и замерло.
    — Небось и не услыхали, — засмеялся Алеша.
    Но кто-то из стоявших на палубе, очевидно, заметил его невысокую плотную фигурку и помахал приветственно белым платком.
    В это время теплоход попал на солнечную дорожку и мгновенно преобразился, весь, от верхней палубы и до самого низа, засиял золотыми бликами.
    — Красотища-то какая! — прошептал Алеша.
    И он подумал о том, какая поистине могучая и сильная русская река Волга, сколько селений и городов обосновалось на ее берегах, сколько великих людей родилось, выросло, совершило подвиги, а она все течет и течет, такая же юная и древняя, неспособная растратить свою красоту и мудрость.
    «Великие люди... — размышлял про себя Алексей. — Как много их связано с Волгой! Ленин, Горький, Степан Разин, Пугачев, Чкалов... А вот я... Алешка Горелов. Ну что из меня выйдет, какой дорогой пойду, если не постою за свое заветное?»
    Покровский бугор был для него не только любимым местом, откуда открывался взору волжский пейзаж. Разве забудет он, например, ту ночь, когда целым классом, взявшись за руки, долго бродили они по улицам Верхневолжска, пока не перепели все им известные песни, какие только можно было петь хором. Потом вчерашние десятиклассники, а ныне уже не школьники, а взрослые люди, которым предстояло самим решать свою судьбу, пришли сюда. Розовело утро, и горизонт за левым берегом уже подернулся нежным сиянием, звезды начали тускнеть, одна только луна оставалась такой же ослепительно-белой и висела низко-низко над ними... Володька Добрынин прутиком помешивал в костре — там пеклась картошка, каждому по штуке. Посмотрев на луну, изрек:
    — Ишь как близко от нас проплывает! Кажется, рукой достать можно.
    — «Видит око, да зуб неймет!» — говаривал в таких случаях дедушка Крылов, — засмеялась востроглазая, щуплая Леночка Сторожева.
    — Да на кой она вам черт сдалась! Вот не понимаю, — пожал равнодушно плечами Алеша, — огромная стылая глыба, и только. Горы и пропасти на ней небось безлюдные, и ни одного живого существа. Даже и рисовать-то ее неохота.
    — Эй, ребята! — закричал в эту минуту Володя Добрынин, угреватый высокий парень в нескладно сидевших на переносице роговых очках. — Картошка поспела!
    — А соль? — послышался почти испуганный голос.
    — Порядок, — хлопнул себя по карману Алеша, — в наличии.
    — Запасливый ты, Горюн, — засмеялась Леночка, — с тобой и на необитаемом острове не пропадешь.
    — А ты попробуй, останься, — хохотнул рыжий Васька Сомов, явно намекая на то, что Леночка неравнодушна к Алеше, — с милым и в шалаше рай.
    — Ладно, ребята, давайте без банальностей, — строго остановил его Добрынин, — принимайтесь за картошку.
    — И за песню! — воскликнула звонкоголосая необидчивая Леночка и первая затянула:
Эх, картошка, объеденье, денье, денье,
Пионерский идеал,
Тот не знает наслажденья, денья, денья,
Кто картошки не едал.

    Припев, всем классом подхваченный, дружно взлетел над притихшей, объятой рассветом рекой, и ему испуганно откликнулся за перекатом сонным коротким гудком невидимый буксир-плотовоз. Потом они втроем — Алексей, Леночка и Володя — отбились от ребят, сели на край оврага и стали швырять вниз мелкие камешки. Алеша смутно угадывал, что нравится Леночке, но не знал, что подслеповатый нескладный Володя Добрынин давно уже любит ее. Поэтому они и ходили всегда втроем, снискав у одноклассников звонкое прозвище «триумвират».
    — Ребята! — остановил их Добрынин. — В сторону всё! Давайте о будущем своем говорить.
    — А как это? — наивно спросила Леночка.
    — А вот так, — приподнимаясь, продолжал Володя. — Десять школьных лет нам твердили: дети — цветы нашей жизни. Нам вытирали носы, штопали носки и ставили заплаты на штанишках. Нас кормили супами, котлетами, пирожками, а по праздникам — сладостями. Мамы и папы снисходительно гладили нас по головкам или угрожали ремешком, смотря по их настроению и по нашим проделкам. Наши любимые педагоги Наталья Петровна и Сергей Алексеевич выставляли нам все баллы от двух до пяти — в зависимости от заслуг. Это были десять чудесных лет, ребята. Но они промелькнули. Нам уже никто не скажет: цветы нашей жизни. Нас уже будут спрашивать. Сперва потихоньку, легонько, ласково, а потом все строже и строже: а как ты вступил в жизнь? А что ты собираешься в ней сделать, чему отдать силы? Мы же не разочарованные в жизни Онегины и Печорины. Мы пойдем вперед. По этой вот звонкой рассветной росе пойдем.
    — Сказал тоже! — добродушно ухмыльнулся Алеша, которому вообще-то понравилась пылкая Володина речь. — Откуда ты взял, что роса — звонкая?
    — Алешка, не перебивай! — прикрикнула Леночка. — Он хорошо говорит.
    Добрынин снял очки, посмотрел благодарно близорукими глазами на Леночку и стал протирать стекла.
    — Звонкая роса — это, конечно, образ, — поправился он, — но лично я свою судьбу уже решил. Буду сдавать на геологический.
    — Я тоже решила, — поспешила Леночка. — Поеду на Сахалин. Постараюсь пройти в педагогический.
    — Эка у вас все в рифму получается, — засмеялся Горелов, — педагогический, геологический...
    — А ты что надумал? — мягко окликнула его девушка.
    — Нашла кого спрашивать, — снисходительно бросил Володя Добрынин, — у нашего Горюна все как по нотам расписано. Первый дипломант областной художественной выставки. Звучит? Его примут в какое-нибудь высшее художественное, а то и в академию живописи. Лет десять пройдет, а там, гляди, при встрече и шляпу снимать не будет. Станет каким-нибудь знаменитым пейзажистом, заслуженным деятелем искусств и тэпэ и тэдэ...
    Алексей выплюнул изо рта камышинку, рассмеялся:
    — Все как по нотам, говоришь? Ой, Добрыня, не угадал. Я действительно уже определился. Но только...
    — Не в художественное? — воскликнули оба в один голос:
    — Нет, не в художественное. Хотя не скрою, наш Павел Платоныч даже осерчал, узнав об этом.
    — Так куда же?
    — Сегодня был в райкоме, — издалека повел речь Алеша. — Ну вот и они, райком комсомола то есть, рекомендацию обещали дать...
    — Куда же, Алеша?
    — В школу военных летчиков. Ни больше ни меньше.
    Леночка бурно захлопала в ладоши:
    — Алешка! Ты будешь военным летчиком? Вот здорово! Вот прелесть! Это же действительно звучит, мальчики: военный летчик Алексей Горелов. Только не обманешь? Слово сдержишь?
    — Сдержу, — засмеялся Алеша.
    ...И он не обманул.
    Вскоре в поздний вечерний час пришел он домой, позвал мать в свою маленькую комнатку.
    — У меня к тебе дело, мама. Важное.
    Она хлопотала у печи, готовя ужин. Пришла сразу, будто сердце подсказало, что разговор предстоит действительно серьезный. Грустными задумчивыми глазами смотрела на еще более возмужавшего сына. «Уже не школьник. Скоро упорхнет куда-нибудь. Разве удержишь? Да и надо ли держать?»
    — Я тебя слушаю, сынок.
    — Мама, помнишь, ты говорила, что пора бы мне и к делу какому прибиваться серьезному?
    — Я тогда не понимала, сынок, что твои рисунки тоже серьезное дело, — тихо вымолвила Алена Дмитриевна и, словно ища себе поддержки и оправдания, обвела глазами стены, увешанные пейзажами и портретами Алешиной работы.
    — Так я и определился, мама, — торжественно возвестил Алексей. — Меня в летную школу берут. На, почитай.
    Он протянул ей небольшой листок с машинописными строчками. В них говорилось, что сын погибшего офицера-фронтовика Алексей Павлович Горелов «должен явиться в военное училище летчиков для сдачи экзаменов и прохождения медицинской комиссии не позже десятого августа...». Стояла подпись: начальник авиаучилища Герой Советского Союза гвардии полковник Ефимков.
    Мать побледнела, поднесла к лицу сухие натруженные ладони.
    — Не пущу! Отец в танке сгорел, а ты на самолете разбиться хочешь. Знаю я эти реактивные! Их и на картинке смотреть-то жутко.
    — Мама, — укоризненно остановил ее Алексей, — ты еще ремень со стены сними.
    — И сниму! — угрожающе выкрикнула она. — Ни разу в жизни не снимала, а сейчас сниму.
    Алеша еле дал ей договорить. Кинув на стол бумагу, он схватил ее за руки и закружил по комнате.
    — Ну, бей, мама! — кричал он в радостном исступлении. — Всыпь как следует своему непутевому сыну, только прости. Все равно уже ничего не изменишь.
    — Да постой, сумасбродный! — оттаявшим голосом воскликнула она. — Давай лучше сядем да поговорим обо всем толком.
    — Вот это уже деловой подход, мама.
    — А как же твои картины, сынок? Я-то уж думала, в художниках себя будешь пробовать.
    — Этого у меня никто не отберет, мама, — улыбнулся Алексей, — даже если до генерала дослужусь, все равно рисовать буду.
    — Так-то оно так, сыночек, — грустно согласилась Алена Дмитриевна, — только кто еще из твоего класса в летчики пошел?
    — Никто, мама.
    — Значит, один ты?
    — А какое мне дело до других! — кипятился Алеша. — Каждый по душе должен выбирать себе место в жизни. Ох, и трудно же тебя агитировать, мама!
    Они долго, просидели за этим разговором. Электрическая лампочка горела уже зря, потому что лез в окна веселый верхневолжский рассвет, и мать, поцеловав сына в лоб, сказала ему, как маленькому:
    — Ложись спать, сынка. Угомон до тебя придет.
    ...Кажется, совсем недавно все это было. А потом? Словно сон, промелькнула бурная курсантская жизнь с подъемами и отбоями, тревогами и занятиями, с полетами на учебных и учебно-боевых острокрылых машинах и даже с двумя внеочередными нарядами, полученными за пререкания со старшиной.
    Из застенчивого паренька превратился Горелов в крепкого, обветренного аэродромными ветрами юношу. Его выносливости и способности переносить безболезненно в воздухе перегрузки завидовали товарищи.
    Алексей закончил школу с отличием, получил назначение в один из южных гарнизонов и тридцать суток отпуска. Все шло гладко, размеренно. Он и подарки матери привез, и новенькой, хорошо пригнанной формой лейтенанта поразил. И вдруг это краткое посещение Гагариным их городка... «Вот и прощай, мечта, — грустно подумал он, — завтра в часть».
    ...Вдоволь надышавшись прохладным речным воздухом, проводив последний окаемок солнца, скрывшийся за горизонтом, Алеша пошагал домой. Густые сумерки заволокли Огородную улицу. Мать уже давно пригнала козу и успела ее подоить. На столе Алешу ожидал стакан теплого молока, вареники со сметаной и холодные щи. Мать села с ним вместе, потом встала, откуда-то из-за печи достала нераспечатанную бутылку.
    — Может, выпьешь, сынок, «Столичной»? — спросила она нерешительно. — Никогда раньше этим зельем тебя не потчевала, но теперь ты большой. Может, ради встречи надо?
    — А ты, мама, выпьешь? — вопросом на вопрос ответил Алексей.
    Она испуганно отстранилась:
    — Что ты, сынок! Я ее никогда не пью. А ты — как знаешь. Говорят, летчики все пьющие.
    — Кто это тебе так расписал нас, мама? — засмеялся Алексей.
    — Бабка Додониха давеча у колонки говорила. У ней двоюродный племянник в самолетных механиках служил, на него ссылалась.
    — Неисправима твоя бабка Додониха.
    — А разве не так?
    — Нет, мама, — весело пояснил Алеша, — тот, кто любит эти бутылочки, долго в реактивной авиации не полетает. Они по самому дорогому бьют — по сердцу. А без него, сама понимаешь, какой из человека летчик.
    — Ну а ты как?
    — Только по большим праздникам да когда товарищей много собирается, — признался Алексей, — один же, ей-ей, в рот не беру.
    — Вот и не надо, — одобрила мать, и он понял, что, предлагая водку, она очень хотела, чтобы он отказался.
    Седенькая, немного ссутулившаяся, нажившая за эти два года одинокой жизни новые морщины, сидела напротив мать.
    — Мне тут подъемные выдали, мама. Целых сто двадцать рубликов. Это всем выдают, когда к новому месту службы направляют. Для расходов по переезду. Ну а какие у меня расходы? Ты их возьми, эти деньги.
    — Что ты, милый! — счастливо заулыбалась Алена Дмитриевна. — Мыслимо ли? Вдруг самому какая нужда!
    — Хоть половину возьми, мама, — настаивал Алеша, — сама же говорила, осенью крышу крыть.
    — Половину я, пожалуй, возьму, если велишь, — согласилась она. — На крышу действительно надо.
    — Вот и хорошо!
    Алеша хотел уже укладываться спать, но она, стараясь придать своему голосу предельное равнодушие, все-таки спросила:
    — Давеча ночью ты письмо какое-то писал перед тем, как на встречу с Гагариным пойти. — Она прищурилась и в упор смотрела на него исподлобья.
    Алексей отодвинул от себя пустой граненый стакан.
    — Сознаюсь, мама. Я действительно хотел передать это письмо в руки космонавту. У меня к нему была большая просьба — взять в их часть.
    — В космонавты! — всплеснула руками Алена Дмитриевна. — Господи боже, как был ты дитем неразумным, Алеша, так и остался. Да ведомо ли тебе, что сейчас с такими просьбами к нему тысячи валят? На что же ты, лихая головушка, рассчитывал?
    — На суворовскую поговорку, мама. Смелость города берет.
    Алена Дмитриевна только вздохнула. Ей понравился даже этот его наивный порыв. Улыбаясь, она рассматривала лицо сына. Оно было бы, возможно, строгим и сосредоточенным, но чуть вздернутый нос и такие же, как у отца, кудрявые волосы делали его добрым и веселым.
    Где-то в темном углу потрескивал сверчок, да комар еще вился под желтым абажуром вокруг лампочки. Мать задумчиво вздохнула:
    — Алешка, Алешка, какой ты у меня фантазер! Вот и отец твой был таким. Что ни получим в совхозе, трактор или сеялку — непременно задумается и какое-нибудь из своей головушки усовершенствование предложит. Только у него фантазия дальше сеялок и комбайнов не шла, а ты, мой милый, до самых звезд хватил. Иди-ка спать лучше. Небось замучили вас в училище ранними подъемами. Хоть на побывке-то отдохни.

3

    Глубокой ночью, прогрохотав на стрелках, скорый поезд подкатил к небольшому степному полустанку и, высадив единственного пассажира, обдав белесым паром невысокую кирпичную постройку, важно проследовал дальше.
    Оставшись на перроне, Алексей Горелов поставил на стертый, с выбоинами асфальт объемистый чемодан, положил на него армейскую шинель и, стряхивая остатки сонливости, потянулся. На больших электрочасах было половина четвертого. Вдыхая предутренний воздух, Алексей прислушался, как замирает за поворотом грохот колес.
    Полустанок был нем, блекло горели на перроне два-три фонаря, и только фигура железнодорожника, выходившего встречать и провожать поезд, свидетельствовала, что здесь все же теплится жизнь.
    — Товарищ! — решительно окликнул его Алексей. — Как бы мне до Соболевки добраться?
    В руке у железнодорожника почему-то был старомодный фонарь, и он, не доверяя бледному электрическому свету, высоко его поднял, чтобы получше рассмотреть подошедшего к нему военного.
    — До штаба дивизии, что ли? — спросил он ворчливо.
    — Ну да, — растерялся Алеша.
    — Так бы и говорил, лейтенант, — засмеялся железнодорожник, — а то темнишь, будто я у тебя военную тайну выпытываю. Соболевка-деревня это одно, а Соболевка-аэродром — другое. Деревня — вправо, а аэродром и штаб дивизии — влево. Ты лучше подожди, пока светать начнет, а то не туда вырулишь. У них недавно ночные кончились. Сейчас небось еще самолеты по стоянкам растаскивают. Через часок, перед первой утренней сменой, техники двигатели станут опробовать. Вот тогда и шагай на шум, лейтенант.
    — А вы откуда все с такими подробностями и авиационными терминами знаете, дядя? — не удержался от вопроса Алеша. — Можно подумать, сегодня ночными полетами руководили.
    — А почему же фонариком теперь машешь?
    — А ты про миллион двести слышал? — хмуро спросил собеседник. — Знаешь, что это за цифра и с чем ее едят?
    — Да, вроде знаю. На такое количество людей армия наша сокращалась.
    — Вот и я вошел в это количество.
    Железнодорожник презрительно повернулся к лейтенанту спиной, дошел до двери и дернул ее на себя так, что пружины завизжали. Но прежде чем скрылся он в помещении, донесся его сердитый голос:
    — Желаю тебе, лейтенант, в катастрофы авиационные не попадать. И в миллионы двести раньше времени тоже.
    Дверь захлопнулась, и на перроне воцарилась глубокая тишина. Пожав плечами, Алексей взял свои вещи и, обогнув здание полустанка, вышел на небольшую, вымощенную булыжником площадь. Ни одной машины, ни одной повозки... Сел на скамью, дремотно зажмурил глаза. Тихо и пустынно вокруг. «Вот и началась твоя самостоятельная жизнь, Алексей Павлович Горелов», — подумал он.
    Мрачный железнодорожник оказался прав. Едва лишь развиднелось, километрах в трех слева от полустанка ожил невидимый аэродром, наполнился тонким свистом турбин, гудом автомашин, появившихся на подъездных путях. Желтые конусы от фар стали вспыхивать то в одном, то в другом направлении, и по ним, да и по реву двигателей лейтенант точно определил расположение аэродрома.
    За какие-нибудь сорок минут Алеша дошел до проходной и, доложив о себе дежурному по гарнизону, получил от него самые точные координаты:
    — Видите аллейку, лейтенант? Шагайте по ней и упретесь в красный кирпичный дом. Там найдете всех — от комдива и до начпрода включительно, который укажет маршрут в летную столовую.
    Алексей усомнился:
    — Комдива в такую рань все-таки, думаю, там нет.
    Но разбитной старший лейтенант с повязкой дежурного на рукаве лишь усмехнулся:
    — Другого, может, и нет, а наш на месте. Наш с утренней зорькой начинает, с вечерней кончает.
    И Горелов покинул дежурку.
    Чахлые, спаленные за лето жарким солнцем акации росли по обеим сторонам асфальтовой аллеи. В конце она раструбом упиралась в длинное трехэтажное здание, видимо старое, потому что, в отличие от рядом стоящих аэродромных построек, было оно не из блоков, а из цельного красного кирпича. Над крышей возвышалась такая же красная, с большими окнами для обзора вышка командного пункта, увенчанная выгоревшим на ветру флагом Военно-Воздушных Сил.
    Длинный коридор первого этажа хранил прохладное молчание. У зачехленного полкового знамени стыла фигура часового, и Алексей с курсантской старательностью откозырял знамени, под которым предстояло служить. Шагая по коридору, он прочел на одной из дверей «Командир дивизии» и, не раздумывая, открыв эту дверь, очутился в пустой приемной. Другая дверь, ведущая в кабинет командира, была приотворена, и оттуда доносился чуть-чуть сердитый бас:
    — Как вы поставите «пятерку» в плановую таблицу, если сами утверждаете, что ее еще в воздухе полагается опробовать! Так дело не пойдет. Надо, чтобы все на уровне было... Как не хватило времени?.. Что же, у командира дивизии кладовая времени, что ли? Мне и на свои дела двадцати четырех часов еле-еле хватает. Но укладываюсь. Так что и вы постарайтесь.
    Стукнул телефонный рычаг под опущенной трубкой, и Горелов, открыв дверь, громко произнес:
    — Разрешите?
    — Да, да, — прогудел из комнаты бас.
    Горелов шагнул вперед и чуть было не протер ладонью глаза, до того фантастическим и нелепым показалось то, что он увидел. За зеленым сукном массивного письменного стола, заставленного пластмассовыми макетами стреловидных реактивных истребителей и огромным аляповатым чернильным прибором с быком из белого мрамора, сидел начальник авиаучилища полковник Ефимков, Кузьма Петрович Ефимков, с которым ни дать ни взять он расстался месяц назад, выслушав его немногословное, но довольно-таки соленое напутствие о том, как должен порядочный, честный летчик шагать в двадцатом веке по авиационным стежкам-дорожкам.
    Был Ефимков в форменной рубашке с матерчатыми погончиками. На спинке древнего резного кресла висел его китель с пестрыми рядами орденских планок и золотой звездочкой.
    Озадаченный, Алексей молча смотрел на полковника широко открытыми глазами. Нижняя полная губа у Ефимкова потешно затряслась от смеха, и небольшие усики под крупным с горбинкой носом немедленно пришли в движение.
    — Ну чего же не докладываешь-то? — любуясь замешательством лейтенанта, спросил полковник. — Язык к гортани прилип? Или я таким уж грозным стал, что ли?
    — Да как же, товарищ полковник, — замялся Алексей, — только что меня провожали к новому месту службы, и к вам же, выходит, прибыл. Вам же и докладывать о прибытии приходится.
    — Так и докладывай, не ленись.
    Не зная, шутит комдив или говорит всерьез, Алексей принял положение «смирно».
    — Товарищ полковник, лейтенант Горелов прибыл в ваше распоряжение для дальнейшего прохождения службы.
    — Вот так-то, — одобрительно сказал Ефимков и вышел из-за стола. Огромный, почти в два метра ростом, с широкими плечами, он дружелюбно полуобнял Горелова, усадил рядом с собой на дерматиновый диван.
    — Значит, удивился, Горелов? Ничего. Привыкай к тому, что авиация — это прежде всего скорость. Пока ты отдыхал месяц на родине, твоего бывшего начальника вытряхнули с насиженного места и принять дивизию приказали, чему он, откровенно говоря, рад. Это во-первых. Ну а во-вторых... — Он задумался, прислушиваясь к реву выруливающих на старт истребителей, мельком скользнул взглядом по циферблату стенных часов, видимо проверяя, точно ли выполняется плановая таблица. — ...Во-вторых, был у меня в свое время хороший командующий генерал Зернов. Любил повторять: «В авиации дорожки узкие, всегда пересекутся». Как видишь, все закономерно, хотя на первый взгляд и необычно. — Он встал и тяжелыми шагами из конца в конец промерил кабинет. — Куда же мне тебя определить, Горелов? Учился ты хорошо, летал тоже не худо. Ладно. Пойдешь служить в самый передовой полк, к майору Климову...
* * *
    Нигде, пожалуй, не встречают так спокойно нового человека, как в авиации, где летная жизнь не замирает ни днем, ни ночью.
    Те, кому приходится по должности принимать новичков, давно к таким встречам привыкли и редко придают им какую-либо торжественность. Просто они стараются окружить человека заботой и вниманием, чтобы тот как можно скорее ощутил себя своим среди ветеранов.
    Комендант гостиницы, отданной в распоряжение офицеров-холостяков, заставил Горелова подняться на третий этаж, выдал ему ключ и сказал:
    — Это запасной. Другой — у второго жильца, лейтенанта Комкова.
    Комната была маленькая, метров двенадцать, не больше. Стол, платяной шкаф, две койки.
    Горелов разделся, прилег отдохнуть, но тотчас же провалился в крепкий сон. Сказались и длинная ночь — он провел ее не сомкнув глаз, — и пережитое, и дорога пешком с тяжелой поклажей...
    Когда он очнулся, то сразу почувствовал, что в комнате не один. Глаз не открыл, услышал легкое поскрипывание стула. Вероятно, второй обитатель комнаты сидел за столом. Сначала Алеша предположил, что тот пишет или читает. Но минуту спустя до его слуха дошло шуршание бумаги, стук твердого предмета о стенки стакана и шорох, не оставлявший теперь никакого сомнения, — его сосед брился. Делал он это спокойно и деликатно, стараясь не шуметь. Но потом вдруг стал греметь стулом, бритвенной утварью и вдобавок ко всему засвистал какой-то сумбурный мотивчик, нечто среднее между «тореадор, смелее в бой» и футбольным маршем.
    Алеша открыл глаза и тоже подчеркнуто откровенно заворочался на своей койке, так что сетка, провисавшая под его телом, отчаянно взвыла. Перед собой он увидел голую спину незнакомца, сплошь покрытую крупными рыжими веснушками. Спина заворочалась, и зоркие любопытствующие глаза посмотрели на Алексея из-под рыжего чуба.
    — Проснулись, товарищ лейтенант! — весело окликнул его незнакомец. — А я здесь умышленно шумел, чтобы вы обед не проспали. Собирайтесь.
    Горелов смахнул с себя простыню, вскочил с койки на прохладный паркетный пол.
    Оба они стояли в одних трусах, с интересом рассматривая друг друга.
    — Давайте познакомимся, — предложил сосед, — все-таки я здесь абориген. Лейтенант Василий Комков, старший летчик.
    — Лейтенант Горелов, младший летчик, — засмеялся Алеша. — Видите, какая между нами дистанция!
    — Чепуха, — быстро возразил Комков, — помните, что говорил Наполеон о маршальском жезле, который в ранце у каждого солдата? А жезл старшего летчика добывается гораздо проще.
    Алексей разглядел на столе броскую фотографию. В густых зарослях мандариновой рощи, весь окруженный ветвями, согнувшимися под тяжестью спелых плодов, стоит летчик в довоенной форме. В петлицах — шпала. Волосы — спелая рожь. Грудь в орденах.
    — Какой яркий снимок! — вырвалось у Горелова.
    — Это отец, — мрачно сказал Комков, — на отдыхе в конце сорок первого снялся. Его в Цхалтубо лечиться после ранения посылали. А потом, в конце того же сорок первого, он погиб над Севастополем.
    — А у меня отец в сорок третьем погиб... на Днепре.
    — Вот как, — потеплевшим голосом откликнулся Комков, — значит, и вы сиротой росли? Я о своем отце всего и помню что запах армейского ремня да золотой «краб» на летной фуражке. Рябинки вот еще на лице у него были.
    — А я вообще ничего не помню, — грустно признался Алеша, — совсем тогда маленьким был.
    — Да, — вздохнул Комков, — скоро сами отцами станем.
    — Не рано ли? — усмехнулся Алеша. — Лично я так нет.
    — О! — засмеялся Комков. — И оглянуться не успеете, как все придет. Сначала любовь, потом взаимность, загс и прочее.
    — Так у вас же всего этого еще нет. Вы на три-четыре года каких-нибудь меня постарше.
    — Вот чудак, разве же это по заказу происходит? Любовь — это не пенсия за выслугу лет. Положитесь на мой личный опыт. Через полгода будете гулять у меня на свадьбе. Хорошая девушка. Честное слово, хорошая.
    — Как зовут-то хоть? — спросил Алеша, тронутый счастливым блеском его глаз.
    — Любашей, — охотно ответил Комков, — здешний финансово-экономический техникум кончает. Сейчас у них самые горячие денечки — экзамены идут. Жаль, сегодня ночные полеты. Я бы вас познакомил. Однако чего мы стоим, пора в столовую.
    После обеда они сразу возвратились домой. Жаркая погода вынудила обоих раздеться. Комков перед вечерними полетами прилег, как и полагалось летчику, но сон не шел, и он с удовольствием продолжал расспрашивать соседа об авиаучилище, из которого тот прибыл, об однокашниках — среди них могли оказаться и его знакомые. Алеша рассказал, как добирался в Соболевку, вспомнил мрачного ночного железнодорожника.
    — Это капитан Савостин, — усмехнулся Комков. — Он в нашей дивизии служил. В прошлом году уволили.
    — Плохо летал? — осведомился Горелов. — Или по пословице: четыре раза по двести, суд чести и миллион двести?
    Василий пожал плечами:
    — Да нет. Просто наступил кому-то на мозоль. А потом в порядке сокращения личного состава стали нас омолаживать. Полагалось людей физически слабых и старшего возраста с летной работы уволить. Ну а омолаживанием кто занимался в нашей части? Одни старички, которым, моя бы воля, давно пора на пенсию. Вот они вспомнили строптивость этого капитана и записали его в «миллион двести». Теперь ходит по перрону, фонариком машет, дежурный по станции, так сказать. Впрочем, не будем обсуждать, лейтенант, действия старших. По уставу не положено. — Комков замолчал, но всего на минуту-две. — Подойдите к окну, Алеша, и посмотрите на аэродром, — позвал он внезапно.
    Горелов встал у раскрытого настежь окна. Отсюда, с третьего этажа, летное поле производило внушительное впечатление. Над выгоревшей, вылинявшей за лето травкой господствовал белый цвет металла. Самолеты с длинными фюзеляжами и непропорционально короткими острыми крыльями рядами стояли на бетонных дорожках. Техники и механики хлопотали около восьми машин, выведенных на первую позицию. Этим машинам с наступлением темноты предстояло раньше других подняться с бетонированной полосы, и Алеша подумал, что среди них, вероятно, стоит и машина его соседа по комнате.
    — Ну как? — разомлевшим голосом спросил Василий.
    — Нравится.
    — Эффектное зрелище. Вы на какой матчасти кончали школу?
    — На «мигарях». Но потом летал немножко и на этих.
    — И что скажете?
    — Еще не разобрался как-то. По-моему, эти сложнее.
    — Люблю летать на «мигарях», — задумчиво резюмировал Василий. — Для меня они ясная и четкая конструкция. А эта труба все пожирает: и знания и силы. Из нее после полета выходишь мокрый, как мышонок. А в воздухе чуть зевнул, и кажется, что не ты ею управляешь, а она тебя таскает. Иногда идешь на полеты такой усталый... Вот как сегодня.
    Горелов с каким-то жалостливым чувством посмотрел на Комкова. Зачем он так мрачно? Полузакрытыми были глаза соседа, и на веснушчатом его лице лежала печать невеселого раздумья. Тревога проникла в Алешино сердце.
    — Я вас не понимаю, Василий.
    — А чего же тут понимать? — ответил тем же дремотным голосом Комков. — Что сказано, то и сказано.
    — Но позвольте откровенно...
    — Давайте на самых максимальных оборотах откровенности. Мы же соседи и, думаю, скоро станем настоящими друзьями.
    — Вот поэтому я и хочу, Василий, — нескладно начал Алеша. — Мне кажется, если вы хотите летать на МИГах и чувствуете, что вот этот тип самолета вам противопоказан, откажитесь от полетов на нем.
    Комков пошевелил сухими губами.
    — Отказаться? Да вы что, Алеша. У нас все-таки воинская часть, а не кружок художественной самодеятельности. — В его усталом голосе прозвучала грустная усмешка. — Да и притом, что обо мне в полку подумают...
    — Ничего не подумают! — запальчиво воскликнул Горелов. — Да как же можно ложное самолюбие приносить в жертву здравому смыслу?!
    — А вы бы отказались? — прозвучал контрвопрос.
    — Я бы?.. — Алеша запнулся.
    — Вот то-то и оно! — вяло заметил Василий. — Два — ноль в мою пользу. Самое трудное — это победить самого себя. Многие полководцы именно потому и обрекали свои армии на полный разгром, а народы на страшные жертвы, что не могли в критическую минуту победить себя, выйти и сказать: вот я такой и сякой. Вы мне верили и верите. Но вы не знаете самого главного: раньше я мог, а теперь не могу, освободите меня... Ладно, перестанем об этом говорить, — закончил Комков примиряюще.
    Но сон к нему не шел, и усталый мозг снова настраивал на разговор.
    — Я очень часто думаю о сегодняшней нашей авиации, — продолжал рассуждать Василий. — Огромные скорости. Перегрузки, от которых мельтешит в глазах, а лицо уродуют гримасы. И вместе с тем кабина — это целая лаборатория. Как же много требуется от тебя, чтобы пилотировать такой самолет! И силенки сколько, и знаний. Попробуй сейчас сядь в кабину, не зная физики, алгебры, теоретической механики. Не много налетаешься. Мне вспоминается, как нам новый наш командир, Кузьма Петрович Ефимков, про войну и поршневую технику рассказывал. Тогда, говорит, иные воевали по принципу: или грудь в крестах, или голова в кустах. Гашетки, ручка, сектора газа, педали — вот и все. Он, конечно, утрирует, но многое верно. Разве сейчас с семиклассным образованием сядешь на истребитель?
    — И все равно так же, как и в войну, кроме знаний и физической подготовки, нужно еще одно условие, чтобы летать.
    — Какое же?
    — Призвание, — тихо произнес Алеша.
    — Лирика это, — отмахнулся Комков, — об этом призвании хорошо у поэта одного сказано, вот только забыл его фамилию:
Земля нас награждала орденами,
А небо награждало сединой.

    А впрочем, давайте лучше завтра договорим. Мне и впрямь пару часочков не грех соснуть. Боржоми не хотите? В наш военторг позавчера завезли, так я пять бутылок взял.
    Горелов поблагодарил и отказался. Дождавшись, когда Василий заснет, он вышел из гостиницы. Надо было сдать в политотдел открепительный талон, стать на вещевой учет, зайти к замполиту полка.
    Когда через два часа он возвратился, Комков встретил его на пороге. На нем была уже летная курточка песочного цвета с поблескивающей «молнией».
    — Вот и хорошо, что пришли. Я с собой ключ брать не буду, зачем он мне в кабине.
    — Отдохнули хорошо? — поинтересовался Горелов.
    Василий дружелюбно похлопал его по плечу.
    — Да что вы меня, как замполит или полковой врач, исследуете? Это им по штату положено такие вопросы перед вылетом задавать.
    — Я ваш сосед, — с улыбкой напомнил Алеша, но Комков и тут отпарировал:
    — А дистанцию между старшим и младшим летчиком забыли?
    — Не забыл, Василий. Только вы мне очень усталым сейчас кажетесь. Не надо бы вам сегодня на ночные. И задание сложное небось?
    — Э-э-э, бросьте-ка причитать, батенька, как говаривал один хирург, вскрывая совершенно здорового пациента. Задание как всегда: перехват в стратосфере. Наберу высотенку, атакую в стратосфере цель — и домой. Так что гуд бай, геноссе, если перейти на помесь английского с немецким, — засмеялся Василий. Он пытался произвести на Алексея впечатление бодрого, уверенного в себе человека, но тени усталости лежали полукружиями у его глаз. Поняв, что обмануть соседа не удалось, он вздохнул — хочешь не хочешь, а идти надо.
    Дверь почти бесшумно затворилась, и вскоре быстрые шаги Комкова замерли в лестничном пролете.
    Оставшись один, Горелов распаковал свой чемодан с нехитрым холостяцким имуществом. Потеснив в платяном шкафу вешалки соседа, нашел место для шинели и двух военных костюмов, штатских брюк и рубашек. Потом написал коротенькое письмо матери, сообщив, что доехал благополучно и вполне прилично устроился. Покончив с делами, разделся и в одних трусах сел у окна.
    Быстрые южные сумерки плотно обволакивали степь, принося с собой после душного дня прохладный ветерок. Картина ночного аэродрома волновала. Алексей пожалел, что не захватил с собой этюдник, подрамник, краски, кисти. Ночной аэродром так и просился на полотно! Раздольные бетонированные полосы были окаймлены гирляндами зеленых электрических лампочек. Эта дорожка приветливо горевших огоньков бежала вперед, к самому краю летного поля, и казалось, дальше тоже отрывалась от земли, устремляясь вместе с самолетом к голубому, ровно мерцающему звездному куполу ночного неба... То ласково зеленым, то предостерегающе красным, запрещающим посадку светом загоралось и гасло электрическое стартовое Т — издревле знакомый всем авиаторам посадочный знак. Очевидно, это электрики опробовали световую сигнализацию перед полетами.
    Почти бесшумно, как большие светлячки, двигались во все стороны тягачи-буксировщики, специальные машины, полуторки, выделенные для обслуживания полетов, и немногочисленные легковушки, развозившие по аэродрому старших начальников. Прожектористы дали яркий желтый луч. Он постоял несколько секунд почти вертикально, не в силах достать до безоблачного звездного неба, а потом, разрубив надвое летное поле, лег точно на бетонированную взлетно-посадочную полосу. Стойкий, не колеблющийся свет выделил ровный ряд стоявших на линии предварительного старта истребителей. Черные фигурки летчиков, техников и механиков суетились около них с завидной муравьиной старательностью. Горелов подумал, что там среди них расслабленной походкой шагает и его сосед, лейтенант Комков. «Почему он такой утомленный?.. А говорит любопытно. Интересный парень».
    Алеша включил настольную лампу, к которой моментально устремилась целая эскадрилья комаров, взял со стола фотографию летчика в гроздьях мандаринов и на оборотной стороне прочитал выцветшую надпись: «Родная Катя! Энное время ты можешь за меня не волноваться. Очень трудно дался в бою тринадцатый «мессер». Не зря говорят, что тринадцать — чертова дюжина. А на том «мессере» был действительно нарисован рогатый черт, и пилотировал его какой-то ас, барон, что ли. Я получил в том бою легкое ранение и теперь не столько лечусь, сколько отдыхаю в Цхалтубо. Природа здесь чудо. Видишь, какие мандарины вымахали. Вот бы Ваську нашего сюда — дал бы им жизни. А о тебе и не говорю. О тебе можно пока только мечтать. Обнимаю и целую. Вечно твой Виктор».
    Алеша бережно поставил фотографию на место, еще раз полюбовался худощавым лицом Комкова-старшего и тотчас же с грустью вспомнил обелиск над Днепром, белозубую улыбку отца на фотографии, хранившейся у матери. «Значит, мы оба выросли без отцов, — подумал он, — с Василием стоит подружиться».
    Он выключил свет. Тем временем на аэродроме ночные полеты шли своим чередом. На стоянках запели турбины. Сначала послышался тонкий плавный свист, но вскоре обрел он силу и превратился в рев, водопадом обрушившийся на окрестности. Грозные языки пламени вспыхнули за соплами самолетов, и загудел на все голоса ночной аэродром. Одна за другой стали взлетать боевые машины. По мере их удаления гул турбин становился мягче и тоньше. К голубым звездам полуночного неба прибавлялись новые: красные и зеленые. Это горели на плоскостях истребителей заветные огоньки АНО[2].
    Потом на летном поле наступило затишье. Только желтый глаз прожектора иногда вспарывал темень над широким полем аэродрома.
    Сонная истома одолела Горелова, и он задремал. Алеше снился родной Верхневолжск, яркий летний день после дождика. Он, маленький, шлепая босыми ногами, смеясь, убегает от настигающей его матери. Впереди крутой волжский берег. Он смело кидается с обрыва в реку, долго летит вниз головой, а прохладная вода все не прикасается и не прикасается к нему. И вдруг небывалой, силы взрыв наполняет уши режущей болью. Все уплывает в сторону: и мать, и река, и дождевые лужи. Горелов открывает глаза и видит непонятные багровые отблески, мечущиеся по стенам комнаты. Вскочив с кровати, он бросается к окну и каменеет. Его сон действительно был прерван страшным взрывом. За окном — аэродром, но таким еще никогда не видел его Горелов за короткую свою службу в авиации.
    По тем же рулежным дорожкам, оглашая сиреной южную ночь, мчится белая «санитарка». Впереди — успевшая ее обогнать пожарная машина. Зябко сник луч прожектора, застыл неподвижно над восточной окраиной летного поля, и в блеклом его свете Алексею представилась зловещая картина. Он увидел яркий костер. Пламя корежило упавший на землю истребитель и так быстро пожирало легкий металл, что пожарная машина была уже явно ненужной.
    В желтой полосе рассеянного света прожекторов показались темные силуэты. Это люди со всех стоянок бежали к месту взрыва. Бежали изо всей мочи, хотя твердо знали, что случившегося уже не поправить и они совершенно бесполезны человеку, погребенному под грудой горящих обломков.
    Охваченный смутным беспокойством, Алеша стремительно оделся и тоже побежал на аэродром. Ветер свистел у него в ушах, фары обгоняющих автомашин слепили глаза, а он бежал все быстрее и быстрее, еле успевая переводить дыхание. Когда он приблизился к месту падения самолета, шаги его стали медленнее, а дыхание тяжелее. Пламя, угасающее под струей из брандспойта, уже долизывало высокий стрельчатый киль. Пожарники разгребали обломки. Горелов, втиснувшись в кольцо людей, увидел, как один из пожарников положил что-то на развернутые носилки, а другой негромко, но так, что многие расслышали, произнес:
    — Здесь еще кисть с часами.
    И Алексей понял — речь шла о человеке. Нехорошее предчувствие сдавило грудь. В отсветах угасающего пламени появилась фигура замполита, коренастого, со шрамом во всю щеку, подполковника Жохова, которому несколько часов назад представлялся Горелов. Замполит, подойдя, скользнул горестными глазами по лицу новичка и глуховатым голосом курильщика проговорил:
    — Зря пришли, лейтенант. Не надо бы вам...
    Алексей почувствовал, как свинцовой тяжестью наливаются ноги. Мимо него на санитарных носилках пронесли небольшой комок, накрытый белой простыней, — так мало осталось от человека, находившегося в кабине истребителя, дышавшего и говорившего несколько минут назад.
    На огромной скорости примчалась «Волга». Из-за руля выскочил всклокоченный комдив. Он сегодня не был на ночных полетах и только что приехал из города, расположенного в восьми километрах от летного поля, — там находилась его квартира. Кольцо людей разомкнулось, словно разрубленное, и по образовавшейся просеке Ефимков тяжело и угрюмо прошагал к обугленным останкам самолета. Безмолвными тенями его сопровождали замполит Жохов, инженер и командир полка — щеголеватый, с тонкой талией, черноглазый майор Климов. Не оглядываясь на них, огромный, как монумент, Ефимков односложно спросил:
    — Климов, вы все время держали с ним связь?
    — Да, товарищ командир.
    — Что он радировал?
    — На двенадцати тысячах метров, после выхода из атаки, передал: чувствую тряску. Потом на две минуты связь прервалась. Я несколько раз его запросил — почему молчите? В наушниках сначала послышался стон, затем он очень отчетливо, хотя и слабым голосом, ответил: «Мне плохо».
    — Это я знаю! — грубо перебил Ефимков. — Еще какие детали вам известны?
    — Надо прослушать ленту магнитофона.
    — Спасибо за совет! — отрезал комдив, и даже в полумраке огромные его белки гневно блеснули. — Я вижу, майор, на вас очень плохо действует бессонница, если даете такие само собой разумеющиеся рекомендации. Почему не проконтролировали лейтенанта Комкова перед допуском его к ночному полету?
    — Он недавно прошел ВЛК[3], — тихо сказал замполит Жохов, — кардиограмма была хорошей, да и все другие показатели на месте.
    — На месте, на месте, — грозно проворчал Ефимков, — а где теперь это место? На кладбище, вот где.
    Он повернулся к ним всей громадой своего мускулистого тела и медленно зашагал к «Волге». Неведомая сила оторвала в эту минуту тяжелые Алешины ноги от земли.
    — Товарищ полковник!
    Ефимков уже у самой машины удивленно попридержал шаг, открыв дверцу, скосил на Алешу глаза:
    — Ты-то откуда здесь взялся, Горелов?
    — Товарищ полковник, — заглатывая слова и от этого еще более волнуясь, заговорил Алексей, — виноват... Я виноват. Он перед полетом на усталость мне пожаловался, а я не настоял, чтобы он от задания отказался, и командиру сообщить стыдным посчитал. Виноват!...
    — Ну и спасибо за откровенность, — отмахнулся досадливо полковник. — Час от часу не легче.
    Хлопнула дверца. «Волга» с места взяла скорость и помчалась поперек аэродрома к слабо освещенным ночным окнам штабного здания.

4

    Горелов не спал до рассвета. Лежа на спине, он воспаленными глазами смотрел в давно не беленный потолок.
    Почему командир дивизии его не выслушал и не расспросил подробнее? Почему даже не выругал столь же резко, как майора Климова и замполита Жохова? Ведь он, лейтенант Горелов, больше всех виноват, только он мог предотвратить катастрофу — и не сделал этого. Почему он не забил тревогу, узнав о настроении Василия, не пошел к командиру полка или его замполиту? Пусть бы отстранили от полетов Комкова и тот бы надолго с ним из-за этого вмешательства рассорился. Но ведь он остался бы жить. Смеялся бы и рассуждал о полетах, женился на студентке Любаше, допил бы свой боржоми, которым запасся в военторге. Словом, носил бы по земле свою молодость, а потом зрелость и старость еще долгие годы.
    А теперь обгорелые его останки унесли санитары. Как же это все так? Почему на него, Горелова, никто не обрушился как на виновника, почему он должен терзаться один?!
    Алексей вскочил, зажег свет и заходил по комнате. Ему было тоскливо среди вещей, хранивших на себе прикосновения Комкова, согретых теплом его рук, расставленных в том порядке, в каком он любил. Виски трещали от боли.
    — Василий, прости! — прошептал Алеша.
    «Нечего сказать, хорошо же ты начал свою летную службу! — казнил он себя. — А в чем, собственно говоря, твоя вина? — возник в его сознании другой, уверенный голос. — Что, собственно, произошло? Твой однополчанин, еще не успевший даже стать тебе другом, доверчиво открыл душу. Он поставил тебя в известность, что не хотел бы летать на истребителях этого типа, что его тянет назад, к МИГам, что на новых машинах он устает и уходит на полеты расслабленным. Ты посоветовал ему отказаться от очередного полета и был им же за это высмеян. Мог ли ты после всего этого, вопреки согласию Василия идти к командиру полка и настаивать, чтобы его исключили из плановой таблицы, доказать, что этот человек, совершенно здоровый физически, не должен лететь? Что бы сказал о тебе тот же майор Климов, замполит Жохов, сам Комков? Они бы посчитали твое заявление наивным и несерьезным. Где же правда? Виноват я или нет?»
    За окном серый рассвет. Мелкий неожиданный дождик прибивает тугими брызгами травку, а на обгоревших обломках разбившегося самолета капли дождя как следы. Мрачно молчит аэродром. В штабе полковник Ефимков перечитывает коротенькое донесение на имя командующего:
    «В ночь на 7 июля 1961 года во время полетов на отработку перехвата воздушных целей старший лейтенант Комков В. В. с высоты двенадцать тысяч метров передал о появлении тряски в самолете. Через три минуты сообщил, что ему плохо. На этом связь с летчиком прекратилась. Самолет упал на восточной окраине аэродрома и взорвался. Старший летчик Комков В. В. погиб. Причина катастрофы: потеря летчиком сознания. Мною отдан приказ о проведении тщательного расследования».
* * *
    Еще не было и семи утра, когда побледневший и осунувшийся лейтенант Горелов остановился возле знакомой ему, обитой кожей двери с дощечкой: «Командир дивизии». Нет, у молодого летчика не дрожали коленки перед предстоящей встречей. Спокойно и уверенно толкнул он дверь.
    Незнакомый лейтенант, дежуривший в приемной комдива, вопросительно поглядел на Алексея:
    — Я вас слушаю.
    — Мне надо видеть командира дивизии.
    — Вас он вызывал?
    — Нет, но у меня серьезное дело.
    — Полковник занят в связи со вчерашним. Вы же знаете.
    — Знаю. Я тоже в связи со вчерашним.
    Дежурный пожал плечами и скрылся за дверью кабинета. Возвратился он очень скоро, почти тут же, и развел руками.
    — Должен вас огорчить. Сказал: «Я в курсе, но принять сейчас не могу».
    С низко опущенной головой поплелся Горелов в гостиницу. Что же делать, если полковник Ефимков, знавший его на протяжении двух лет, даже видеть его сейчас не хочет? Значит, слишком велика его вина.
    Приближалось время завтрака, но Алеше и думать было противно о еде. Ощущая слабость, поднялся он к себе на третий этаж, не раздеваясь, лег. С фотографии, стоящей на столе, на него укоризненно глядел военный летчик со шпалой в петлицах и, казалось, говорил: «Не уберег. Как же ты это? А?»
    — Да не мог же я. Честное слово, ничего больше не мог сделать, — прошептал Алексей, чувствуя звон в висках и сухость во рту.
    Как он заснул — не смог бы сказать. Видимо, сон был хрупок, как и у всякого возбужденного человека. Гулких шагов по коридору Алеша не услыхал. Но когда еле-еле скрипнула дверь, вскочил и замер от удивления. Чуть пригибаясь в дверях, в комнату вошел полковник Ефимков. Снял с головы фуражку, обнажив на лбу дорожку бисерного пота, глазами поискал на столе место, куда бы ее положить. Мохнатые, с проседью брови его сомкнулись над переносицей, отчего озабоченность на загорелом лице комдива проступила еще больше. Подвинув к себе стул, Ефимков сел.
    — Ну, здравствуй, — спокойно произнес он, оглядывая Горелова. — Чего ж это ты на кровать в брюках да еще обутым взгромоздился? Я, кажется, не этому тебя обучал. Конец света, что ли, пришел?
    — Кошки на сердце скребут, товарищ полковник.
    — Кошек гони, — мрачно изрек Кузьма Петрович, — конца света тоже не предвижу. А ну-ка, дай лоб. Что-то ты мне не нравишься, парняга. — Он положил тяжелую ладонь на лоб лейтенанту, потом потрогал его щеки. — Так и есть. Градусов тридцать девять, не меньше. Небось южную лихорадку подцепил, да и нервишки сдали. Врача к тебе пришлю, чтобы все на уровне было. Ну а теперь рассказывай, зачем ко мне в кабинет ломился?
    Горелов сел на койку и откровенно поведал комдиву о своих мучениях. Ефимков невесело покачал головой.
    — Полагается в авиации по закону, установленному самой жизнью: если чувствуешь, что не готов к полету, заяви об этом и от полета откажись. Если знаешь, что твой товарищ не готов к полету, тоже скажи об этом командиру.
    — А я вот не сказал, — признался Горелов.
    — Юридически к тебе нельзя предъявить никаких претензий. А вот с точки зрения человеческой совести...
    — Надо меня судить, — перебил комдива Алеша, но полковник, поморщившись, мотнул головой.
    — Надо бы, конечно, — сказал он спокойно, — если бы ты промолчал.
    — А разве я не промолчал? — горько воскликнул Алеша. — Разве я сказал о своих сомнениях командиру полка, вам или врачу?..
    — Чудачок, — усмехнулся Ефимков и зачем-то потрогал усы. — Врач немедленно бы подтвердил, что Комков физически здоров и нет никаких оснований не допускать его к ночному полету. Вот ведь фабула-то какая! — Полковник побарабанил пальцами по коленке, потом, помолчав немного, спросил: — Так, говоришь, он и стихи тебе читал?
    — Читал, товарищ полковник.
    — Какие же?
    — «Земля нас награждала орденами, а небо награждало сединой».
    — Неважнецкий симптом. — Ефимков достал из кармана старомодную трубку, с искусно вырезанным чертом, набил ее и, не раскуривая, отвел влево руку. — Если летчик выходит на полеты, как тореадор на корриду, его нельзя и близко к боевой машине допускать. Жаль только, прибора такого нет, чтобы определять неуверенность.
    — Мне он дал в руки такой прибор, — быстро возразил Алексей, — свою откровенность.
    — Хрупкий прибор, — хмыкнул Ефимков, — и не всегда верный.
    — Почему же?
    -— Да потому, что я тоже иной раз в кабину усталым сажусь. Только я себя в этих случаях переламываю и никому об этом ни гугу. Но попытался бы кто-нибудь отстранить меня от полета! Вот, брат, какая она штука, жизнь... тонкая!
    — Значит, я все-таки виноват...
    — Чудак, — покачал головой Ефимков, — сказано, чудак, чудак и есть. Существуют такие ситуации, которые не только законам, но даже собственной совести — более тонкому инструменту — не подсудны. Дай-ка лучше огонька.
    Откинувшись на спинку стула, комдив выпустил в низкий потолок тонкую струю дыма.
    — Вам теперь плохо, товарищ полковник, — сочувственно промолвил Горелов, — только дивизию приняли — и катастрофа... могут и выговор.
    — Выговора посыплются, — подтвердил комдив, — за этим дело не станет. Да что — выговора. В них разве дело? Человека нет. Понимаешь, Горелов, — человека. А что такое человек? — спросил он разгоряченно. — Что может быть выше и сложнее? Мы придумали истребители, летающие на сверхзвуковых скоростях, кибернетику, в космос забрались. Но какой Главный конструктор в состоянии изобрести человека? Полковник снова сел, покосился на застеленную кровать Комкова. — На фронте у нас традиция была: если летчик не возвращался из боевого вылета, никто на застеленную кровать не ложился. Пусть и его койка так постоит.
    — Хорошо, — шепотом откликнулся Алеша.
    Ефимков вздохнул:
    — Каково его матери... Ей за пятьдесят. Для слабого материнского сердца такое известие... сам понимаешь... — Докурив в молчании трубку, полковник встал, с хрустом разминая спину, прошелся по комнате. — Вот ведь, черт. Тебя-то я выслушал, а о своем деле позабыл. Я же к тебе тоже пришел по делу.
    — По де-лу? — удивился Горелов.
    Ефимков ласково потрепал его по плечу:
    — Вот что, Алеша. По училищу знаю тебя как способного художника. Здесь у нас этого сделать некому. Ты видел Василия Комкова. Ты получишь его увеличенные фотографии. Комков был честным человеком. Погиб как солдат. При расследовании катастрофы выяснилось, что он до самой последней секунды за машину боролся. Даже в полусознательном состоянии. О катастрофе и не думал. Так ты вот что. Должен срочно большой портрет его написать. Я сейчас к тебе врача пришлю, пусть он тебя микстурами заморит, а потом за дело. Кисти и все прочее тебе из клуба доставят. Сможешь до вечера сотворить?
    — Смогу, товарищ полковник.
    — Вот и спасибо. Мы этот портрет над его гробом повесим. Через час на самолете мать его к нам ожидается.
* * *
    До самого обеда просидел Алеша над мольбертом, воскрешая по памяти и фотоснимкам простое, бесхитростное лицо лейтенанта Комкова с мечтательными глазами и рыжим, густым чубом. На душе было тоскливо. Он зябко ежился — то ли от малярии, то ли от всего перечувствованного. И возможно, поэтому Василий получился на портрете более грустным, чем был в короткой своей жизни. Алеша нарисовал Комкова в расстегнутой летней курточке, именно таким, каким он ушел из этой комнаты в свой последний полет. Посыльный по штабу принес в котелках обед, но Горелов только супу похлебал немного да пол-ломтика хлеба съел, запив его боржомом.
    Зашел замполит Жохов, неторопливо, то приближаясь, то удаляясь, всматривался в портрет, одобрительно сказал:
    — Как живой получается.
    Алеша кивнул головой.
    — Ну и хорошо.
    После ухода замполита Алеша нарисовал над головой погибшего легкие облака, нежно тронутые солнцем, и, как ему показалось, выражение печали в глазах Комкова смягчилось.
    Под вечер портрет был вывешен в прохладном и длинном вестибюле гарнизонного Дома офицеров. Его поместили на стене, между двумя знаменами, приспущенными над красной крышкой гроба. Алеша отстоял свою очередь в карауле. Видел он седую плачущую женщину, старавшуюся из последних сил сдерживать рыдания. И еще одна скорбная фигура в черном была рядом... Молоденькая девушка с бледным продолговатым лицом. И он понял, что это о ней так ласково говорил ему, уходя в свой последний полет, Василий.
    Медные трубы духового оркестра, игравшего в зрительном зале, наводили грусть, и Алеша потихоньку ушел.
* * *
    — Лейтенант Горелов, — объявил майор Климов на предварительной подготовке. — Сегодня пойдете на перехват воздушной цели ночью в простых метеорологических условиях.
    Три десятка по-разному подстриженных голов одновременно обернулись к Алеше, сидевшему на задней скамье. В распахнутые окна учебного класса вливалось южное утреннее солнце. В руках у сосредоточенного, умевшего всегда с шиком носить армейскую форму майора Климова была тонкая и длинная, как бильярдный кий, указка.
    — К полету готовы?
    — Так точно, товарищ майор.
    Горелов чувствует на себе подбадривающие взгляды однополчан и понимает, в чем дело. По сравнению с другими молодыми летчиками комдив дал ему очень сжатую программу ввода в боевой строй. Осторожный и уравновешенный майор Климов попытался было запротестовать. После катастрофы он стал заметно перестраховываться и не перегружал молодых летчиков сложными заданиями.
    — Может, подождем с Гореловым? — осторожно спросил он у комдива.
    Но полковник бурно обрушился на Климова:
    — Горелов в нашей части уже не новичок. Мне истребители, которые кислое молоко возят, не нужны. Смелость, настойчивость, разумный риск. Только при этом рождается настоящий воздушный боец... да и авиационный командир тоже, — уколол он Климова, но тотчас же подсластил пилюлю: — Это я не о вас, майор. Мне сейчас случай из собственной практики вспомнился. Прислали к нам как-то в авиаучилище из одной дружественной страны группу молодых людей для обучения. А надо сказать, страна эта хоть и маленькая по территории, но люди в ней настоящие. Приказал я по всем нашим авиационным канонам пропустить их через медкомиссию. Оказалось, что у троих зрение ниже среднего, а двое так вообще книжный текст только с очками читают. Что прикажете делать? Сообщили по всем правилам через МИД, что обучение командированных в Советский Союз молодых офицеров дело рисковое в связи с такой-то и такой-то причиной. Изложили все аккуратно, как положено в дипломатической переписке. И вдруг депеша из этой страны. Знаете, как премьер их ответил: «Если по земле ходят и не разбиваются, смогут и летать, не разбиваясь. Революция требует, чтобы они стали летчиками». И что же вы думаете? Стали-таки летчиками. Стали. Летают сейчас на МИГах. А вы говорите, с Гореловым воздержаться...
    Присутствовавшие при этом разговоре офицеры заулыбались, а майор Климов только головой покачал.
    — Ну, товарищ командир, вы всегда под корешок рубанете, когда и не ждешь. Включаю Горелова в плановую таблицу.
    И вот теперь, под одобрительные реплики летчиков, майор Климов ставил перед Алешей сложную для него задачу. Это был первый в его жизни ночной перехват. Горелов волновался. Он до самых мельчайших деталей продумал задание, повторил расположение всех наземных ориентиров, какие только могли понадобиться, более часа просидел в тесной кабине, репетируя предстоящие действия — от взлета и до самой посадки. Словом, когда в сумеречный вечер он появился у подготовленного к взлету истребителя, вся динамика полета была для него предельно ясна. Приняв рапорт от техника и тщательно осмотрев машину, Алексей поднялся по лестнице-стремянке в кабину.
    Кто не видел кабины современного реактивного истребителя, вооруженного ракетными подвесками, тот удивился бы: как может размещаться в ней человек, затянутый в тяжелый высотный костюм, увенчанный неуклюжим гермошлемом, делающим его похожим то ли на водолаза, то ли на древнего рыцаря? Но человек не только помещался на узком пилотском сиденье, а еще подстегивал парашютные лямки, соединял себя шнуром с радиосетью, чтобы вести переговоры с Землей. Окруженный десятками сложных приборов, он должен был безошибочно с ними работать, ни на секунду не забывая, для чего предназначена каждая кнопка, каждый рычаг и тумблер. А это тоже требовало экономных, расчетливых движений.
    Горелов давно научился действовать в узком пространстве пилотской кабины, и ее теснота его не тяготила. Все-таки как-никак, а уже около года летал он на самолетах нового типа.
    ...Ночь опустилась на аэродром, было безветренно, и звездное небо ярко горело над Соболевкой. Металлический корпус истребителя сохранял дневное тепло. Тонкий запах нитролака и металла наполнял кабину. Горелов проверил все агрегаты, доложил по радио о готовности. Стрелка, отмерявшая секунды, бежала по циферблату быстро, и ему показалось, будто команда «выруливать» прозвучала раньше положенного времени. На малых оборотах, слегка подпрыгивая, вытащил белый истребитель свое тяжелое тело на ровную бетонку и уже оттуда, по команде: «Старт-143», вам взлет», рванулся вперед, мгновенно набрав необходимую скорость.
    Метнулись назад две ровные строчки ограничительных огней, темный купол неба навис над фонарем кабины. Алеша потянул на себя ручку управления, и широкий, как труба, нос истребителя вздыбился, становясь в крутой угол набора высоты. Коротких стреловидных плоскостей он сейчас не видел: они оставались за его спиной. Алеша невольно вспомнил Комкова, называвшего этот тип истребителя трубой. Действительно, машина, обладавшая огромной скоростью, чем-то напоминала трубу. Будто выпущенная из гигантского лука стрела, вспарывая небо, мчалась она ввысь.
    Горелов очень скоро набрал заданную высоту и не успел еще перевести машину в горизонтальное положение, как с командного пункта штурман приказал:
    — «Старт-143», цель выше. Курс прежний.
    Движение рулей — и большая стрелка описала на высотомере круг. Настали для молодого летчика секунды, когда наводящие команды посыпались одна за другой. В эту ночь перехваты учебных целей выполняли и другие летчики дивизии, и Горелов, связанный с командным пунктом радиоканалом, чутко ловил свои позывные. По этому каналу он получал приказания, докладывал об их исполнении. Эфир кипел пестрыми, малопонятными для непосвященных фразами.
    «Вам курс триста тридцать, высота одиннадцать» — это командовали ему. «Высота заданная» — это уже сообщал он. И снова ему: «Цель на встречных, приготовиться к развороту влево». Потом он: «Разворот выполнен». И опять ему: «Цель справа, включите высокое».
    Двадцатый век освободил летчика-истребителя от необходимости напрягать зрение, чтобы з ночных условиях увидеть цель при сближении и маневрировать перед атакой. Всю эту сложную работу теперь выполняет всевидящий радиолокационный прицел, и в кабине реактивного истребителя летчик, преследующий противника, больше похож на инженера, склонившегося над прибором, чтобы произвести опыт, чем на бойца.
    Чуть ссутулившись, следил Алексей за пульсирующими метками на матовом экране, маневрируя в воздухе, загонял их в пространство, которое именуется на прицеле «лузой захвата». А когда верхняя и нижняя метки совпали, нажал на кнопку и радостно воскликнул: «Захват произвел!» Две метки на экране пропали, и вместо них появилась одна новая. Летчики ласково именовали ее в обиходе «птичкой». Теперь «противник» находился в центре сетки прицела. Еще небольшой маневр, и Горелов торжествующе передал:
    — Цель атакована.
    — Молодец! Возвращайтесь! — сказала ему Земля.
    Он увидел, как резко отвалил вниз самолет-цель, исчерпавший полностью свою миссию в этом ночном полете. Горелов хотел переключить радиостанцию на второй канал, связывающий его не с командным пунктом, а со стартом, но вдруг впереди, повыше себя, заметил еще один синий бортовой огонек. Охваченный небывалым азартом от радости, что первая ночная атака увенчалась успехом, он запросил КП.
    — Снова вижу цель. На этот раз визуально. Разрешите повторить атаку?
    С командного пункта не сразу дошел до него неуверенный голос:
    — Если видите, повторите.
    Горелов увеличил обороты турбины и потянул ручку на себя. Снова истребитель полез вверх. Зеленый огонь, подрагивая, манил к себе. Кажется, он вот-вот импульсами забьется в прицеле, и тогда можно будет еще раз передать на Землю: «Закончил вторую атаку». Но прошли две минуты, три, а метки на экране не появлялись. «Что за чертовщина?» — подумал Алеша. Все так же дразня Горелова, цель не приближалась и не удалялась. «Подожди, я сейчас тебя все-таки возьму, — упрямо подумал Алексей. — Быть не может, чтобы не взял на таком сильном перехватчике». Он еще круче задрал нос истребителя и неприятно похолодел от того, что машину, всю, от стабилизатора до капота, охватила мелкая дрожь. Глянул на доску приборов — стрелка давно уже перешагнула предельную высоту. В ту же минуту прозвучал строгий окрик Земли:
    — «Старт-143», немедленно снижайтесь!
    А зеленый бортовой огонь неизвестного самолета все манил и манил. Казалось, набери еще с полтысячи метров, и тогда он никуда не уйдет.
    — Разрешите еще пятьсот метров набор? — запросил Алеша.
    — Запрещаю, — донеслось с командного пункта.
    — Вас понял, — сообщил на Землю Горелов и, опустив нос самолета, стал снижаться.
    Через несколько минут он по всем правилам сел. Подбежал техник самолета и лаконично спросил, будут ли замечания.
    — Полный порядок, — бодро ответил Горелов.
    — Вас тут посыльный искал, — сообщил техник. — Передал, как только зарулите — немедленно к командиру.
    — К какому командиру? — уточнил Алеша. — К командиру эскадрильи?
    — Нет. К майору Климову велено.
    Пожав плечами и предчувствуя что-то недоброе, Горелов зашагал по летному полю к разрисованной в шахматную клетку деревянной двухэтажной будочке, где размещался СКП. Пока он дошел, последние самолеты вернулись с учебного задания и, оглушительно ревя турбинами, заруливали на стоянки. Электрическое Т и стартовые огни на взлетной полосе были выключены. Сразу на аэродром навалилась темень. Из приоткрытой двери выбивалась жиденькая полоска желтоватого света. Алексей распахнул дверь и скрылся в ее проеме. По узкой винтовой лестнице поднялся на второй этаж. В остекленной комнате, откуда был виден весь, до квадратного метра, аэродром, майор Климов, замполит Жохов и еще несколько офицеров собирались домой.
    — Товарищ майор, — входя в комнату, отрапортовал Алексей, — лейтенант Горелов по вашему вызову явился.
    Климов, сгоняя усталость, провел сверху вниз обеими ладонями по лицу. Тонкие его губы сжались.
    — Доложите о выполнении перехвата.
    — На высоте семнадцать тысяч восемьсот получил команду с КП, стал сближаться с «противником» и атаковал его в двадцать три сорок одну.
    — А дальше?
    — Дальше «противник» ушел маневром вниз, и я на время потерял его из виду. Потом увидел над собой левый его бортовой огонек и попросил у КП разрешение атаковать вторично.
    — И атаковали?
    — Нет, — смущенно признался Алеша.
    — Почему же?
    — «Противник» был впереди, выше меня. Я набрал максимальную скорость, поднял самолет еще выше и почувствовал тряску. В это время с КП приказали возвращаться.
    — Как вы думаете, — кусая губы, поинтересовался майор Климов и покосился на замполита Жохова, который, отвернувшись, делал руками какие-то знаки присутствующим. — Почему же самолет одинакового с вашим типа сумел подняться выше, а вы нет?
    — Я до сих пор ломаю над этим голову, — совсем не по-уставному развел Алексей руками. — Кажется, так близко до него оставалось, а у меня двигатель уже не тянул.
    Едва он закончил нескладную свою речь, как все присутствующие оглушительно расхохотались.
    — Ну и потешил! — вытирал слезы Жохов.
    Потом, как по команде, замполит и командир полка с двух сторон приблизились к Горелову, обняли его, растерянного и недоумевающего, за плечи.
    — Милый ты мой, — совсем уже по-домашнему заговорил Климов. — До этого самолета, который ты столь победоносно пытался атаковать, было, если верить нашей астрономии, по меньшей мере всего-навсего несколько миллионов километров, а система этого самолета, опять-таки в нашей астрономии, именуется Венерой. Вот за кем ты гонялся, дорогой мой!..
    — Быть того не может! — воскликнул Алеша потрясенно.
    Командир полка ободряюще похлопал его по спине:
    — Ладно, ладно, иди отдыхать, космонавт. Задание выполнил хорошо. И за дерзость хвалю. А мастерство, оно сразу не приходит ни к кому.
* * *
    В дружной семье летчиков, жадных до всяких подначек и острот, за Алешей после этого ночного происшествия прочно укрепилось прозвище «Космонавт». В эскадрильской стенной газете появился разрисованный красками шарж. Ночное небо, осыпанное большими и малыми звездами, внизу летит космический корабль «Восток-1» с выглядывающим в иллюминатор Юрием Гагариным, немного выше его — «Восток-2» с застывшим в удивлении Германом Титовым, а еще выше, устремляясь к Венере, несется на своем реактивном истребителе Горелов с лихим выкриком: «Догони-ка попробуй». Подпись под шаржем гласила: «По небу полуночи ангел летел» и далее стояло обидное многоточие.
    Горелов рассматривал рисунок, хмурился:
    — Очень банально. Я бы и то изобразил себя лучше.
    — А мы не знали, что ты так самокритику любишь, — засмеялся проходивший мимо секретарь комсомольской организации, белобрысый летчик Лева Горышин, — так что считай, что стенгазета за тобой. Это я от имени комсомольского бюро.
    Шли дни, такие быстрые, что едва поспеваешь срывать листки календаря. Горелов прочно усвоил напряженный ритм, каким жила его вторая эскадрилья.
    А потом пришло время, и майор Климов зачитал новый приказ о несении боевых дежурств на аэродроме. Попала в него и фамилия Горелова.
    Боевые дежурства! Чистое и веселое небо часто видим мы над своей головой. Под ним живут, работают и отдыхают миллионы. Ночью над мирными крышами наших домов плывут звезды, и, засыпая, мы редко думаем о том, что в эти самые часы на многих приграничных аэродромах люди в высотных костюмах и гермошлемах сидят в тесных кабинах боевых машин или в дежурном домике — если боевая готовность понижена. По первой же красной ракете могут подняться они с аэродрома. И плохо приходится воздушным пиратам — тем, что с потушенными бортовыми огнями шатаются иногда искать дороги к нашим большим, нарядно сверкающим в ночной темноте городам.
    Для молодого военного летчика особо торжественна минута, когда командир, оглашая список офицеров, допущенных к боевым дежурствам, назовет и его фамилию.
    В Соболевке летчиков, назначенных на почетную вахту в отдаленный домик дежурного звена, развозили только на легковой машине. Такой порядок завел Кузьма Петрович Ефимков, не жалевший для этого своей кремовой «Волги». Два летчика в гермошлемах и высотных костюмах несли дежурство в кабинах истребителей. Машины были развернуты в сторону взлетной полосы и по первому сигналу имели право взлетать без всякой рулежки, прямо с места. Двое в кабинах постоянно находились в напряжении. Зато летчики второй пары самолетов чувствовали себя куда спокойнее. В дежурном домике было всегда тепло и светло. Сюда привозили горячую пищу.
    Стены дежурного домика были щедро оклеены лозунгами и плакатами. Одни из них требовали соблюдать интервалы и дистанции в групповом полете, другие настаивали на строгом выполнении предполетного и послеполетного осмотра материальной части, третьи просто призывали к высотам боевого мастерства. В дежурном домике возникали шахматные поединки, стучало домино и велись самые сокровенные разговоры, какие вряд ли возможны между летчиками в другое время и в другом месте.
    Напарником у Алексея по первому боевому дежурству оказался белобрысый крепыш Лева Горышин. Был он всего на два года старше Горелова, но уже носил знак военного летчика второго класса, что зарабатывается в истребительной авиации нелегким потом и солью; успел уже послужить и на польской территории, и в ГДР. Когда они вошли в дежурный домик, Горышин кивнул на две койки из четырех застеленных: это наши.
    Через час вместе со своим командиром пары Горелов пошел сменить летчиков, находившихся в самолетах. Сидеть без дела в тесных кабинах было муторно, но оба понимали, что это настоящая боевая вахта. После недавних событий в Карибском море в мире все еще было неспокойно, а от Соболевки до границы рукой подать, и дежурства в готовности номер один оставались до сих пор неизбежной необходимостью.
    Возвратились в дежурный домик они уже вечером, когда на аэродром опустились сумерки и мелкая сетка нудного предосеннего дождя пала на землю. Серые облака заклубились над стоянками и спрятали вскоре от глаз все живое. Зазвонил телефон, и Лева Горышин, сняв трубку, доложил:
    — Командир дежурной пары лейтенант Горышин. Слушаю вас, товарищ полковник. Дежурство проходит без происшествий. Я вас понял. Исполняю.
    Он бережно положил трубку на рычаг.
    — Вот бы кому политработником быть, — произнес он восхищенно, — нашему комдиву.
    — Почему это? — недоуменно улыбнулся Горелов.
    — А потому, что внимание к человеку у него — первая заповедь. И как только руки до всего доходят у полковника? Увидел, что на аэродром туман садится, и разрешение перейти в пониженную готовность у высшего начальства выпросил. Пойду обрадую ребят.
    Вскоре все четверо уже сидели у разгоравшейся железной печурки, слушали, как за окнами свистит ветер и сечет по земле косой дождь. Горышин старым, заржавленным кортиком тесал лучинки от сухого березового полена и, не торопясь, подбрасывал их в огонь, любуясь его причудливыми отсветами. Проигрыватель быстро всем надоел, и летчики коротали время в беседе. Алеша под безобидные смешки товарищей только что рассказал, как пытался с письмом в руке атаковать гагаринский кортеж, как потом разорвал письмо на мелкие клочки.
    — Ну и правильно сделал, — хмуро сказал обычно неразговорчивый летчик Семушкин. Уютно поджав под себя ноги, он примостился около печки прямо на полу.
    — Почему так считаешь? — запальчиво возразил ему Горышин. — Разве Горелов не имел права обратиться с такой просьбой к Гагарину?
    — Иметь-то имел, — хмыкнул Семушкин, — да толку чуть. Сейчас охотников до космоса знаешь сколько? У нас, когда я был на Курилах, звеном старший лейтенант Уздечкин командовал. Странный, заумный. Так он еще задолго до полета Гагарина и Титова, как только Стрелку и Белку в контейнерах подняли, не кому-нибудь, а самому президенту Академии наук письмо сочинил. Дескать, так, мол, и так, во имя отечества, партии, народа и науки готов отдать всю свою энергию, опыт и молодую жизнь и прошу поэтому записать меня первым кандидатом для полета в космическое пространство. Патриотическое желание у меня огромное, и к тому же жена в последнее время настолько мою молодую жизнь заела, что готов полететь на любую планету, лишь бы от нее, окаянной, избавиться.
    — Ну ты и заливаешь сегодня, молчун! — одобрительно засмеялся командир первой пары старший лейтенант Иванов, тридцатилетний лысеющий сибиряк, смуглый, с мелкими, как кедровые таежные орешки, зубами. — Сам придумал?
    — Да нет, товарищ старший лейтенант, подлинный это факт, клянусь.
    — И чем же кончилось все?
    — Да как чем? Люди в Академии наук эрудированные, деликатные. К черту они нашего Уздечкина не послали. Получил старший лейтенант бумагу со штампом, и в той бумаге очень вежливо ему отписали, что, мол, дорогой товарищ Уздечкин, академик Несмеянов просил передать, что он высоко оценил ваш патриотический порыв, но в настоящее время нет возможности удовлетворить вашу просьбу. Так я остался он на Курилах, жене на съедение...
    Лева Горышин подбросил еще лучины в печурку, послушал, как затрещала она, охватываемая огнем, и покачал головой.
    — От твоего рассказа, Семушкин, все-таки анекдотом попахивает, — проговорил он убежденно. — У Горелова все было не так.
    — А кончилось чем? — привстал Семушкин. — Чем кончилось? Разорванной петицией? Если завтра Гагарин в наш гарнизон на часок заедет, Алексей к нему пробиваться уже не станет. Ведь не пошел бы, Горелов?
    Алеша задумчиво посмотрел в темное окно, за которым стояла беспросветная сырая ночь, на отсветы от печки, отраженные мокрыми стеклами окон, и как-то спокойно сказал:
    — Пошел бы.
    — Не верю, — усмехнулся Семушкин. — Это ты в бутылку сейчас из чистого упрямства лезешь.
    — Нет, ребята, — тихо возразил Алеша. — Упрямство здесь ни при чем. Просто попасть в космонавты — это цель моей жизни. И я все сделаю, чтобы этого добиться.
    — На что же ты надеялся, когда искал встречи с Гагариным? — продолжал допытываться Семушкин.
    — На что? — переспросил Горелов. — Да на очень простую вещь. На метод исключения.
    Есть такой метод. Им философы, следователи, юристы пользуются. Это когда сразу выдвигается несколько предположений, а потом наиболее бездоказательные отсеиваются. И остается в конце концов одно правильное.
    Старший лейтенант Иванов, с интересом прислушивавшийся к разговору, пожал плечами:
    — Не понимаю.
    — Это же очень просто, — охотно пояснил Алеша. — Я был бы Иванушкой-дурачком, если бы, подобно тому Уздечкину, обратился с просьбой к президенту Академии наук или министру обороны. Там пуды таких писем. Но если бы я передал просьбу самому Гагарину, то мог бы уже рассчитывать на кое-какое внимание. Прежде всего космонавт меня бы знал лично и особой комиссии мог сказать, как я выгляжу. Во-вторых, просителей много, но, как мне кажется, военных среди них меньше. Среди военных еще меньше летчиков. А среди летчиков — истребителей и того меньше. Как видите, круг сузился, и многие остались за его пределами, а я — нет. Волжские мужики — они хитрющие!
    — Смотри ты, выдумщик... — протянул Иванов, — логики не лишен.
    — Я и в другом вижу логику, — увлеченно продолжал Горелов. — Пока что совершены лишь первые полеты. Дальше они будут усложняться, проводиться чаще. Потребуются кадры. Откуда их будут брать? Ясное дело — из ВВС.
    — Тогда у тебя есть все шансы в космонавты попасть, — рассмеялся Семушкин. — Не знаю, был ли еще в авиации случай, чтобы кто-нибудь на реактивном истребителе гонялся за Венерой.
    — Вы все шутите, — вздохнул Горелов. — но должна же у каждого из нас быть заветная мечта, своя цель. И она есть. Вот скажите, ведь каждый из вас чего-то очень и очень ждет.
    Старший лейтенант Иванов внезапно поморщился, как это бывает с человеком, когда пришла острая боль и ее надо немедленно погасить.
    — У меня, например, есть мечта, — промолвил он глухо, — чтобы моя жена от рака не умерла. Для меня это в сто раз важнее всех космических запусков. А она умрет. И никто ее не в состоянии спасти. Десять лет прожили душа в душу, сына на будущий год в школу мечтали повести. А теперь она как свеча тает, одни только глаза светятся...
    Он встал с койки и, глядя куда-то в сторону, быстрыми резкими шагами вышел из домика. Печально хлопнула дверь.
    — Я пойду. Надо утешить старшого, — вскочил было Семушкин.
    — Сиди! — оборвал его Лева Горышин. — Нужна ему сейчас твоя сострадательность, как щуке зонтик. Человек в одиночестве хочет побыть, а ты ему в душу лезешь. Один он скорее успокоится.
    Горышин оказался прав. Примерно через четверть часа старший лейтенант возвратился и, как ни в чем не бывало, стал снимать намокшую одежду. Лицо его еще сохраняло следы недавней возбужденности, но он уже прочно взял себя в руки.
    — Ну и погодка, — сказал он, присаживаясь у печки и потирая руки. — Печурку на славу растопили... Давайте теперь чаек погоняем.
    Большой пестрый термос, разрисованный змеями, появился на столе. Стаканов хватало на всех. Лева Горышин, как заботливый хозяин, отвинтил крышку, разлил всем поровну коричневый и еще совсем горячий чай, насыпал сахар и поставил в центре стола вазу с сухими пирожными. Старший лейтенант Иванов взял в руки опустевший термос, повертел его туда-сюда.
    — Эк разрисовал-то его маляр какой-то, — проговорил он с наигранной веселостью, и все поняли, что этой репликой он хочет сгладить впечатление от своей недавней вспышки. — Не мог, бедолага, ничего получше придумать. Хочешь не хочешь, будем сейчас пить чаек с пирожными и этими гадами вприкуску.
    Семушкин и Горелов вяло улыбнулись, а Лева Горышин протестующе поднял руку.
    — Что вы, товарищ старший лейтенант! Разве так можно о змеях?
    — А как же еще о них?
    — Нет, я с этим не согласен, — возразил деловито Горышин. — Змея — это умное существо, скажу вам. Я, конечно, исключаю всяких гадюк и медянок, но есть змеи, заслуживающие уважения. Недаром в Индии, да и у нас в Средней Азии, дехкане и почтенные аксакалы некоторых змей священными считают. Вы думаете, я шучу? Самым серьезным образом. Родился и вырос я в Гиссарской долине и тамошнюю жизнь знаю. Например, такая змея, как кобра, во многих местах почитается.
    — Это за какие такие заслуги? — недоверчиво покосился на него Иванов.
    — А за повадки свои.
    — Какие же у змеи повадки? — пожал Иванов плечами. — Коварство да злость.
    — Нет, не скажите. Кобра среди змей — что лев среди зверей, но гораздо его благороднее. Она никогда не нападает на свою жертву исподтишка, как гадюка или гремучая змея. Она на бой выходит, словно рыцарь. Раздувает свой капюшон и начинает подниматься. И прямо в глаза вам глядит, если хочет броситься. Мне в детстве мать рассказывала. Была в нашем кишлаке во времена басмаческих банд одинокая старуха. Ее сыновья ушли к красным. Старая эта таджичка умела заклинать змей, и в ее юрте постоянно кобра жила. И вот однажды прискакала банда местного бая. Старую женщину за волосы вытащили из юрты, паранджу сорвали, ноги баю целовать велели. Она была гордой, от сыновей не отреклась и баю в лицо плюнула. Тот маузер выхватил и — наповал. Ускакали басмачи в центр кишлака. В самом богатом доме устроили для бая вечером роскошный плов. Перепились все основательно. Потом раздели и уложили бая на самую лучшую кошму, загасили свет. Ночью бай проснулся от какой-то непонятной тревоги. Почувствовал, будто кто-то тонко свистит рядом и струйка холодная по лицу. Открыл глаза, а над ним голова кобры. «Змея!» — завопил он, но в ту же минуту кобра прыгнула...
    — А ты не врешь? — недоверчиво спросил внимательно слушавший весь этот рассказ Семушкин.
    — Провалиться на месте! — воскликнул Горышин и совсем по-восточному поднес к груди скрещенные ладони. — Но вы послушайте, что произошло дальше. Пока пьяные басмачи проснулись, зажгли свет и стали выяснять, что и почему, кобру как ветром сдуло. Они даже сначала не поверили, решили, что у бая мираж от выпитого вина, да только видят, что тот уже хрипит и корчится. «Это меня змея той проклятой старухи покарала, — говорит он басмачам. — Сожгите завтра ее змеиное гнездо...» Басмачи решили сделать, как он велел. Прискакали к пустой юрте и стали ее поджигать со всех сторон. Двое подожгли и, отойдя в сторону, любовались, как она огнем занимается, а третий едва огонь успел высечь, почувствовал, что затылок от холода сводит. Обернулся, а кобра уже для прыжка раскачивается. Он на весь кишлак заорал от страха, да было поздно. И опять, пока двое до него добежали, кобры и след простыл. Юрта, конечно, сгорела, басмачи ускакали, наших почуяв. Но старики и до сих пор рассказывают, что долго мимо того места ходить было страшно. Кобра даже пепелище охраняла...
    Горышин замолчал и с удовлетворением отметил, что еще никто из летчиков не поднес к губам стакан с чаем.
    — Товарищи, нектар остынет, — всполошился он и, звякая ложкой, стал размешивать сахар.
    — Так кто же виноват, что уже остыл? — добродушно усмехнулся Иванов. — Не сам ли? Загипнотизировал своим рассказом, что твоя кобра.
    Семушкин, первым выпив чай, закрыл поддувало печурки, зевнул...
    — Интересно знать: эти самые кобры спят аль нет?
    — Разумеется, спят! — убежденно воскликнул Лева,
    — Тогда и нам пора на боковую. А то снова в кабины могут усадить...
    Они разделись и загасили свет. Взбивая подушку, Иванов пробурчал:
    — Ты бы, комсорг, почаще такие байки комсомольцам рассказывал. Успех бы имел.
    Горелов подумал, что Иванов попал в самую точку. Дважды Алеша побывал на беседах Горышина с комсомольцами и дважды уносил тягостное чувство. Были эти беседы нудными, вялыми, а теперь этот же самый человек раскрылся перед ним совсем с другой стороны.
    — Поспим, что ли! — сказал Иванов.
    Слова его прозвучали как приказание, и воцарилась тишина. Алексей закрыл глаза и попытался уснуть. Его товарищи по дежурству быстро смолкли, и комната наполнилась ровным дыханием. А ему не спалось. Он вспоминал Верхневолжск, домик на Огородной с голубыми наличниками, мать. Тревожась, подумал: «Почему от нее так давно нет писем? Может, приболела?» Потом мысли его вернулись к Соболевке, аэродрому и к тем, кто лежал сейчас рядом на соседних койках. Как-то быстро промелькнули эти месяцы, и он, сам в то не веря, стал уже немножко другим. В нем появилось больше сдержанности, уверенности в своих силах. «Все-таки это здорово — водить в небе такую сложную машину! — признался он себе. — И ребята здесь все такие хорошие — и летчики и техники. Никто ни разу не обидел. Если пошутят, то незлобно. Если увидят, что споткнулся, — помогут встать».
    И ему захотелось, чтобы у них всегда все было хорошо. Вот лежит рядом старший лейтенант Иванов. Спит или только затаился, думает о жене. Рак, конечно, дело дрянное. Люди изобрели атомную энергию и космические корабли, а болезнь эта как раньше косила их, так и сейчас косит. Но надо как-то утешить старшего лейтенанта. Глядишь, и повеселел бы, и жену свою приободрил. Верить бы в выздоровление ее заставил... «Да ты совсем как горьковский странник Лука, — оборвал самого себя Горелов, но тотчас же самому себе и возразил. — А может, лучше, если от утешения человеку легче?! Вот и Семушкин мрачным ходит. Видно, носит в себе какую-то боль, ни с кем не делясь. Или Лева Горышин. Неплохой парень и летчик стоящий. А с комсомольской работой у него не ладится...»
    Ветер проносил над крышей дежурного домика все новые и новые облака, бил в стекла дождем. Незаметно Горелов уснул. Стало совсем тихо в дежурке, только часы громко стучали на столе да Иванов несколько раз бормотнул что-то во сне.
    Было без четверти шесть, когда телефон забился длинным звонком. Иванов вскочил босыми ногами на пол, снял трубку.
    — Слушаюсь. Занимаем готовность номер один.
    — Мы пойдем. Ладно? — попросил Горышин, приподнявшись на кровати.
    Старший лейтенант кивнул головой, в трубку сказал:
    — Сейчас в шесть тридцать готовность номер один займет пара лейтенанта Горышина... — повесив трубку, добавил: — Собирайтесь, хлопцы, а я еще доберу немного.
    Алеша пошел за техниками. С их помощью он и Горышин надели высотные костюмы и покинули помещение. Утренний ветерок обдал их свежестью. В нем неуловимо присутствовала влага тех самых облаков, что пришли на Соболевку с моря. На больших телах истребителей оседала сырость.
    На этом дежурстве самолеты Горелова и Горышина обслуживали братья-близнецы техники Колпаковы, Олег и Виктор. Они были известны на весь военный округ — ни о ком так много не писала армейская печать. Отличники, кандидаты в военную академию... Горелов к ним приглядывался с любопытством. Действительно, если бы не шрам над левой бровью у Олега, их не различить.
    Когда Горелов и его командир подошли к самолетам, там было все уже готово. Колпаковы играли в шахматы на недавно снятых сырых чехлах. Лева и Алеша не спешили садиться в кабины истребителей, с удовольствием любовались наступавшим утром и небом, которое заголубело в двух или трех местах. Но радость их была преждевременной. Буквально через десять минут снова косыми рваными хлопьями поплыли облака и даже не облака, а так, какой-то бесцветный теплый пар. Мелкая изморось вместе с ветром ударила в лица.
    — Вот теперь будешь знать, что такое близость моря, — нравоучительно изрек Горышин.
    Алеша, окая, сказал:
    — Да... у нас на Верхней Волге такая погода — редкость.
    — А у нас в Средней Азии так вообще сложных метеоусловий почти не бывает: пески да солнышко. Только над горами такая муть образуется. А от Карши до Кызыл-арвата люди вообще о туманах слабое представление имеют. Стой! — вдруг остановил самого себя Лева. — По какому случаю в штабе такая иллюминация?
    Горелов посмотрел в сторону красного кирпичного здания. Действительно, во всех окнах сиял яркий электрический свет.
    — Вот это да! — с еще большим удивлением воскликнул наблюдательный Горышин. — Чего это там столько народу сейчас? И кажется, все под ремнями, ни одного в брюках навыпуск не вижу. Смотри, Горелов, целая кавалькада ЗИМов на аэродром въезжает — раз, два, три, четыре, пять... Ох, не люблю я, когда столько начальства! Давай-ка досрочно по кабинам.
    Они уже забрались по стремянкам в свои машины, когда дверь дежурного домика распахнулась и на пороге появился Иванов.
    — Эй, ребята! В гарнизоне тревога!
    Алеша с помощью Олега Колпакова надел парашют, подключил к радиостанции соединительный провод. Сделал он это вовремя, потому что не куда-нибудь, а прямо к дежурному домику взяла курс кавалькада автомашин. Впереди мчалась кремовая «Волга» Ефимкова — как лидер, указывающий путь всему каравану в сложном лабиринте аэродромных дорог. Горелов с любопытством наблюдал за приближающимися машинами. Они очень аккуратно съехались возле дежурного домика. Из «Волги» вышел туго перепоясанный ремнями и от этого еще более нескладный и грузный комдив, неторопливо, с достоинством приблизился к первому ЗИМу и отворил дверцу. Показался высокий военный в брюках навыпуск и сером плащ-пальто. Алеша рассмотрел на погоне большую маршальскую звезду. Он узнал военного по многочисленным портретам. Это был один из заместителей министра обороны.
    «Вот это да! — подумал Алеша. — Ну, начнется сейчас кутерьма».
    Едва только маршал вышел, как дружно захлопали дверцы всех других ЗИМов. Из машин выходили генералы в форме самых различных родов войск: два авиатора, два артиллериста, остальные были в общевойсковой форме — в большинстве с красными лампасами. Твердой, негнущейся походкой маршал направился к дежурному домику. Он еще легко носил тело в свои шестьдесят с лишним лет. Выбежавшего навстречу с рапортом старшего лейтенанта Иванова маршал прервал на полуслове коротким «вольно». Войдя в дежурный домик, досадливо передернул плечами.
    — Полковник Ефимков, — спросил он строго, — здесь у вас что?
    — Помещение для отдыха летного состава дежурного звена, товарищ маршал, — немного озадаченный, доложил комдив.
    — Чепуха, — громко сказал Маршал, — изба-читальня двадцатых годов, а не помещение для отдыха. Неужели вы не могли создать людям, несущим боевую вахту, хотя бы минимальный уют?
    — Я уже думал об этом, товарищ маршал. Руки только не дошли.
    — Займитесь.
    Маршал неторопливо зашагал к самолету, в котором находился Горелов. «Докладывать или не докладывать?» — подумал Алексей. Но обстановка сама собою сложилась так, что докладывать ему не пришлось. Окруженный генералами, маршал остановился метрах в пяти от его машины, отрывисто спросил:
    — В этой машине кто дежурит?
    — Лейтенант Горелов, товарищ Маршал Советского Союза.
    — Какой у него класс?
    — Третий. Оформлен на второй.
    — Не рано ли такого юнца допустили к боевым дежурствам?
    — Обстановка заставила. И потом надо рисковать, — улыбнулся комдив.
    — Но обоснованно, — строго поправил маршал.
    — В этом случае риск обоснованный, — не сдался Ефимков, — за лейтенанта я ручаюсь.
    Маршал придирчиво посмотрел на командира дивизии. Маршал славился строгостью и пунктуальностью, но людей дерзких, самостоятельно мыслящих и не боящихся отстаивать собственную точку зрения уважал. Чем-то ему понравился этот великан-полковник.
    — Ну, хорошо, — произнес он без улыбки, но добрым голосом, — вы, значит, любите рисковать, Ефимков? Похвально. Я тоже люблю рисковать. А поэтому... — Закатав обшлаг плаща, он посмотрел на часы и договорил: — Немедленно поднять лейтенанта на перехват цели.
    — Есть, поднять на перехват цели, — повторил Ефимков и бегом бросился к истребителю.
    Алеша, слышавший весь разговор, уже готовился к запуску.
    — Немедленно выруливай, дружок, — ласково и спокойно сказал комдив, — да смотри поаккуратнее... Погодка — сам видишь.
    — Постараюсь, товарищ полковник.
    Фонарь мягко опустился над Алешиной головой. Истребитель помчался по взлетной полосе. Стрелка на приборе указывала скорость разбега. Струи дождя забрызгивали смотровое стекло, туман ограничивал видимость. Все же Горелов по всем правилам и вовремя закончил разбег, уверенно оторвал машину от земли и стал с крутым углом набирать высоту.
    Со всех сторон его обступила кромешная тьма. Невесомые облака прилипли к стеклам кабины. Стало темно, и Алеша опасливо подумал: «Вверх-то хорошо, а вот как я вниз дорогу сквозь облачность найду?» Он еще не знал, где цель, какая она, в каком направлении летит. Сегодня у него был самый чудной позывной из всех, какие он когда-либо получал: «Архимед-3». На высоте в десять тысяч метров он услышал по радио:
    — «Архимед-3», набирайте двенадцать. Вскоре он передал:
    — Есть, двенадцать.
    Облачность кончилась, и теперь самолет рассекал ясное, чистое голубое пространство стратосферы. Даже не верилось, что на земле туманно и слякотно и генералы, окружающие маршала, зябнут от ветра.
    С командного пункта передали новый курс. Послушный воле Горелова, истребитель стал менять направление полета до тех пор, пока красная черточка на компасе не совместилась с указанной цифрой. Потом от него потребовали сделать левый разворот. И опять под устойчивый свист турбины выполнил он маневр. Затем невидимый офицер, руководивший наведением, потребовал набрать еще пятьсот метров высоты, изменить курс на двенадцать градусов, снизиться на сто метров, увеличить скорость, и наконец прозвучала команда:
    — Цель впереди. Атакуйте.
    Горелов напряженно осматривал впереди себя пространство. Под гермошлемом рычажок микрофона давил щеку. Внизу, под острыми стреловидными крыльями его машины, повсюду расстилалось бескрайнее барашковое море облаков, и сначала на этом однообразном их фоне он ничего не увидел. Стало сухо во рту и неприятно похолодело внутри при мысли, что он может прозевать цель. Горелов, вопреки всем наставлениям с КП, опустил нос истребителя, чтобы осмотреть самую близкую к нему часть неба. Тотчас же увидел волнистый след инверсии. «Так и есть!» — крикнул он обрадованно. Строго под ним, так что истребитель закрывал его своей тенью, шел, купаясь в солнечных лучах, остроносый двухтурбинный бомбардировщик. До рези в глазах сверкало остекление кабин. Хитрым и опытным был летчик, решивший, что только таким образом сможет уйти он от более скоростного истребителя. Еще минута, и Алексей потерял бы цель. Его машина пронеслась бы над ней, и, лишенный возможности смотреть назад, он бы неминуемо пропустил ее на белом фоне облаков. Алеша облегченно вздохнул, убрав газ, отстал от бомбардировщика, дождался, пока тот не удалился на наиболее выгодное для атаки расстояние, и передал:
    — Цель атакую!
    — Молодец! Возвращайтесь! — приказали с командного пункта.
    Он переключил радиостанцию на аэродром и получил подтверждение команды. Теперь развернуться, пробить облачность и выйти на дальнюю приводную. В тесной кабине стало отчего-то жарко. Горелов решил — от усталости. Закончив разворот, он окунул нос самолета в белую кипень облаков. Снижаясь с небольшим углом, он твердо знал, что не раньше как через пять минут появится под нижней их кромкой чуть севернее аэродрома, а до дальнего привода — рукой подать. Пот растекался по лицу. «Почему так душно?» — подумал Алеша.
    И вдруг турбина с резким скрежетом взвыла. Тяга резко упала, но двигатель еще теплился, еще жил. Не веря в случившееся, Алеша продолжал планировать, теряя высоту. Он не видел, что следом за истребителем тянется зловещий шлейф дыма, но приборы уже сигнализировали о случившемся. Переговорные рычажки, прильнувшие к шее, были холодными, как змеи. Приборная доска стала серой, стрелки начали двоиться.
    — Дым! — прошептал он странно сухими губами.
    С Земли голос Ефимкова рассерженно спросил:
    — «Архимед-3», почему молчите? Прием.
    — Я — «Архимед-3», — отозвался Алеша, стараясь победить неожиданно охрипший голос. — Самолет горит. Иду с выключенным двигателем. Обеспечьте полосу. Прием.
    Несколько секунд длилось молчание. Турбина замерла на шести километрах высоты, дым немного рассеялся, но в кабине стало еще жарче.
    — «Архимед-3»... Алеша! — донесся с Земли испуганный голос комдива. — Немедленно катапультируйся!
    — Не могу. Буду садиться, — быстро ответил Горелов и удивился, что голос его прозвучал твердо.
    В ушах новый окрик комдива:
    — Немедленно покидай машину!
    Алеша не ответил. Считается, что секунда минимальное время. Вспыхнула, и уже ее нет. Но это когда жизнь идет размеренным чередом. А если человеку угрожает смертельная опасность, о многом подумает он за одну-две секунды. Нет, это приказание он ни за что не может сейчас выполнить. Да, он знает, что при пожаре летный устав требует немедленно покидать самолет. Он знает, что на Земле, на его родном Соболевском аэродроме, находится маршал, утверждавший этот устав и этот параграф. Но в своей тревоге за его судьбу и Ефимков, и генералы, и маршал едва ли подумали о том, что представилось ему в один миг. Алеша похолодел, вспомнив, что пролетает сейчас над большим городом. Он его не видел, но знал твердо, что под короткими металлическими крыльями самолета, скрытые непроницаемым пологом тумана, лежат улицы и площади. Сейчас утро. В сырое низкое небо фабричные трубы выбрасывают черный дым, мальчишки и девчонки шагают по тротуарам с портфеликами в школу. Трамваи увозят рабочих первой смены. На кухнях готовятся завтраки — заботливые жены провожают на службу мужей, — воспитательницы детских садов выводят на улицу малышей, студенты перед началом первой лекции спорят о новых стихах. Тихое обычное утро. И никто, кроме него, лейтенанта Горелова, не может даже вообразить, что летящая в воздухе неуправляемая машина обрушится на мирные крыши и огромный взрыв потрясет город.
    — Ни за что! — самому себе крикнул Алеша.
    В кабине уже пекло. Алеша слышал в наушниках требовательный голос комдива, приказывавшего выбрасываться, но затуманенное сознание решительно противилось. Мысли бежали нестройно.
    — Неужели погибну? — шептал он хриплым от жара голосом. — Нет, не может этого быть!
    Все труднее и труднее становилось дышать, размывы зеленых кругов мельтешили перед глазами. Горло душили холодные спазмы. «А еще космонавт, температуры такой не выдерживаешь, — оборвал он себя насмешливо. Он вдруг вспомнил о матери. — Она не переживет!» — «Ну, так что же? — спросил его кто-то чужой. — Возьми и нажми на пиропатрон. Машина упадет на город, а ты будешь жить». — «Нет! — возразил Алеша этому чужому. — Только с машиной!»
    Он раскрыл слипающиеся глаза и увидел на приборе три тысячи метров. «Город уже позади», — подумал он облегченно. Высота — три тысячи. Дальше нельзя было пикировать с таким крутым углом. Напрягая силы, он потянул на себя странно отяжелевшую ручку управления. Проклятая слабость! Только бы ей не сдаваться.
    Смутные, уже редеющие облака мчались за фонарем кабины. Тысяча метров, восемьсот, пятьсот... Алеша увидел внизу расплывающиеся, подрагивающие очертания аэродрома и чуть не вскрикнул от радости. Как это здорово получилось! Он выскочил из облаков совсем близко от летного поля. Вот впереди и серая лента бетонной полосы, и красное кирпичное здание штаба, и даже маленький домик дежурного звена, окруженный ЗИМами.
    «Нет, я не погибну. Жить!» — закричал самому себе Алеша. Он явно промазал, заходя на полосу. Едкий дым, снова ворвавшийся в кабину, закрыл приборную доску и смотровое стекло. Но Горелов успел выровнять истребитель. На доске обнадеживающе засияли зеленые лампочки. Значит, вышли все три колеса. Он опустил нос машины и ощутил толчок. Самолет уже мчался по бетонке. Весело гудели под твердыми резиновыми покрышками серые плиты. Если бы не привязные ремни, его бы обязательно бросило вперед и ударило о приборную панель. Но ремни выдержали неудачное торможение. Голова кружилась и гудела от звона. Алеша чувствовал, что вот-вот потеряет сознание. Кабина, наполненная удушливым чадом, дышала, как раскаленная печь. «Фонарь», — вспомнил он и нетвердой рукой открыл над собою крышку. Сырой утренний воздух плеснулся в лицо.
    Быстро освободившись от парашютных лямок, Горелов выскочил из кабины на землю и отбежал от самолета. К нему со всех сторон спешили люди. Две пожарные машины уже поливали плоскости истребителя и горячее сопло из брандспойтов. Санитары разворачивали носилки, и это привело его в замешательство. Жадно глотая воздух, Горелов слабо воскликнул:
    — Не надо, я живой!
    У черного, закоптившегося от дыма крыла появился Ефимков.
    — Товарищ полковник... — начал было рапортовать Горелов, но тот остановил его решительным жестом:
    — Не мне... здесь маршал.
    Лишь теперь увидел Алеша высокого пожилого человека в длинном плащ-пальто и, собрав все силы, стараясь, чтобы голос звучал как можно тверже, отчеканил:
    — Товарищ Маршал Советского Союза. Лейтенант Горелов воздушную цель перехватил. На обратном маршруте возник пожар. Произвел посадку с выключенным двигателем.
    — Молодец, — тихо сказал маршал. — Какой же, право, молодец! Как фамилия, говоришь? Горелов? Ну, раз ты с такой фамилией не сгорел, то любые огни и воды пройдешь.
    — Так точно, товарищ маршал. Пройду! — улыбнулся Алеша.
    — У вас, лейтенант, какой класс?
    — Третий, товарищ маршал.
    — С этого дня вы — военный летчик второго класса, товарищ Горелов. За мужество и отвагу объявляю вам благодарность, награждаю ценным подарком и присваиваю досрочно звание «старший лейтенант».
    — Служу Советскому Союзу! — ответил Алексей.

5

    И еще прошло несколько месяцев. Осень с нудными дождями и туманами сменилась такой же кислой южной зимой. Аэродром в Соболевке не просыхал, и, когда в начале января ударил мороз и сковал вязкий грунт, все этому откровенно радовались.
    Шагая по летному полю, старший лейтенант Горелов наслаждался хрустом снега и холодным багрянцем солнца. После истории с вынужденной посадкой он как-то сразу повзрослел, стал собранным и строгим. Наблюдая за ним, Ефимков улыбался. Старый воздушный волк знал годами проверенную истину, что любая авария или катастрофа не проходит бесследно для летчика, оставшегося живым. Тот, на кого дохнула смерть, уже не может, как прежде, относиться к полетам. У слабых это вырабатывает острастку, боязнь резкого пилотажа, нервную дрожь при каждой неверной ноте в работе двигателя. У такого, чуть усложнись в воздухе обстановка, и ноги становятся ватными, и сердце норовит закатиться, куда ему вовсе не положено. И много, ой как много нужно после этого воспитывать такого человека, чтобы вернуть ему прежнюю выдержку и душевное равновесие.
    Люди же сильные и по-настоящему храбрые тоже подвергаются воздействию перенесенной ими беды. Но в противовес слабым они не мечутся и не пугаются, когда возникает какое-либо затруднение в полете. Перенесенная опасность делает их более сдержанными, более осмотрительными, освобождает от ненужного риска, учит дорожить жизнью.
    К этой второй категории, по твердому убеждению Кузьмы Петровича Ефимкова, и относился Горелов. Когда на другой день после аварии комдив проведал своего подчиненного в лазарете и тот стал горячо его убеждать, что он здоров и его надо немедленно выписать и включить в плановую таблицу на очередные учебные полеты, Ефимков добродушно ухмыльнулся:
    — Нет, парень. Ты еще больной.
    — Я? — почти возмутился Алеша. — Да откуда вы взяли?!
    — Больной, — жестко повторил полковник. — Пережитым больной. Вот когда сядешь в самолет — поймешь меня... Это, брат, не простая вещь.
    Горелов, хмуря лоб, вслушивался в его речь, неуверенно сказал: «Не может быть», но после первого же полета нашел на аэродроме комдива и доверительно признался:
    — Правильно вы говорили, товарищ полковник. Не сразу от пережитого освободишься.
    — Ну вот, — засмеялся Ефимков, — теперь понял, Фома-неверующий.
    С каждым новым полетом Горелов чувствовал себя в воздухе все спокойнее и спокойнее. К нему вернулась прежняя уверенность, но была уже она несколько иной, всегда обдуманной, взвешенной. Вот почему, глядя на Алексея, комдив думал: «Этого небо примет. Хороший из него комэск выйдет в недалеком будущем».
* * *
    Зори и закаты в любое время года заставали на Соболевском аэродроме людей в летных комбинезонах и технических куртках. Одни из них готовили боевые машины на земле, другие поднимались в воздух на стремительных скоростях, оставляя иной раз в вышине пушистые хвосты инверсии. Был среди них и Алексей Горелов. Даже видавшие виды ветераны считали теперь его своим человеком и относились с уважением, как к равному.
    Все шло обычным чередом, и в жизни обитателей Соболевского аэродрома нет-нет да и происходили то радостные, то грустные перемены. Жена старшего лейтенанта Иванова наперекор всем врачам встала на ноги — никакой раковой опухоли у нее не оказалось. Сам Иванов после этого неузнаваемо переменился: и следа не осталось от его прежней мрачной подавленности. Он чертом носился по аэродрому, покрикивал на подчиненных, подгонял работу на каждой самолетной стоянке. Его звено вышло в отличные. Лева Горышин получил звание старшего лейтенанта, а командир полка Климов носил уже подполковничьи погоны.
    В свободные дни Алеша не расставался с книгами. Он перечитал «Далекое — близкое» Репина, книги о русских передвижниках. Все, что имелось в полковой библиотеке о первых космических полетах, уже побывало у него на дому, а книги Гагарина и Титова он брал по два раза. Горелов подолгу рассматривал снимки космонавтов, сделанные во время их тренировок в кабине космического корабля, много и часто думал об этих людях. Какие они, пилоты первых советских космических кораблей? Необыкновенные или такие же, как и он? Гагарин и Титов ободряюще улыбались с различных фотографий, но ответа на этот вопрос не давали. Сам с собой Алеша рассуждал и о космическом полете, упорно убеждал себя: «Не может быть, чтобы такой полет был мне не под силу. Если бы я оказался на их месте, тоже смог... А может, нет?.. Может, у меня не такая кровь, нервная система, мускулатура? Может это быть или нет?» То космонавты казались ему особенными, во всем его превосходящими людьми, то Алексей начинал видеть в них таких же молодых летчиков-истребителей, как и он сам. «Самое волнующее придет потом, когда люди станут летать на высоких орбитах, выходить в открытый космос», — думал Алеша, и мечта попасть в число тех, кто готовится для этого, — острая и дерзкая мечта, — опять волновала его. Алеша с увлечением рисовал в эти дни космические корабли, поднимающиеся к звездам, и космонавтов в их фантастическом облачении. Эти рисунки он никому не рисковал показывать.
    По просьбе замполита он расписал широкие дощатые стены комнаты отдыха дежурного звена. На одной из них в масляных красках воскресли перовские охотники, на другой — запорожцы, сочиняющие письмо турецкому султану. Потом Алексея вдохновил собственный сюжет, и на третьей стене появилась сложная композиция: освещенный солнечным закатом аэродром, взлетающие истребители и группа офицеров в летных комбинезонах. Один из них — высокий, плечистый, чем-то смахивающий на Ефимкова и в то же время совсем не Ефимков — из-под ладони, козырьком приставленной к глазам, наблюдает за полетами. Оставался небольшой простенок меж окон, выходящих на летное поле. После долгих раздумий Алеша нарисовал здесь звездное темно-синее небо и ярко-желтый космический корабль, набирающий высоту. На борту его сделал короткую надпись: «Заря».
    Когда все было готово, летчики и техники валом повалили в дежурный домик.
    Зашел и Кузьма Петрович, которого просили не заглядывать сюда, пока работа была в разгаре. Подбоченясь, встал он на пороге, да так и застыл от радостного изумления.
    — Батюшки вы мои! — воскликнул он. — Да ведь это же целая Третьяковка у нас в Соболевке открылась.
    Как-то приехал в гарнизон член Военного совета, уже немолодой седоватый генерал. Ему понравилась роспись домика, а еще больше портрет погибшего Комкова, написанный Алешей.
    — Может, этого парня надо в студии Грекова показать, — задумался член Военного совета, — самородок же!
    — Показать-то не штука. Да бесполезно, — вздохнул Ефимков. — Не пойдет, товарищ генерал. Он на свою живопись смотрит как на дело второстепенное. Есть у него другая большая мечта.
    — Какая же?
    — Стать космонавтом.
    — О! — Генерал развел руками и засмеялся. — Тут, Ефимков, я, к сожалению, так же беспомощен, как и вы! Сейчас таких мечтателей хоть отбавляй.
* * *
    Любит военных людей дорога. Идут ли бои или день за днем текут годы мирной боевой учебы, для армии движение — это ее жизнь.
    Разве не носился молодой, полный энергии и пыла Суворов во главе своих полков, осуществляя стремительные марш-броски и маневры, прежде чем вел их в бой? Разве пожилой, дряхлеющий полководец Кутузов, уже обессмертивший себя победой над Наполеоном, не разъезжал бесконечно по гарнизонам и бивакам на польской земле, где оставался с войсками до последнего дня своей жизни? Днем ли, ночью ли, в зной и дожди прикатывал он на своем «возке» то в один, то в другой полк, инспектировал ученье, поощрял достойных, наказывал нерадивых. Ну а современные войска: мотопехота, танковые части, летчики, артиллеристы, ракетчики... Они тоже находятся в постоянном движении. Кто-то едет за новой, более совершенной и грозной техникой, кто-то передислоцируется на более важный рубеж в приграничной зоне, где на всякий случай надо постоянно иметь наиболее надежные силы. Кто-то перелетает со своего родного и хорошо обжитого аэродрома на другой, незнакомый и необжитой, потому что этого требуют условия тактического учения. Кого-то будит на привале свежая утренняя роса, а не будильник, заботливо поставленный женой на нужный час. Словом, богата дорогами армейская жизнь.
    И нет ничего удивительного, что в поезде дальнего следования, идущем из Москвы на юг, встретились два старых фронтовых друга — генерал-майор авиации и полковник. Встретились не где-нибудь, а в вагоне-ресторане, потому что, не будем скрывать, генералы туда тоже заходят и не считают за великий грех в дороге выпить стопку-другую за обедом или ужином.
    Генерал-майор авиации, лет за сорок пять, среднего роста, чуть сутуловатый, как и многие летчики, у которых значительная часть их жизни прошла в кабине, вошел неторопливо в вагон-ресторан и, так как посетителей было там мало, сразу задержал взгляд на высоком плечистом полковнике, в одиночку сидевшем за столиком у окна. Серые выразительные глаза генерала сверкнули под густыми бровями.
    — Кузьма! — воскликнул он, да так громко, что все сидевшие за столиками сразу же оглянулись.
    Полковник стремительно вскочил, едва не перевернув столик.
    — Сережа! Мочалов! — Генерал и полковник крепко обнялись и некоторое время стояли в проходе, оглядывая и похлопывая друг друга. — Вот так встреча! Ты куда?
    Генерал назвал город, куда он ехал.
    — Так это же замечательно! — обрадовался полковник. — Значит, в наш военный округ, мимо моих владений. Не будь я Ефимковым, если ты не побываешь у меня. Слезем в десять ноль три в Соболевке — воскресенье все равно день не рабочий, значит, твой, — а в понедельник утром я тебя на ЯК-12 переброшу к самому месту.
    — А если погоды не будет?
    — На машине тогда отвезем. И не отговаривайся, друже. Все равно ничего не получится.
    — Да я и не думаю отговариваться. Откуда ты взял? — засмеялся генерал.
    Ефимков усадил старого друга напротив себя и, широко улыбаясь, продолжал разглядывать его.
    — Все такой же.
    — Да ведь мы только два года не видались. А годы теперь реактивные. Пролетают быстро.
    — Ну а меня чего не спрашиваешь, где я и что?
    — Знаю, Кузьма, все знаю. Перед командировкой был у маршала авиации. Он твое хозяйство похваливал.
    — Да вроде на уровне стараемся идти, — самодовольно пробасил Ефимков. — Ну а сам-то где? Что-то за последний год фамилия твоя в приказах перестала фигурировать. Ни среди тех, кому благодарности объявляют, ни среди тех, кому взыскания.
    — Однако на орехи достается мне не меньше, — улыбнулся генерал.
    — Где же ты теперь, Сергей Степанович?
    — Потом скажу. Ты в каком вагоне едешь?
    — В пятом.
    — Так и я в пятом. И купе пустое. Перебирайся.
    Поезд грохотал на стыках рельсов, оглашая сизую от инея ночь короткими гудками. В репродукторе низкий женский голос рассказывал о том, что течет река Волга и что кому-то семнадцать лет. Буфетчик равнодушно зевал у стойки.
    Ефимков взял меню, на переплете которого была наклеена фотография — нарядная блондинка с высоко взбитой, но уже не модной прической сидела с молодым красавцем за столиком, уставленным фруктами, шампанским и прочими яствами. Дальше начиналась реклама, призывающая пассажиров посещать вагоны-рестораны.
    — Черт побери, — ворчливо произнес он, — езжу, езжу и всегда, как только переступаю порог вагона-ресторана, наталкиваюсь на эту пикантную блондинку. Уже виски седеть начали, дети выросли, а она все такая же прекрасная.
    Мочалов расхохотался:
    — Это что? Комплимент блондинке или критика рекламы Министерства торговли?
    — Считай, и то и другое, — подтвердил Ефимков. — Голоден я как черт, давай заказывать.
    Заказывать еду Кузьма Петрович был мастер. Даже скудное меню вагона-ресторана он сумел превосходно использовать. По его велению на столе одна за другой появились тарелки с семгой и заливным судаком, салаты, приправленные майонезом и сметаной. На продолговатом блюде идеально разделанная засияла селедка, а рядом с нею уже дымился вареный картофель. Наконец, пожилой официант поставил ломтиками нарезанный лимон и бутылку коньяку. Ефимков потер огромные с крупными синими жилами руки. Когда-то давно, еще до войны, он на спор гнул ими подкову.
    — Ты чего на меня так пристально смотришь?
    — Как в зеркало, — засмеялся генерал, — самого себя в тебе вижу. Вот и морщин прибавилось, и седина голову подкрасила, а молодость, чувствую, не иссякла.
    — Так я же не из тех, что носят расписные рубашки и в двадцать лет рассуждают, как старики, или пишут стихи о каком-то конфликте двух поколений. — Вот за это самое и давай. — Ефимков поднял рюмку.
    — И за встречу, — прибавил генерал.
    — И за то, что оба живы и песок из нас не сыплется, чтобы уходить в отставку.
    Чокнулись и выпили. Мочалов, повернувшись к окну, чуть приоткрыл шторку, — мелькали сквозь сумрак далекие огоньки, летел в ночи скорый поезд.
    Если бы наши отделы кадров умели поглубже заглядывать в судьбы человеческие, они бы обязательно в личные дела Ефимкова и Мочалова вписали историю их дружбы, прошедшей через многие испытания. И в самом кратком изложении выглядела бы эта история так.
    ...Летом сорок третьего года за линией фронта был подбит штурмовик ИЛ-2. Еле-еле перетянув лесок, летчик посадил его на жнивье. Низко над ним пронеслись самолеты его группы. Он проводил их тоскливыми глазами и остался один у разбитой машины, полный решимости принять свой первый и последний бой с фашистами на земле. От ближнего хутора, взметая пыль, уже мчались к месту вынужденной посадки вражеские мотоциклисты. Короткие автоматные очереди с треском разрывали сухой полевой воздух. Но вдруг над головой летчика со звоном пронеслось звено наших истребителей. Три из них ударили из пушек по дороге, отсекая мотоциклистов, а четвертый смело пошел на посадку. Не выключая мотора, пилот открыл над головой крышку фонаря, приподнялся в кабине. Мочалов, подбегая, увидел тяжелый, резко очерченный подбородок, злые глаза.
    — Скорее в машину! — свирепо закричал незнакомый пилот.
    После войны судьба снова свела их на время: оба служили в одном пограничном полку, овладевали первыми реактивными истребителями. Совместные полеты на новых машинах, дружба семей и многое-многое другое их породнило. При встречах они обходились без театрально-бурных восклицаний: «А помнишь ли?» Они читали свое прошлое в глазах друг у друга.
    — Ну а теперь что за тост будет? — спросил Мочалов, разливая остатки коньяка.
    — За небо над нами!
    — Давай за небо! — согласился генерал. — Под этим небом хорошо дышится.
    Потом они направились в пятый вагон, и Ефимков перенес в купе генерала свой небольшой чемодан. Сняв китель с разноцветными орденскими планками, он надел пижаму и с наслаждением стал набивать трубку. Искоса посмотрел при этом на друга.
    — Ты как?
    — По-прежнему не курю, — отказался генерал.
    — Жаль, — вздохнул Ефимков, — мне под старость стало казаться, что человек, брезгающий трубкой, многое теряет. Люлька, она мыслить располагает.
    — Ты стал сентиментальным, Кузьма.
    — Помилуй бог, Сережа. Чего нет, того нет. Просто во мне собственный опыт заговорил.
    — А меня к трубке не тянет, — улыбнулся добродушно Мочалов, — да и должность сейчас такая, что курить противопоказано. Обязан пример подчиненным подавать. А уж кому-кому, а им и на понюшку табаку нельзя.
    — Да, да, — деланно зевнул Ефимков, — ты же обещал рассказать, на какой ты теперь работе.,
    — Действительно, обещал, — согласился генерал, тоже снимая китель и форменную рубашку. Оставшись в одной белой майке, он плотнее притворил дверь и сел на диван к Ефимкову. — Видишь ли, Кузьма Петрович, я уже полгода не служу в строевой авиации.
    — Это я сразу понял, — подхватил Ефимков. — Но где? В каких войсках? К ракетчикам, что ли, подался?
    — Бери выше, — улыбнулся Сергей Степанович. — Назначен командовать особым отрядом космонавтов.
    — Ты! — Ефимков от удивления замер. — Да какой же ты, извини меня, космонавт?! И годы уже не те, и делом этим, насколько мне известно, ты никогда не занимался.
    — Примерно так я и заявил, когда мне предложили эту должность, — улыбнулся Мочалов. — Выслушал меня один ответственный товарищ и головой покачал. «Когда вы вступали в партию, товарищ Мочалов?» — «На фронте, отвечаю, и партбилет между двумя боевыми вылетами получал. Только в разных местах: вступал под Орлом, а получал уже за Днепром». Он засмеялся, но глаза, гляжу, строгие. «Не годится, говорит, коммунисту-фронтовику пасовать перед трудностями». Я стал ссылаться на свою некомпетентность, сказал, каким, по моему убеждению, должен быть командир подобной части. Он меня снова остановил. «Вы как думаете, с чего начинается техническая революция?» — «С появления новых форм труда». — «А еще точнее?» — «С появления новых орудий труда».— «Правильно. Сначала появляются новые орудия труда, а потом — производственные отношения, которые им должны соответствовать. Давайте с точки зрения диалектики и отнесемся к новой профессии летчика-космонавта. Согласитесь: сначала появилась идея осуществить полет человека в космос, затем — корабль, способный поднять человека, и потом уж — первый отряд космонавтов. А вот академию, готовящую командиров таких отрядов, мы не смогли сразу открыть. Да и то сказать — космонавтике нашей год с небольшим, а срок обучения в любой академии не меньше трех-четырех лет. Как же быть?» Я пожал плечами, а он усмехнулся и закончил: «Из авиации надо брать кадры. Таких, как вы, выдвигать. Когда вас назначили командиром эскадрильи, вы были уверены, что с этой должностью справитесь?» — «Не очень», — отвечаю. «А когда полк доверили?» — «Тем более». — «А когда дивизию дали?» — «Совсем поначалу растерялся». Он засмеялся: «А знаете почему? Потому что во всех случаях вы шли на новое дело. И сейчас на новое дело идете. Но партия вам доверяет...» Вот я и пошел, Кузьма Петрович. Трудно было поначалу, очень трудно. Но чертовски интересно.
    — И корабли космические ты видел? — оживился Ефимков.
    — Зачеты даже по материальной части сдавал.
    — Ну а с Главным конструктором беседовал?
    — Было.
    — Вот, по-моему, человек! Глыбища!
    — Большой человек! — подтвердил Мочалов.
    Вагон покачивало. Временами под колесами жестко взвизгивали рельсы. Тихо тлела трубка в руках Ефимкова, негромкий голос Мочалова наполнял купе:
    — Ты вот спрашиваешь, что такое первые полеты человека в космос. Конечно, если быть откровенным, это, что называется, проба пера. Мы сейчас пишем и говорим, что наши корабли несравненно лучше и надежнее американских капсул. Но придет время, и в сравнении с новыми они будут выглядеть, как самолет ПО-2 рядом со сверхзвуковым реактивным истребителем. Первые полеты — это разведка околоземного космического пространства.
    — Нечего сказать — разведка, если весь мир о ней шумит! — гулко рассмеялся Ефимков.
    — Так-то оно так, — согласился Мочалов, но мы смотрим вперед, в будущее. А наше будущее — это орбитальные станции, монтажные работы в космосе, высадка на Луне. Сам понимаешь, какие кадры нужны для этого.
    — Ну а в наши края ты по какой надобности прискакал, Сережа? Сказать можешь?
    — Скажу. Во-первых, в штабе округа надо мне о парашютных прыжках договориться. Собираюсь свой личный состав весной сюда привезти. Еще кое-какие организационные дела. В том числе должен на вакантное место одного паренька из молодых летчиков в отряд подобрать.
    — В космонавты?
    — Да.
    — И почему ты его решил искать именно у нас? Не свет же клином сошелся на нашем округе.
    Генерал прищурился и с усмешкой посмотрел на друга:
    — Только потому, что служит в этих краях некий полковник Ефимков. Когда я об этом узнал, сразу подумал: вот кто лучше всех мне поможет. Доложил начальству и получил от него «добро».
    — Вот за это спасибо, — растрогался Кузьма Петрович, — спасибо, что друга не позабыл. Да я тебе на выбор такие кадры предложу — лучше нигде не найдешь.
***
    В понедельник утром Кузьма Петрович Ефимков подъехал к штабу на час позднее обычного. Полетов в этот день не было, в учебных классах шли занятия. В его приемной уже давно сидел начальник отдела кадров майор Бенюк с огромной кипой личных дел на коленях. Окинув бегло эту кипу и самого Бенюка, Ефимков спросил:
    — Принес?
    — Принес, товарищ полковник.
    — Как я просил — молодые, красивые, хорошие летчики и физкультурники?
    — Так точно, — подтвердил ничего не понимающий майор, — может, вы все-таки объясните, товарищ полковник, почему вас самые красивые заинтересовали.
    — Это тот случай, когда начальнику вопросов задавать не положено, — прервал Ефимков, сверху вниз взирая на невысокого Бенюка. — Клади мне эти папки на стол.
    Он прошел в кабинет и по телефону приказал начальнику медицинской службы немедленно принести личные медкнижки всех тех офицеров, чьи личные дела отобрал Бенюк.
    Потом, когда это было сделано, связался со своей квартирой. К телефону долго никто не подходил, длинные басовитые гудки следовали один за другим. Наконец в трубке послышался голос генерала Мочалова:
    — Квартира полковника Ефимкова.
    — Это ты, Сережа?
    — Конечно, Кузьма. Стою с намыленной щекой.
    — У меня все готово. Заканчивай и приезжай.
    Когда его старый друг появился на пороге кабинета, Кузьма Петрович важно расхаживал вокруг стола и дымил трубкой. Он был явно доволен.
    — Десять человеческих судеб на моем столе, — похвалился он. — Ты как, сначала обзором фотографий и личных дел удовлетворишься или тебе сразу оригиналы представить?
    — Экий ты скоропалительный, — усмехнулся генерал, — с оригиналами повремени. Предоставь мне свободную комнату и время.
    — Оставайся в моем кабинете. Я на аэродром ухожу. — Кузьма Петрович снял с вешалки меховую куртку и потянулся за папахой. — Тебе на эту операцию часа хватит?
    — Боюсь, побольше уйдет, — покачал головой Мочалов, — два, не меньше.
    — Работай два. В десять я к тебе наведаюсь.
    И ровно в десять, переделав целую кучу разных дел, побывав на занятиях, в дежурном звене, на самолетных стоянках, весь раскрасневшийся от морозного солнца, Кузьма Петрович возвратился к себе в кабинет. Мочалов сидел за столом, молча постукивая пальцами по стеклу. Серые его глаза были озабоченными, брови хмурились. Большая стопка личных дел лежала в стороне, и только два — перед ним. На верхнем Ефимков прочел фамилию Горышина.
    — Ну что, Сережа? — трубным голосом спросил комдив. — Отобрал кандидатов для беседы?
    Мочалов отрицательно покачал головой и ладонью отбросил свисавшие на лоб пряди седеющих волос.
    — Нет, Кузьма. Лишь два человека меня заинтересовали из всех представленных: Горышин и Савушкин.
    — Как, только два? — удивился комдив. — А остальные? Например, Иванов, командир отличного звена, а Лабриченко, наш снайпер?..
    — Так-то оно так, — спокойно согласился генерал. — Я не отнимаю у твоих подчиненных их заслуг. Но пойми, дорогой, очень жестким критерием мне приходится руководствоваться. Восемь из них уже не подходят по двум показателям: рост и вес. Два личных дела я пока задержал. Но, понимаешь, Кузьма, хотелось бы более колоритного парня. Чтобы и летная биография была у него поинтереснее, и сам он физически посильнее выглядел, чем эти, и к космонавтике бы тянулся.
    — Кого же тебе еще порекомендовать? — задумался Ефимков и сел на просторный дерматиновый диван. — Есть тут у нас еще один парнишка, да лично я не хотел бы его отпускать. Вот у него так и в самом деле тяготение к космонавтике. Года два назад Гагарин проезжал через его родной город. Так этот парнишка с пакетом к нему пробивался. А в пакете просьба: «Возьмите меня в космонавты, это мое призвание». У нас в дивизии ребята зубастые, Космонавтом его так и прозвали.
    — За этот самый случай? — равнодушно спросил генерал.
    — Нет, за другое — за то, что он ночью вместо самолета-цели за звездой погнался.
    Глаза Мочалова так и брызнули смехом. — Это любопытно. А летает он сносно?
    — На уровне. Самолет у него в воздухе задымил как-то. Не растерялся парень. Посадил на летное поле. Звание досрочно получил за это от самого маршала.
    — А физически как?
    — Так ведь жарища во время пожара в кабине, я полагаю, адская была. В обморок не падал. Из самолета на своих ногах вышел, маршалу все чин по чину доложил...
    — Смотри какой, — одобрительно кивнул Мочалов. — А еще какие за ним доблести водятся?
    — Ты меня, Сережа, будто корреспондент какой расспрашиваешь, — нервно улыбнулся Ефимков, смутно почувствовавший, что Гореловым его друг заинтересовался всерьез. — Больше за ним доблестей вроде никаких. Разве только что живописью увлекается. Знаешь, если бы не авиация, из него профессиональный художник мог получиться. Он у нас домик дежурного звена так разукрасил. Что ни стена — то картина.
    Мочалов положил в общую кипу и те два личных дела, которые поначалу лежали отдельно.
    — Слушай, друже, ты меня окончательно заинтриговал. Покажи мне эту роспись.
    — Поехали, — без особого энтузиазма согласился Ефимков.
    Что-то сковывало теперь его речь. Казалось, он был бы не прочь избежать дальнейших расспросов. Мочалов это понял и стал еще настойчивее.
    Комдив, кряхтя, уселся за руль и сам погнал «Волгу» через аэродром по скользкой от гололеда дороге к дежурному домику. В пути был мрачен и почти, не вынимал изо рта потухшую трубку. Когда командир отдыхающей дежурной пары, завидев генеральские погоны, бросился было докладывать, он за Мочалова сделал резкий нетерпеливый жест, означавший: отставить.
    Войдя в домик, Сергей Степанович огляделся по сторонам. Копии веселых охотников на привале и запорожцев вызвали на его губах усмешку, но эта усмешка исчезла, когда он увидел на третьей стене картину будничного лётного дня, где с точностью была выписана не только каждая фигура, но и трава, пригнувшаяся от могучего дыхания двигателей, и ромашка в руке у одного из летчиков, наблюдавших с земли за взлетом реактивных машин. А устремившаяся к звездам ракета, оставившая за собой огненный след, еще больше понравилась генералу.
    — Как его фамилия?
    — Старший лейтенант Алексей Горелов.
    — Я что-то не припоминаю его личного дела в той кипе.
    — Не было его там, — невесело сказал Ефимков, когда они вышли, — да и зачем стал бы я его рекомендовать? Парень как парень. Ничем не лучше тех десяти.
    Пристально посмотрев на своего друга, Мочалов весело расхохотался. Нет, годы явно не повлияли на Ефимкова, он, как и прежде, не умел скрывать решительно ничего: ни своих радостей, ни обид. Генерал готов был биться об заклад, что Ефимков ни за что не хочет отдавать ему Горелова.
    — Слушай, друже, а ты все-таки феодал.
    — Это отчего же?
    — Зачем от меня Горелова прячешь?
    — Это что, лобовая атака?
    — Считай, что так.
    — Только я его вовсе не прячу, — вяло проговорил Кузьма Петрович. — Что он — невеста на смотринах, что ли? Можешь с ним хоть сейчас побеседовать, если имеешь желание.
    — Конечно, имею. Мне уже интуиция подсказывает, что это самый интересный кандидат.
    Кузьма Петрович с остервенением выбил из трубки пепел и скосил на друга унылые глаза. Ударив себя черной крагой по голенищу сапога, он громко и упрямо воскликнул:
    — Не пущу. Не пущу его, и точка.
    Они сели в «Волгу». Полковник — за руль, генерал — рядом. Включив для прогрева мотор, Кузьма Петрович рассеянно слушал его гудение.
    — Ты пойми меня правильно, Сережа, — сумбурно оправдывался Ефимков, — зачислят его к вашим космонавтам, и будет он там ждать своей очереди. Год, два, пять лет. Ручкой истребителя, гляди, ворочать разучится за это время. А потом оглянется — вроде уже и прошла самая спелая полоса жизни. И космонавтом не стал, и летчиком быть разучился. А у нас он, без обиняков скажу, на широкую дорогу вышел бы. Скоро командовать эскадрильей назначу. Годик-два, и в академию учиться отправим. А оттуда на полк, а то и замом на дивизию. Талантливый, чертяка!
    — Так ты же только что уверял меня, что он ничем не лучше других? — заметил насмешливо Мочалов.
    Но Ефимков уже входил в раж:
    — Э, да это только для присловья было говорено. Горелов — что надо. И потом, как старому другу, тебе откроюсь: он сиротой рос. Понимаешь, жизнь для него с колыбели медового пряника не заготовила. Мать, простая крестьянка, еле-еле читает и пишет. Батька в сорок третьем году в танке сгорел. Горелов еще картину об этом написал. «Обелиск над крутояром» называется. Круча, внизу Днепр бурлит, над обрывом одинокая солдатская могилка. Глянешь — по сердцу мурашки...
    Мочалов уже твердо убедился, что его своенравный приятель будет как скала стоять за Горелова. Возможно, и кадровику он дал указание не приносить личного дела этого летчика. И чем упрямее возражал Ефимков, тем все сильнее росло у Мочалова желание поговорить со старшим лейтенантом Гореловым.
    Тихонько трогая с места машину, Ефимков оживленно продолжал:
    — И еще могу по секрету прибавить, чем дорог мне этот парнишка. Два года он у меня учился, а курсанты были всякие. И отличники, и вчерашние маменькины сынки, и стиляги. Но серьезнее, сдержаннее и умнее не было там у меня парня. Откровенно говоря, иной раз подумаю, он мне вроде родного сына. Никого сейчас так не опекаю. Вот теперь я и высказался, Сережа.
    Мочалов искоса посмотрел на друга.
    — Так ты что же, — спросил он, пожимая плечами, — полагаешь, что после такой красочной характеристики у меня пропадет желание с ним увидеться?
    Ефимков затормозил, давая дорогу маслозаправщику, и, поглядев на генерала широко раскрытыми глазами, умоляюще произнес:
    — Сережа, пощади. Откажись от этой беседы!
    — Но ты же дал слово, Кузьма! — нахмурился генерал. — Да к тому же, если я побеседую с ним несколько минут, посмотрю медицинскую книжку и личное дело, это еще ничего не означает.
    Комдив резко, так что завизжали тормоза, остановил «Волгу» у штабного подъезда. Вышли молча и так же молча прошли в кабинет. Мочалов неторопливо снял шинель, достал платок с синей каемкой и, страдальчески сморщившись, громко чихнул.
    — Будь здоров, — мрачно пожелал Ефимков. — Ну так что, Горелова звать?
    — Обязательно, — сказал Сергей Степанович.
    Ефимков шумно вздохнул и нажал на табло коммутатора одну из кнопок.
    — Майора Климова, — прогудел он в трубке. — Это ты, Леонтий Архипович? Чем сейчас у тебя народ занимается? Техсостав на матчасти? А летчики? Так. А где старший лейтенант Горелов? По штабу дежурит? Что-то вы его слишком зачастили на эти дежурства. Человек он творческий, надо учитывать. У вас людей много, можно и пореже посылать. Тем более только что стал командиром звена, работы непочатый край. На будущее учти это. А сейчас срочно подмени его кем-нибудь, и пусть немедленно ко мне придет.
    Полковник положил трубку, и красная лампочка на табло погасла. Не замечая в глазах Мочалова иронии, спросил:
    — Мне как, остаться при этой беседе или уйти?
    — Как хочешь. Пожалуй, оставайся.
    — Нет, не останусь, — нахмурился комдив. — А то будешь после говорить, что я психологически или еще как-нибудь подчиненного подавлял.
    — Да не ворчи, друже, — потеплевшим голосом сказал Мочалов. — Оставайся, и баста!
    — Нет, я уйду, — решительно сказал комдив и нахлобучил папаху на подстриженную ежиком голову.
    Дежурный принес в это время личное дело и медицинскую книжку Горелова.
    — Как знаешь, Кузьма Петрович, — ответил Мочалов и быстро потянулся к документам.
    Личное дело Горелова генерала уже не интересовало: там все было так, как представил Ефимков. А вот медицинскую книжку генерал читал жадно. Словно заправский терапевт, приблизив к глазам причудливые, пляшущие линии кардиограммы, всматривался в них. Поглощенный расшифровкой цифр и латинских, трудно разбираемых фраз, он не сразу поднял голову на скрип двери. Спокойный громкий голос заставил его оторваться от записей.
    — Товарищ генерал. Старший лейтенант Горелов по вашему вызову явился.
    Мочалов вскинул голову. На пороге стоял молодой стройный парень. Чуть худощавое лицо, вздернутый мальчишечий нос. Спокойные, но отнюдь не апатичные, а пытливые, с затаенным блеском глаза. Рот — тонкая прямая линия, чуть поджатая в углах. Широкий лоб без единой морщинки. Сдержался Мочалов — не захотел сразу показаться излишне демократичным. А парень продолжал стоять с рукой, приложенной к виску, и была в этом уставном жесте старательность, присущая молодому офицеру, которому в своей жизни весьма редко приходилось докладывать генералам.
    — Садитесь, товарищ старший лейтенант, и подождите немножко. — Листая теперь ненужную ему медицинскую книжку, Мочалов исподлобья наблюдал за летчиком. — Я с вами познакомился чуть пораньше, — улыбнулся он.
    Ни один мускул не дрогнул на лице Алексея Горелова, только ресницы застыли от удивления.
    — Каким образом, товарищ генерал?
    — Смотрел ваши работы... Конечно, это ещё не рука профессионала, но человек вы, бесспорно, одаренный, и я вам от души желаю держать кисть так же крепко, как и ручку управления на истребителе.
    — Стараюсь. Но за двумя зайцами не гонюсь.
    — Это как же понимать?
    — А так, что ручка истребителя для меня прежде всего, а уж кисть — потом, на досуге.
    — Хороший взгляд на свою профессию, Алексей Павлович. Вы раньше на чем летали?
    — На МИГ-19, товарищ генерал.
    — А как, на ваш взгляд, самолеты, на которых теперь летать приходится?
    — Сложнее и лучше.
    Мочалов одобрительно кивнул головой. Он не хотел затягивать беседу. Все было ясно. Этот доверчивый и в то же время знающий себе цену, уверенный в своих силах парень был прекрасным кандидатом. Генерал встал из-за стола, заложив за спину руки, прошелся по кабинету, ощущая на себе взгляд Горелова, наполненный ожиданием.
    — Ну как, Горелов, хотели бы вы перейти на новую, более сложную технику?
    У старшего лейтенанта вздрогнула нижняя губа.
    — Какой же летчик этого не хочет, товарищ генерал?
    — А если придется летать на высотах раз в двадцать больших, чем высота вашего истребителя, да и на скоростях во много раз превосходящих?
    — Мой истребитель двадцать километров запросто берет, — с дерзинкой ответил Алексей. — А вы говорите — раз в двадцать выше. Что-то я не слыхал, товарищ генерал, что есть такая авиация.
    Мочалов пропустил дерзинку мимо ушей и сам ответил насмешливо:
    — Если газеты читаете и радио слушаете, должны бы знать, что есть.
    Уверенность как ветром сдуло с лица Горелова. Волнение, робкая невысказанная надежда и, наконец, полное смятение отразились в его глазах.
    — Так то ж только космические корабли могут, — прошептал он. — Я не понимаю вас...
    — Сейчас поймете, — испытывая его нетерпение, проговорил генерал. — Я приехал сюда для того, чтобы подобрать одного кандидата в отряд летчиков-космонавтов.
    Горелов чуть побледнел. Голос, дрогнувший на первом же слове, выдал его волнение:
    — Шутите, товарищ генерал?
    — Да, да, шучу. Именно для этого я и приехал сюда из Москвы, — холодно осадил его Мочалов. — Чтобы вызвать старшего лейтенанта Горелова и пошутить.
    Неловко опираясь о подлокотники, Алеша поднялся в кресле. Глаза его растерянно блуждали по комнате.
    — Простите, товарищ генерал. Но то, что вы говорите, так необычно.
    — Ущипните себя за нос, чтобы убедиться, что это не сон, — тем же бесстрастным голосом произнес Сергей Степанович. — Но вы что-то не торопитесь с ответом. Возможно, это предложение вам совсем не по душе.
    Горелов клятвенно прижал ладони к груди, словно хотел унять неровное дыхание.
    — Что вы, товарищ генерал! Стать космонавтом... Да это же мечта всей моей жизни! Самая заветная мечта. Только я и думать не мог, что... то есть не я, а вы... ой, я совсем запутался, товарищ генерал. Выдержки не хватило.
    — Космонавту всегда должно хватать выдержки, — нравоучительно заметил генерал.
    — Да, но это так странно, — повторил Алексей. — Два года назад я пытался просить Гагарина взять меня в космонавты. Тогда я был предельно наивным провинциальным парнем. Позже сам смеялся над этим. А здесь, в полку, спутал в ночном полете бортовой огонь самолета со звездой, и ребята наши так и прозвали меня: Космонавт. И мечта об этом как-то уже растворилась. И вдруг вы мне предлагаете... Да как же я могу отказаться? Только это как снег на голову. И притом — почему мне? У нас в дивизии есть ребята и получше...
 
    — Выходит, вы мне больше подходите, — перебил Горелова Мочалов и повелительным жестом негромко хлопнул ладонью по стеклу письменного стола. — Считаю, что вы дали согласие. Передумывать не будете?
    — Нет, — ответил Алеша быстро.
    Сергей Степанович удовлетворенно наклонил голову.
    — Однако вы должны понимать, что, дав согласие стать космонавтом, вы им еще не стали. Впереди серьезное испытание, сложная медицинская комиссия.
    — Я понимаю, — тихо сказал Горелов.
    — Вот и отлично. О нашем разговоре никому не должно быть известно. Когда получите вызов, тоже не вдавайтесь в объяснения. Куда и зачем едете — для остальных тайна. Скажите, что переводитесь в другую часть. Или к летчикам-испытателям. Словом, сами придумайте. А сейчас можете быть свободным, если нет вопросов.
    Не успел Горелов встать, на пороге приемной появилась припорошенная снегом фигура комдива. Расстегнув на теплой меховой куртке «молнию», Кузьма Петрович потирал красные руки.
    — Завьюжило сегодня, — покачал он головой и, покосившись на старшего лейтенанта, по-домашнему спросил: — Ну как, Алеша?
    — Как в сказке, товарищ полковник, — с заблестевшими глазами бойко ответил Горелов. — До сих пор не верю, что это наяву происходит.
    — А что решил? — спросил Ефимков, хотя по счастливому лицу Алексея и так все можно было понять.
    — Согласен, — сдержанно ответил Мочалов.
    — Ты или он?
    — И я и он.
    — Так я и знал, — мрачно заключил комдив и, не снимая куртки, сел. Достал из кармана трубку, снова сунул ее в карман и, подойдя к молодому летчику, крепко обнял его, почта пригнул за плечи к себе. Был Ефимков на целую голову выше Горелова, глыбой возвышался над ним. — Как назвал ты меня, Сережа? — окликнул он Мочалова. — Феодалом? Ну а ты — самый что ни на есть узурпатор. Лучшего парня забираешь. Никому бы другому не отдал. Только тебе, старому верному другу, доверяю Горелова. — Он оттолкнул от себя Горелова так же неожиданно, как и притянул, погрозил ему сурово пальцем. — А ты, смотри... от родного порога в новую жизнь уходишь. Был ты летчиком на уровне у Кузьмы Ефимкова. Вот и там должен честь родного порога беречь. Не забывай, парень, что этим родным порогом у тебя в жизни была истребительная авиация. Она тебя человеком сделала.
    — Я этого никогда не забуду, Кузьма Петрович, — негромко произнес Горелов, — и вас особенно. Вы столько для меня сделали.
    — А вот это уже сентиментальность, — прервал его Ефимков, — это не надо, Алексей. Она даже в пейзажах вредна, если пишет летчик-истребитель. Шагай переживать свою радость.
    ...Ровно через неделю на имя полковника Ефимкова пришла из высшего авиационного штаба короткая телеграмма: «Командир звена старший лейтенант Горелов Алексей Павлович приказом Главкома ВВС откомандировывается в распоряжение генерала Мочалова».
    Кузьма Петрович, уже свыкшийся с неизбежностью предстоящей разлуки, прочитал ее не спеша, резко нажал кнопку звонка и, когда в дверях выросла фигура дежурившего по штабу офицера, спокойно произнес:
    — Разыщите старшего лейтенанта Горелова и передайте, что поступил приказ об отчислении его из нашей дивизии. Пускай срочно собирается и завтра вечерним поездом выезжает в Москву. Куда и зачем — он знает.
    Оставшись один, комдив еще раз перечитал телеграмму и шумно вздохнул. Откинувшись на спинку кресла, он долго глядел в прямоугольник запотевшего от холода окна и думал о людях, с какими сталкивался на жизненных тропах. Многих летчиков встречал он и провожал. Но этот парнишка по-особенному был дорог. Его, вчерашнего десятиклассника, научил когда-то Ефимков летать, ему помог стать здесь, в Соболевке, боевым летчиком. Теперь он уходил.
    — Пусть же повезет ему и на космическом маршруте! — тихо вздохнул комдив.

6

    Морозным январским утром на одной из самых далеких подмосковных станций остановился поезд. Из него вышел только один человек. Раздался гудок, и состав проплыл мимо платформы. Пассажир огляделся. Под навесом жались воробьи. Окно кассы задубело от наледи.
    Жизнь, могло бы показаться, совсем замерла здесь от тридцатиградусного мороза, если бы не дымилась напротив, над дощатым, более высоким, чем станционная постройка, домом, кирпичная труба.
    Не отыскивая взглядом случайных пешеходов, у которых можно было уточнить дорогу, приезжий уверенно, словно много раз бывал на этом разъезде, спустился с перрона и по тропинке вышел к широкой асфальтированной дороге. Здесь он тоже не колебался, а сразу повернул налево.
    Небо над лесом было ярко-синим и чистым. Нигде не мело. Ровная лента уходила в сторону от железнодорожного полотна. По обеим сторонам от нее стояли рослые сосны. Чуть подальше, отступая от них в чащобу, виднелись древние дубы. Березки меж ними холодно отсвечивали молочными, с подпалинкой стволами. Сойди с дороги — и тотчас продавишь наст, увязнешь по самую грудь в снег. Путник вздрогнул от неожиданного треска, гулко прокатившегося по лесу. С веток на землю посыпалась пороша. И на человека, на его военную шинель, упали мелкие снежинки. И снова белое безмолвие сковало десятки километров окрест.
    Широкая полоса дороги была прямой до самого поворота. А дальше плотная стена леса. Что за поворотом — не видать.
    «Глухомань-то какая! — подумал путник.— Совсем как у нас на Волге». Но обманчивая была эта тишина. Не успел он мысленно произнести слово «глухомань», как из-за поворота вывернул навстречу грузовик-снегоочиститель с широким щитом впереди капота. А еще минуты через две сзади раздались настойчивые предупреждающие сигналы. Военный, шагавший по самой середине дороги, поспешно свернул к кювету. С ним поравнялся армейский «газик». Скрипнули тормоза, и распахнулась дверца. Солдат-водитель высунулся из машины.
    — Садитесь, товарищ старший лейтенант. До самой проходной домчу.
    Путник отрицательно покачал головой.
    — Спасибо. Больно хорошо лесом идти. Вот если от чемодана меня освободили бы...
    — Так ставьте чемодан.
    За поворотом дорога была такой же прямой и где-то в километре отсюда совсем обрывалась, упираясь в чащу. Путник разглядел зеленый забор и небольшую каменную пристройку. Он пошел быстрее. Шаги по-прежнему звонко отдавались в лесной тишине. От холода ноги начали стыть, нос и щеки приходилось то и дело растирать, но старший лейтенант не раскаивался, что отказался от попутной машины.
    «До чего здесь чудесно! — подумал он. — Совсем не то что в Соболевке, где на десять километров вокруг ни березки, ни сосны порядочной не сыщешь».
    Когда он приблизился к длинному зеленому забору, увидел над ним высокую смотровую вышку, верхние этажи белых каменных зданий, широкие, наглухо затворенные ворота с калиткой. Он уже приготовился стучать, но калитка сама без скрипа распахнулась навстречу. Смуглый часовой, утонувший в овчинном тулупе, окликнул его с кавказским акцентом:
    — Вы, наверное, старший лейтенант Горелов?
    — Откуда вам это известно? — опешил Алексей.
    — А мы, кроме вас, сегодня к себе никого не ждем, — улыбнулся часовой.
    — Значит, пропуск на меня заказан?
    — Не надо никакой пропуск. Удостоверение покажите.
    Внимательно просмотрев удостоверение и скользнув по лицу Горелова изучающими глазами, он удовлетворенно качнул головой.
    — Проходите, пожалуйста, товарищ старший лейтенант. И калиточку эту не забывайте. Ее когда-то сам Юрий Алексеевич Гагарин тоже вот, как вы, первый раз в своей жизни открывал. Памятная калиточка.
    Алексей взял чемодан и пошел. Длинная прямая аллея начиналась от проходной. По обеим ее сторонам, наполовину занесенные снегом, высились на мраморных постаментах бронзовые скульптуры. Справа сквозь очки на него смотрел «дедушка русской авиации» Жуковский. Горсточки наметенного ветром снега, словно проседь, залегли в его темной бороде. Слева, с рукой, устремленной ввысь, стоял Циолковский. Скульптору удалось передать и одухотворенность, и мечтательность, и легкую грусть в тонких чертах худощавого лица, и бесконечную убежденность в волевом жесте руки. На ладони великого ученого Алексей увидел маленький макет космического корабля. И вовсе не склонный к сентиментальности, он всем своим существом почувствовал сейчас торжественность этой минуты. Два бронзовых человека смотрели строго и ободряюще. В Алеше проснулся художник, и он залюбовался скульптурами. «Великолепны, — подумал он. — Как живые. Так и кажется, будто вот-вот заговорят» .
    С жадным любопытством Горелов оглядывался по сторонам. Вот он, заветный городок космонавтов. Здесь все должно быть особенным и неповторимым. Он искал глазами здания, где размещались так хорошо известные ему по описаниям термокамеры, центрифуга, барокамера, кабины космических кораблей, ставшие тренажерами. Эти здания, как ему казалось, обязательно должны быть какими-то особыми, непохожими на все виденные доселе. Он их искал и, не найдя, вздохнул. Внешне городок космонавтов ничем Горелова не удивил. Даже разочаровал немножко. Он увидел дома и аллейки, такие же, как и в Соболевке. В густых зарослях сосняка и березовых рощиц прятались желтые и белые блочные дома. Широкая аллея привела Горелова к заснеженной цветочной клумбе. Обогнув ее, он очутился у двухэтажного здания, увидел в окнах машинисток и офицеров, склонившихся над рабочими столами, и догадался, что это и есть штаб отряда летчиков-космонавтов. Пока поднимался по ступенькам, неожиданная робость одолела его, но Алеша быстро отогнал сомнения.
    Дежурный по штабу не стал проверять документы.
    — Командира вызвали в Москву, — пояснил он, — а начальник штаба в девятнадцатой комнате.
    В маленьком, подчеркнуто чистом кабинете его встретил высокий седой человек. На гладком стекле письменного стола, за которым он сидел, не было ни чернильного прибора, ни традиционных стаканчиков, ни облезлых самолетных моделей. Лишь стены этой комнаты были сплошь в каких-то схемах или чертежах, скрытых под матерчатыми занавесками. Перед седым человеком лежала синяя авторучка и лист бумаги, который он при появлении Горелова точным, выработанным движением сложил вдвое, так что все, что на этом листе значилось, было скрыто теперь от вошедшего. Алексей громко отрапортовал. Седой человек встал из-за стола, протянул руку. Над большим лбом начальника штаба нависла седая шапка волос, с которой никак не вязались мохнатые черные брови и такие же черные молодые глаза под ними. Горелов с удивлением разглядел на его тужурке планки орденов и над ними две золотые звездочки.
    — Полковник Иванников, — представился он просто, — Прохор Кузьмич.
    — Так я же вас знаю, товарищ полковник! — не удержался Алеша. — Я в Больших Озерах авиаучилище кончал, а там на Доске почетных выпускников ваш портрет. Да и потом сколько о ваших подвигах с нами бесед проводили!
    — Значит, помнят меня в училище, — обрадованно проговорил Иванников, которого, видимо, тронула наивная Алешина речь. — Да. Было. Пятьдесят два самолетика в Великую Отечественную сбил в воздушных боях. Только на той доске, как мне кажется, я выгляжу поинтереснее.
    — Там вы совсем молодой, — улыбнулся Алеша, — и чубчик небольшой на лоб свисает.
    — Чубчик, говорите? Был действительно и чубчик. А теперь две папахи ношу. Одну, которая по форме положена, а другую — вот эту, — тряхнул он седыми волосами. — Все приходит в свое время.
    «Так вот оно что. Оказывается, знаменитый ас Иванников тоже в этом отряде. Видать, хороши у космонавтов наставники».
    — Садитесь, товарищ старший лейтенант, — сказал начальник штаба дружелюбно, — личные вещи, надеюсь, не в контейнере у вас идут?
    — С собой, — весело уточнил Алексей, — в комнате дежурного по части чемодан оставил.
    — Все мы с одного чемодана начинали... — философски заметил Иванников. — А как настроение?
    — Настроение летчика-истребителя, прибывшего в новую часть, товарищ полковник.
    — Вы теперь уже не летчик-истребитель, — поправил Иванников.
    — Но еще и не космонавт.
    — Еще нет, но к этому высокому званию надо себя готовить.
    — Я хоть с завтрашнего дня могу начать тренировки, — пылко воскликнул Алексей, — проходить все термокамеры, сурдокамеры, роторы, бассейны невесомости, батуды...
    Бритые щеки начальника штаба затряслись от смеха.
    — Однако же и начитались вы о нашей жизни!
    — Еще бы, товарищ полковник. Все, что было в газетах и журналах!
    Иванников неторопливо пригладил левой рукой со следами ожога волосы. Глядя на курчавого офицера, про себя подумал: «Зелен. Ох, до чего же и зелен! Сколько с ним придется работать! Да и получится ли еще из него настоящий космонавт?» Прохор Кузьмич года три назад служил в Звездном городке, общался со всеми прославленными героями космоса. Сейчас он сравнивал с ними новичка, и ему почему-то казалось, что тот слишком уж жидковат. Алеша по-иному истолковал возникшую в разговоре паузу и не на пользу себе прибавил:
    — Я и все фильмы о космических полетах смотрел по три раза. «Рейс к звездам», «Снова к звездам» и другие.
    — Фильмы? — словно издалека переспросил Прохор Кузьмич. — В них все, конечно, ярко и эффектно, как на больших праздниках.
    — А в жизни, товарищ полковник?
    Иванников перестал улыбаться.
    — В жизни — как в будни. Проще и гораздо труднее. И запомните, Алексей Павлович, с той самой минуты, как проходную прошли, запомните: жизнь человека состоит в основном из будней, а не из праздников. Тем более у космонавтов.
    — Так я готов как можно скорее включиться в эти будни.
    — Во все эти, как вы говорите, термокамеры, сурдокамеры и центрифуги?
    — Ну да.
    — Ох, Алексей Павлович! Я отдаю дань вашей искренней горячности, но... Еще не так скоро придется вам приступить к специальным тренировкам. Сейчас главное не в них. Вам немедленно надо браться за учебу, серьезную и трудную.
    — Но я же кончил авиаучилище, — наивно заметил Алеша.
    — Авиаучилище? — засмеялся Иванников.— Да ведь авиаучилище для космонавта все равно что церковноприходская школа, дорогой старший лейтенант. Космонавт!.. Гагарин по одной дорожке прошел вокруг земного шара, Титов — по другой, Николаев и Попович иными орбитами ходили. И каждый, кто совершает новый полет, действительно пашет звездную целину. Не подумайте, что я пытаюсь образами говорить. Это элементарно. Словом, чтобы, как выражаются журналисты и киноработники, совершать рейсы к звездам или, как у нас говорят попроще и поточнее, исследовать космическое пространство, — нужны огромные знания. Наши ребята уже не те, какими они пришли сюда. Они претерпели огромную эволюцию. Вы же назначены в особый отряд. Поживете — узнаете, какая огромная задача перед нашим маленьким отрядом поставлена. Учиться надо. Тогда все перед вами откроется: и сурдокамеры, и центрифуги, и многое другое. — Он строго, будто прицениваясь, посмотрел на Горелова и улыбнулся: — Подождите, Алексей Павлович, командир говорил, что вы художник. Это правда?
    — Да уж какой там, — потупился Алеша, — рисую так, в основном самоучкой. Когда выходит, а когда и нет. Правда, однажды премию получил и картина на выставке побывала.
    Прохор Кузьмич вышел из-за стола и заинтересованно посмотрел на новичка.
    — Так ведь это же здорово!
    — Не понимаю, — оторопело произнес Горелов.
    — Все поймете, — оживляясь, продолжал начальник штаба. — Космонавт-художник для нас находка. Из каждого полета пилоты космических кораблей привозят кинопленку и фотокадры, записи в бортовых журналах, личные наблюдения. Ну а если полетит художник? Он же потом такие зарисовки по памяти сделает! Иной раз о сияниях, закатах и восходах, о том, какой Земля видится с высоты, трудно рассказывать словами. А если вам вдруг из корабля в открытый космос придется выходить, монтажные работы выполнять? То, что вы увидите за бортом корабля, навек в память врежется. — Иванников опять сел за стол. — Еще об одном должен предупредить. Мы храним имена будущих космонавтов, их дублеров и тренеров в секрете. Короче говоря, сразу уясните себе, как только вышли за проходную, вы уже не летчик-космонавт Горелов, а просто советский гражданин Горелов — если на вас штатский костюм. А если военный — то старший лейтенант Горелов, и баста. А теперь идите устраиваться. — Прохор Кузьмич открыл сейф, достал плотный картонный листок. — Вот ордер на квартиру. Вручаю без фанфар, но все-таки церемония из торжественных. Как-никак две комнаты, двадцать шесть метров. Сейчас я вызову нашего коменданта капитана Кольского, он вас проводит.
    Иванников позвонил, и через минуту в кабинете появился пожилой, небольшого роста капитан с усталым нервным лицом и огромной синеватой родинкой на лбу.
    — Прошу знакомиться, — обратился к ним обоим Иванников.
    ...На улице Кольский сказал:
    — Шагать тут недалеко. Семнадцатый дом сразу за поворотом. Этаж второй, удобный. Сейчас ваша квартира как раз освобождается.
    — Освобождается? — удивленно переспросил Горелов. — Кто же в ней до меня обитал?
    — Капитан Вячеслав Мирошников.
    — А сейчас?
    — Получил новое назначение. Убывает. — И, словно желая избавить себя от дальнейших расспросов, комендант обвел рукою вокруг: — Полюбуйтесь нашим городком. Маленький, компактный. Вы к нему быстро привыкнете. Когда я сюда прибыл, здесь ничего не было. Ни зданий, ни стадиона, ни учебных корпусов. Сплошной лес. Мама моя, если бы вы знали, в какую стужу мы его вырубали! В каждое из этих зданий я тоже кирпичи своими руками вкладывал. Можете не сомневаться. А когда городок построили, вызвали меня в кадры и спросили, хочу ли остаться тут на постоянной работе. Я тоже, разумеется, спросил, а что здесь будет. И когда мне сказали — отряд космонавтов, развел руками и ответил: «А кто же не захочет работать в таком отряде, хотел бы я вас спросить?»
    Им навстречу попалась группа офицеров, человек в пять, спешившая к штабу. Шагавший впереди майор весело крикнул:
    — Коменданту привет! — и не обратил никакого внимания на Горелова.
    Остальные, наоборот, задержали взгляд только на нем. Были они все молодые, почти одного роста, крепко сложенные. На меховых новеньких шапках желтели летные «крабы». И по тому, как властно ступали они по утоптанной дорожке и громко разговаривали, безошибочно понял Алексей: это идут хозяева городка — космонавты. Кольский подтвердил:
    — Ваши коллеги на физподготовку направились.
    У подъезда, к которому они свернули, стояла трехтонка с раскрытым кузовом. Два солдата с усилием закрывали железные двери красного контейнера, туго набитого домашним вещами и мебелью.
    — Все, что ли, забрали? — окликнул их комендант.
    — Все, товарищ капитан, — ответил один из солдат.
    Кольский грустно вздохнул и показал Алеше на лестничный пролет, приглашая подняться первым.
    Семнадцатый дом ничем не отличался от многих блочных домов, существующих ныне в авиационных городках, разбросанных во всех концах нашей земли. Три подъезда, четыре этажа, серые аккуратные стены. На втором этаже полная молодая женщина в меховой шубке и белых валенках никак не могла английским ключом отворить дверь. Из-под теплого платка выбивались припорошенные снегом черные волосы. Смуглое, темноглазое лицо южанки и чуть подкрашенный рот. Видимо, женщина только-только пришла из магазина: у ее ног стояла тяжелая хозяйственная сумка.
    — Сергей Иосифович, — окликнула она Кольского, — выручайте из беды.
    — Мама моя! — воскликнул Кольский. — Жена космонавта, и не в силах справиться с каким-то замком! Давайте ключ. Не зря в Одессе говорится, что дело мастера боится.
    Пока комендант открывал замок, женщина с нескрываемым любопытством разглядывала Горелова.
    — Будете нашим соседом? — бойко спросила она.
    — Собираюсь.
    — Вот и хорошо. Если что понадобится, не стесняйтесь обращаться за помощью. У нас это принято. С одним чемоданом осваивать жилплощадь трудно.
    — Готово, Вера Ивановна, — сказал в эту минуту Кольский, и женщина, поблагодарив его, скрылась за дверью.
    У соседней квартиры с потускневшим номером 13 над входом Кольский остановился и виновато оглянулся на Горелова. Дверь была приоткрыта.
    — Все-таки предупредим о себе, — пробормотал неуверенно комендант, — прежний хозяин еще там, — и нерешительно позвонил.
    — Войдите, — донеслось из квартиры.
    Следом за комендантом Горелов перешагнул порог и, не ставя в узком коридоре тяжелый чемодан, прошел в комнаты. На него пахнуло опустошенностью обжитого жилища, из которого только что вывезли обстановку. Голые, без занавесок, окна, примороженные снаружи. На стене след от снятого ковра. Пустой буфет с распахнутыми дверцами и дешевый стол без скатерти. На древнем диване с облезлым верхом и выпирающими пружинами сидела молодая светловолосая женщина в теплой незастегнутой шубке и держала на коленях двухлетнюю девочку, тоже одетую. Нежно и как-то жалко прижималась женщина щекой к, белому личику девочки. Девочке было неловко, но она не отстранялась, будто понимала, что маме невесело. Меховая шапочка женщины лежала на столе; а все три приставленные к нему стула были заняты военной одеждой. На одном висела тужурка с летными капитанскими погонами и большим синим значком парашютиста. Увидев его, Алеша про себя отметил, что много, видно, попрыгал ее хозяин на своем веку. На другом стуле лежала шинель, а на спинке третьего — серый зимний офицерский шарф.
    Алеша ощутил на себе чужой тяжелый взгляд. Поднял голову. У окна стоял невысокий темнолицый офицер. Засунув руки в карманы, он бесцеремонно продолжал разглядывать Горелова, не обращая никакого внимания на Кольского, словно того здесь и не было. Карие глаза с темными желтоватыми зрачками под очень густыми бровями казались горькими, и Алеше подумалось, что руки незнакомца, засунутые в карманы брюк, сжаты сейчас в кулаки. Весь он был как боксер, сделавший первый шаг на ринге.
    — Здравствуйте, Слава, — неуверенно приветствовал его комендант, но на лице капитана не дрогнул ни один мускул. Его внимание было целиком приковано к Алеше. Крупные губы насмешливо покривились.
    — А-а, новый искатель счастья прибыл, — протянул капитан с оскорбительным пренебрежением. — Старший лейтенант Горелов, если не ошибаюсь?
    — Почему искатель счастья? — обиженным голосом спросил Алеша.
    — Да по той простой причине, — зло пояснил капитан, — что теперь каждый летчик-истребитель, только пальцем его помани, готов бежать в космонавты, улыбаться под Гагарина, носить прическу Титова и даже копировать походку Терешковой, полагая, что, овладев всем этим, он будет немедленно запущен в космос. Но вам выпал не тот номер, старший лейтенант. В этой квартире вы не найдете ни пера жар-птицы, ни маршальского жезла. Не забывайте, что она тринадцатая.
    — А я их и не ищу, — покоробленный такой встречей, сказал Алеша.
    Женщина на диване болезненно поморщилась и большими светлыми глазами взглянула на капитана:
    — Слава, не надо...
    — Подожди, Марьяна, — сказал он несколько мягче, — должен же я товарища старшего лейтенанта в курс ввести. Он от радости, что зачислен в отряд, парит в облаках, а я его на грешную землю хочу спустить и напомнить, что отныне он жилец квартиры номер тринадцать.
    — Можете не волноваться, товарищ капитан, — безобидно улыбнулся— Алеша, — я тринадцатого числа не боюсь. Да и вообще летчик, верящий в коварство тринадцатого числа, в наши дни уже атавизм.
    — Не скажите, — вмешался в разговор Кольский, решивший сгладить их перепалку, — и сейчас еще можно встретить таких. А раньше было в авиации... мама моя! Кто бриться в этот день не хотел перед полетами, кто вообще бунтовал, если его в плановую таблицу ставили. Один комэск, вот запамятовал фамилию, дело до войны было, когда еще на Р-1 летали... так тот даже жаровню под сиденье норовил положить, если взлетали тринадцатого числа.
    — Не знаю, — пожал плечами Алеша, — лично мне на тринадцатое везет. Самые удачные полеты выполнял. И если в космос когда-нибудь придется, я бы тоже не стал возражать против тринадцатого.
    — В космос! — почти взревел мрачный капитан. — Посмотрите-ка на этого юнца. Да знаете ли вы, как до этого «когда-нибудь» далеко? Скажу больше. Оно и совсем может не наступить в вашей жизни, это «когда-нибудь»... вот как в моей. Вам, пришедшему в отряд на мое место, об этом следует знать.
    Алеша удивленно попятился:
    — Я назначен на ваше место?.. Но ведь мне об этом никто не говорил.
    — А какое это имеет значение?! — горько махнул рукой капитан.
    — Нет, постойте, — тихо проговорил Горелов, — я ничего не понимаю. Я — на ваше место, а вы...
    У него эти слова вырвались так искренне, что мрачный капитан сразу потеплел и раздражение уступило место тихой грусти. В голосе у него улеглись вызывающие нотки. Капитан вынул руки из карманов, протянул правую.
    — Давайте хоть познакомимся напоследок... Я тут зря шумлю. Вы, конечно, ни в чем не виноваты. Капитан Мирошников я. Вячеслав Мирошников. Можете просто Славой звать, на равных.
    — А я Горелов, Алексей.
    — Вот и ладно, — кивнул капитан и на несколько секунд отвернулся, чтобы скрыть волнение. — Квартиру я вам оставляю в полном порядке... вся кэчевская казенная мебель налицо. Кран холодный и кран горячий в полной исправности. Можете даже с дороги мыться. Ну а насчет того, почему я ухожу, тоже в двух словах выскажусь...
    Женщина опустила девочку с рук на пол и глухо попросила:
    — Слава, может, не надо?
    Он подошел, положил широкую ладонь на ее светловолосую голову, не стыдясь нежности этого жеста.
    — Не бойся, Марьяна, я уже пережил свое, а нашему новому знакомому Алеше Горелову знать полезно, что не все достигают цели... Так вот, Алеша, есть такая штука на земле — космической медициной именуется. И не смотрит она ни на вашу элегантность, ни на эрудицию, ни на ваши затаенные помыслы, какими бы чистыми и высокими они ни были. Она беспощадна и объективна. И достаточно сурова при этом. Три года отдал я отряду. Тренировался, учился, мечтал о старте на космодроме. А месяц назад сел очередной раз на центрифугу и еле с нее встал. Вся спина синяя, сосуды полопались и — короткое заключение: повышенная чувствительность кожи делает капитана Мирошникова неспособным, к перенесению больших перегрузок. Снова в авиацию. В старую дивизию. Это я уже сам попросился. — Он замолчал, бросил в окно быстрый взгляд и кивнул жене: — Нам пора, Марьяна, ребята уже к машине подошли, ждут.
    Женщина молча встала, а Мирошников быстро оделся. Потом они все четверо присели, как это и положено перед дальней дорогой. Взволнованный Алеша пожал им руки.
    — Товарищ капитан, — попросил он, — подарите что-нибудь на память. Все-таки я ваш преемник и должен что-то получить в наследство.
    — В наследство, говорите, Алеша? — остановился в дверях капитан. — Зачем же? Меня еще не хоронят, я еще в авиации постараюсь свое слово сказать, раз не довелось стать космонавтом. В наследство не надо. А вот на новоселье я вам действительно подарок сделаю. — Он порылся в портфеле и достал твердый белый комочек. — Держите, Горелов, мал золотник, да дорог.
    — Что это такое? — недоуменно спросил Алексей. ?— По форме напоминает хлеб.
    — Это хлеб и есть, — подтвердил Мирошников, — хлеб, побывавший в космосе в бортовом пайке корабля «Восток-1». Из рациона Юры Гагарина. Видите, какой сувенир! И если у вас все сложится удачнее моего и вы полетите в космос, возьмите его с собой.
    — Я возьму, — растерянно согласился Горелов.
    Шаги Мирошниковых замерли на лестнице. Кольский ушел с ними.
    Затворив плотно дверь, Горелов вернулся в комнату, встал у окна. Сквозь свободное от наледи пространство он увидел ту же стоявшую внизу трехтонку. Кузов был закрыт, и солдат в нем не было. Рядом с машиной стояли те пятеро, что повстречались, когда Алеша и Кольский шли к дому. Вероятно, они прибежали попрощаться с капитаном Мирошниковым прямо из физзала, потому что были в голубеньких шапочках и синих спортивных костюмах.
    С каким-то тоскливым любопытством наблюдал Алеша за коротким прощанием. Пятеро по очереди обнимали Славу Мирошникова и его жену, а один из них даже расцеловался с ним. Грузовая машина отъехала, и ее место под окном заняла черная «Волга». С улицы донеслись последние прощальные возгласы: «Ты же пиши, Славик», «Помни», «Ну, до встречи, когда бы она ни состоялась», «Марьяна, пиши моей Вере».
    И вдруг Горелов явственно услышал, как капитан Мирошников сказал: «Спасибо, спасибо, ребята! Вы смотрите новичка не обижайте. Все-таки в моей квартире остался жить. Пусть хоть ему на тринадцатый номер повезет!»
    И Алеше стало тепло и грустно от таких слов.
    Потом Мирошниковы сели в легковушку, и она плавно взяла с места, устремившись к проходной. Машина ехала к зеленым воротам по недолгой дороге, а пятеро космонавтов остались недвижно стоять и напряженными глазами провожали своего навсегда убывающего товарища. Черная «Волга», остановившаяся у проходной, и маленькая группа провожающих, таких ярких на фоне белого снега в своих синих костюмах, выглядели несколько траурно.
    Горелов отошел от окна. «Неужели и со мной случится такое? Нет, не верю, — заговорил он с собой. — А почему не верю? Разве этот красивый кудлатый парень хуже тебя? Да нет, не хуже. Так что? Тебя зачислили на его место, ты теперь будешь жить в его квартире. Но есть ли гарантия, что и с тобой не произойдет такого? Ведь этот парень три года ходил по дорожкам космического городка, три года тренировался на снарядах в физзале, проходил занятия в термокамере и сурдокамере. Три года ездил время от времени на центрифугу, учился в академии. Три года был уверен, что распахнется перед ним проходная космодрома, чтобы пропустить к стартовой площадке, к ракете... И вдруг вместо этого зеленые ворота городка навсегда закрылись за ним. — Алеша прошелся по опустевшей комнате, сказал: — Навсегда». А что ждет его в авиации? Разве легко возвращаться назад к самолету после длительного перерыва? На его тужурке — значок военного летчика второго класса. Но когда он возвратится к своим товарищам, ему придется начинать снова с программы пилота, не получавшего класс. Ой, как нелегко все это!
    Горелову стало жаль уехавшего Мирошникова. Он оглядел опустевшую комнату. Одинокий коричневый чемодан, поставленный у стены, делал ее еще более неуютной. Диван, три стула, длинный стол без скатерти, буфет с открытыми дверками... Во второй комнате Алеша обнаружил фанерный платяной шкаф с поцарапанным зеркалом, небольшой письменный столик, на котором стоял желтый пластмассовый телефон, еще два старых стула и кровать, застеленную свежим бельем. «Вероятно, капитан Кольский постарался, — догадался Алеша. — Ну что ж, и за это спасибо. Наши отцы начинали небось с худших вариантов».
* * *
    На другой день Горелов проснулся довольно поздно, когда неторопливый зимний рассвет уже разгорелся за окнами. Как и многие люди, переселившиеся в новую обстановку, со сна он не мог первые секунды сообразить, где находится. «Я уже не в Соболевке, — вздохнул он облегченно, — это же новая квартира». Потом, посмотрев на часы, Алеша испугался своего слишком позднего пробуждения. Однако вспомнил — сегодня воскресенье и его нигде не ждут. Нашарив войлочные тапочки, он прошел в соседнюю комнату и ахнул от изумления.
    — Вот это да!
    Стулья и табуретки беспорядочно окружали раздвинутый стол, на котором стояли тарелки с остатками еды и множество бутылок с разноцветными наклейками. «Как же я позабыл-то спросонья! — укорил себя Алеша. — Вот это работенки мне на воскресный день подбросили! И до обеда все не перемою». Он еще раз посмотрел на бутылки и вдруг от души рассмеялся.
    При воспоминании о вчерашнем вечере в нем шевельнулась потаенная радость. В самом деле, как все это произошло? После принятой ванны он лег отдохнуть и, утомленный первыми впечатлениями, быстро заснул. Очнулся в сумерках от неясного шума и непрерывных звонков. Сначала решил, что это телефон, и подскочил к письменному столу, но очередной звонок донесся уже явственно из коридора. Сомнений не оставалось — звонили на лестничной площадке, и, видно, давно и настойчиво. Наскоро сунув ноги в тапочки, кинулся открывать. Было уже темно. Алексей включил в прихожей свет и широко распахнул дверь. Плотный, среднего роста майор с тяжелым свертком в руках быстро прошел мимо, прямо в комнату, так, словно Алексея тут и не существовало.
    — Ребята, вторгайтесь! — громко позвал из его комнаты майор.
    На лестнице послышались шаги. Пятеро офицеров с тяжелыми коробками и кульками прошагали в комнату. Чей-то глуховатый басок спросил:
    — Куда класть?
    — На стол, — распорядился майор, -только не позабудьте перед этим скатерть-самобранку расстелить. Эй, кто-нибудь, зажгите свет!
    Вспыхнула люстра, и комната наполнилась ровным светом. Горелов растерянно вошел в собственное жилище, чувствуя, что, заспанный и непричесанный, он выглядит сейчас смешно. Майор остановил на нем взгляд, и на его щеках заплясали веселые ямочки:
    — Полюбуйтесь на хозяина, ребята. Вероятно, так Илья Муромец выглядел после того, как сиднем просидел на печи свои семнадцать или сколько там лет. Хорош, а?
    Несмотря на явную насмешку, Горелов почему-то не почувствовал обиды. Он лишь озадаченно переводил взгляд со свертков и коробок на хрустящую новенькую белую скатерть, которую два входивших последними офицера расстилали на столе, выравнивая концы.
    — Ярлычок с магазинной ценой хоть оторви, — буркнул один из пришедших.
    — Что? Не доходит? — спросил майор, еще веселее улыбаясь. Круги от ямочек на щеках поплыли по его широкому лицу. Темные умные глаза так и буравили Алексея. — Чудак человек. Сразу видно, насколько в нем глубоко сидит провинциальный аэродром. А где же нюх, летная интуиция?
    — Я действительно ничего не понимаю, товарищ майор, — выдавил Алексей.
    Тот безжалостно его оборвал:
    — Здесь уставное обращение неуместно. Дома мы зовем друг друга коротко: «ребята» или по именам. Меня, кстати, зовут Владимир Костров. А понимать здесь нечего. Сегодня у вас новоселье, и у всех нас в связи с этим большой мальчишник. Вот мы и пришли вас поздравить, Алексей. Принимайте гостей и ваших коллег-космонавтов. Да и подарки заодно.
    — Но я и ожидать вас сегодня не мог, — совсем растерялся Горелов, — у меня, кроме тюбика с зубной пастой, никакой закуски... да и стол маленький, все не усядетесь за него.
    — А разве это не закуски? — указал майор на свертки и коробки.
    — Дополнительные стулья будут доставлены из Володиной и моей квартиры, — подал голос лысоватый капитан.
    — Что же касается возможности разместиться за этим столом, то главный конструктор мебельной фабрики явно ее предусмотрел, — прибавил черноглазый, — данный экземпляр имеет склонность раздвигаться, когда порог квартиры перешагивают гости.
    — Это означает, — повелительно заключил майор, обращаясь уже к одному Алексею, — что вы должны сменить немедленно пижаму на более пристойное для приема гостей платье. Даю вам для этого пять минут. Вы же, ребята, орудуйте на кухне.
    Алеше так хотелось произвести впечатление на новых своих знакомых, что он буквально перевернул весь свой небольшой гардероб и вскоре появился перед ними в остроносых полуботинках и сером выутюженном костюме. На модной нейлоновой рубашке вызывающе пламенел галстук.
    Костров оглядел его с головы до ног и удовлетворенно заметил:
    — Вы, Алеша, действительно эффектно выглядите. Однако пиджачок вам придется снять. Здесь очень тепло.
    — Почему? — запротестовал Горелов, но Костров деспотично поднял руку. — Снять, снять, — повторил он тоном, не допускающим возражений.
    — Может, ему и галстук снять? — подсказал черноглазый космонавт. — Уж очень хорошенький галстук. Жалко будет.
    — Галстук и на самом деле пижонский, — добродушно согласился майор, — пусть остается при нем.
    Стол в комнате был уже раздвинут, и на белоснежной скатерти стояли фужеры, рюмки, тарелки. Сверкали ножи и вилки.
    — Это все ваше приданое, Алеша, — пояснил Костров. — Думали мы, думали: что новоселу лучше всего подарить? Да, конечно же, это: скатерть-самобранку, посуду, ножи и вилки. Вот и решили. А теперь начинайте-ка с нами знакомиться.
    Алеша, минуя Кострова, стал поочередно представляться своим нежданным-негаданным гостям. Кого ловил в коридоре, кого на кухне, кого в комнатах. Он узнал, что капитана с редкими светлыми волосами, зеленоватыми, насмешливо прищуренными глазами и слегка оттопыренной нижней губой зовут Андреем Субботиным, а все космонавты в шутку именуют его из-за недостатка волос «блондином». Черноглазый космонавт с жесткой складкой рта и острыми скулами на худощавом лице назвался Игорем Дремовым. У него была очень широкая грудь спортсмена. Широколицый и очень спокойный в движениях майор с глубоко посаженными темными глазами крепко потряс ему руку, улыбаясь полными губами, предупредил:
    — А я, кроме всего прочего, еще и партийный секретарь. Сергеем Ножиковым зови.
    Потом Горелов подошел к орудовавшему у плиты, не очень широкому в плечах, но удивительно гибкому в движениях, капитану, чуть узкоглазому, с тщательно подбритыми франтоватыми усиками. Закатав рукава, он ловко разделывал невесть как попавших сюда свежих карпов. Лукаво подмигнув Алексею, шепнул:
    — Видишь, кого в жертву приношу?
    — Как кого? Карпов.
    — В том-то и дело. Самим собою ради новоселья жертвую, дорогой. Карпов я. Виталий Карпов. Понял?
    Полный, краснощекий, несколько грузный в сравнении со всеми своими коллегами, Олег Локтев был подстрижен под бокс и наделен огромными кулаками. Глаза у него были голубые, ясные, мечтательные, и голос тихий, застенчивый, так не идущий к его внушительной фигуре.
    Так вот они какие, его новые друзья, коллеги, космонавты! Алексей рассматривал их с жадным любопытством, искал с ними сходства, находил его и не находил. Это были те, кого готовили для будущего. Пока же их знал только узкий круг людей, с ними общавшихся, их обучающих. Горелов заметил, что они не одинаковы по возрасту. Голубоглазый Локтев был, пожалуй, старше его на год-два, не больше, тогда как спокойному, уравновешенному Владимиру Кострову перевалило явно за тридцать пять, а секретарь партбюро Сергей Ножиков был, видимо, и еще на два-три года старше.
    От сковороды, на которой уже жарились карпы, поднимался дразнящий парок. Виталий принюхивался к нему, театрально шевеля усами.
    — Отличная будет рыба! Вся в меня пошла.
    — Если только ты не будешь жарить ее до рассвета, — насмешливо вставил Костров.
    — Как можно, — заволновался Карпов, — я же, Володя, тоже в космонавтах состою. Или ты забыл? Как только объявишь десятиминутную готовность, мои тезки будут в полном ажуре.
    — Посмотрим, — недоверчиво покачал головой Костров.
    Ножиков, Игорь Дремов и Андрей Субботин уже вносили в комнату тарелки со всякой снедью. Сам Володя двумя треугольниками выстроил на концах стола бутылки. Их было много, но, когда Горелов присмотрелся к разноцветным этикеткам, на одной прочел: «Столичная» , а на другой — «Советское шампанское». Все остальные бутылки были с соками, крюшоном, минеральной водой.
    Костров вопросительно посмотрел на друзей и, прикусив в углах рта усмешку, спросил:
    — Начнем церемониал?
    — Начнем, начнем, — дружно подхватили гости.
    — Видишь ли, Алеша, — вкрадчиво сказал Костров, — прежде чем приступить к торжественной трапезе, ты должен выполнить небольшую формальность.
    — Какую же? — добродушно спросил Алексей, проникаясь все большей и большей симпатией к новым знакомым.
    — Представиться генералу Нептуну.
    — Кому, кому? — переспросил Алеша. — А разве здесь есть еще один генерал, кроме Мочалова?
    Лысоватый Субботин и майор Ножиков отвернулись, чуть не прыснув со смеху. Костров свирепо повел в их сторону глазами.
    — Есть такой, — подтвердил он.
    — Странная фамилия какая-то, — пожал плечами Горелов, — мифологией отдает.
    — Ассистенты! — скомандовал майор.
    И тогда Олег Локтев, Карпов и Субботин, взяв за руки растерявшегося Алексея, притащили его в ванную и поставили под душ. Холодная струя полоснула по лицу, проникла за шею, сделала мокрой и липкой рубашку. Алеша попытался вырваться, но не тут-то было. У лысоватого Субботина и рослого Локтева мускулы оказались стальными. Пока лилась вода, Костров торжественно провозгласил:
    — Посвящается раб божий Алексей, сын Павлов, по фамилии Горелов в верные и вечные служители бога морей и космоса царя Нептуна.
    Каскад ледяных струй хлестал Горелова. Не прошло и минуты, как он был уже мокрым до нитки и жалобно взмолился:
    — Ребята, смилуйтесь, пощадите.
    — Выключить душ, посвящение закончено, — скомандовал Костров, и Алешу отпустили.
    В коридоре раздались шаги. Костров отпрянул от порога и, картинно щелкнув каблуками, выкрикнул:
    — Товарищ генерал, только что закончено посвящение раба божьего Алексея в царство славного бога Нептуна.
    — Подождите, шутники, дайте раздеться, — услыхал Горелов знакомый голос.
    И он тоже, как был мокрый с головы до пят, выбежал навстречу. Несколько удивленный той вольностью, с какой Костров обратился к командиру части, он решил все же не отступать от уставных норм и громко доложил:
    — Товарищ генерал, старший лейтенант Горелов благополучно прибыл в часть.
    — Благополучно ли? — под общий смех переспросил генерал. — Идите-ка лучше переоденьтесь, Горелов. А на ребят не сердитесь. Не вы первый под такой душ попадаете.
    — Иначе нельзя, — заметил Костров, — когда создается войско, создаются и традиции. А наш отряд особый.
    Мочалов покачал головой и добродушно погрозил:
    — Смотрите, Володя, не попадайте мне со своими традициями под горячую руку. Влетит!
    Потом все дружно устремились к столу. Задвигались стулья, комната наполнилась стуком ножей и вилок. Не успели наполнить рюмки, как в коридоре прозвучали новые звонки.
    Горелов удивился, услыхав в прихожей женский смех. «Вот тебе на, объявили мальчишник, и вдруг...» Космонавты оживленно задвигались, даже генерал улыбнулся:
    — Это наши девчата. Им по уставу положено опаздывать.
    Две девушки вошли в комнату. Было им не более чем по двадцать два — двадцать три года. Одна — в вязаной розовой кофточке, другая — в голубом шерстяном платье, отороченном изящной белой полоской, обрамляющей воротник и небольшой вырез на груди. Девушка в розовом была ниже своей подруги ростом и полнее в талии. Смуглое широкоскулое лицо с большими, как бы в удивлении разбегающимися в разные стороны глазами нельзя было назвать красивым. Была в ее взгляде покоряющая застенчивость. В руках она держала букетик живых цветов. Каштановые волосы, коротко подстриженные и просто, без выдумки, зачесанные назад, еще больше подчеркивали неброскость ее лица. Зато подруга в голубом платье никак на нее не походила. Стройная, с хрупкими нежными кистями рук и волной светлых, высоко взбитых волос, она смело оглядела стол сероватыми подвижными глазами. Ее чуть продолговатое личико с острым носом дрогнуло в усмешке. Девушка шутливо погрозила сидевшим за столом тонким указательным пальцем: без нас, мол, хотели начать?
    — А вот и наши сестренки появились! — обрадовался Костров. — Мариночка, Женя, знакомьтесь с новичком.
    — А мы его уже видели! — почти в один голос сказали девушки.
    — Это когда же, проказницы? — засмеялся Мочалов.
    — О! — звонко воскликнула стройная Женя. — Он так важно шествовал к новому своему местожительству в сопровождении капитана Кольского, что не обратил на нас ровным счетом никакого внимания.
    Марина через весь стол протянула Горелову букет.
    — Получайте от женского подразделения. Алексей Павлович, и цветы, и наше сердечное тепло, и обязательство постоянно над вами шефствовать до той поры, пока у вас не появится избранница.
    — Спасибо вам, девушки, — сказал Горелов, принимая букет, — а теперь познакомимся. Меня уже вам представили, а вас...
    — Лейтенант Бережкова. Для вас просто Марина, — сказала девушка, передавшая цветы.
    Вторая с ободряющей улыбкой протянула Алеше тонкую длинную руку:
    — Женя Светлова. Тоже лейтенант. Девушкам освободили места, и веселый ужин продолжался. Горелов с интересом наблюдал за космонавтками. Это были те самые девушки, о которых спрашивали: «А кто полетит следом за Терешковой?»
    «Ну что в них «звездного»? — весело подумал Алеша. — Ничего. Самые обычные девчата. Если бы я с ними встретился в городском саду Верхневолжска, ни за что не подумал бы, что это космонавтки». Он с любопытством наблюдал за ними.
    Марина склонилась к генералу Мочалову и с серьезным видом о чем-то его расспрашивала, а Женя отчаянно хохотала. Ей сразу двое — Локтев и Карпов — рассказывали что-то интересное.
    Костров вилкой постучал о бокал.
    — Дорогой Алеша, — громко произнес он,— даже в присутствии наших милых сестренок сегодня мы все тосты будем адресовать тебе.
    — Почему же? — воскликнул Горелов, краснея от неловкости.
    Костров назидательно поднял руку.
    — Не нами это заведено, не нам и отменять. Новоселье есть новоселье. Так вот я предлагаю выпить за новую страницу, которая открылась в биографии старшего лейтенанта Алеши Горелова. Он уже не летчик-истребитель, он пришел в маленький наш отряд. Но еще и не космонавт. Чтобы стать космонавтом, надо много еще ему потрудиться. Мы, конечно, верим, что это ему по плечу. Но вот о чем хочется с первого раза предупредить тебя, Алеша. Видишь, друг, нас здесь восемь человек. Шесть парней и две девушки. Нас готовят к выполнению особо важных полетов. О них не за столом говорить. Возможно, потребуется лишь два, три или четыре человека, а не восемь. Привыкни к мысли, что можешь и не полететь. Сразу, чтобы не было обидно потом. Понял?
    Женя Светлова обеспокоенно задвигалась на своем стуле.
    — Подождите, Володя, вы не так говорите. Не с этого надо начинать. Можно, я к сказанному прибавлю?
    — Пожалуйста, Женя, — мягко согласился Костров.
    Светлова встала и, прижимая к груди ладони, горячо и взволнованно начала:
    — Мы, здесь присутствующие, — космонавты. А кто такие космонавты? Я считаю, что космонавты — это разведчики будущего.
    — Почему же только космонавты? — заметил Субботин, накладывая на тарелку салат. — А геолог, ищущий нефть? А строитель новой железнодорожной трассы? А кибернетик, творящий в тиши кабинета? Они чем хуже? К чему такая исключительность, Женя?
    Светлова вызывающе встряхнула головой.
    — Да, конечно, и геолог, и строитель, и кибернетик — все это тоже разведчики будущего. Но мы, космонавты, в особенности. Мы первыми видим то, чего никто еще не видел. Вы только подумайте, что нас ждет в недалеком будущем. Монтажные работы в космосе, строительство орбитальных лабораторий. Звездные старты к другим планетам. Но чтобы стать настоящим космонавтом, не только знания нужны. Нужно и душу иметь чистую, светлую. Если ты хочешь стать космонавтом только для того, чтобы после финиша пройтись по ковровой дорожке на Внуковском аэродроме да по заграницам постранствовать, — нечего тебе делать в нашем отряде. И в космос незачем тебя пускать. Вот я и хочу поднять бокал за то, чтобы Алеша Горелов стал настоящим тружеником космонавтики.
    — Превосходно, Женя! — похвалил генерал.
    — Я тоже хочу два слова прибавить, — встрепенулась Марина Бережкова и покраснела. — Я, конечно, не могу так красиво, как Женя. Она — поэзия, а я — проза. Но знаете, друзья, о чем часто думается? Космонавтов всегда будут с почетом встречать. Но с каждым годом число их растет, и не за горами то время, когда они уже не смогут помещаться на трибуне Мавзолея, и тогда по Красной площади будет на торжествах проходить взвод, потом рота. Так я буду безмерно счастлива, если стану когда-нибудь рядовым такой роты. И Алексей, надеюсь... Вот за это и давайте...
    — Давайте, да поскорее, — вставил Локтев, — рука у меня устала, ведь целые шестьдесят граммов держу.
    — Пожалейте малютку, — под общий смех сказал Субботин.
    И все дружно выпили.
    Живя в Соболевском гарнизоне, Алеша не однажды бывал на холостяцких вечеринках. Там летчики-реактивщики тоже вели счет выпитым граммам, но рюмки со спиртным поднимались гораздо чаще, да и подвыпившие за столом нет-нет да объявлялись. Здесь все было по-другому: космонавты больше поднимали рюмки и чокались, ставя их на стол, нежели пили. Да и рюмок со спиртным на каждого пришлось только две. Зато в комнате было на редкость шумно и весело. Разговор то сливался воедино, то дробился на мелкие ручейки, и гости на разных концах стола спорили и говорили о своем. Встряхивая белокурой головкой, Женя Светлова обсуждала с Локтевым недавно просмотренный фильм. Алеша не расслышал, какой именно. Она его разносила, Локтев добродушно защищал.
    Генерал Мочалов, заметивший, что Алеша напряженно за ними наблюдает, тихо сказал:
    — Вы не шутите, Горелов, Женя у нас, знаете... Она не только звонкие тосты произносит. Второй год сидит девчонка над специальной темой. Торможением космического корабля и системой спуска с орбиты занимается. Так-то.
    Игорь Дремов горячо доказывал спокойному, неторопливому Сергею Ножикову:
    — Что ты мне говоришь! Ну как с тобой, парторг, можно согласиться? Если на пять секунд будет задержка, знаешь, куда корабль отнесет во время посадки... и кривая снижения совсем не так будет выглядеть.
    — А я тебе говорю, что ручная система ориентации и в этом случае дает возможность исправлять ошибку. И значительно, мой друг, — гудел в ответ не соглашающийся с ним Ножиков. — И на орбите маневрировать будет можно гораздо больше, чем ты предполагаешь.
    А на другом конце стола Андрей Субботин, даже приподнявшись, убеждал Кострова:
    — На зайцев сейчас самое время, когда же еще, позвольте спросить, если не теперь? В первое воскресенье отправимся. Только бы генерал разрешил. И новичка заберем. Пойдешь, Олеша хороший? — передразнил Субботин его волжский выговор.
    — Конечно пойду! — оживился Горелов. — Если разрешат.
    — Что такое? — прислушался Мочалов. — На зайцев? Пожалуй, разрешу, Субботин, только для вас, разрешу охоту.
    Андрей налил в стакан виноградного сока и блаженно улыбнулся:
    — Только для вас... только для вас. "Для вас специально сады расцветут, только во Львове..." Знаете такую древнюю песенку?
    — Такую многие из нас знают, — согласился Мочалов, — а вот другую, что во время войны в нашем штурмовом полку сложили, едва ли кто слышал.
    — Спойте, товарищ генерал, — попросил Костров. — За чем же остановка?
    Мочалов отрицательно покачал головой:
    — Какой из меня солист. Все прекрасно знаете, что я из породы безголосых.
    — Тогда прочитайте, а мы споем, — предложила Марина.
    — Это можно.
    Генерал чуть сдвинул над переносицей густые брови, мечтательно посмотрел в задубелое от мороза окно. Глаза его стали задумчивыми. Он видел сейчас вовсе не празднично накрытый стол, а то далекое, что никогда ему не давало почувствовать себя старым и всегда освежающим ветром врывалось в память. Он вспоминал душное от полыни и мяты поле фронтового аэродрома, всполохи огня в патрубках "илов", косяки боевых машин, исчезающих в небе.
    — Это было подо Ржевом, в сорок втором. Летал я в ту пору на "илах". Как только их не звали: и "горбатыми", и "утюгами", и "черной смертью". Но машина эта действительно на совесть послужила фронту. Мы штурмовали Ржев перед наступлением наших войск и, надо сказать, несли большие потери. Зениток, "мессеров" и "эрликонов" там было — пруд пруди. И вот, чтобы развеять мрачное настроение у летунов, наши полковые остряки пародию сочинили на ту песенку о львовских садах. Прижилась пародия, во всех эскадрильях ее напевали. А слова, ребята, такие... Песня ведется от лица фашистов:
Для вас специально зенитки стоят,
Ждем вас во Ржеве.
Их жерла на небо зловеще глядят,
Ждем вас во Ржеве.
Летите скорей, летите скорей,
Горбатые наши враги.
Вас встретит зенитных огонь батарей,
Достанется вам, "утюги".
Уже загорелся бензиновый бак,
Ждем вас во Ржеве.
Вот прыгает с "ила" какой-то чудак,
Его во Ржеве мы ждем.
Он будет у нас кирпичи развозить,
Здесь же, во Ржеве,
Он будет о милой ночами грустить
В бараке во Ржеве.
Но парень упрямый, и парень уйдет
Из вашего Ржева,
И снова на крыльях вам смерть принесет
Ждите во Ржеве.

    — Как видите, поэзии тут никакой, — несколько смущенно прокомментировал свою декламацию Мочалов, — но чувство, как говорится, есть. А главное — злая ирония.
    Все молчали. Женя сосредоточенно рассматривала свои руки. У Марины шевелились пухлые губы, поросшие мальчишеским пушком. Космонавты не глядели друг на друга. Наконец Игорь Дремов не выдержал:
    — Это же так интересно, Сергей Степанович! — черные большие глаза его засверкали, взволнованно вздрогнули крылья длинного с горбинкой носа. — Какие вы все-таки все замечательные... вы и ваши ровесники. Я часто думаю, что если бы не вы, то ничего бы сейчас не было. Ни новых городов, ни нейлона, ни первых полетов в космос и даже во всем сомневающихся мальчиков, вечно спорящих в кафе и ресторанах, не было бы!
    — Да, — присоединился к нему Костров, — если бы этим мальчикам пришлось с оружием в руках стоять в сорок втором подо Ржевом, наша история не намного бы обогатилась.
    — А ну их к лешему, — отмахнулся Локтев, — давайте, ребята, я шампанское открою.
    — Не слишком ли ты разошелся, Олег? — покачала головой Марина. — Не у тебя ли в понедельник вестибулярные пробы?
    — Ого! Да ты точнее моей жены считаешь выпитые рюмки, — засмеялся Локтев. — Пощади, Мариночка. Шестьдесят граммов крепкого и бокал шампанского — это же мелочь. А завтра еще и воскресенье. На лыжах походим, в шахматы поиграем, и никакой осциллограф не определит, что я в субботу у Алексея на новоселье был. Хозяин, можно пробкой в потолок салютовать?
    — Определенно, — одобрил Алеша.
    Веселье разрасталось, словно снежный ком, катящийся с горы. Вскоре стол отодвинули в сторону. Виталий Карпов включил принесенный кем-то проигрыватель. И в Алешиной квартире под звуки старинного вальса закружились пары. Локтев и Карпов, кружась, с притопами завертелись в соседней комнате. Костров, Ножиков и генерал Мочалов, отодвинув стулья к стене, чинно наблюдали за танцующими. Приятно было смотреть, как гибкий Андрей Субботин изящно водит чуть улыбающуюся Марину, а Игорь Дремов, сосредоточенный и весь какой-то нахохлившийся, сверкая белками черных глаз, кружится с Женей Светловой. Именно кружится, боясь сделать хоть одно неверное движение, только успевая за партнершей, такой легкой и искусной в танце: казалось, она почти не касается паркета.
    — И по ковру скользит, плывет ее божественная ножка! — продекламировал Костров, нежно глядя на Женю.
    — Что, что? — рассмеялась она. — Я не расслышала, Володя. Повторите. Горелов увидел ровную полоску молочно-белых ее зубов и добрые, совсем не капризные губы. Мелкие веснушки, покрывающие личико Жени, делали его еще более привлекательным.
    "Если такая побывает в космосе, — внезапно подумал он, — ее портреты будут хватать парни всего мира. Всех кинозвезд забьет девчонка!"
    Странная была эта Женя! Вроде и глаза совсем обычные, светло-серые, и зубы мелковатые, вовсе не такие, как у идеальной красавицы, и светлые волосы хоть и взбитые по моде, не так уж хороши цветом — льняные, и подбородок слишком узкий и острый... А вот вся она, со своей манерой сочетать быстрые и плавные движения, говорить то громко, то тихо, задумчиво, слушать всех и сразу всем отвечать с какой-то доброй смешинкой в глазах, была очень привлекательна, не схожа со многими.
    Вальс окончился, и пары разошлись. Отвесив Жене низкий поклон, Дремов сделал утомленное лицо, достал платок.
    — Ну, Женя, я от второго танца с вами отказываюсь.
    — Вы меня, Игорь, этим не напугаете, — засмеялась она. — Меня, возможно, Алексей Павлович пригласит на следующий.
    — С удовольствием, Женя, — с готовностью отозвался Горелов.
    Пластинку сменили, и снова закружились пары. Но это был уже другой танец, более медленный и плавный. Генерал Мочалов пригласил Марину и танцевал с ней очень скованно, далеко от нее отстраняясь, словно опасаясь прикоснуться к туго облегающей ее грудь розовой кофте. Девушку смешила эта подчеркнутая корректность. Алексей танцевал с Женей неуверенно. Неожиданно он заметил, что она стала тихой и вялой, будто весь свой задор выплеснула в предыдущем танце. "Или ей со мной очень скучно, или устала..." — решил Горелов. После танца он ей поклонился, Женя сухо сказала "спасибо" и отошла. Шел уже двенадцатый час. Генерал пошептался с Костровым, и тот, словно заправский массовик, трижды хлопнул в ладони.
    — Ребята, приготовиться к последнему тосту. Рано или поздно хозяину надо дать и покой.
    — Я не устал, — запротестовал раскрасневшийся и оживленный Алеша.
    — А мы тебя, Алеша, и не спрашиваем, — мягко потрепал его по плечу Ножиков. — Ты хоть и лейтенант старшой, но среди нас не самый главный. Делу время, потехе час. Нам действительно всем пора.
    — Ребята! — закричал в эту минуту Костров. — У всех налито? Сергей Степанович хочет сказать последнее слово.
    — Вот какое дело, друзья, — заговорил генерал, пытливо всматриваясь в лица космонавтов. — Собрались мы здесь сегодня всем отрядом. Шесть... нет, уже не шесть, а семь космонавтов и две девушки-космонавтки. Девять человек. Каждый мечтает о космосе и о звездах. Каждый упорно трудится. Годами трудится, — поправился он. — Я не убежден на сто процентов, что каждому удастся осуществить свои заветные мечты о космическом полете, потому что, как говорится, звезды еще не близко. Но, как старший ваш товарищ и командир, я твердо знаю, что именно кто-то из вас, уже минуя орбиту, как пройденный этап, первым устремится к звездам. Может быть, этим космонавтом будет Володя Костров, может, Виталий Карпов или Сергей Ножиков, наша Милая Женя или рассудительная Марина. Но кто бы ни стал этим человеком, его полет будет победой всего коллектива. Как бы высоко вы ни стартовали с космодрома, сколько бы ни пробыли в состоянии невесомости, какие бы перегрузки ни перенесли, вернетесь на тот маленький, если смотреть из космоса, голубой шар, что именуется Землей и является нашим домом. Так вот и предлагаю я этот последний тост не за старшего лейтенанта Горелова и его квартиру под номером тринадцать, а за нашу дорогую Землю, за то, чтобы жить на ней и трудиться дружно.
    "...Да, чудесный был вечер", — думал Алеша, глядя на неубранный стол.

7

    С тех пор, как древние изобрели колесо, движение стало основой жизни человечества. Не только от века к веку или от десятилетия к десятилетию, но и от года к году меняются его формы и скорость. В наши дни даже самые престарелые люди и те летают в самолетах со скоростью звука. Ну а если говорить о космонавтах, так кто с ним может сравниться: их скорость — восемь километров в секунду!
    Однако не только на орбитах, но и на земле жизнь летчиков-космонавтов и тех, кто имеет к ним прямое отношение, всегда наполнена движением.
    Каждое утро два голубых автобуса подкатывали к проходной городка, высаживая десятки людей, торопившихся на службу. Городок строился, и еще не всем хватало квартир. Многие инженеры, врачи, лаборанты жили в ближайшем отсюда подмосковном местечке и пользовались услугами этих голубых автобусов. Предъявив в проходной развернутые пропуска, они расходились по корпусам, и рабочий день начинался.
    В реактивной авиации — сопоставлял Горелов — на одного летчика, поднимающего в небо сверхзвуковой самолет, работали десятки людей. Здесь же число самых тонких, высокоэрудированных специалистов, занятых подготовкой одного-единственного полета в году, было гораздо больше. Это не считая ученых, инженеров и техников, которые трудились на космодроме, счетно-вычислительных центрах, узлах связи, электронных устройствах.
    Само расписание занятий подчеркивало своей пестротой постоянное движение, в котором пребывали обитатели городка. Даже небольшая группа космонавтов и та далеко не всегда уходила на занятия вместе. Бывало, что девушки и Алеша с утра шли на консультацию по математике, другие космонавты — в физкультурный зал, а третьи — на вестибулярные тренировки. И только после обеда все они встречались в учебном классе на лекции по аэродинамике, метеорологии или астрономии.
    Привык Алексей и к другому. Раньше, в училище и тем более в Соболевке, он почти не ощущал медицинского контроля. Изредка полковой врач задавал перед полетом односложные вопросы: как питался и отдыхал, не употреблял ли спиртных напитков. Да еще через положенное время проходил он медицинскую летную комиссию.
    Вот, пожалуй, и все.
    Здесь же врач вырастал в фигуру первого плана. Как-то Алеша увидел в стенной газете дружеский шарж "Три богатыря". В образе русских богатырей были изображены ученый, конструктор и врач. Он засмеялся и спросил Виталия Карпова:
    — Ну, конструктор и ученый — я понимаю. А врач?
    — Подожди, и это поймешь, — последовал ответ.
    И скоро он понял. Он думал, что тренировками в термокамере, на центрифуге и в сурдокамере управляют самые что ни на есть искусные летчики, принесшие в мир космонавтики свой огромный авиационный опыт, и вдруг узнал, что всем этим ведают врачи. В своем кабинете генерал Мочалов как-то познакомил его с худощавым немолодым подполковником, на лацкане у которого Алеша разглядел значок мастера спорта.
    — Это наш новенький, — представил его Мочалов. — Как вы на него смотрите?
    — Смотрю, как на будущего пациента, — засмеялся врач, оказавшийся самым главным по испытаниям в термокамере.
    Через час Алеша узнал, что и камерой молчания, или сурдокамерой, как ее именовали официально, руководит врач Василий Николаевич Рябцев. А на центрифуге командует тридцатисемилетняя кандидат наук Зара Мамедовна.
    ...Жизнь в городке шла своим чередом. Зимние дни с нудными рассветами и досрочными закатами сгорали, как магний на фотосъемках. Горелов уже пообвык, уверенно ходил по коридорам штаба и учебного корпуса, знал, где какие находятся лаборатории, — правда, двери многих из них оставались для него пока закрытыми. С завистью читал он красной или черной тушью написанные таблички: "Тихо! Идет опыт", "Не входить! Тренажер включен!", "Идут занятия!". Особенно привлекали Алексея четыре комнаты на втором этаже учебного корпуса. Двери их были постоянно закрыты, да еще и задрапированы изнутри. Но однажды, когда кто-то выходил из комнаты, Горелову удалось подсмотреть белый шарообразный остов, и у него учащенно забилось сердце. Это была кабина — не макет, а настоящая кабина космического корабля, та, что уже поднималась к звездам и благополучно вернулась на землю. Теперь ее превратили в тренажер космонавтов, и далеко не все из тех, кто населял городок, допускались в эти заветные комнаты. Алеша в тот же день спросил у Кострова:
    — Володя, скажи мне по-честному. Космический корабль — это действительно потрясающее зрелище?
    — Ты имеешь в виду момент, когда он стартует с космодрома?
    — Нет. Когда он на земле или в наших учебных классах.
    — Ах, ты про тренажер? Про кабину космонавта?
    — Ну да.
    Костров пожал плечами и ничего не ответил.
    — Почему ты молчишь?
    — Видишь ли, — задумчиво начал Костров, — мне, например, эта кабина примелькалась. На заводе я видел уже кое-что и получше из нашей завтрашней космической техники. И если я стану распространяться о своих впечатлениях, то могу тебя разочаровать: надо мной, как говорят, довлеет сравнительный метод...
    — Ну а все-таки, — настаивал Горелов, — ты на свое прошлое оглянись, Володя. Вспомни, как впервые входил в эту кабину.
    Костров сдвинул прямые брови, наморщил лоб.
    — Одно скажу, Алеша, пусть даже это будет больше из области лирики. День, когда я впервые сел в настоящее кресло космонавта, мне показался самым чудесным днем моей жизни. — Он помолчал немного и прибавил: — Только ты не торопись; не за горами этот день и у тебя.
    Горелов огорченно вздохнул. Полковник Иванников не бросал слов на ветер. Он действительно засадил новичка за напряженную учебу, допустил только к физподготовке да вестибулярным тренировкам. Все остальное время Горелов проводил за учебниками. Недавно прошли вступительные экзамены в академию. Он сдал их довольно успешно и теперь вместе с другими космонавтами два раза в неделю ездил в Москву.
    Группа у них была очень неоднородна. Володя Костров окончил академию еще до зачисления в отряд и теперь сдавал кандидатский минимум. Самый пожилой, Сергей Иванович Ножиков, одолевал последний курс, остальные учились на третьем, и только Алексей вместе с Мариной и Женей были зачислены на первый. Когда они расселись в голубом автобусе, чтобы ехать в Москву на первое занятие, бойкая Женя под общий одобрительный смех так окрестила всех троих первокурсников: "Наша женская группа во главе со старшим лейтенантом Гореловым". Название закрепилось. Когда они собирались для следующих поездок, не было случая, чтобы кто-нибудь не пошутил:
    — Как там группа товарища Горелова?
    — Это какая же? — невинно отвечали ему. — Женская, что ли? В сборе.
    Летели километры под колесами автобуса, мелькали в заиндевелых окошках подмосковные деревни с низкими, придавленными снеговыми шапками избами, белыми громадами возникали кварталы новых блочных зданий, все настойчивее и настойчивее теснили старые дряхлые домишки. А потом как-то незаметно возникала Москва, почему-то казавшаяся слишком официальной в холодной зимней дымке, со своими шумными улицами и площадями.
    В академии на лекциях и консультациях космонавты держались замкнуто. Авиаторы народ дотошный и на первых порах Алексею трудно было отвечать, кто он и что, почему не живет в Москве, а наезжает неведомо откуда на занятия. Однажды, когда его особенно стали донимать разными расспросами, выручил Андрей Субботин.
    — Ну чего вы пристали к человеку? Кто да откуда! Разве не знаете — он сын министра. На лекции приезжает на собственной "Волге", — добавил он колко, — да и вообще как будто не рвется сойтись с вами...
    Слушатели отчужденно отхлынули от Горелова, а Субботин тут же толкнул его в бок:
    — Здорово я их отшил, а?
    Учеба давалась Алексею не то чтобы легко, но и большого напряжения не требовала. Бывали, правда, и осечки. Так случилось, когда он не смог решить задачу, связанную с аэродинамическим расчетом крыла. Взъерошив свои курчавые волосы, он с ожесточением бросал на пол листок за листком. За окнами давно уже посинело, вспыхнули первые звезды. А задача — ни с места. Отчаявшись добиться результата, Алексей решил обратиться за помощью. Но к кому? Этажом выше жил Андрей Субботин. Его жена уехала с девятилетним сыном на каникулы в Торжок к матери, и Андрей холостяковал. К нему, кажется, удобнее всего было зайти, и Горелов стал собирать со стола листки. Субботин встретил его с таким видом, будто давно ждал. Полез тут же в холодильник, потряс перед глазами бутылкой портвейна, горестно заметил:
    — Три месяца храниться непочатая. Если бы у меня завтра не термокамера...
    — Да я не за этим, — отмахнулся Горелов, — у меня расчет крыла не получается.
    Субботин поставил бутылку в сторону, сбегал на кухню и включил чайник. Короткие рукава шелковой синей тенниски обнажали его сильные руки, еще сохранившие летний загар.
    — Это мы сейчас... проще пареной репы, — сказал он, берясь за логарифмическую линейку.
    Прошло несколько минут. Андрей пыхтел, морщил лоб, вздыхал. Лист бумаги был весь исписан цифрами, формулами. Линейка в его руках то раздвигалась, то, щелкнув, сдвигалась. Наконец он сознался:
    — Слушай, могу тебя обрадовать: у меня тоже не выходит.
    — Так бы сразу и говорил, — помрачнел Горелов.
    Однако Субботин был вовсе не тем человеком, кого могла смутить неудача.
    — Позволь-ка! — возмутился он. — А ты чего, собственно говоря, хмуришься? Я на него, чудака, драгоценное время трачу, а он еще и недоволен. Пойди тогда с этой своей тетрадкой к Жуковскому.
    — К какому еще Жуковскому?
    — А к тому, что у нашей проходной напротив Константина Эдуардовича Циолковского стоит. Так, мол, и так, скажи, дескать, я, старший лейтенант Алексей Горелов, будущий покоритель Вселенной, запутался в трех соснах и потерпел полное фиаско в расчете крыла. Не можете ли вы, Николай Егорович, сойти с пьедестала и оказать мне аварийную помощь? Он старик отзывчивый, поймет сразу.
    — Не надо мне к Жуковскому, — забирая тетрадь, насупился Алексей. — Найдется кто-нибудь и поближе. Пока!
    — Постой, — бросился за ним Субботин, — а чаек?
    — Выпей его с Жуковским, — посоветовал Горелов, закрывая за собой дверь.
    Медленно спустился он на второй этаж и, стоя на лестничной площадке, несколько минут раздумывал, поглядывая на дверь соседней с ним двенадцатой квартиры: позвонить в такой поздний час или нет? Все-таки решился.
    Дверь быстро открылась, и на пороге в клеенчатом кухонном фартуке появилась Вера Ивановна, жена Кострова.
    — Вы к нам? — спросила она удивленно: Горелов за все время жизни в городке еще ни разу не был у своих соседей.
    — Извините, что так поздно, — сбивчиво объяснил он. — Мне к вашему мужу надо.
    — Проходите, проходите, — распахнула дверь Вера Ивановна. — Володя в той комнате.
    Горелов прошел, куда ему указали, и увидел на диване Кострова. Поверх одеяла, которым тот был укутан, лежала еще теплая летная куртка.
    — Кажется, я заболел, Горелов. Знобит, — виновато признался Костров.
    — Вера, дай водички.
    Уже успевшая снять кухонный фартук, Вера Ивановна принесла стакан крепко заваренного чая. Вероятно, она только-только отстиралась: руки были красные, и на них просыхали водяные брызги.
    — А врача вызывали? — спросил Алеша, чтобы хоть как-нибудь откликнуться на сказанное.
    — Зачем врач? — улыбнулся Костров. — Я и сам силен в диагностике. Ходили на лыжах. Дистанция десять километров. Распалился и выпил воды из-под крана — вот и вся история болезни. Чуточку потрясет, к утру буду здоров.
    — Вероятно, я зря к вам зашел, — сказал Горелов, — вам надо отдыхать, а я тут...
    — Да ты рассказывай, что случилось?
    — Расчет крыла не получается. Зашел к Субботину, он взялся помочь, да тоже не осилил.
    — Вот так блондин, — покачал головой Костров, — совсем в математике обанкротился. Верочка, принеси авторучку, логарифмическую линейку и подложить что-нибудь.
    Костров сел, положил на колени Алешину тетрадку и углубился в расчеты.
    — Чудак ты! Это же все равно, что семечки щелкать! — добродушно приговаривал он, безжалостно черкая гореловский вариант. — Здесь квадратный корень ни к чему, здесь К надо возвести в степень, здесь уберем знак равенства.
    Задача и на самом деле была сложной. Лоб у Кострова покрылся складками. Он целиком ушел в мир алгебраических знаков, бесшумно раздвигал и сдвигал линейку, выписывал на черновик колонки цифр. И все-таки за какие-то пятнадцать-двадцать минут проверил и поправил всю многочасовую Алешину работу и, ничуть не рисуясь, сказал:
    — Неси теперь хоть в Академию наук!
    — Как же это вы сумели так быстро? — спросил Алексей, с восхищением пробегая исписанный листок и удивляясь в душе тому, что такой же, как и он сам, летчик-истребитель в недалеком прошлом и космонавт в настоящем, Костров так блестяще владеет сложными математическими выкладками. То, что он сделал с вырванным из тетради листком бумаги, полным ошибочных цифр, показалось Горелову волшебством. Алеша пристально наблюдал за Костровым, когда тот безжалостно перечеркивал его цифры, надписывал над ними новые, чуть улыбаясь при этом доброй, прощающей улыбкой. Это был совсем не тот майор-заводила, что ворвался в его квартиру в тот день, когда он появился в городке, командовал космонавтами, когда те ставили Горелова под холодный душ, а потом выкрикивал тосты. Сейчас перед ним сидел чуть усталый, очень сосредоточенный человек, в темных глазах его, обращенных на Алексея, было внимание и доброта.
    — Ну и ну! — проговорил Алексей. — Быстро вы...
    — Погоди, научишься... — засмеялся Костров. — Для меня это пройденный этап. Я сейчас бесконечно малыми и теорией вероятности занимаюсь.
    Верочка, сооруди нам по чашечке кофе.
    На маленький письменный стол, заваленный чертежами и тетрадями, Вера Ивановна поставила кофейник и две чашки.
    — Пейте, Алексей Павлович. Может, вы с вареньем любите? Могу предложить кизиловое и клубничное. Вы же такой редкий гость, хоть и сосед.
    Хотелось бы почаще открывать вам дверь.
    — Смотрите, — повеселел Костров, — я уже начинаю ощущать, что такое соседство молодого холостяка со стариком. Тут поневоле долго не разболеешься.
    — А почему со стариком? — улыбнулся Горелов.
    — Ну а кто же я по сравнению с тобой? — сказал Костров. Его лицо с блестящими от жара глазами вдруг посерьезнело. — Тебе-то еще и двадцати пяти нет, а мне тридцать седьмой пошел. Я начинал знаешь когда? Вместе с Гагариным к полету готовился.
    — Значит, вы его близко знаете?
    — Еще бы. Был группарторгом, когда намечался первый полет. А жили тогда знаешь как? Разве о таком городке могли мечтать? Первая группа космонавтов только зарождалась. Единственной комнате были рады. Один из наших друзей "Москвича" купил, так мы шапку по кругу пускали, чтобы на бензин собрать. Летчики из соседних частей посмеивались: вот, мол, экспериментаторы завелись!.. Потом — первый полет. Тогда "готовность номер один" сразу нескольким дали. И мне в том числе. Помню, привезли нас на Ил-18 на космодром — жарища, пыль. Степь необъятная во все стороны расстилается.
    И ходим мы по ней каждый со своею думою. А чего там скрывать — дума у всех одна: "Вот бы мне приказали быть первым". Человек, Алеша, есть человек: от обиды и боли — бежит, к подвигу и славе, как к огненному цветку папоротника, что расцветает по поверью в ночь под Ивана Купала, — готов потянуться. Понял я по себе, какое настроение ребятами владеет, и зло меня тут взяло. Неужели я настолько слаб духом, что победить самого себя не сумею? — Костров тряхнул головой, прядка черных волос упала на лоб. Вера стояла в дверях. Горелов подумал, что она уже не однажды слышала этот рассказ и все же не может отойти, раз уж муж снова заговорил о незабываемом.
    — Ребят бы, мать, шла укладывать, — ласково посоветовал Костров, но она не двинулась. — Самое главное, Алеша, и самое трудное для человека — это победить самого себя.
    — Я уже слышал эти слова, — сказал Горелов, вдруг вспомнив Соболевку, свой первый день жизни на аэродроме.
    — От кого же? — заинтересовался Костров.
    — От своего товарища и соседа по комнате. Он тоже говорил об этом. А вот победить себя не смог. Ушел на ночные полеты больным и разбился.
    Костров задумался.
    — Бывает, конечно, и так, — протянул он. — Все бывает... А вот наши ребята себя победили. И я победил. Собрал их всех и говорю: товарищи, считаю открытым наше небольшое собрание. Повестка дня: "Клянусь с честью выполнить задание партии и Родины". И продолжаю свое выступление в таком примерно духе: "Сейчас каждый из нас мечтает о полете. Но корабль космический один, кресло в нем пилотское одно, и полет рассчитан тоже на один виток. Все ясно как божий день. Следовательно, полетит кто-то из нас один, остальные останутся на земле. Полетит тот, кому прикажет ЦК... Так вот что, товарищи. Не буду цитировать отрывки из бессмертной поэмы Шота Руставели "Витязь в тигровой шкуре" о рыцарской дружбе и верности. Мы — советские летчики, первые космонавты. И потому должны с самым горячим сердцем проводить в космос того, кому будет поручено выполнить это задание". Когда окончил свою речь, гляжу, у ребят глаза разгорелись. Стали выступать один другого горячее. Помню очень ясно, Юра Гагарин говорил: "Вся моя жизнь до последней капли крови принадлежит партии и Родине. И если этот полет будет доверен любому моему товарищу, я буду гордиться им так, словно я сам нахожусь на его месте". Взволнованно говорил, хорошо. А вскоре стало известно решение Государственной комиссии. Ему, Юре, приказано было быть первым космонавтом Вселенной...
    — А как же другие реагировали?
    Костров усмехнулся:
    — Реагировали! Слово-то какое. Сказал бы просто: пережили. Пожалуй, пережили — тут больше всего подходит. Конечно, каждый ждал, что назовут его фамилию. Но затаенной зависти я ни в ком не уследил. Не было ее. Помню, один из наших товарищей все же внушал нам некоторую тревогу. Он как-то особенно загрустил, когда было объявлено решение. А настал день пуска, ушла ракета на орбиту, Юра доложил о том, что хорошо все перегрузки перенес, так этот наш хлопец, как ребенок, прыгал: "Гагарин, Юра, давай жми!" — кричал что есть мочи от радости.
    — Кажется, вчера все это было... — вздохнула Вера Ивановна.
    — От этого "вчера" нас с тобой, Верочка, отделяют годы, — поправил Костров. Он вновь лег, удобно вытянув под одеялом ноги.
    — Тебе что-нибудь принести? — спросила она.
    Костров покачал головой. Горелов посидел еще немного, потом встал и, поблагодарив за помощь, ушел.
    — Смотри же, — сказал Костров, — заглядывай почаще. Впрочем, я и сам к тебе дорогу найду.
* * *
    У Леонида Дмитриевича Рогова, или просто Лени, как все его называли в редакции большой московской газеты, была за плечами не слишком большая, но насыщенная событиями жизнь. Куда только не забрасывала его журналистская судьба! На исходе января он приехал в городок космонавтов с черным от загара лицом, и это никого не удивило. Из газетных репортажей все знали, что Рогов более двух недель провел на Южном полюсе с научной экспедицией. Передав оттуда по радио все свои корреспонденции и репортажи, выехал на целый месяц в Индию и лишь после Нового года возвратился в Москву.
    Рогов не только интересно и живо писал, но был настоящим мастером фоторепортажа. Его снимки, сделанные то на Крайнем Севере, то на юге или в средней полосе России, украшали многие столичные выставки. В городке космонавтов его хорошо знали: Рогов присутствовал на запуске "Востока-2", писал в свое время о Гагарине и Титове. Позднее многие газеты перепечатали его интервью с одним из космонавтов под игривым заголовком: "Нужен ли в космосе букетик ромашек?" Космонавта, к которому Леня обратился за сутки до старта, взволновал этот вопрос. Леня старательно оснастил его простой утвердительный ответ двумя десятками красивых звучных фраз, и с его легкой руки это интервью пошло гулять по страницам газет, журналов и даже книг.
    Успел Рогов побывать на целине и выпустил сборник очерков о молодых ее покорителях. Назывался он "Сказы нового Алтая". Однажды в физзале Леня спросил у космонавтов, прочли они эти очерки или нет. Ответы прозвучали сдержанно. Костров сказал: "Ничего", Локтев признался, что еще не прочел. Ножиков, похлопав Леню по плечу, заметил: "Пиши, пиши, тема, брат, сам понимаешь, какая перспективная", а Субботин, пока шел этот разговор, подтягивался на кольцах, переходил с них на турник. Повисая головой вниз в трудном упражнении, успевал чутко прислушиваться. Потом быстро соскочил, обтер руки, как это делают спортсмены, кончая заниматься на снарядах, и громко продекламировал:
Я прочел, мой друг, икая,
"Сказы нового Алтая",
Встретился бы их редактор,
Он бы у меня поплакал.

    Дружный хохот взорвался под сводами физкультурного зала.
    — Андрейка, ай да экспромт! — вскричал Виталий Карпов.
    — Бросьте зубоскалить. Человек к нам в гости приехал, а вы! — сказал Костров, обнимая Рогова.
    Насмешки смолкли, но сам Леня ничуть не обиделся на Субботина. Чуточку заикаясь от волнения, он проговорил:
    — А знаете, я с вами согласен. Она мне тоже не нравится, эта книга. Очерки, каких много. Разве так надо сейчас писать?
    — Вы напишете, Леонид Дмитриевич, — ободряюще сказал Костров, — вот увидите, напишете. Помните, ребята, какой у него был чудесный очерк:
    "Восемьдесят пережитых минут"? Читаешь, и слезы навертываются.
    Рогов благодарно посмотрел на Кострова:
    — Значит, вы мне верите?
    — Верю.
    — Вот за это спасибо. А шутки и каламбуры — это неплохо. Без них невозможно в любом деле.
    Космонавтов влекло к Рогову, но вовсе не потому, что он был свежий человек в городке. Видели они в нем интересного рассказчика. Когда Леня начинал повествовать о своих скитаниях по Африке, о том, как попал однажды в землетрясение, наблюдал в Бразилии ловлю гигантской анаконды, путешествовал с геологами, искавшими в Якутии алмазы, его нельзя было не слушать. Скупыми, точными фразами рисовал он портреты индейцев, изображал бурю в тундре, рассказывал о панике на тонущем танкере.
    В сущности, был он добрым покладистым малым. Но если требовали обстоятельства и надо было постоять за свою честь, Рогов становился жестким и непримиримым. Как-то сопровождал он космонавта в поездке по дружественной стране. Выдался жаркий день. После шестого выступления у космонавта голова раскалывалась от усталости... Скорее хотелось на отдых. На большой портовой город упали черные южные сумерки, когда закончилась последняя встреча в летнем театре. Под аплодисменты направился космонавт к своей машине. Но ее обступили десятки людей, тянули портреты и блокноты, выпрашивая автографы, журналисты пробивались с фотокамерами.
    — Товарищи, — взмолился основательно охрипший космонавт, — уже очень поздно, поэтому никаких автографов и никаких интервью. Завтра, завтра.
    В эту минуту откуда-то вывернулся запыхавшийся полный пожилой человек с "лейкой" на боку и клеенчатой тетрадью в руках.
    — Товарищ, — бросился он к гостю, — всего несколько слов. Несколько слов для газеты "Рабочее дело". У нас это такая же газета, как в Советском Союзе "Правда". Всего несколько слов.
    Жмурясь от наведенных на него "юпитеров", космонавт недовольно прервал:
    — Я же сказал, никаких автографов и бесед.
    Хлопнула дверца, и черная машина с космонавтом скользнула плавно вперед, выстрелив в журналиста хлопком дыма. И остался он растерянно топтаться у фонарного столба. Рогов, ехавший с кинооператорами во второй машине, махнул ему рукой.
    — Садитесь, помогу встретиться с космонавтом.
    Они несколько запоздали в домик у моря, и Рогов догнал космонавта уже на лестнице.
    — Вы чего-то подзадержались, друзья, — окликнул их тот, — а это кто с вами?
    — Журналист из "Рабочего дела".
    — Что? — неожиданно вспылил космонавт. — Я же сказал, что никаких интервью сегодня не будет.
    — Пойми, это же из партийной газеты товарищ, из их "Правды".
    — Все равно не состоится беседа.
    — Это же их "Правда", понимаешь! — взорвался вдруг Рогов. — Да кто ты в конце концов, чтобы отмахиваться от представителя "Правды"! Ты ведешь себя, как мальчишка.
    — Вот как! — вскипел космонавт. — Если бы я знал, что ты таким тоном будешь со мной разговаривать, я бы попросил не посылать тебя со мной.
    — И я бы с тобой не поехал, если бы знал, что ты такой! — закричал с обидой в голосе Рогов. — Подумаешь, персона грата. Могу хоть завтра в Москву улететь. Надоело писать о твоей обаятельной внешности и добром голосе и видеть тебя таким.
    Он яростными шагами метнулся к себе в комнату, захлопнул дверь. Кровь стучала в висках. Леня открыл кран в ванной и плеснул в лицо пригоршню воды. С досадой подумал: "Черт возьми, вот и сорвался! Разве можно терять над собой контроль в зарубежной поездке?" У него была давняя привычка — если нервничал и хотел успокоиться, делал подряд несколько быстрых движений: распрямлял руки, доставал ими носки, прибавлял к этому два-три боксерских выпада. Проделав весь этот комплекс, он почувствовал, что успокаивается, и вышел в коридор. Лестница вела вниз, в холл. Оттуда доносились два голоса: усталый, охрипший — космонавта и мягкий, как у всех южан, — журналиста.
    Леня услышал, как журналист сказал:
    — Большое вам спасибо. Я очень вас благодарю от имени всех наших читателей за эту подробную беседу. А теперь вам действительно пора и отдохнуть. Вы сегодня здорово устали.
    — Ерунда, ничуть не устал, — возражал космонавт. — Откуда вы это взяли, дорогой? Расспрашивайте сколько хотите. Для "Рабочего дела" я времени не пожалею. Это же какая газета... Она и в подполье вашу партию объединяла, и партизан ваших на борьбу с фашистами призывала. Она — как наша "Правда". А что такое для нас "Правда", сами знаете. Она мое поколение людьми сделало и в космонавтами, в том числе. Так что не стесняйтесь, задавайте вопросы.
    Сдерживая сияющую улыбку, Леня Рогов спустился неслышными шажками в холл и многозначительно переглянулся с космонавтом. Когда журналист из "Рабочего дела" уехал, космонавт подошел к Рогову, дружески ткнул его кулаком в мягкий бок:
    — Ну ты... король пера. Тащи-ка пару махровых полотенец, пойдем в море окунемся. Тебе полезно нервную систему укреплять, товарищ творческий человек.
    — Тебе тоже не вредно этим заняться, хотя ты и космонавт, — незлобиво огрызнулся Леня.
    Сегодня Леня Рогов появился в городке космонавтов рано утром. Он успел побывать и у генерала Мочалова, и у полковника Иванникова, а потом отправился разыскивать Светлану, о которой должен был для своей газеты готовить материал. Это привело его в так называемый профилакторий — двухэтажное каменное здание, находившееся поблизости. Профилакторием его именовали потому, что здесь, на втором этаже, в отдельных комнатах, подчиняясь самому строгому режиму, жили перед каждым космическим полетом космонавты и их дублеры. В этом здании были все удобства: и душевые, и столовая, и две библиотеки: одна — с научно-технической, другая — с художественной литературой. Самым бойким местом в профилактории была биллиардная, оборудованная в холле, где на зеленом сукне постоянно разыгрывались ожесточенные баталии.
    Рогов хорошо знал дорогу в профилакторий. Открыв стеклянную дверь на тяжелой бесшумной пружине, он впустил в коридор, устланный ковровыми дорожками, целое облако морозного пара. Сбив с толстых подошв снег, небрежно закинул на вешалку бобриковую шапку, повесил пальто и вошел в холл.
    Был обеденный перерыв, и космонавты толпились у бильярдного стола. Леня услышал щелканье шаров и чье-то горестное восклицание: "Ну и ну!" Увлеченные созерцанием бильярдного поединка, космонавты сдержанно ответили на его приветствие. Один только Андрей Субботин подошел к нему.
    — Приветствую, старик! И опять загорелый! Пока мы в космос собираемся, ты уже, наверное, к центру земли успел пропутешествовать. А репортажик соответственный появится?
    Рогов не успел ответить.
    — Посмотри, Леня, — тихо посоветовал ему Ножиков, — такое и нам редко приходилось видеть.
    Рогов осмотрелся и сразу же установил причину, заставившую космонавтов столпиться у биллиардного стола. Прямой, как кий, Игорь Дремов, морща лоб, готовился к удару. Черные глаза его были озабочены, на лбу блестели капельки пота. Наконец Игорь облюбовал два близкорасположенных от лузы шара, ударил, но неудачно. Один из них остановился перед самой лузой.
    — Женя, есть пожива! — воскликнул Олег Локтев.
    Высокая худенькая девушка в синих спортивных брюках и таком же свитере с белой каймой на воротнике отделилась от стены. С кием наперевес она воинственно прошла на то место, где секунду назад высился Дремов.
    — Какой там счет? — поинтересовалась она не без кокетства. — Два — два, кажется, товарищ король бильярда?
    — Давай, давай, играй, — нервно ответил Дремов.
    — Будет четыре — два, — пообещала девушка.
    — Цыплят по осени считают.
    — Мои цыплята инкубаторные. Их можно и в январе подсчитать.
    Девушка склонилась над столом и каким-то необыкновенно точным движением послала шар вперед. Он медленно подкатился к другому, стоявшему у лузы, и следом за ним упал в белую сетку.
    — Кажется, четыре — два.
    — Кажется, четыре — два, королева подставок, — пробурчал Игорь Дремов, которому ход этой игры страшно не нравился. В сражениях на зеленом сукне Игорь обычно побеждал всех своих друзей, лишь иногда уступая Кострову да генералу Мочалову. И вдруг эта девушка, впервые на их глазах взявшаяся за кий, оказала такое сопротивление.
    — Значит, королева подставок? — уточнила Женя, — Могу и без них обойтись, дорогой Игорь Борисович. Получайте шар номер пять в левую лузу.
    — Свежо придание, — хохотнул Дремов.
    Девушка на цыпочках обошла стол, гибко склонилась над ним и вдруг самым далеким шаром ударила в другой шар, мирно стоявший на середине. Ударила не сильно, без треска, каким обычно сопровождаются эффектные удары. Но едва только посланный ею издалека шар столкнулся с другим, все закричали "есть", до того точным был этот ее удар.
    — Вот и пять — два, — спокойно отметила Женя, — возможно, гроссмейстер все же вынет мой шарик и поставит на полочку? За дамами положено ухаживать.
    Дремов молча вынул шар и поставил на полочку.
    — Вот это уже по-рыцарски, — игриво заметила Женя.
    Дремов яростно натирал кий, не сводя черных глаз с разбежавшихся по зеленому сукну шаров. Леня Рогов стоял рядом. Он никогда не увлекался этой игрой, редко брал в руки кий и почти всегда равнодушно проигрывал. Но красивая игра всегда его притягивала. Сейчас он был уже настолько покорен этой спокойно-насмешливой блондинкой, что на первых порах не обратил внимания на другую девушку, менее привлекательную, в таком же синем спортивном костюме — униформе всех космонавтов. Рогов сразу понял, что обе они — космонавтки. Об одной из них ему предстояло готовить очерк. Лене очень захотелось, чтобы это была высокая блондинка. Он склонился к Субботину и тихо спросил:
    — Андрюша, скажи, какая из них Светлова?
    — А вот та, что с кием в руках, — громко объявил Субботин. — Что? Понравилась? Могу представить.
    Тем временем Дремов закончил приготовления и подошел к биллиардному столу. Желваки ходили под его крутыми скулами, все лицо выражало неподдельное напряжение. Раза два Дремов заносил кий, потом снова задерживал его над зеленым суком, стараясь точнее прицелиться. И наконец ударил с грохотом. Шар, в который он метился, влетел в дальнюю лузу. Другой откатился и стал на краю в очень выгодное положение. Игорь немедленно этим воспользовался.
    — Кажется, четыре — пять, королева подставок?
    — Теперь вот этого "своечка" забей, — подсказал голубоглазый Олег Локтев.
    — Вот этого? — с деланным равнодушием переспросил Дремов. — Давай попробую. — Еще один удар, и он торжествующе крикнул: — Пять — пять. Ну что, Женя, что там ни говори, а бильярд — игра не для слабого пола.
    Он сделал новый удар, но промахнулся.
    — Может быть, может быть, — рассеянно согласилась Женя.
    "Значит, это и есть Светлова... — думал в эту минуту Рогов. — Какое мягкое привлекательное лицо! И ничего нет в нем этакого волевого, мужественного. Вовсе ничего".
    — Играю на две лузы, — громко объявила Женя.
    Не прикасаясь острием кия к шару, она только наметила точку для удара и, вызывающе вскинув остренький свой подбородок, посмотрела на Игоря.
    — Бильярд — это тоже психология, поединок нервов: один во что бы то ни стало хочет выиграть, другой — не проиграть.
    — Бей, Женя, от твоей философии в дрожь кидает, — не выдержал Игорь.
    Она поправила прическу.
    — Я, кажется, и в самом деле увлеклась разговорами. Пора и за дело. Кий в ее руках резко дрогнул. Легкий стук — и два шара мягко разбежались в противоположные лузы. Один упал в правую, а другой тихо-тихо подкатился к обрезу левой.
    — Эх, завис! — страдальчески воскликнул Субботин. — Проиграешь, Женька!
    В ту же секунду шар соскользнул вниз и очутился в сетке. Женя вздохнула, а болельщики, все как один, включая Рогова, зааплодировали. Один Дремов стоял неподвижно.
    — Нет, ей чертовски везет!
    — Не знаю, не знаю, — покачала девушка головой, — я человек несуеверный, надеюсь только на глаз и твердость руки. Будьте любезны, Игорь Борисович, вытащите еще два шарика. Какой там счет?
    — Семь — пять в твою пользу, Женечка, — восторженно объявил Виталий Карпов.
    — Сейчас будет завершена партия.
    Рука ее сделал неуловимое движение и внезапным резким ударом послала в лузу последний, восьмой шар. Снова раздались аплодисменты.
    — В старом офицерском собрании в подобных случаях партнера заставляли лезть под стол, — сказала Женя ледяным тоном. — Я, Игорь, великодушна. А поэтому благодарю вас, гроссмейстер, за игру. — И девушка подчеркнуто театрально раскланялась.
    Марина Бережкова повисла у Жени на плече, влепив в щеку подруги поцелуй. Андрей не удержался, привлек Женю на секунду к себе и тотчас же стыдливо отпустил.
    — Может, еще партию сыграем? — нерешительно предложил Дремов, но Женя насмешливо покачала головой:
    — Суп стынет. А потом, я берусь за кий не чаще чем два раза в месяц. Пошли, ребята, в столовую.
    "Она сейчас в хорошем настроении" — подумал Леня Рогов.
    Космонавты гурьбой двинулись в столовую. Марина и Женя отстали от общей группы. Рогов решительно направился к девушкам и жестом остановил победительницу.
    — Простите, мне обязательно надо с вами поговорить. Всего две-три минуты.
    Светлые Женины глаза озадаченно скользнули по грузной фигуре Рогова, отметили и его пестрый модный галстук и ярко-зеленый шерстяной свитер.
    — Мариночка, закажи мне на первое суп с фрикадельками. Я тебя сейчас догоню.
    Бережкова кивнула головой и ушла. Женя, прищурив глаза, разглядывала Рогова.
    — Я вас слушаю.
    — Вы космонавт Светлова? — спросил Рогов официально, и когда она утвердительно кивнула, протянул короткую загорелую ладонь: — Журналист Рогов.
    — Слыхала, — сдержанно заметила девушка.
    — Видите ли, — продолжал он, — я давно знаком со многими вашими товарищами. Знаю и Гагарина, и Титова, и Быковского...
    — Да, но какое это имеет отношение ко мне? — сухо прервала она Рогова.
    — Самое непосредственное, — пояснил Рогов, — в свое время я писал о Гагарине и Титове. Теперь главный редактор поручил мне готовить материал о вас.
    — И на какую же тему? — с иронией спросила Женя. — Я пока никаких подвигов не совершила. Едва ли читателей вашей газеты заинтересует моя скромная биография.
    — Это вам только так кажется, Женя! — воскликнул Леня, и оттого, что он впервые назвал ее по имени, Светлова удивленно вскинула брови. Но Леня, не заметив этого, наступал: — Поймите, что, если мне официально поручено готовить о вас материал, значит, вы скоро... то есть в недалеком будущем, — поправился он, — будете готовиться к полету.
    — Вот как, — пожала плечами девушка, — а мне об этом пока что ничего не известно. Нас в группе двое. Вы о Марине собираетесь писать?
    — Пока нет, — ответил он чистосердечно.
    — В таком случае я не вижу повода для беседы, — жестко отрезала Женя, и глаза ее стали колючими. — Это было бы просто не этично, если я стала бы что-то рассказывать для печати о себе, а Марина осталась в стороне. Мы вместе с нею сюда пришли, вместе проходим подготовку, и еще неизвестно, кого и когда пошлют в полет. С моей стороны было бы просто не по-товарищески... так что извините.
    И она ушла, оставив обескураженного журналиста одного.

8

    Если человек много и упорно работает в будни, он, как никто другой, умеет замечать свободные дни. В городке космонавтов все воскресенья начинались с тихого утра. Голубые автобусы не подкатывали к проходной. Не скрипела входная калитка. Все лаборатории, рабочие комнаты и учебные классы были тщательно опечатаны. Лишь неугомонный полковник Иванников и заместитель по политчасти полковник Нелидов, у которых и в воскресные дни находились неотложные дела и заботы, появлялись в опустевших штабных коридорах.
    Нелидов был в городке таким же старожилом, как и начальник штаба. Он выглядел гораздо моложе своих сорока четырех. Густая шапка каштановых волос, аккуратно зачесанных назад, нигде еще не дала приюта седине. Спокойные черты лица и такая же спокойная речь как-то сразу располагали к нему людей. И еще были две запоминающиеся приметы у замполита, которыми он втайне гордился: знак военного летчика первого класса и косой шрам от зенитного осколка над правой крутой бровью.
    Эти два человека даже по выходным не оставляли в покое космонавтов. По их планам устраивались лыжные массовки и соревнования в тире, шахматные турниры и концерты художественной самодеятельности. При этом Нелидов считал, что он всего-навсего «охватывает личный состав партполитработой», а начальник штаба торжествовал в душе оттого, что не отступает от своей доктрины: всегда, во всякие дни давать физическую