Скачать fb2
Год под знаком гориллы

Год под знаком гориллы

Аннотация

    Известный американский ученый Джордж Шаллер почти два года провел в Восточной и Центральной Африке. Вместе с женой он наблюдал жизнь и поведение горилл. Эти обезьяны обитают в определенных географических зонах. Живому описанию этих зон, их природе, геологическому строению, рельефу посвящены многие страницы книги. Автор увлекательно рассказывает о различных африканских племенах, которые ему встретились во время путешествий.


Джордж Шаллер Год под знаком гориллы

Предисловие

    Случайно сделанные замечания и удача не раз играли важную роль в моей жизни. Обстоятельства, при которых я занялся изучением горилл, не были исключением из этого правила. В январе 1957 года я зашел в кабинет доктора Джона Т. Эмлена, профессора зоологии в Висконсинском университете: у меня был к нему какой-то вопрос. В то время я был одним из его аспирантов и занимался изучением поведения птиц.
    Док откинулся на спинку стула и спросил меня полушутливо: «Хотели бы вы заняться изучением горилл?»
    — Конечно! — вырвалось у меня.
    Тогда доктор Эмлен сказал мне, что Гарольд Кулидж (Гарольд Джефферсон Кулидж (Harold Jefferson Coolidge) — один из знатоков горилл, пересмотревший в 1929 году систематику этих антропоидов на основе изучения коллекций их черепов, скелетов, чучел и других материалов в музеях США, Англии и других стран, включая Антропологический, Зоологический и Дарвиновский в Москве («Memoirs of the Museum of Comparative Zoology, Harvard College». Cambridge, U.,S. A., vol. 50, N 4, p. 293–371), считает, что в состав вида горилл (Gorilla gorilla) входит два подвида: 1) береговая горилла (G. g. gorilla), или равнинная, и 2) горная (G. g. beringei). Такое подразделение более или менее общепринято и сейчас.), член Национальной Академии наук, намерен организовать экспедицию по изучению поведения горилл, живущих в природных условиях. Как я впоследствии узнал, Кулидж — один из тех немногих ученых, которые обладают также и выдающимися организаторскими способностями. Мысль об изучении горилл возникла у него в 1927 году, когда, будучи членом Гарвардской Африканской экспедиции, он побывал в районе обитания этих обезьян в Центральной Африке. Не имея возможности самому заняться их изучением, он давно искал человека, который мог бы посвятить себя этому. Я отправился домой и в тот же вечер написал ему письмо.
    Дорога из кабинета Висконсинского университета в леса Центральной Африки оказалась отнюдь не такой прямой и гладкой, как я надеялся. Нужно было написать и разослать множество писем, найти кого-то, кто согласился бы взять на себя ответственность за экспедицию, заручиться помощью иностранных организаций, а самое главное — раздобыть деньги. Но прежде всего следовало ознакомиться с литературой о существах, которых я собирался изучать. Горилла! Вероятно, ни одно животное не дразнило до такой степени воображение человека. Ее облик, похожий на человеческий, неимоверная сила, приписываемая ей свирепость, трудный доступ к тем местам, где она обитает, — все это придавало животному какую-то особую таинственность, возбуждая интерес среди ученых и среди широкой публики.
    Есть в гориллах нечто необыкновенное, побуждающее каждого, кто побывал в тех краях, где они живут, непременно описать свои встречи с ними. Я прочел буквально сотни книг, статей и газетных сообщений, штудировал научные доклады, просматривал учебники. Если бы знания измерялись числом прочитанных слов, мне осталось бы изучить очень немногое. К сожалению, человек, серьезно занимающийся этим предметом, должен отбросить большинство появляющихся в печати сведений о поведении горилл в природных условиях. Многие из напечатанных материалов являются по своему характеру сенсационными, безответственными преувеличениями, мало соответствующими действительности. Горилла обычно изображается этаким свирепым, кровожадным животным, наделенным необычайно обширным ассортиментом человеческих и сверхчеловеческих качеств, и особенно — коварством. Другая, часто встречающаяся разновидность подобной литературы — это рассказы «неустрашимых охотников»; в них попадаются иногда полезные сведения, но так как эти охотники «изучают» животное, взяв его на мушку своего ружья, ценность их рассказов ограниченна. Такие описания, как правило, иллюстрируются снимками гориллы с простреленной головой, приваленной к стволу дерева, а наш герой обычно сидит на корточках рядом с огромным трупом животного. Разумеется, следует упомянуть и категорию «безобидных путешественников», которые, вооруженные фотоаппаратами и сопровождаемые целой вереницей носильщиков, пересекают местность, населенную гориллами. Если путешественнику удается найти гнездо гориллы и если он хоть один раз увидит мелькнувшее вдалеке животное, он уже становится специалистом по гориллам, пишет научную статью и даже книгу. А чтобы как-то компенсировать отсутствие настоящих знаний, такой «очевидец» включает в книгу рассказы африканцев, всякие слухи и сведения из старой литературы о гориллах, в том числе и самые сомнительные. Большое количество таких, малодостоверных, сведений о гориллах было напечатано и перепечатано столько раз, что благодаря многократным повторениям они приобрели некоторое подобие правды.
    Начав изучение литературы, я еще не знал, что в ней правда, а что — ложь, но довольно скоро заметил, что если отбросить все обобщения, не основанные на фактах, и все субъективные толкования, то не остается почти никаких конкретных сведений. Конечно, встречались и исключения из этого правила. В одной такой книге я ознакомился с историей открытия горилл, их систематикой и поведением, правда в самых общих чертах. Итак, думал я, вот существо, которое вместе с шимпанзе считается наиболее близким родственником человека, а мы ничего не знаем о его жизни в природных условиях. Как живут гориллы — небольшими семьями или большими стадами; сколько обычно бывает самцов и самок в каждой группе; что происходит, когда встречаются два стада; какое расстояние они покрывают за день; сколько времени детеныши зависят от своих матерей? Ответы на эти и многие другие важные вопросы не были известны еще и в 1957 году. В наши дни, когда человек более чем когда-либо интересуется своим происхождением и факторами, определяющими его поведение, он только приступает к изучению своих ближайших родственников и самого себя. Как сказал немецкий драматург Фридрих. Геббель: «Было бы лучше, если бы человек занимался побольше историей своей природы, а не своих деяний».
    Береговая горилла, или горилла низменностей (Gorilla gorilla gorilla), водится в Западной Африке, от Южной Нигерии к югу, в Камеруне, Габоне, Рио Муни, почти до Конго. От побережья район распространения тянется в глубь континента на пятьсот миль до Убанги, правого притока реки Конго. Это обширная холмистая равнина, густо заросшая влажным тропическим лесом. До этого столетия только небольшое число европейцев смогло проникнуть в эти жаркие, влажные джунгли, и поэтому горилла, крупнейшая из человекообразных обезьян, последней из них стала известна науке.
    В 470 году до нашей эры мореплаватель Ганнон отправился из Карфагена с большой экспедицией. Он вел шестьдесят пятидесяти весельных галер, груженных товарами и везущих будущих колонистов. У подножия гор Сьерра-Леоне колонистам встретились мохнатые лесные существа, которые, подвергшись нападению, стали кидать в них камнями. Три таких животных, названных «гориллаи», были пойманы. Плиний рассказывает, что во время римского вторжения в Карфаген в 146 году до нашей эры две шкуры этих животных еще хранились там, в храме Астарты. Хотя это первый в истории случай употребления названия «горилла», но животные, о которых идет речь, вероятно, были павианами или шимпанзе.
    В 1559 году англичанин Эндрю Баттель, искатель приключений, был взят в плен португальцами. Его послали в португальские колониальные войска в Западной Африке, и он провел несколько лет неподалеку от реки Майомбе. Там он видел две породы обезьян; описание их было опубликовано в малоизвестной книжке, озаглавленной «Purchas his Pilgrimes». Одна из описанных обезьян была понго, то есть, несомненно, горилла.
    «Этот понго по всему своему сложению похож на человека; только он скорее великан, чем человек. Он очень высок, у него человеческое лицо, глубоко посаженные глаза, а на лбу длинные волосы. На лице и ушах его волосы не растут, на руках тоже. На теле много волос, только не очень густых, и цвета они серовато-коричневого. Он не отличается от человека, только ноги не похожи — нет на них икр… Спят они на деревьях и строят от дождя убежища».
    Хотя Баттель и был первым европейцем, который узнал о существовании горилл, на его описание не обратили внимания. В 1774 году лорд Монбоддо (Джемс Бернетт Монбоддо (James Burnett Monboddo, Lord). Его труд об источниках и путях развития речи (1774 г.) был переведен на немецкий язык и издан в Риге: Des Lord Monboddo Werk von dem Ursprunge und Fortgange der Sprache. Obers.von E. A. Schmid. Mit einer Vorrede des Herrn Herder.Bde. 1–2456+462 S. Riga. 1784–1785.) получил письмо от одного капитана, который описывает большую обезьяну, по всей вероятности гориллу: «Это необычайное и устрашающее порождение природы ходит выпрямившись, как человек; ростом оно во взрослом состоянии от семи до девяти футов (Фут равен 30,48 см [1], сложения плотного и изумительно сильно». В 1819 году Томас Боудич опубликовал книгу под названием «Поездка от замка Кейп Коуст до Ашанти», в которой он описывает нескольких обезьян из Габона, в том числе «инженю», которые обычно бывают пяти футов высоты и четырех — в плечах. Тремя годами позднее доктор Джордж Максуэлл сообщает об огромной обезьяне, превосходящей шимпанзе по своим размерам. Однако честь настоящего открытия горилл принадлежит двум миссионерам — Вильсону и Сэвэджу. Когда Сэвэдж в 1848 году посетил Вильсона на реке Габон, он увидел в доме «череп, который, по словам туземцев, принадлежал обезьяноподобному животному необычайного размера, свирепости и привычек». В последующие месяцы Вильсон и Сэвэдж набрали несколько черепов и послали их выдающимся анатомам Джефрису Уаймену и Ричарду Оуэну. Кроме того, Сэвэдж дал описание образа жизни и привычек гориллы, послужившее образцом таких описаний на целое столетие вперед:
    «Они крайне свирепы и имеют обыкновение нападать, а не убегать от человека, как шимпанзе. Говорят, что, когда впервые увидишь самца, он испускает ужасающий рез, который разносится далеко по лесу. Этот рев подобен звуку кх-ах, продолжительный и пронзительный… Самки и их потомство быстро прячутся, заслышав этот крик; тогда самец в ярости идет навстречу врагу, раз за разом издавая свой страшный боевой клич. Охотник ждет его приближения, подняв ружье; если прицел его неточен, он позволяет животному схватиться за ствол и, пока животное тянет оружие себе в рот, стреляет. Если произойдет осечка, ствол будет размозжен зубами животного и тогда встреча окажется для охотника роковой».
    Не желая уступать автору этой истории, анатом Оуэн, отказавшись на время от науки ради легенд, написал в 1859 году:
    «Негры, пробирающиеся сквозь сумрак тропических лесов, иногда вдруг замечают по внезапному исчезновению одного из своих товарищей, что вблизи них находится одна из этих ужасных обезьян. Бедняга успевает издать лишь краткий стон, когда его втаскивают на дерево, а через несколько минут на землю падает его труп — он задушен».
    В 1856 году американский путешественник Поль дю Шайю приехал в Западную Африку. Он был первым белым человеком, которому удалось застрелить гориллу. В красочном и весьма преувеличенном описании, опубликованном в 1861 году в его знаменитой книге «Путешествия и приключения в Экваториальной Африке», Поль дю Шайю наделяет гориллу еще большей свирепостью, чем это делали его предшественники. Вот как путешественник описывает самый критический момент охоты на гориллу:
    «Теперь он воистину казался мне каким-то кошмарным исчадием ада — чудовищное существо, получеловек, полузверь, — мы видели подобных ему на картинах старинных художников, изображающих подземное царство. Он сделал несколько шагов вперед — остановился, снова издал отвратительный рев — еще продвинулся и наконец замер ярдах в шести от нас [2]. И тут, когда он опять заревел, яростно ударяя себя в грудь, мы выстрелили и убили его».
    Своими рассказами дю Шайю познакомил с гориллой широкий круг читателей, однако подвергся жестокой критике со стороны ученых, которые сочли его описания вымыслом. Об этом приходится пожалеть, так как в общем дю Шайю был знающим и добросовестным наблюдателем. Говорят, что редактор вернул путешественнику первый вариант книги, считая, что материал изложен недостаточно живо. Несмотря на несколько преувеличенные описания, рассказ дю Шайю о гориллах оставался самым достоверным в течение целых ста лет.
    Но даже и теперь образ жизни береговых горилл во многих отношениях остается неизученным. Их убивали охотники, ловили для зоопарков, путешественники делали о них случайные заметки, но только один ученый попытался изучать этих обезьян в течение сколько-нибудь продолжительного периода времени. В 1896 году Гарнер опубликовал книгу о своей поездке в Западную Африку. Он был, видимо, напуган россказнями о якобы свирепом нраве горилл и поэтому соорудил себе прямо в лесу железную клетку и сидел в ней день за днем в ожидании горилл. Как и следовало ожидать, успехи его были столь же ограниченны, как и его свобода передвижения. В 1956 году гид Фред Мерфильд опубликовал наилучшее после книги дю Шайю описание охоты на горилл. Несколько ученых написали на эту тему краткие сообщения, но очень многое остается неясным. Береговая горилла все еще ждет своих исследователей.
    На рубеже двух столетий внимание ученых привлекали не столько гориллы Западной Африки, сколько сородичи последних, обитающие на тысячу миль восточнее, в горных районах Восточного Конго и Западной Уганды. В этом районе горная долина Альбертина, словно гигантский ров, шириной около тридцати миль, тянется от верховьев Белого Нила до южной оконечности озера Танганьика. На дне долины лежит цепь больших озер. Если смотреть в направлении с севера на юг, это — озера Альберта, Эдуарда, Киву и Танганьика. Со дна этой долины поднимаются два изолированных друг от друга горных массива. Между озерами Альберта и Эдуарда высятся легендарные Лунные горы, или Рувензори (высота их 16 730 футов). К северу от озера Киву горная цепь из восьми вулканов Вирунга образует гигантскую плотину, пересекающую долину. И горы Рувензори, и вулканы Вирунга частично входят в Национальный Парк Альберта [3], занимающий площадь в восемь тысяч квадратных миль [4]. Вдоль большей части долины тянется хаотическое нагромождение гор, достигающих местами высоты в десять тысяч футов.
    Именно в этом, красивом и мало изученном, районе первые путешественники по Центральной Африке услышали о живущей здесь огромной обезьяне. В ноябре 1861 года Спик и Грант путешествовали в северном направлении, неподалеку от Руанды и Бурунди. Они были первыми европейцами, проникшими сюда в поисках истоков Нила. Им рассказали о человекообразных чудовищах, «которые не умеют разговаривать с людьми» и живут в горах, в западной стороне.
    В 1866 году Ливингстон прошел от Уджиджи, арабского центра работорговли, расположенной на берегах озера Танганьика, на запад, до Ньянгве, городка, основанного арабами в верховьях реки Конго около 1860 года. По дороге ему приходилось видеть, как местные жители сражаются с животными, которых он называл гориллами, но которые несомненно были шимпанзе. Исследователь Стэнли в 1890 году предположил, что гориллы обитают в северо-восточном Конго. В 1898 году Е. Гроган прошел пешком от Кейптауна до Каира. Он был первым европейцем, который пересек континент таким образом. Во время охоты на слонов в районе вулканов Вирунга ему попался «скелет гигантской обезьяны».
    В 1902 году капитан Оскар фон Беринге, немецкий офицер, совершил путешествие из Усумбуры (город на северной оконечности озера Танганьика) на север, через Руанда-Урунди, которая в то время была немецкой колонией. Главной целью его путешествия было внушить местным вождям и бельгийским пограничникам мысль о военном могуществе Германской империи. 17 октября 1902 года фон Беринге и некий доктор Ингланд пытались совершить восхождение на гору Сабинио, одну из вершин вулканов Вирунга. Разбив лагерь на узком гребне на высоте девяти тысяч трехсот футов, они заметили над лагерем несколько человекообразных обезьян:
    «Из нашего лагеря мы увидели группу больших черных обезьян, которые пытались взобраться на самый высокий пик вулкана. Нам удалось застрелить двух обезьян, и они с шумом свалились в каньон, находившийся к северо-западу от нас. После пятичасовых усилий удалось втащить наверх одно из этих животных. Это была крупная человекообразная обезьяна, самец, примерно полутора метров роста, весивший около двухсот фунтов. Грудь у него была безволосая, кисти рук и ступни огромного размера. К сожалению, я не мог определить, к какому виду относится эта обезьяна. Шимпанзе такого размера еще не встречались, а наличие горилл в районе озера еще не было установлено».
    Это описание было погребено в скучнейшем отчете о путешествии фон Беринге, напечатанном в колониальной газете «Дойч Колониальблатт». Фон Беринге послал скелет одной из обезьян немецкому анатому П. Матчи, известному тем, что он «воссоздавал» виды и подвиды обезьян с большой лихостью, часто на основании одного только черепа. Он и тут остался верен себе, записав, что горилла, найденная фон Беринге, отличалась от западноафриканских горилл. Теперь это животное известно как восточная, или горная, горилла: подвид назван Gorilla gorilla beringei в честь того, кто ее открыл.
    Горная горилла так похожа на береговую гориллу, что если в наличии имеется только одно животное, то даже антрополог затруднится определить, к какому виду оно относится. Анатом А. Шульц отметил тридцать четыре морфологических различия между этими двумя видами, но большинство этих различий незначительны. Например, у горной гориллы длиннее и гуще шерсть и более длинное нёбо, чем у береговой.
    В самом начале нашей работы мы пришли к убеждению, что горная горилла более подходит для изучения, чем береговая. Чаще всего она живет в горах, где климат умеренный; считают, что это животное скоро исчезнет, и поэтому особенно важно собрать о нем возможно больше сведений, пока оно не вымерло. Кроме того, был известен ряд районов, удобных для проведения наблюдений, хотя точные границы области обитания горилл были еще не установлены, Поэтому мы обратили особое внимание на знакомство с литературой, посвященной горным гориллам.
    Обычно после того как обнаруживается какое-нибудь новое, ранее неизвестное животное, первыми в местах его обитания появляются отряды музейных сборщиков, старающихся добыть экземпляр покрупнее и получше. То же самое случилось и с горными гориллами. В промежутке между 1902 и 1925 годами только в районах вулканов Вирунга было добыто пятьдесят четыре гориллы, хотя этот небольшой район в сто пятьдесят квадратных миль считается последним пристанищем обезьян. Например, в 1921 году экспедиция, возглавляемая шведским принцем Вильгельмом, убила четырнадцать горилл. Американец Бэрбридж застрелил и поймал девять горилл между 1922 и 1925 годами. Карл Экли, известный натуралист и скульптор, застрелил в 1921 году пять горилл для Американского музея естественной истории. По счастью, на Экли его жертвы и великолепные горы, в которых они жили, произвели такое сильное впечатление, что он стал настойчиво просить бельгийское правительство выделить для этих животных постоянный заповедник, где они могли бы мирно существовать и быть объектом научной работы.
    Национальный Парк Альберта был создан 21 апреля 1925 года, а 9 июля 1929 года его территория была еще расширена. После реорганизации в него стала входить вся цепь вулканов Вирунга.
    Экли возвратился на вулканы в 1926 году, чтобы изучать горных горилл, а не убивать их. Он умер в самом начале экспедиции и был похоронен в заповеднике, который помог создать.
    Г. Бингхэм (Сообщение Бингхэма о результатах его экспедиции было опубликовано в 1932 году: Bingham Harold С. Gorillas in a native habitat. Report of the joint expedition of 1929–1930 of Yale University and Carnegie Institution of Washington for psychobiological study of mountain Gorillas (Gorilla beringei) in Pare national Albert, Belgian Congo, Africa. Carnegie Institution of Washington, publication № 426 (august), p. 66, with ills.), ученый-психолог, приехал сюда в 1929 году. К сожалению, у него не было навыков в полевой работе и количество полученных им сведений о самих животных весьма невелико. За это время Роберт Йеркс, известный специалист по поведению приматов, опубликовал великолепную книгу «Большие человекообразные обезьянь!», в которой собрал все имеющиеся сведения о гориллах и других высших обезьянах.
    Меня поразило, как мало было тогда о них известно и как мало дополнительных сведений получили до 1957 года. Большинство встреч с гориллами были краткими, сводились к беглым впечатлениям: мелькнувшей неясной тени, треску ветвей, сломанных убегающим животным. Я начинал задавать себе вопрос: а возможно ли вообще изучение горилл? Изучение поведения требует долгих часов наблюдения над спокойными животными. Временами меня мучала мысль, что я принялся за дело, которое невозможно будет довести до конца.
    И тут мы прослышали про Вальтера Баумгартеля. В 1955 году он купил маленький отель в Уганде, у подножия вулканов Вирунга, и очень заинтересовался гориллами, которые водились неподалеку от его гостиницы «Приют путешественников», надеясь использовать их как приманку для туристов. Но Баумгартель понимал также и потенциальную научную ценность этих обезьян. Он написал доктору Лики и доктору Дарту, крупнейшим в мире специалистам по приматам, и попросил их совета. Мисс Розали Осборн пыталась изучать горилл между октябрем 1956 года и январем 1957, а когда она уехала, мисс Джилл Донисторп, журналистка, продолжала наблюдения до сентября 1957 года. Я с нетерпением ждал их отчетов, но когда наконец получил их и прочел, то просто впал в уныние. В течение целого года эти наблюдательницы пытались проводить серьезное изучение горилл, а количество полученной ими конкретной информации о поведении животных было ничтожно. В этих отчетах, как и раньше, даны описания гнезд, остатков пищи, найденных на тропах, рассказано, как ревут самцы при виде людей. Изредка попадались увлекательные, интересные отрывочные сведения о групповой общественной жизни горилл, однако это были именно лишь крупицы сведений, потому что животные, как правило, убегали при появлении наблюдателей. Мои беседы с учеными, побывавшими в местах обитания горилл, тоже вселяли мало надежд. Общее мнение сводилось к тому, что я принялся за дело крайне трудное; скорее всего безнадежное. К счастью, однажды вечером я излил все свои сомнения перед доктором Ч. Р. Карпентером. На свете нет человека, который бы знал приматов лучше, чем он. Он был пионером в проведении полевых наблюдений за ревунами в Панаме и гиббонами в Таиланде, и его работы классические в своей области.
    «Я думаю, что горилл можно изучать, — сказал он. — Когда я поехал в Азию, чтобы наблюдать гиббонов, все говорили, что это невозможно. Но если Вы выработаете свои собственные методы и приемы, найдете подходящее место для работы, я уверен, Ваши труды увенчаются успехом». Его слова меня необычайно ободрили.
    Репутация свирепых животных, которой пользуются гориллы, вызывала некоторую тревогу, особенно у моей жены, Кей. Я понимал, конечно, что рассказы охотников были сильно преувеличены для того, чтобы героизм, который они проявляли, очищая нашу Землю от этих чудовищ, ценился вдвойне. Солидные авторы утверждали, что горилла — застенчивое, робкое существо и безопасна, если ее не преследовать. Но факт оставался фактом: на Бингхэма и на некоторых других, хотя они и не охотились на горилл, нападали самцы, и приходилось прибегать к оружию. Даже Экли, лучший друг горилл, закончил свое восхваление этих обезьян следующими словами: «Все же я считаю, что белый человек, который позволит горилле приблизиться к себе на десять футов и не выстрелит, — просто дурак…» А я не хотел брать с собой ни ружья, ни револьвера, считая, что оружие только повредит моей работе. За исключением редких случаев, ни одно животное не нападает без особой на то причины. Я лично считаю, что всегда надо сомневаться в серьезности нападения зверя и надо надеяться на то, что он просто хочет вас отпугнуть. Если же, в исключительном случае, животное действительно на вас кинулось, тут стрелять все равно уже поздно. Я убедился в этом, сталкиваясь на Аляске с медведями и другими животными, и считал, что то же правило применимо и к гориллам.
    Кей была совсем не в восторге от этих идей. Наконец я пошел на компромисс, взяв с собой маленький стартовый пистолет, какие обычно употребляются для стрельбы холостыми патронами на спортивных соревнованиях по бегу. Поскольку мне так и не довелось пустить его в ход против горилл, я не знаю, насколько он был бы эффективен.

    Бассейн реки Конго. Деревня из глинобитных хижин, окруженная плантациями бананов и молодым лесом

    После целого месяца обсуждений и совещаний был выработан окончательный план. Доктор Эмлен, которого мы называли Док, будет руководителем экспедиции, а я его помощником. Я был очень рад такому решению потому, что Док обладал большим опытом в изучении экологии и поведения млекопитающих и птиц, а кроме того, был превосходным учителем и прекрасным товарищем. Он и его жена Джинни должны были сопровождать экспедицию в течение шести месяцев, а затем вернуться в Висконсин. Моя жена Кей и я намеревались остаться еще на восемь месяцев, чтобы завершить работу. В общих чертах цель экспедиции была такова.
    Изучить район распространения горных горилл, установить различные виды растительности, которые эти обезьяны наиболее часто употребляют в пищу по всему району обитания, выяснить сходство и различие в их привычках в еде, устройстве гнезд и других чертах поведения этих животных в разных районах; наконец, что очень важно, разыскать место, где можно изучать горилл. Этой части плана предполагалось посвятить первые шесть месяцев.
    Интенсивно наблюдать в течение по крайней мере одного года за поведением какой-либо определенной популяции горилл.
    Собрать сравнительные данные об обезьянах вообще и особенно о других человекообразных обезьянах, если представится случай.
    В конце 1958 года Док и я получили сообщение о том, что мы можем выезжать. Я был вне себя от радости. Сознаюсь, что помимо горилл меня манила сама Африка. Будучи узником современных городов с их цементными каньонами и скрежетом машин, я хотя бы мысленно спасаюсь от них, рассматривая географические карты и читая книги о путешествиях. Я представляю себя среди раскаленных песков Руб-эль-Хали или на ледниках Лунных гор. Я принес домой груды книг об Африке. Дело дошло до того, что Кей просто не хотела на них смотреть.
    1 февраля 1959 года, два года спустя после того, как впервые зашел разговор о гориллах, мы выехали из Нью-Йорка. Цель настоящей книги — изложение в популярной форме результатов нашей экспедиции. Понятно, что большая часть книги посвящена гориллам, так как они были главной целью нашей поездки. Сначала я несколько сомневался — стоит ли прибавлять еще одну книгу о гориллах к уже написанным. Передо мной лежат недавно выпущенные книги, написанные охотником, траппером, владельцем гостиницы, журналистом. Сам я уже написал научную монографию «Горная горилла» (Здесь Шаллер ссылается на свою монографию о гориллах 1963 года: George В. Schaller. The Mountain Gorillas.Ecology and behavior.The University Chicago Press.Chicago, p. 431. (Обсуждение книги и отзывы на нее напечатаны в журнале «Current Anthropology», Chicago, vol. 6, 1965(N 3, June, p. 295–302.)), напечатанную в 1963 году издательством Чикагского университета. Но книги, которые я приобрел, содержат мало сведений об обычном поведении горилл, когда они ничем не встревожены, а моя научная работа является неким резюме, выводом из фактов. Гориллы в ней трактуются как объекты научного исследования, а не как личные знакомые, чьи поступки мы с женой обсуждали в конце каждого дня. В той, первой работе мне негде было рассказать об удовольствии, которое испытываешь, бродя по заросшим травой равнинам, по пустынным лесам, взбираясь на окутанные туманом горы.
    Иначе говоря, эта книга — книга личных впечатлений о животных, о том, как они себя ведут, о прогулках, которые я совершал, о красотах, которые я видел. Это не книга приключений в общепринятом смысле слова, Понятие «приключение» включает в себя всякие трудности и происшествия, которые обычно возникают в результате плохого планирования и небрежности. Мне думается, что наша экспедиция достигла тех результатов, которые нам были нужны, без особых трудностей и усилий.
    Невозможно в нескольких словах отдать должное всей той помощи, которую экспедиция получила за два года. Многие лица, помогавшие нам, упомянуты на страницах этой книги; я хотел бы поблагодарить их всех вместе. Национальный Научный фонд финансировал нашу поездку, дополнительные суммы были получены от Нью-Йоркского Зоологического общества. Это общество под руководством доктора Фэйрфильда Осборна тоже было покровителем нашей экспедиции, умело и деловито ведя такие прозаические дела, как переписка и финансы.
    В Африке нам посчастливилось быть под покровительством Института Парков и колледжа Макерере; оба этих учреждения предоставили нам жилье и дали ценные советы о количестве нужного оборудования. В основном же всеми достигнутыми результатами экспедиция обязана доктору Эм-лену. Вся программа экспедиции, начиная со сбора средств и кончая завершением работ, проходила под его умелым и опытным руководством. Он помог нам выработать методы работы в поле, а также собрал много информации и разрешил мне ею пользоваться. Я благодарю Дока за все то, чему он, прямо и косвенно, меня обучил за эти годы и в поле, и в лаборатории, и не только в научном плане, но и в чисто человеческом отношении.
    Эта книга была написана в 1962–1963 годах, когда я работал при Научном Центре по углубленным исследованиям поведения животных в Стенфордском университете в Калифорнии. Миссис Хилдэгарда Тейлхет помогла мне, отпечатав эту рукопись.
    Приношу также благодарность Компании Хольт, Райнхарт и Уинстон за разрешением перепечатать строчки из «Дикой природы» Карла Сэндберга. Агентство Бен Рот дало мне разрешение перепечатать стихи «Кто я — сатир или человек?» (журнал «Панч», Лондон). К сожалению, я не мог установить, кто автор этих строк.

В царстве горной гориллы

    Когда наконец достигаешь цели путешествия, месяцами занимавшей все твои помыслы, добираешься до мест, не похожих на что-либо ранее виденное, тебя охватывает особое чувство подъема.
    Природа в Румангабо восхитительна. Все время, пока мы там были, нам ни разу не наскучило любоваться расстилающимся внизу пейзажем. По утрам воздух замечательно свеж, в листве блестит роса и ярко пылают цветы «огненного дерева». Легкий ветерок шелестит в зарослях слоновой травы, растущей повсюду, где ее не трогает мачете рабочих. С юго-восточной стороны в долине и на склонах холмов жмутся друг к другу группы хижин. Над их травяными крышами вьются дымки. Большая часть земли хорошо обработана. Плодородная вулканическая почва этой местности кормит один из самых густонаселенных районов Африки. Некоторые участки засажены бананами, на маленьких полях — бобы и сорго, кое-где разбросаны рощицы австралийских длиннолистых акаций. Эти деревья быстро подрастают, и их сажают специально для того, чтобы иметь топливо.
    На полях женщины мотыжат землю, другие идут к деревенским колодцам, неся на головах большие глиняные кувшины. Мирная картина, очевидно не менявшаяся веками.
    Конечно, цивилизация проникла и сюда, принеся с собой перемены и к лучшему и к худшему. По шоссе, которое проходит у подножия холма Румангабо, грохочут грузовики, а африканцы, одетые в потрепанные «армейские излишки», бредут на работу на кофейные плантации и на строительство дорог. Трудно представить себе, что до 1894 года ни один европеец не проникал в этот район (если полагаться на память старейшего обитателя этой местности).
    14 февраля мы приехали в Румангабо, где находилось Управление Национальным Парком Альберта. Было решено сделать Румангабо нашей главной базой на время, пока мы не подыщем подходящую местность, чтобы вести там наблюдения за гориллами.
    Станция расположена на высоте более пяти тысяч футов над уровнем моря. Она состоит из нескольких строений, сгруппированных на вершине холма в стороне от главной дороги. Самое внушительное здание — это дом, в котором живет комендант Марк Мика и его семья. Мика — небольшой плотный человек. Он бывший пехотный офицер, как и многие другие сотрудники заповедников в Африке. Мы сидели в Просторной гостиной и разговаривали. Мика рассказывал о том, какие проблемы возникают перед ним в его работе в качестве управляющего пятью заповедниками в Конго и Руанда-Урунди, а я думал о том, как помогает ему в работе прежняя армейская служба. В одном только Национальном Парке Альберта служит двести пятьдесят африканцев. Это в в основном работники охраны — сторожа, в чьи обязанности входит борьба с браконьерами, и проводники туристов. Дисциплина среди них военная. Въезжая в Румангабо, мы видели, как вооруженные копьями сторожа вытягиваются по команде «смирно» и щелкают голыми пятками. Эти служители носят защитного цвета шорты, курточки, а на головах темно-зеленые фески. Вид у них очень подтянутый, аккуратный. Днем группы сторожей маршируют в строю и поют. По утрам, после подъема, все делают зарядку.
    В Румангабо кроме семьи Мика было еще два европейца, два молодых холостяка — Руссо и Букэрт. Руссо, прямой и тощий, как жердь, ведал работниками охраны заповедника. Его контора и квартира были расположены на маленьком плацу, и мы слышали, как он подает свои команды. Букэрт ведал хозяйственной частью. Маленькая электростанция и гараж также находились на его попечении.
    Здесь нет помещений для туристов, кроме двух домиков для приезжих, которые мы и заняли. В каждом из них была маленькая спальня, гостиная, примитивная кухня, оборудованная крошечной дровяной плитой и раковиной. Нам дали слугу Донати Ендонябо, веселого малого, работавшего в заповеднике уже много лет. Он убирал наши постели, мыл посуду и проводил уйму времени у печки, дуя в нее, чтобы разгорелись дрова.
    За Румангабо, за деревеньками и полями виднеется цепь вулканов Вирунга. К юго-востоку, позади обширного леса, составляющего часть Парка Альберта, поднимается гора Нья-мураджира высотой всего около десяти тысяч футов, самая низкая из восьми вулканов. Ее мягкие очертания обманчивы, под ними скрывается яростный характер. Раз в несколько лет по откосам Ньямураджиры стекают в низины огненные реки лавы. Рядом, возвышаясь над своей соседкой на тысячу футов, стоит гора Ньярагонго с крутыми склонами и плоской вершиной, как бы срезанной гигантским ножом. Ньярагонго — один из немногих существующих на свете действующих вулканов, в кратере которого постоянно стоит озеро жидкой лавы. Вечером 17 мая 1894 года немецкий путешественник граф фон Гетцен, первый европеец, разбивший лагерь у подножия вулканов Вирунга, сидел в своей палатке. К нему с криком подбежал африканец: «Господин! Небо горит!» Взглянув на вершину горы Ньярагонго, фон Гетцен увидел зарево, стоящее над озером раскаленной лавы. Название горы означает «мать Гонго»; Гонго — имя одного из самых главных божеств этой местности. Бахунда, племя, живущее на склонах горы, верит, что души умерших обитают в глубине горы и раздувают огонь. Когда же они сражаются между собой, земля дрожит, деревья падают, огненные воды изливаются с высоты и, остывая, превращаются в камни.
    Распространение горных горилл в зависимости от типа растительности

    1. Нахождение и приблизительное расположение отдельных популяций или концентраций горилл в местах их постоянного распространения 2. Места, где были замечены гориллы, находившиеся вне района их скопления 3. Главный район, где гориллы обитают постоянно, но более рассредоточено 4. Саванны 5. Горные леса 6. Экваториальные леса 7. Великий африканский разлом
    Последнее извержение в этом районе произошло в августе 1958 года. Как-то вечером Руссо показал нам груду черной лавы у подножия горы Ньямураджира. Лава неожиданно вышла на поверхность земли прямо в лесу и прожгла в нем просеку. Руссо рассказал нам, как ходил смотреть новый вулкан, описал жар и языки пламени, вздымавшиеся высоко к небу. Слоны поспешно ушли из района извержения, но там остались различные грызуны, сновавшие в нескольких футах от расплавленной породы. Насекомые, привлеченные светом среди ночи, гибли тысячами; летучие мыши гонялись за насекомыми, мелькая тут и там, под градом камней и пепла. Сейчас вулкан бездействовал. Руссо сказал нам с гордостью: «Сторожа назвали новый вулкан в честь меня — Кистимбаньи. Это значит „тот, кто появляется внезапно“». Я подумал, что это подходящее имя не только для вулкана, но и для Руссо, манера которого неожиданно набрасываться на ленивых сторожей была нам уже известна.
    Сотни, даже, пожалуй, тысячи, небольших выходов лавы, лавовых пробок испещряют землю вокруг вулканов Вирунга. Большинство таких выходов старые, многие густо заросли кустарником и травой, некоторые из них, лежащие на склонах, возделываются. Эта лава свидетельствует об яростном кипении огня под поверхностью земной коры. Несомненно, настанет день, когда деревни и городки в окрестностях вулканов Вирунга будут уничтожены потоками лавы, подобными тому, который недавно устремился на город Ручуру и остановился у самых его окраин.
    Из всех вулканов взгляд наш чаще всего привлекала вершина горы Микено, которая вздымается в своем диком великолепии к югу от Румангабо. Высота ее 14 553 фута. Когда-то гора Микено была вулканом. С годами ее склоны подверглись эрозии, и сейчас сохранилась только центральная скалистая сердцевина. Обнаженная поверхность горы, глубоко изборожденная каньонами, придает ей своеобразный, величественный характер, которого лишены другие вулканы. Название «Микено» означает «голая». На ее вершине растительности почти нет. Огромный массив горы ежечасно меняет свой облик. Порой он выглядит суровым, порой тает в воздушной дымке и всегда волнует воображение.
    Скрытый горой Микено вздымается к небу красивый конус горы Карисимби; высота ее 14 782 фута. Дальше к востоку — гора Високе с плоской вершиной. В ясные дни мы могли видеть зубчатую вершину горы Сабинио и конус Мухавура. Гора Гахинга прячется между ними, ее не видно.
    Мы потратили несколько дней на то, чтобы разобраться не только в названиях, но и в правописании названий гор. Например, вулканы Вирунга известны также под названиями Бирунга, Буфумбиро и Мфумбира. Слово «вирунга» происходит от слова «кирунга» — местное выражение, обозначающее «высокие изолированные горы, достигающие вершинами облаков». Некоторые из первых путешественников-исследователей приводили с собой носильщиков с побережья, называвших вулканы Буфумбиро — «горы, которые варят еду».
    Европейские путешественники создали большую путаницу, потому что давали горам названия, не поняв хорошенько туземцев. Например, фон Беринге открыл гору Високе в 1899 году. Он не знал, что, когда у аборигенов спрашивают название горы, они обычно называют не самую гору, а местность, в которой она находится. Поэтому он записал слово «високе». На самом же деле гора называется Маго, а расположена она в районе Бисоко.
    Перед приездом в Румангабо мы заказали у местного агента автомобиль «фольксваген Комби», и машина уже дожидалась нас. Два дня спустя мы выехали в Гому, ближайший городок, расположенный примерно в тридцати милях к югу. Там мы намеревались открыть счет в банке, зарегистрировать машину, закупить провизию и, что было очень важно, найти наш багаж, который должен был уже прибыть. Давно застывшие потоки лавы, покрытые кустарником, окаймляли дорогу с обеих сторон; среди кустов паслись стада коз. Тут и там виднелись деревни — группы травяных хижин. Спотыкаясь брели женщины, сгибаясь в три погибели под тяжестью вязанок дров. Дорога была узкая, разбитая; группы дорожных рабочих долбили ломами глыбы лавы. Изгибаясь, дорога поднималась вверх, в седловину между горами Ньярагонго и Микено, а затем полого спускалась к озеру Киву и к городку Гома, лежащему на его северном берегу.
    Озеро Киву — последнее большое озеро, обнаруженное в этом межгорье. Путешественник Спик услышал о нем в 1861 году и нарек его Рузизи, по названию реки, которая соединяет его с озером Танганьика. В 1871 году Стэнли тоже нанес это озеро на свою карту и дал ему имя Кивое; сам он его, однако, не видел. И только 3 июня 1894 года граф фон Гетцен увидел наконец голубые воды Киву. Хотя это озеро длиной в шестьдесят и шириной в тридцать миль, оно кажется каким-то уютным, потому что окружено крутыми берегами, поднимающимися прямо от уреза воды. На озере есть острова; его береговая линия изрезана тихими бухточками и заливами.
    На языке суахили слово «гом» означает «барабан». Этот город — европейский центр района. На его главной улице, на протяжении около полумили, выстроились чистенькие магазины, окрашенные в светлые тона. Здесь же расположены гостиницы и банки, скобяные и продовольственные лавочки, булочные и кафе на открытом воздухе, в переулках находятся гаражи и склады. На окраинах городка живут африканцы. Почти все их дома сделаны из жести консервных банок. Маленькие африканочки бродят по улицам и продают помидоры и лук, калеки просят милостыню.
    Сначала продавцы в магазинах обращались с нами равнодушно и даже грубо, как со всеми туристами; тогда мы сказали им, что приехали сюда надолго. Их обхождение немедленно улучшилось. Поскольку мы не были туристами, нас немедленно стали считать миссионерами. На французском языке одно из значений слова «экспедиция» — «миссия». И я уверен, что, изъясняясь на нашем, далеком от совершенства французском языке, мы иной раз создавали впечатление, что приехали обращать горилл в христианскую веру.
    Скоро мы поняли, что для получения каких-либо пропусков, различных регистрации и прочих административных решений надо сразу же добиваться разговора с главным начальством, минуя мелких чиновников.
    Чиновники напускали на себя важный вид, но, не желая принимать каких-либо решений, пересылали нас из отдела в отдел, пока мы не возвращались туда же, откуда начинали. Тот факт, что мы американцы, нам отнюдь не помогал.
    В Руанде, приблизительно в миле от Гомы, находится город Кисеньи. Кисеньи оказался прелестным курортным городком. Магазинов в нем почти не было — за покупками ездили в Гому. Вдоль главной улицы растут тенистые пальмы, многие дома и маленькие гостиницы, расположенные вдоль берега озера, завиты бугенвильей, осыпанной пурпуровыми цветами. Песчаный пляж и прохладная вода озера манят искупаться.
    Гома и Кисеньи теперь уже курортные города, они совсем другие, чем в начале века, когда эта территория была спорной границей между германскими и бельгийскими владениями. Если одна держава устраивала здесь военный пост, другая немедленно делала то же самое, чтобы следить за ее деятельностью. В своей книге «От Рувензори до Конго» Уол-ластон дает такое описание этих городков в 1908 году:
    «Вблизи места, откуда мы вышли к северному берегу озера, находился временный конголезский пост Нгома. Там, в жалких травяных хижинах, был расквартирован маленький гарнизон и при нем один бельгийский офицер.
    …Милях в двух по берегу, в направлении северо-восточного угла озера, был немецкий пост Киссеньис. Немцы обосновались на прекрасной плодородной земле, которую они расчистили и возделали, проложили там дороги и посадили деревья. Кирпичный дом старшего офицера — это просто чудо — прочные, толстые стены и прохлада внутри».
    Дорога, по которой мы выехали из Гомы на запад, шла вдоль отвесной стены ущелья мимо живописных застывших потоков лавы. Извержения вулканов в этой местности происходили в 1904, 1912, 1938, 1948, 1950, 1951, 1954, 1957 и 1958 годах; большинство извержений было вблизи откосов горы Ньямураджира. Сэр Альфред Шарп наблюдал, пожалуй, самое внушительное извержение в декабре 1912 года:
    «Вся местность вдоль берега озера Кабино была засыпана черным пеплом, урожай погиб, банановые деревья повалены, хижины туземцев раздавлены или засыпаны; непрерывный ливень, который шел из черных туч над нашими головами, вызвал оползни, сносившие в озеро целые дома и участки возделанных полей… Все кругом было черно, не оставалось ни одного зеленого листочка, ни травинки. Мы находили множество птиц и мелких млекопитающих, убитых падающими камнями; некоторые камни были двух дюймов в диаметре. В ту ночь мы не спали и почувствовали несколько резких подземных толчков; часто налетал ураганный ветер и сверкала ужасающая молния; наши палатки почти сорвало ветром, а густо падавшие с неба в течение двух часов камни и пепел грозили совсем засыпать наш маленький лагерь. Из кратера вулкана раздавался грохот — непрерывный, оглушающий рев, а вся местность в долине была освещена фонтаном огненной лавы и раскаленного вещества, вылетавшими из кратера вверх на высоту в несколько тысяч футов… В северной части озера Киву вода стала горячей, и тысячи мертвых рыб плавали на его поверхности…
    Погибли сотни жителей, главным образом потому, что они не хотели оставить свои деревушки и укрыться в другом месте… Можно составить себе некоторое понятие о силе этого извержения из того, что на пост Уаликали, расположенный в лесах Конго, в ста милях от вулкана, в течение двух дней непрерывно выпадал пепел, а шум извержения был слышен в Бени, на расстоянии ста сорока миль к северу» («Географический журнал», XVII, 1916).
    Нам известен возраст многих из этих застывших потоков лавы, и я с интересом отмечал, с какой быстротой растительность покрывает бесплодные камни. В 1904 году поток лавы излился в озеро Киву, но вскоре первые поселенцы — лишайники — затянули камень мохнатым покровом. Вслед за ними укоренились папоротники — их споры проросли в навозе, оставленном проходившими слонами. Постепенно в трещинах и расщелинах накопились органические вещества и на них выросли различные травы. С годами поднялся густой кустарник, а теперь деревья, более чем в тридцать футов высотой, затеняют некогда оголенные участки лавы.
    Андре Мейер, геолог, живущий в Гоме, провел большую работу по изучению вулканов. В ответ на наши расспросы он обрисовал нам в общих чертах геологическое прошлое этой местности. В далеком прошлом равнина была спокойной. По склонам гор росли леса, и река, лениво извиваясь, текла к северу. Но около полумиллиона лет тому назад здесь началась бурная вулканическая деятельность, во время которой на поверхность долины поднялись два вулкана, горы Микено и Сабинио. Затем вулканическая деятельность на время несколько затихла, а потом возобновилась с новой силой, и в течение последних ста тысяч лет возникли горы Карисимби, Високе, Гахинга и Мухавура. Окончательный сдвиг земной коры произошел около двадцати тысяч лет тому назад. Он поднял на поверхность земли горы Ньярогонго и Ньямураджира. По мере того как потоки лавы один за другим изливались в долину, они создали как бы плотину высотой в тысячу восемьсот футов и протяженностью в пятнадцать миль. Каждый поток лавы был примерно шестисот футов шириной. Буровые пробы, взятые из скважины глубиной до пятидесяти футов, показали наличие восьми различных слоев, свидетельствуя о том, что бесконечное число раскаленных потоков создало эту естественную плотину. Река, которая некогда текла в направлении озера Эдуарда, оказалась прегражденной. Постепенно речные воды скопились в долине и создали озеро Киву. Долина заполнялась водой в течение четырех тысяч лет. Древние морские раковины на откосах гор свидетельствуют о том, что уровень воды, пока она не нашла выхода на юг, в реку Рузизи, был почти на четыреста футов выше теперешнего уровня озера.
    Мы жадно впитывали в себя свежие впечатления. Каждый день приносил нам какие-нибудь новые открытия и обогащал опытом. Док и я отправились за своим багажом в Букаву, столицу провинции Киву, расположенную на южном берегу озера. Мы посетили заповедник Альберта, чтобы посмотреть на стада слонов, антилоп, водяных козлов, антилоп топи и буйволов. Побывали мы и в Кампале, самом большом городе Уганды. Целью поездки были различные покупки, а также посещение доктора Голлоуэя из колледжа Макерере — одного из местных организаторов нашей экспедиции. В порядке подготовки к предстоящим наблюдениям над гориллами Уганды мы проконсультировались у майора Бруса Кинлока, Джона Миллза и других сотрудников из Департамента заповедников Уганды. Ознакомившись с местностью и поговорив с людьми, заинтересованными в содействии нашим наблюдениям над гориллами, мы таким образом провели подготовку к предстоящим месяцам работы. Но мной овладевало нетерпение. Прошел уже месяц с тех пор, как мы выехали из Соединенных Штатов, а я еще не видел ни одной гориллы. К счастью, Док обладал более спокойным характером и по опыту своих прежних экспедиций в Африку и Центральную Америку знал, что до начала работ нужно заручиться чьей-то поддержкой.
    Наше первое продолжительное посещение вулканов Вирунга было назначено на 6 марта. К сожалению, Институт Конголезских Заповедников в Брюсселе, единственная организация, имевшая право выдачи пропусков для посещения мест обитания горилл в районе вулканов, ограничил наше пребывание там одной неделей. Понятно, что мы были очень этим огорчены, но надежды все же не теряли. Нас весьма приободрил доктор Кэрри-Линдаль, шведский зоолог, который только что вернулся из поездки на вулканы. Он несколько раз встречал горилл, а однажды в течение получаса наблюдал целую группу этих животных.
    В назначенное утро вместе с Руссо, который устроил эту поездку и должен был сопровождать нас, мы выехали в Кибумбу, деревню у подножия горы Микено, где нас уже ожидала толпа носильщиков. Джинни и Кей пришли нас проводить. Мы выгрузили из машины ящики, корзины, мешки и прочий багаж. Все было аккуратно увязано, и каждый тюк весил около тридцати фунтов. Носильщики, которых мы наняли за тридцать франков (шестьдесят центов) в день, толпились вокруг нас, прикидывая вес поклажи, шумя и толкаясь. Вокруг, смеясь, бегали ребятишки, а трое парковых сторожей носились взад и вперед, распределяя что кому нести. Носильщики рвали высокую траву, растущую по обочинам дороги, скручивали ее жгутом и, свернув жгут в кольцо, клали на голову, под ношу. Наконец все тронулись в путь гуськом — шестнадцать носильщиков и три сторожа запозедника. Мы замыкали шествие.
    Способ переноски грузов в Центральной Африке не переменился со времен Стэнли. Я шел за вереницей носильщиков, глядя, как ловко балансируют они ношей на головах, пробираясь по узеньким тропинкам между полей маиса и бобов, и мне казалось, что я нахожусь в прошлом веке. Еще один обычай остался в наследство от первых путешественников — брать с собой в поход множество африканцев. Путешествуя по Аляске, я привык нести в своем рюкзаке запасов недели на две, а то и больше. Теперь я не понимал, зачем нам понадобилось шестнадцать носильщиков. Мое любопытство было удовлетворено позднее, когда «бой» Филипп, нанятый на все время похода, распаковал поклажу Руссо. В ней были: тяжелый матрац, простыни, складные столы и стулья, полное кухонное оборудование, включая фаянсовые миски, кувшины и тарелки, и, кроме того, огромная корзина, наполненная свежими фруктами и мясом. Все удобства, совсем как дома. Я вспомнил, что читал об экспедиции 1954 года в район вулканов. Ее целью являлось изучение горилл, и, хотя она продолжалась всего одну неделю, было нанято сто двадцать носильщиков. Разумеется, горилл никто и в глаза не видел. Шумная, смеющаяся орава людей нарушает лесную тишину и тем отпугивает животных. Однажды в гостях за ужином я неосторожно выразил удивление, зачем кому-то понадобилось брать с собой в трехдневный поход восемнадцать носильщиков.
    — Узнаете зачем, — ответили мне с улыбкой. — Африка не Америка. Здесь никто не носит свою поклажу на себе.
    Позднее на недельные или более короткие походы я брал с собой двух или трех человек. Один показывал дорогу, другие составляли ему компанию. Поклажу мы делили между собой поровну. Однако для походов к вулканам я всегда брал столько носильщиков, сколько было нужно, чтобы доставить оборудование в основной лагерь, а затем немедленно их отпускал, оставляя с собой только двоих.
    Мы шли по лабиринту тропинок; со временем я их хорошо изучил. Путь наш вел через деревушку. Травяные хижины напоминали стога сена, выстроенные в ряд. Детишки и козы бегали между амбарами, стоявшими напротив хижин; женщины сушили сорго на утреннем солнце, рассыпав его на плетенных из тростника циновках. Африканские белые трясогузки летали вокруг хижин; туземцы верят, что эти птицы приносят счастье в дом. Через полчаса мы достигли опушки леса. Носильщики остановились, переложили свои ноши, и мы вступили в обитель горилл.
    Примерно с полмили лес был низкорослым. Тропинку окаймлял мимулопсис, древовидный кустарник с большими зазубренными листьями и раскидистыми ветвями. Там, где лес недавно вырублен, были заросли аканта с ярко-красными цветками и колючими листьями. Наши босые носильщики осторожно пробирались между ними. Над низким подлеском возвышались неубутонии, деревья с гладкими серыми стволами и широкими светло-зелеными листьями, которые отливали мерцающим серебром, как только их трогал ветерок. Весь кустарник вдоль тропинки был недавно срублен, и получилась просека шириной футов в пятнадцать. Я спросил Руссо, зачем сделана эта ненужная вырубка в местности, где редко кто бывает и которая считается заповедной.
    — Это все король Леопольд, — ответил он, пожав плечами. — Он намеревается совершить восхождение на гору Микено. Вот мы и облегчаем ему путь.
    Характер местности резко изменился, когда мы вошли в зону бамбука — злака, растущего на плоскогорьях на высоте от восьми до десяти тысяч футов. Над нашими головами как бы сомкнулся навес, и мы шли по зеленому коридору. Лучи солнца играли между стволами. Если взглянуть наверх, то виднелась только полупрозрачная завеса бамбуковой листвы странного зеленого цвета — как будто смотришь вверх со дна моря, сквозь толщу воды. Наша дорога теперь превратилась в тропу, проложенную слонами и буйволами. Она вилась по краю каньона Каньямагуфа, разрезающего склон горы Микено. В местной легенде рассказывается, что в давно минувшие времена в этом месте произошла великая битва и тела убитых воинов были сброшены в пропасть, которую назвали «Каньямагуфа» — «место, где кости». Теперь впереди нас шли служители заповедника и прокладывали путь быстрыми ударами мачете.
    Я с восхищением наблюдал за ловкостью, с какой наши проворные носильщики, пригибаясь, ныряли под ветвями, перелезали через поваленные деревья, прыгали через слоновые следы и ни разу не уронили с головы своих тюков; при этом они все время перекликались.
    Сначала тропа постепенно шла под уклон, но скоро спуск стал более крутым. Разговоры прекратились, мы пыхтели и отдувались, рубашки потемнели от пота. Спустячаса два мы добрались до Руэру, окруженной деревьями поляны на вершине холма. Здесь, примерно в полпути от цели нашего похода — седловины между горами Микено и Карисимби, носильщики обычно устраивают привал. Люди переложили поудобнее свои тюки; одни разлеглись на траве и закурили сигареты, другие стали закусывать вареными бобами, а кое-кто отправился на обрыв — облегчиться.
    От Руэру каньон Каньямагуфа сворачивает к северу. В ту же сторону вела и наша тропа. Стены каньона стали отвесными. Внизу, в нескольких стах футах, я увидел каменистое ложе ручья. Сколько столетий существовала эта дорога? Многие поколения буйволов проходили по краю каньона, взрывая землю своими острыми копытами. Первые путешественники в этих горах описали тот же путь, тот же каньон, ту же тропу, по которой мы сейчас шли. Шведский принц Вильгельм, Карл Экли, король Альберт, сэр Джулиан Гэксли — все они побывали здесь до нас.
    Внезапно бамбуковые заросли кончились и мы вошли в рощу хагений. Она была похожа на прекрасный парк. Неожиданно открылся широкий обзор — деревья росли разбросанно, на некотором расстоянии друг от друга, а кустарника было мало. Слева, подобно гигантской крепости, возвышалась гора Микено, а справа покатыми округлыми уступами шла вверх, к самым облакам, гора Карисимби.
    Со временем хагения стала моим любимым деревом. Высота его не более пятидесяти — шестидесяти футов; в нем нет холодного равнодушия, с которым лесные великаны вздымают свои гладкие стволы на сотни футов вверх. У хагений перистые листья, крона похожа на зонтик и сквозь негустую листву спускаются тонкие гроздья красноватых цветов. Ствол массивный, до восьми футов в диаметре, ветви отходят от него очень низко над землей, вначале растут горизонтально и только потом загибаются вверх. Охристо-желтая древесина хагении непрочна, встречается много дуплистых деревьев — убежищ для духов, населяющих этот лес. Кора на стволе слоистая, на ветвях лежат мягкие подушки мха и свисают папоротники, а покрывающий ветви лишайник придает дереву сходство с добродушным неопрятным стариком.
    Док и я были уже не в силах продолжать подъем. Болели ноги, и на высоте десяти тысяч футов началась одышка. Вдруг носильщики весело закричали. Тропа расширилась и вышла на поляну, на краю которой стоял домик. Мы добрались до Кабары — места отдыха. Я повалился в прохладную траву, а носильщики, бодрые, как ни в чем не бывало, после пятичасового перехода с грузом, стали надо мной смеяться.
    Домик, построенный из грубо обтесанных досок и крытый железом, стоял уже лет двадцать пять. В нем были три просторные комнаты, а по бокам примыкали два сарая. Все это было вытянуто в одну линию — весьма неудачная планировка для горной хижины;. Вскоре выяснилось, что дом невозможно натопить. В комнатах были два стола, три стула, две кровати и крохотная печь. Несколько растрепанных травяных матов покрывали стены одной из комнат. Три окна — по одному в каждой комнате — пропускали мало света, стекла были почти непрозрачные. Снаружи, по углам домика, стояли заржавевшие железные бочки для сбора дождевой воды с крыши.
    В одном углу поляны была могила, частично затененная деревьями. На большом плоском камне простая надпись: «Карл Экли. 17 ноября 1926 года». Надгробный камень окружала низкая изгородь, сложенная из неровных кусков лавы. Жена Карла Экли возвратилась сюда в 1947 году и сложила эту изгородь, которая сейчас поросла желтыми цветами очетка.
    Док и я стояли около могилы и размышляли о выпавшей нам судьбе — продолжать изучение горилл, не законченное Экли.
    Когда смотришь через поляну, усеянную мелкими цветами, на массив леса и на вершину Карисимби над ним, понимаешь, почему Экли считал это местечко прекраснейшим на земле. На другом конце поляны, футах в четырехстах, находился неглубокий пруд. Его вода была мутной, берега изрыты копытами буйволов. А вокруг нас — лес.
    В ту ночь мне показалось, что едва я успел заснуть, как услышал тихий говор, доносившийся словно издалека. Я вылез из спального мешка и оделся, дрожа от холода. Небо было ясным, вокруг все безмолвствовало. В одном из сарайчиков, вокруг костра, лежали, завернувшись в куртки и одеяла, наши носильщики и служители заповедника. Воздух был свеж и прохладен, как на севере. Солнце, медленно поднимаясь за дальними холмами, позолотило деревья, трава заблестела от росы. Антилопа красный лесной дукер вышла из кустов в дальнем конце поляны. В лучах солнца ее шерсть стала медно-рыжей. Эта хрупкая антилопа, размером не больше сеттера, робко щипала траву, то и дело поглядывая на меня. Потом она несколькими большими прыжками скрылась в подлеске.
    После завтрака Док и я решили, что нам лучше отправиться на поиски горилл поодиночке, а не вместе. Я стал взбираться на крутой склон Микено — прямо за домом, потом направился вдоль откоса в надежде найти свежие следы.
    Репейник, крапива, дикий сельдерей и другие травы достигали добрых шести футов. Мои ноги спотыкались о невидимые корни, скользили по сочным травам; жгучая крапива стрекала лицо, оставляя красные полосы. Дукер выскочил у меня прямо из-под ног, издав резкий звук «пши-пши», и умчался, оставив за собой специфический сильный запах. Невольно, с бьющимся сердцем, я и сам отскочил назад.
    Радостно бродить в одиночку по незнакомому лесу. Все ново, таинственно. Слух и зрение как-то особенно обострены. Я знал, что на этих склонах водятся леопарды, а тропы буйволов пересекали всю местность. И те и другие животные пользуются дурной славой — от них можно ожидать чего угодно. Поэтому я был настороже. Любое животное подпускает к себе чужого на какое-то определенное расстояние, прежде чем оно обратится в бегство или начнет защищаться. Нужно знать повадки всех обитателей леса. Пока человек их не изучил, пока он незнаком со звуками, запахами и формами, окружающими его, он находится в некоторой опасности. Но опасность, если она понята, осознана, только увеличивает удовольствие, когда идешь по следам диких зверей.
    Первыми признаками присутствия горилл были три найденных мною гнезда. Пригнутые к середине, к центру куста, ветви образовывали на земле нечто вроде примитивных настилов, на которых животные спали ночью. Однако сломанные растения завяли, а навоз по краям гнезда покрылся мелким красным грибком, указывающим на то, что ночлег был давно покинут. Находка меня обрадовала. Осмотрев гнезда, я пошел дальше. В этот день ни Доку, ни мне не повезло — мы не нашли ничего, кроме старых гнезд.
    На следующее утро Руссо решил проинспектировать дом для привалов в Рукуми, находящийся примерно еще на тысячу футов выше, на склоне Карисимби. Мы присоединились к нему, и я взял с собой спальный мешок на случай, если надумаю там заночевать. В течение часа мы взбирались вверх сквозь заросли хагении. Потом деревья поредели, их сменил гиперикум, древовидный кустарник с мелкими ланцетовидными листьями и ярко-желтыми цветами. Местность вдруг стала совершенно ровной. Лес кончился, и мы оказались на краю огромного луга, над которым возвышалась вершина Карисимби, уходя ввысь на три тысячи футов. Темные стволы и ветви деревьев, разбросанных по лугу, четко рисовались на фоне желтой травы. По маленьким цветам, похожим на колокольчик, покрывавшим ветви деревьев, я узнал вереск.
    Это был не тот мелкий кустарник, который мы все знаем, а вересковое дерево, вышиной более тридцати футов.
    Среди вереска встречались участки, заросшие дикой ежевикой, крупной и очень вкусной; мы ее ели, пока у нас не посинели пальцы и губы. Дом для привала стоял у подножия горы. Отсюда открывался великолепный вид на луг, на черные силуэты вересковых деревьев и дальше, на скалистую вершину Микено.
    Меня манили склоны Карисимби; я чувствовал, что обязательно должен взобраться на ее вершину. Док отправился неподалеку, чтобы осмотреть самый удивительный лес, который нам когда-либо приходилось видеть. Крестовники, или гигантские сенецио, странные, узловатые деревья, словно выходцы из другого мира, росли разбросанно на открытых склонах горы на высоте тринадцати тысяч пятисот футов. В умеренных климатических зонах крестовники всего лишь незаметные сорняки, но здесь, в горах с прохладным и влажным климатом, они превращаются в двадцатифутовых великанов с толстыми стволами и соцветиями длиною более фута. Крупные, яйцевидные листья сенецио собраны в пучки на концах веток и блестят, словно лакированные. Единственными высокими растениями в этом странном лесу кроме сенецио были гигантские лобелии, состоящие из ствола, грозди узких листьев и початковидного соцветия из крохотных лиловатых цветков, устремленного вверх наподобие свечи.
    Я продолжал свой путь в одиночку, брел, спотыкаясь, по тропинкам, протоптанным буйволами, все вверх, к вершине, которая теперь пряталась в облаках. После часа пути сенецио стали ниже и следы буйволов уже попадались реже. Весь склон был покрыт африканской манжеткой, словно пружинистой циновкой, местами достигавшей почти фута толщины. На меня стала действовать высота. Тело казалось тяжелым. Пройдешь пятьдесят шагов, остановишься и переводишь дыхание. Снова пятьдесят шагов, и снова остановка — нужно отдышаться. Ноги путались в растительности, я спотыкался и чуть не падал. Наконец я лег, раскинув руки, прижался лицом к прохладной земле и лежал так, пока не почувствовал, что могу идти дальше. Потом стали встречаться выходы лавы и участки земли, лишенные растительности. Это значило, что я приближаюсь к вершине. Густые, влажные облака проплывали мимо меня, усиливая чувство одиночества.
    Мне попался след буйвола — темная линия, которая извивалась и тянулась по земле куда-то вверх, исчезая в тумане. Что заставляло и человека, и животное стремиться к этим бесплодным высотам? Доктор Джеймз Чапин, посвятивший много лет изучению птиц Конго, нашел однажды скелет гамлиновской мартышки (Упоминание о найденном ранее доктором Джеймзом Чапином скелете гамлиновской мартышки на вершине Карисимби представляется маловероятным, так как обитает этот вид на крайнем западе Экваториальной Африки — в болотистых лесах Габона и прибрежья Конго. В настоящее время эти особые мартышки «с лицом совы» относятся к виду черно-зеленых мартышек (Cercopithecus nigroviridis Рососк 1907).) на вершине Карисимби, за много миль от ее родных лесов. А недавно я прочел интересную заметку о стае гиеновых собак, которую видели в ледниках Килиманджаро, на высоте почти в двадцать тысяч футов. Возможно, человек не единственное существо на этом свете, которое взбирается на гору только потому, что она перед ним стоит.
    Спустя примерно два с половиной часа после выхода из Рукуми я уже находился на вершине горы. Здесь был небольшой кратер, стоял дождемер, а вокруг в беспорядке были разбросаны доски, пустые консервные банки и другой мусор, оставленный многочисленными экспедициями, восходившими на вершину начиная с 1903 года.
    Я подождал минут двадцать в надежде, что рассеются облака. Но тут пошел град, и я поспешил вниз, по склону. Вспомнился несчастный случай, происшедший с геологом Кирштейном. Он совершал подъем в феврале 1907 года, когда его застигла метель. Носильщики, которые впервые в своей жизни попали в холод и снег, легли на землю и отказались идти дальше. «Мы должны умереть — такова воля богов», — стонали они. Двадцать человек погибло в эту метель, а сам Кирштейн, который пытался перетащить полузамерзших африканцев в укрытие, заболел воспалением легких и два дня лежал без сознания.
    Многочисленные ущелья, словно спицы колеса, расходятся во все стороны от вершины Карисимби. Так как видимость не превышала пятидесяти футов, я ошибся и начал спускаться не по той тропе, по которой поднимался сюда. Пройдя довольно далеко, я проверил направление по компасу и увидел, что заблудился. Пробираясь по склону горы, я то и дело попадал в овраги. Камни были мокрые и скользкие, а заросли сенецио представляли собой беспорядочную массу хрупких стволов, с хрустом ломающихся под ногами. Я непрестанно падал на мокрый мох, покрывающий почву. Это был какой-то жуткий мир теней, полный причудливых форм и чудозищ, которые то возникали на мгновение, то снова исчезали. Вдруг из клубящегося тумана появился буйвол. Он стоял, черный и зловещий, слегка наклонив голову, показывая широкие изгибы своих рогов. Я замер, пока буйвол не исчез, беззвучно, как призрак. Через некоторое время издалека донесся треск ломающихся ветвей.
    Когда я наконец добрался до хижины, меня там ждал только один сторож заповедника, остальные вернулись в Кабару. Сняв с себя мокрую одежду, я завернулся в одеяло и так сидел у костра, пока не стемнело.
    Следующие два дня мы продолжали поиски горилл. Попадались места, где животные недавно кормились. Доку раз показалось, что он услышал вдалеке крик гориллы. На третий день, бродя по каньону Каньямагуфа, я услыхал звук, от которого невольно вздрогнул, словно меня ударило током: «пок-пок-пок» — это горилла била себя в грудь. Я пошел по краю каньона, увидел пересекавшую его звериную тропу и начал осторожно пробираться вдоль склона туда, где, по моему расчету, должно было находиться животное. Но мне и на этот раз не повезло. Позднее я узнал, что звук, который издает горилла, ударяя себя в грудь, имеет то же свойство, что и голос чревовещателя, — невозможно определить, с какого расстояния он доносится.
    Когда мы с Доком пришли в каньон на следующее утро, нас приветствовал тот же звук. Очевидно, горилла нас заметила. Я влез на дерево, чтобы поглядеть поверх кустарника, закрывавшего обзор, а Док начал кружить по склону. Вдруг (как он мне потом рассказал) футах в сорока от него кусты зашевелились и послышалось тихое, удовлетворенное ворчание животных. Не замечая человека, гориллы приблизились на расстояние в тридцать футов. На несколько мгновений из зарослей показались две черные, косматые головы. Не зная, как ему поступить, Док поднял руки. Животные пронзительно закричали и скрылись. Вдвоем мы осмотрели место, где растительность была только что смята и валялись объедки пищи горилл — дикий сельдерей и крапива.
    Пока Док делал заметки в своей тетради, я пошел по следу. Затхлый, приторный запах горилл стоял в воздухе. Где-то впереди, невидимая, ревела горилла. Уууа… Уууа! Это был резкий, отрывистый не то крик, не то визг, который раскалывал тишину леса. От этого звука у меня встали дыбом волосы на затылке. Я сделал несколько шагов, остановился, прислушался и снова двинулся вперед. Было совершенно тихо, только жужжали насекомые. Далеко внизу, подо мной, по склонам, поднимались облака и вползали в ущелья. Снова раздался рев, но уже дальше. Я продолжал идти через гребень горы, то спускаясь, то поднимаясь, и наконец на расстоянии двухсот футов от себя увидел обезьян.
    Взрослый самец — его легко можно было узнать по огромному размеру и серебристой шерсти на спине — сидел среди травы и лиан. Он внимательно посмотрел на меня и заревел. Около него был подросток лет четырех. Три самки, жирные, спокойные, с отвислыми грудями и длинными сосками, сидели на корточках неподалеку от самца. Еще одна самка расположилась в развилке дерева. За длинную шерсть на ее плечах цеплялся маленький детеныш. Несколько других животных бродили в густых зарослях. Я привык к невзрачному виду горилл в зоопарках с их потускневшим мехом, вытертым о цементные полы клеток. Меня поразила красота этих обезьян. Мех у них был не просто черный, — он лоснился и отливал в синеву, а черные морды блестели, как лакированные.
    Мы сидели и смотрели друг на друга. Особенно привлекал мое внимание большой самец. Он несколько раз поднимался на свои короткие, кривые ноги, вытягивался во весь рост (около шести футов), вздымал руки и, выбив быструю барабанную дробь на голой груди, снова садился. Я никогда раньше не видел такого великолепного животного. Тяжелое надбровье нависало над его глазами, а гребень на макушке напоминал мохнатую митру. Когда он ревел, пасть разверзалась, как пещера, обнажая большие клыки, покрытые черным налетом.
    Этот самец лежал на откосе, опираясь на огромные, косматые руки; мускулы на широких плечах и спине играли под серебристой шерстью. Он производил впечатление достоинства, сдержанной мощи и, казалось, был абсолютно уверен в своем великолепии. Мне очень хотелось как-то вступить с ним в общение, выразить ему каким-то движением, что я не замышляю зла, что мне просто хочется быть около него. Никогда еще при виде животных я не испытывал такого чувства. Мы смотрели друг на друга через лощину, и я невольно задавал себе вопрос: чувствует ли он, что нас связывает родство?
    Через некоторое время самец стал реветь пореже, а остальные члены этой группы стали медленно разбредаться кто куда. Одни не спеша полезли на низкорослые деревья и начали поедать лианы, свисавшие с ветвей, другие развалились на земле — кто на спине, кто на боку, — изредка лениво протягивая руку, чтобы сорвать листок. Они все еще не спускали с меня глаз, но я был поражен их спокойствием.
    — Джордж! — позвал Док. — Джордж!
    Едва раздался его голос, гориллы поднялись мгновенно и беззвучно исчезли. Оказалось, что, услышав рев самца, за которым наступило продолжительное молчание, Док забеспокоился, не случилось ли чего со мной.
    Мы с ним позавтракали галетами, сыром и шоколадом, прежде чем обследовали место, где находились гориллы. След их шел под углом через лощину на другой хребет. Там спустя два часа мы их снова обнаружили. Самка сидела на холмике, около нее находился детеныш. Самец, который, как всегда, был настороже, увидев нас, заревел и начал ходить взад и вперед в обычной манере горилл, ступая на всю подошву ног и опираясь на согнутые пальцы рук. Когда он приблизился к самке, она поспешно отодвинулась, и он занял ее место. Как и раньше, животные сидели спокойно и, казалось, обращали на нас мало внимания. Самец, весивший, вероятно, около четырехсот фунтов (приблизительно 180 кг), расположился на холмике и глядел на горы и долы — настоящий владыка своей земли. Самка, нежно прижимая детеныша к груди, подошла к нему.
    — Детеныш, наверно, только что родился, — шепнул я Доку. — Он еще мокрый. — Док кивнул головой в знак согласия.
    Самка привалилась к боку самца. Ее косматые руки почти закрывали младенца, похожего на паучка. Он бесцельно сучил голыми ручками и ножками. Самец нагнулся и одной рукой стал ласкать малыша. В течение двух часов мы с восхищением наблюдали эту семейную сцену. Но до дома было далеко, и нам нехотя пришлось уйти от обезьян. По дороге мы заметили далеко на холме едва видную отсюда гориллу. Была ли это одиночка или животное из другой группы?
    Мы бодро шагали вниз по склону. Хорошо бы, чтоб в нашем присутствии гориллы всегда были такими спокойными, как сегодня! Однако мы опасались, что они были так малоподвижны потому, что у них только что родился маленький, а может быть, и потому, что предстояло появление на свет еще потомства.
    Тут наши мысли отвлеклись от обезьян. Прямо перед нами, около тропы, пересекающей каньон Каньямагуфа, засопел и зафыркал слон, а за ним другой. Мы остановились и прислушались, стараясь понять, с какой стороны беззвучно скользят сквозь бамбуковые заросли серые тени. Это была моя первая встреча со слонами, и я так нервничал, что решил влезть на дерево. Подо мной с треском обламывались сухие ветки, и все это было бесполезно, так как после всех усилий я взобрался не выше слоновьей спины. Док знаками велел мне спуститься, и мы поспешно выбрались из каньона, надеясь, что никто более не преградит нам дорогу.
    На следующее утро мы вернулись на тот горный хребет, где видели горилл. Животные спустились в долину и неторопливо там кормились. Мы сразу заметили, что горилл стало больше, чем было накануне, считали их, пересчитывали и сошлись на цифре 22. Здесь было четыре взрослых самца с серебристыми спинами, один молодой самец с черной спиной, восемь самок, три подростка, пять малышей и одна горилла среднего размера, чей пол мы не могли определить. Что это — объединились две группы в одну или же мы видели вчера лишь часть группы? Огромные самцы ревели и били себя в грудь, но, как и вчера, не слишком были обеспокоены нашим присутствием и отдыхали под сенью деревьев. Пока мы вели наблюдения, большинство из них улеглось спать. Одна самка сидела, держа на руках большого детеныша. К ней подобрался другой детеныш, маленький и лохматый, который отполз от своей матери. Самка прижала обоих детенышей к своей груди. Потом встал самец, направился к одной из сидящих самок, схватил ее за ногу, протащил фута три по склону и горделиво удалился. Замечательное чувство — сидеть неподалеку от этих животных и наблюдать их поведение. Сделать это не удавалось еще никому. Мы имели возможность видеть характерные и важные поступки горилл, но вместе с тем знали: потребуются долгие часы наблюдений, чтобы дать объяснения этим поступкам и предвидеть, что произойдет при той или иной ситуации.
    Отдохнув часа три, животные разбрелись по холму и стали кормиться. Пробежал детеныш. Запихал себе в рот какие-то листья, потом выплюнул их обратно. Подросток лет четырех схватил обеими руками трехфутовое бревно. Он откусил кусок прогнившей коры и стал слизывать с древесины беловатую жидкость. Подошел другой подросток и, проведя по бревну пальцем, облизал его. Гориллы стали двигаться по склону, кормясь на ходу. Их движения были сдержанными, даже вялыми; только малыши вели себя оживленно. Один из них вдруг побежал, вскочил на спину другому, и оба покатились в заросли. Проведя с гориллами пять часов, мы вернулись домой.
    На следующий день вместе со сторожем заповедника я пытался найти эту группу горилл, но безуспешно. Тут я понял, как много мне еще нужно узнать о жизни леса и о том, как выслеживать животных на больших расстояниях. В заповеднике не было инструкторов, а местные жители банту все были земледельцы. Они избегали леса, населенного дикими зверями и злыми духами. Мне предстояло, прежде чем серьезно приняться за изучение горилл, научиться читать и понимать их следы, старые они или новые, сколько в этом месте побывало животных, куда они ушли. Лес был огромный, горилл в нем немного, а я не мог в их поисках полагаться лишь на удачу, как делал это вначале.
    И все же нам снова повезло. По пути домой, в том месте, где каньон Каньямагуфа круто сворачивает к верхним откосам горы Микено, мы обнаружили свежие следы. На следующий день, рано утром, Док и я не успели пройти и трехсот футов по этим следам, как впереди нас затрещали кусты. Из зарослей протянулась черная рука, оборвала с ветки гирлянду лианы и исчезла. Мы спрятались за ствол дерева и оттуда смотрели, как в ста футах от нас кормятся гориллы. Вдруг самка с детенышем направилась к нашему дереву, а за ней крупный самец. Я толкнул Дока и тихонько взобрался на ветку. Животные меня не заметили. Самка остановилась футах в тридцати от нас и спокойно уселась на землю вместе с детенышем. Малыш посмотрел на меня, потом уставился пристальнее и глядел секунд пятнадцать, не поднимая тревоги. Тут и самка случайно взглянула в мою сторону. Ее спокойный взор стал тревожным, она одной рукой подхватила детеныша и с пронзительным криком метнулась в заросли. Самец ответил ей ревом, оглядываясь по сторонам. Док так и не понял, почему я его толкнул. Он с изумлением заметил, что я сижу над ним на ветке. Стадо собралось вокруг самца. Животные все еще находились в сотне футов от нас. Что будет дальше? К нашему облегчению, головы обезьян одна за другой повернулись к нам и на их лицах выражение тревоги сменилось любопытством. Они вытягивали шеи, а двое подростков даже взобрались на деревья, чтобы получше нас разглядеть. Еще один озорной подросток ударил себя в грудь и тут же проворно нырнул в заросли, поглядывая на нас сквозь завесу листвы, чтобы убедиться, какое это произвело впечатление.
    Постепенно животные разбрелись по своим делам. Мне особенно запомнилась одна самка, которая вышла из густой тени и села, озаренная солнцем, у подножия дерева. Она вытянула перед собой свои короткие ноги и безвольно опустила руки. У нее было старое, доброе лицо, изборожденное множеством морщин. Греясь на утреннем солнышке, она казалась совершенно спокойной и безмятежной.
    После трех часов непрерывных наблюдений мы с сожалением ушли от горилл. Было 15 марта, на этот день был назначен уход из Кабары. Большинство носильщиков отправились домой еще в тот день, когда мы прибыли в лагерь. Теперь они вернулись за нами. Мы спустились с горы опечаленные тем, что путешествие наше пришло к концу, но довольные достигнутым успехом. Осуществилась мечта, которая вдохновляла и мучила нас в течение долгих месяцев подготовки. Оказалось возможным подойти к гориллам и наблюдать их с близкого расстояния. Мы видели такие интересные сценки из семейной жизни горилл, что я решил, завершив общий обзор, вернуться в Кабару вместе с Кей и постараться получить ответы на множество вопросов, которые у меня возникли.

Недоступный лес

    Самый приятный путь к вулканам Вирунга идет с севера, через Кигези, район Уганды. Узкая дорога вьется среди высоких холмов, большая часть которых возделана. Здесь применяется контурная пахота. Группы травяных хижин с островерхими крышами лепятся по склонам. Маленькие мальчики, одетые лишь в рваные рубашонки, пасут у дороги стада пятнистых коз. Через лощины из деревни в деревню перекликаются мужчины и женщины, сообщая друг другу последние новости; их певучие голоса отдаются эхом в холмах. В долинах есть и ручьи и болота, кое-где попадаются озера. Каждый день с высоких склонов женщины спускаются за водой. Ближе к вершинам холмов возделанные поля сменяются бамбуковым лесом. На высоте восьми тысяч футов вы внезапно попадаете на Канабский перевал.
    Далеко внизу лежит ущелье, а вся цепь вулканов Вирунга развертывается перед вами обширной панорамой. Гора Муха-вура, совершенно правильной конической формы, обрамленная лесом по нижним склонам, достигает высоты 13 540 футов. Когда-то эта гора служила своеобразной вехой, по которой местные жители направляли свой путь домой после Дальних странствий; поэтому гора была названа «гухавура», что означает «проводник». Стоящая рядом с Мухавурой гора Гахинга кажется карликом по сравнению со своей соседкой. В дымке, обычной для засушливого сезона, едва виднеется зубчатая вершина Сабинио — «старика с большими зубами», Это гора высотой почти в двенадцать тысяч футов. Сабинио — последний из трех вулканов, расположенный частично на территории Уганды.
    У подножия горы Мухавура приютился поселок Кисоро.
    В нем несколько лавочек, принадлежащих индийцам. В этих лавочках продаются консервы, ткани, кастрюли, фонари, овощи и фрукты, керосин и многое другое. Все это лежит навалом или подвешено к потолку. В Кисоро также находится угандийский таможенный пункт, потому что здесь дороги разветвляются и ведут и в Руанду, и в Конго.
    Кисоро — сонный поселок, и ничто в нем не нарушает привычного ритма жизни. Когда-то здесь проходила главная дорога на Конго, но потом построили новую, в обход гор. В полях мужчины и женщины выбирают куски лавы из земли и в тонкий слой плодородной почвы сажают картофель, кукурузу, бобы. Индийцы сидят в темных лавочках. Они живут в своем, особом мире и мечтают о том дне, когда, разбогатев, смогут вернуться на родину. Темп жизни в поселке убыстряется только раз в неделю, в базарный день. Жители из ближних деревень собираются на окраине поселка и приносят туда свои товары. Это корзины, сплетенные из гибких полос молодого бамбука, обмазанные коровьим навозом, тростниковые циновки, глиняные горшки, живые куры, больные овцы с понурыми головами и слезящимися глазами, миски, наполненные разноцветными бобами. Женщины разодеты в самые лучшие наряды. Старые все еще носят одеяния из козьей кожи; на их запястьях и щиколотках бесчисленные браслеты — спирали из позеленевшей медной проволоки.
    Большое число таких украшений раньше считалось признаком богатства. А молодые женщины ходят завернувшись в ткань с ярким набивным рисунком. За плечами у них обычно привязан маленький ребенок и виднеется только его коричневая головенка. Ребятишки играют, бегают между корзинами, пронзительно визжа, мужчины громко торгуются. Настроение у всех хорошее, приподнятое, на время забыто унылое однообразие жизни.
    Кисоро широко известен своей маленькой гостиницей «Приют путешественников». Главное здание окружено клумбами ярких цветов; с одной его стороны стоят три круглые хижины, называемые рондавели. Водопровода нет, ужин подается при свете фонарей, но это единственное место во всей Центральной Африке, откуда обычный приезжий, рядовой турист, может за один день добраться до места, населенного гориллами, притом имея много шансов увидеть животных и их гнезда.
    Для меня и для Кей гостиница «Приют путешественников», стала вторым домом.
    «Ну! Как жизнь?» Владелец гостиницы Вальтер Баумгартель встречал нас с распростертыми объятиями. Глаза его лукаво блестели, на лице сияла приветливая улыбка, и нам сразу становилось хорошо. Вальтер долгие годы скитался по всему миру; он любит горы, которые высятся около его гостиницы, а больше всего он любит горилл.
    После нашего посещения Кабары в ответ на приглашение Вальтера мы переехали в Кисоро, чтобы познакомиться с гориллами в районе вулканов Вирунга. Для нашего первого путешествия Вальтер обещал дать нам трех проводников — во всей Центральной Африке никто лучше их не умел находить следы горилл. Рубен Руанзаджире, старший проводник, человек исключительный среди африканцев из племени банту, ему нравится бродить по горам. Он большого роста и сухощав, с лицом аскета. Хотя высокий лоб и слегка крючковатый нос придавали ему некоторое сходство с батутси, этими сухопарыми великанами из соседней Руанды, Рубен уверял, что он чистокровный бахуту. Нтирубабарира и Баджи-рубджира, два других проводника, показались мне людьми замкнутыми. Вообще нелегко сблизиться с африканцами. Они живут в своем собственной мире, и все попытки как-то разговориться с ними встречают молчаливый отпор. В этом отношении Рубен был совсем другим. Его познания в английском языке ограничивались словами «да» и «спасибо», а на суахили — «международном языке» Восточной Африки — он изъяснялся не слишком хорошо, хотя, конечно, говорил на этом языке много лучше нас. Мы выучили едва ли сотню слов. Однако Рубен находил подлинное удовольствие в беседе с нами.
    25 марта мы встретились с нашими носильщиками у подножия гор и начали примерно полуторачасовой подъем, сперва сквозь низкорослый лес, затем через зону бамбука. Эта местность была объявлена заповедником горилл в 1930 году, а лесным заповедником, смежным с Парком Альберта, — в 1939 году.
    Лес на нижних склонах был отрезан от заповедника в 1950 году, и его граница поднялась теперь с восьми до девяти тысяч футов. Это было очень неудачное решение, потому что, как оказалось, часть леса, урезанная у заповедника, была как раз самым подходящим местом для обитания горилл. Когда на лес начинают наступать люди, изголодавшиеся по земле, лес не может им долго противостоять. Козы и другой скот пасутся в подлеске, уничтожая его, мужчины валят деревья, женщины вскапывают землю. Гориллы вынуждены все время отходить все выше и выше, в горы.
    Горный лагерь Вальтера расположен в седловине между Мухавурой и Гахингой, на маленькой вырубке, около верхней границы бамбукового леса, на высоте почти десяти тысяч футов, В лагере четыре хижины — одна из металла, три из бамбука. Отсюда открывается вид на Кисоро, а в очень ясные дни видны Лунные горы к северу от озера Эдуарда.
    Несколько дней нас обучали, как находить следы горилл. Мы спускались и поднимались по каньонам, сквозь густые заросли бамбука и кустарника, ища те следы, которые гориллы всегда оставляют после себя: на мягкой земле отпечаток пятки, похожий на человеческий, только шире; растения с оборванными листьями, ямку в земле, выкопанную обезьяной в поисках вкусного корня огуречника.
    Мы шли точно по следам, а когда они терялись, Рубен подавал знак, и проводники кружили по местности, пока снова не находили их. Чтобы не разговаривать громко, но в то же время поддерживать связь между собой, мы тихонько пересвистывались, как сонные птицы. Проводники, согнувшись, сновали по зарослям, кидая по сторонам взгляды, иногда оглядываясь и на нас.
    Наступил сезон дождей. Здесь, около экватора, год делится на два засушливых и на два дождливых сезона. В январе и феврале обычно стоит довольно сухая погода, в марте, апреле и мае — дожди. С июня до конца августа очень сухо. А с сентября по январь снова непрерывно льет.
    Склоны гор стали скользкими, в седловине осели облака. Мы обнаружили небольшую группу горилл — одного самца с серебристой спиной, одного с черной, трех самок и двух маленьких детенышей. Ливень промочил нас насквозь, но мы продолжали идти по следам животных и вдруг увидели их. Гориллы сидели совсем сухие, уютно устроившись под нависшей скалой. Заметив нас, они тут же бросились карабкаться вверх по склону. Один крупный самец остался, спрятавшись за бамбуками. Он ревел. Рубен настаивал, чтобы мы подошли поближе, но я предпочел глядеть на неясно виднеющуюся фигуру с расстояния восьмидесяти футов. Самец снова заревел, потом бесшумно растаял в зарослях на склоне.
    Из таких случайных встреч мало что можно было узнать о том, как живут и общаются между собой гориллы, когда им никто не мешает. Док и я скоро пришли к выводу, что
    в этом районе вообще нельзя проводить задуманные нами наблюдения над гориллами. Густой подлесок, в котором животные совершенно скрываются, оказался для нас непреодолимым препятствием. То же самое произошло до нас с Осборном и Донистропом, а впоследствии с Каваи и Мицухарой — двумя японскими учеными, побывавшими здесь после нас.
    И все же гориллы, живущие на земле, дают больше удовлетворения изучающему их, нежели другие обезьяны — и низшие, и человекообразные, но обитающие на деревьях, так как даже если сами гориллы и остаются невидимыми, то их следы раскрывают много интересного. Док ходил по следам одной группы непрерывно в течение семи дней. Все это время гориллы оставались в местности шириной примерно в полмили и длиной в милю. Группа то забиралась повыше, в бамбуковые заросли, то спускалась пониже, в лес, не раз пересекала свои собственные следы и передвигалась примерно на милю в день. Осматривая остатки их еды, разбросанные там, где проходили обезьяны, мы обнаружили, что в это время года почти половину рациона горилл составляли молодые побеги бамбука. Они сдирали с них верхний слой, как кожуру с бананов, выбрасывая жесткую, ворсистую оболочку, и поедали нежную, белую сердцевину. Им также нравились корни огуречника, листья некоторых растений и дикий сельдерей. Рассматривая их экскременты, состоящие из трех долей и похожие по консистенции на конский навоз, мы находили там семена различных фруктов. Гориллы, живущие в данной местности, питались, в общем, двадцатью девятью различными видами растений.
    Мы составили план мест, где находились гнезда, и, сосчитав их, отметили, что из ста шести гнезд меньше половины было на земле. Они были построены из бамбука, лиан и кустарника. Большая же часть гнезд была на ветвях деревьев и на сомкнутых, сплетающихся ветвях бамбука. Эти последние очень мягки и пружинисты, пожалуй, лучше любого матраца. Мною не раз овладевало искушение остановиться и лечь на них поспать, мягко покачиваясь, греясь на теплом солнышке.
    Рубен и другие проводники много рассказывали нам о семейной жизни горилл, но им нельзя было в этом полностью верить. Когда дело шло о том, чтобы подтвердить присутствие или отсутствие в данном месте обезьян, показать нам различные растения, которыми они питались, — проводникам не было цены; но, описывая поведение горилл, эти люди просто исходили из того, что оно подобно их собственному, что самцы горилл приносят корм своим семьям, что самки перед тем, как родить, уходят от группы и прячутся.
    Пока Док шел по следам одной группы, я искал другие. Мы с Кей взобрались на вершину Гахинги и заглянули в ее зеленый кратер, на склонах которого росли гигантские сенецио. Клочья облаков клубились в глубине этого огромного котла. Одинокий буйвол стоял на пригорке, медленно пережевывая свою жвачку. К нашему удивлению, на такой большой высоте мы нашли помет слонов. В течение трех дней я трижды восходил на вершину Мухавуры потому, что видел свежие следы горилл на высоте тринадцати тысяч пятисот футов и надеялся встретить их на открытых склонах. На вершине горы находится небольшой пруд футов семидесяти в диаметре. Первыми здесь побывали два немецких офицера, Бете и Пфейфер, поднявшиеся сюда в 1898 году.
    На этой высоте я чувствовал себя хорошо. Правда, мускулы ног деревенели после подъема, но не было того ощущения слабости, которое одолевало меня на горе Карисимби. С вершины открывались необозримые дали. Все вокруг было величественно, просторно; воздух над долиной струился, как пламя. Примерно в пятнадцати милях к северу, за цепью обнаженных холмов, виднелся другой лес, в котором тоже жили гориллы. Как и в районе вулканов Вирунга, эти животные были изолированы от своих собратьев полосой возделанной земли, окружавшей их обиталище.
    Мы и раньше слышали о гориллах, которые водились в Недоступном лесу, — само название которого казалось романтическим и таинственным и возбуждало воображение, — но никто еще их там не изучал. Говорили, что в 1912 году некто Критчли-Самонсон слышал рев горилл в этом районе, но лишь в 1934 и 1937 годах были получены первые надежные сведения об их существовании от Питмана, бывшего егеря из Уганды. Специалист по поведению животных эколог Нильс Больвиг совершил короткое путешествие в Недоступный лес в 1959 году, а теперь вот Док и я решили потратить одиннадцать дней на обследование этого района. Некто Фангудис — ныне охотник, а в прошлом изыскатель — провел там пять лет в поисках вольфрама и других редких металлов. Когда мы побывали у него, он сообщил, в каких местах можно встретить горилл, и, кроме того, рассказал о племени батва, которое как никто знает этот лес.
    Мы познакомились с первым представителем племени батва в гостинице «Приют путешественников». Он пришел к нам, похлопал в ладоши, выбил ногами какое-то подобие чечетки и хрипло крикнул: «Э эау, сава сава сава!» Когда мы дали ему шиллинг, его широкое морщинистое лицо расплылось в улыбке, и он бросил монету в небольшую, плетенную из коры сумку, которую всегда носил через плечо. Это был нищий. Одежда его состояла из грязного полосатого одеяла, но держался он с достоинством. Он обладал превосходным актерским талантом, был прирожденным комиком и свои роли исполнял гротескно, с удовольствием высмеивая те стороны быта, которые окружающие его люди из племени банту воспринимали серьезно. Он едва достигал пяти футов роста и казался гномом, истинное место которого в таинственной лесной долине.
    Племя батва — это только одно из многих удивительных племен, населяющих эту часть Африки (О племенах, обитающих в описываемой области, можно найти сведения в книге «Народы Африки». Под ред. Д. А. Ольдерогге и И. И. Потехина. Изд-во АН СССР. М., 1955.). Рослые батутси, славящиеся своими красочными танцами, живут по преимуществу в Руанде и Бурунди. Они пришли в XVII веке из северной Уганды и подчинили себе окрестные племена, наводя на них страх своим ростом. Это гордый, красивый народ. Черты их лица напоминают облик древних фараонов, но столетия легкой жизни расслабили их воинственный дух, и мне они казались несколько жалкими. Задрапированные в полотнища белой ткани, опираясь на длинные посохи, они пасут свои стада. Стада — это их богатство, их общественное положение, их любовь, их жизнь. Скот обычно тощий, ребра резко обозначаются под бурой или пятнистой шкурой. Разводят скот они не ради мяса (коров никогда не режут для пищи) и не ради молока, а ради больших рогов. У некоторых животных рога, изгибаясь вперед и вверх, достигают длины пяти с лишним футов.
    Власть скотоводов батутси рухнула, когда над Африкой повеял ветер независимости. Племя бахуту, составляющее 85 % населения Руанды и Бурунди, восстало против своих бывших властителей в 1959 году. Бахуту — земледельцы. Никто не знает, с каких пор они поселились в этой местности. Как и племена баши, бахаву, бахунде и другие, родственные бахуту в этническом и языковом отношении, они живут здесь уже много столетий. Тысячу лет тому назад земледельцы банту уже толкли просо на холмах около Букаву.
    Пигмеи батва — лесные обитатели и живут охотой. Они немного выше и более плотного телосложения, чем пигмеи из леса Итури, хотя средний рост мужчин племени батва не превышает пяти футов. Некогда батва жили по всей этой местности, но потом земледельческие племена свели леса, и они подались на запад, в горы. Немногие из них еще ютятся близ мест старых обиталищ — вулканов Вирунга и леса Кайонза, но другие оставили бродячую жизнь охотников и стали нищими или ремесленниками и делают на продажу глиняные трубки и миски. Батва говорят на том же языке, что и местные банту, но с маленькими диалектическими различиями. Никто не знает настоящей истории пигмеев. Если верить самим батва, Вото, четвертый вождь племени, покинул свой народ и удалился в лес. Почувствовав себя очень одиноким, он произнес заклинание. Тут стволы деревьев раскрылись, и из них появилось множество маленьких существ. Тогда Вото спросил: «Кто вы?» Они ответили: «Бину батва!» — «Мы люди!»
    Высоко на склонах ущелья, к северо-западу от Букаву, Док и я посетили деревушку племени батва. Вместе с нами был Кристиансен, бывший владелец кофейной плантации, ныне агент местной научно-исследовательской станции. Его обязанностью было скупать любых интересных животных, которых батва убивали на охоте. Деревушка занимала маленький участок расчищенной земли на крутом склоне и была окружена лесом. Далеко внизу холмы становились все более низкими и терялись в дымке, покрывающей бассейн реки Конго. Одиннадцать хижин, высотой не более шести футов, стояли в два ряда, словно домики бобров. Это были простые, недолговечные строения, сделанные из согнутых ветвей, привязанных к центральному шесту и покрытых охапками травы. Внутри, у стены против входа, на подстилке из травы спит семья. В центре хижины сложен очаг из нескольких почерневших и потрескавшихся камней, у входа стоят различные горшки и корзины, наполненные бобами, маниокой и другими плодами земледелия.
    На горизонтальном шесте между двумя хижинами висели пятнистые шкуры лесных антилоп. Другие шкуры, в том числе и антилопы дукера, были растянуты для просушки на сухой, плотно утрамбованной земле. Несколько мужчин из деревушки ушли в лес в поисках дичи; если дичь попадалась, то ее съедали жители деревни, или меняли у банту на сельскохозяйственные продукты.
    Трое мужчин отрезали заднюю ногу лесной свиньи. Они сидели на корточках около красного мяса, лежащего на подстилке из зеленого папоротника, а тем временем женщины раскладывали костер. В деревне было семь женщин; — это крошечные существа, по виду не совсем взрослые, но уже сложившиеся. На них были саронги из цветной материи, а на запястьях и на щиколотках звенели медные браслеты. У каждой из них на лбу вытатуирована синяя линия, спускающаяся к кончику носа; различные ямки и кресты выжжены или вырезаны на щеках, верхней части рук, на грудях. У одной женщины была бесцветная татуировка, выжженная вокруг шеи наподобие ожерелья.
    Батва — кочевники, и они редко живут больше года на одном месте. Когда дичи становится мало, они перекочевывают в другие места. Подлесок, стоящий словно в ожидании по краям деревушки, снова завладевает землей; хижины гниют и разваливаются, и земля поглощает следы племени.
    С помощью местного начальника мы наняли несколько носильщиков нести нашу поклажу через Недоступный лес. С нами отправились также четверо батва и мальчик из племени банту. Ефраиму Бисинье было около двенадцати лет; это был симпатичный, со смышленым взглядом паренек, который научился английскому языку в школе при миссии. Ему предстояло быть переводчиком между нами и батва. Жены наши оставались дома, потому что мы не знали, с какими трудностями, быть может, придется встретиться в лесу. Джин-Ни поехала в Кампалу, а Кей — в Катве, в гостиницу «Озеро Эдуарда».
    Сойдя с дороги, мы около часа шли по тропинке в глубь леса. Тропинка была крутая и обрывистая, громадные деревья высоко над головами образовывали зеленый навес. Наконец мы добрались до Батаны, маленького холма, где когда-то, очевидно, были вырублены лесные великаны. Банту прорубались через подлесок с помощью «панга», страшного вида ножей, с лезвием в форме вопросительного знака. Мы поставили палатки на вырубке, а Бисинье и двое других банту выстроили себе хижину из молодых деревцев и папоротника немного ниже по откосу. Батва сооружали свое жилище позади нашей палатки и все время радостно напевали: «ииииии-йо-йо-иииии!»
    Когда-то на этом холме жил рудокоп Джек Коллинз, но его надежды и планы рухнули вместе с ценами на металлы, и теперь от его дома оставался только каменный фундамент, густо заросший ползучими растениями, приют мышей и ящериц. Коллинз посадил здесь несколько кустов роз. Они прижились, и их алые цветы ярко выделялись в этой необычной обстановке.
    Это было мое первое посещение дождевого, или влажного, тропического леса. Вечером я смотрел на необозримое море листвы, черное и неподвижное, как бы символ дикой и непокоренной природы. Воздух звенел от звуков — трещали цикады, слабо попискивали летучие мыши, звонко кричали древесные лягушки. Африканцы тихонько переговаривались между собой. Время от времени кто-нибудь подбрасывал ветку в огонь, и пламя взвивалось вверх, бросая слабые отблески на весь лагерь.
    Ночью, уютно согревшись в спальном мешке, я слышал, как батва то и дело принимались разговаривать. Они спали несколько часов, просыпались, смеялись чему-то и снова засыпали. Один раз кто-то из них заиграл на своем «ликембе» — плоском, выдолбленном внутри музыкальном инструменте, который издает несколько простых звуков, если трогать указательными пальцами прикрепленные к нему параллельные полоски металла. Это была странная, призрачная мелодия, словно доносящаяся из других миров.
    Рано утром Док и я встали с наших раскладушек и на костре сварили на завтрак овсянку. Мы находились на высоте почти семи тысяч футов, и было холодно. В глубоких долинах осели облака, вершины темных холмов как бы плавали в молочно-белом море. Мы послали двух батва искать горилл. Вместе с другим батва и Бисиньей мы пошли к югу, в самую чащу леса.
    Недоступный лес был объявлен заповедным в 1932 году. Вырубки начались в 1940 году и производятся в основном по опушкам и в других легкодоступных местах. В год можно вырубать и вывозить только сто тысяч кубических футов древесины. Для разделки огромных бревен на доски применяется древний способ — распилка над ямой. Внутренняя часть леса в основном остается нетронутой человеком, островком первобытной, первозданной природы, окруженным со всех сторон возделанной землей. Только батва считают лес своим домом, и действительно, они здесь чувствуют себя такими же хозяевами, как и дикие животные, на которых они охотятся.
    Мы надеялись, что этот участок горного дождевого леса навсегда останется заповедником. Если разрешить в нем обработку земли, то скоро холмы потеряют лесной покров, как потеряла его окружающая их местность. Трудно поверить, что могучие леса некогда венчали горы вокруг заповедника. Еще в 1910 году слоны и буйволы бродили там, где теперь не видно ни деревца. В 1860 году племя бакига перебралось сюда из Руанды, и это переселение, вдобавок к естественному приросту населения, за пятьдесят лет увеличило число жителей района Кигези со ста тысяч до шестисот тысяч человек. Африканцы сводили леса, возделывали землю под различные культуры, а когда земля истощалась, бросали ее. Но как только подрастали молодые деревья и кустарник, их снова выжигали. Скоро этот метод земледелия получил развитие и в степных районах (грасслендз). Сейчас холмы стоят обнаженные, коричневые под палящим солнцем. Иногда сюда забредет какой-нибудь житель и подожжет сухую траву: либо для того, чтобы помочь пробиться молодой, зеленой траве — корму его коз, либо просто так, от желания что-то поджечь. Тогда горячий воздух дрожит над палом, клубы дыма катятся над землей. По ночам кажется, что огонь пылает в небе.
    Ни гориллы, ни слоны, ни другие дикие животные не могут существовать, если не оберегать растительность. В Уганде наглядным примером этому являются слоны, животные, способные хорошо приспосабливаться к самым различным условиям. Слоны могут жить в жарких, поросших травой районах и в прохладных горных лесах. Если же места их обитания превращаются в поля и слонам приходится конкурировать с домашним скотом, то им ничего более не остается, как отступить. В 1929 году слоны занимали 70 % всей территории Уганды; в 1959 году они встречались только на 17 % этой территории, почти исключительно в лесных заповедниках, национальных парках и «зонах сонной болезни».
    Мы двинулись гуськом по гребню горы. Бичуму, начальник моих батва, трусил впереди. У него были курчавые, седые волосы и короткая, клочковатая борода, а кожа на коленях морщинистая, как у слона. Старое, слабое тело Бичуму прикрывала рваная куртка защитного цвета. Как и все батва, он нес в одной руке два копья, в другой — мачете. Следом за ним шел Батака, с грустными, выпуклыми глазами, которые никак не соответствовали его веселому и живому характеру. Временами он пел, прыгал и приплясывал.
    В Недоступном лесу нашим проводником был Бичуму

    Мы быстро продвигались по гребню. Здесь, во всяком случае, лес не был непроходимым. Громадные деревья образовали сплошной навес, не пропускавший прямых лучей солнца. В этом сумраке выживали лишь отдельные молодые деревца, и поэтому лес у основания стволов был сравнительно редким. Там же, где свалился какой-нибудь лесной гигант и лежал, запутавшись в сломанных ветвях, на землю падал столб солнечного света. Ковер опавшей листвы приглушал шаги, горячий и влажный воздух был пропитан запахом гниения. Земляной червяк, длиной с фут и толщиной в человеческий палец, быстро заполз в гнилой пень. Муравьи, растянувшись черной лентой, перебирались через гребень горы. Их фланги охраняли муравьи-солдаты, готовые впиться своими мощными челюстями в любого врага.
    На смену утренней прохладе пришел полуденный зной. Мы сделали короткий привал и полюбовались на долину, лежащую в тысяче футах под нами; нам предстояло ее пересечь. В полдень лес был тих и совершенно неподвижен. Вокруг собирались дождевые тучи. Обычно так бывало каждый день. Лес, казалось, давил на нас какой-то нестерпимой тяжестью.
    Батва показали нам много интересного: толстые стволы деревьев, называемых «орнукунгашебея», — из них выдалбливают каноэ, и вьющееся растение «олушури», с которого пигмеи обдирают кору и искусно плетут из нее небольшие сумки. Но когда мы засыпали их вопросами: «А гориллы едят это растение? А где они спят — на деревьях или на земле?» — ответом было упорное молчание, или уклончивые ответы. Наконец Бичуму, которому было явно не по себе, сказал: «Если называть по имени животное, которое ищешь, его никогда не найдешь».
    Нам несколько раз встречались хитроумные ловушки, установленные батва для ловли лесных свиней. Они устраиваются так: сгибают молоденькое дерево и привязывают к его вершине петлю из лыка. Петлю закрепляют на земле клином, вогнанным в расщепленную палку. И палка и петля находятся в небольшой ямке, и все это замаскировано опавшими листьями. Ступив в яму, свинья задевает палку, клин вылетает и освобождает петлю. Деревце резко распрямляется, и петля затягивается на ноге животного. Такой же механизм применяется и в так называемых опадных ловушках, только там на ничего не подозревающее животное обрушивается тяжелое бревно и придавливает его к земле.
    Оступаясь, скользя мы спустились в долину и попали в другой мир. На нижних склонах горы и в самой долине было мало высоких деревьев. Все заполнила буйная масса кустов, лиан и высоких трав. Батва прорубали дорогу сквозь заросли своими мачете, по временам мы просто ползли в нескольких футах над землей по сплошной колеблющейся массе растительности. В нас впивались шипы, ноги путались в лианах. Встречались заросли древовидных папоротников с черными стволами и плюмажами ваий, грациозно развевающихся на их верхушке. Здесь, в зарослях, освещение было призрачно-зеленое, словно мы находились под водой. Стволы папоротников покрыты колючками. Часто спотыкаясь, мы машинально хватались за эти стволы, чтобы удержаться на ногах. Повсюду сновали лесные тараканы. Вся атмосфера была какой-то первобытной, палеозойской, как в те далекие времена, когда на земле царили древовидные папоротники и амфибии. Небольшие ручейки пробивались почти по всем ложбинам, мы жадно пили из них и освежали водой разгоряченные лица.
    Мы продолжали путь то спускаясь, то поднимаясь. Батва по-прежнему шли впереди, а мы с Доком старались от них не отставать. У батва с природой какое-то особое взаимопонимание, они как бы часть окружающего их леса. Иногда они останавливались, чтобы разглядеть следы свиньи, еле заметные в гниющей листве; или вдруг втыкали конец копья в землю, а затем принимались копать ее руками, извлекали клубень дикого растения и прятали в мешок. Однажды в подлеске что-то зашуршало, и оба батва, окаменев, застыли с поднятыми копьями, готовые к удару, но животное исчезло, так и не показавшись. Батва рассказали нам, что однажды несколько банту, вооруженных копьями, отправились в лес охотиться на свиней. Заросли зашевелились, и они метнули копья, думая, что там свинья. Но это оказалась горилла, самец-одиночка. В свалке горилла укусила одного банту за ягодицы. Батва с восторгом изображали, как он потом пытался сесть, но тут же подскакивал от боли и хватался рукой за укушенное место.
    Батва любили дразнить банту, я полагаю, потому, что последние относились к ним с пренебрежением. В нашем лагере банту не желали есть вместе с пигмеями или спать в одной хижине и при всякой возможности старались командовать ими. Несмотря на это, батва оставались простодушно веселыми, жизнерадостными, в отличие от всегда угрюмых банту, с которыми нам приходилось иметь дело. Может быть, трудная, но свободная жизнь охотников вырабатывает легкий, вольный характер, который теряют привязанные к одному месту земледельцы.
    Две женщины и дети из народа банту отдыхают около банановой рощи. Одной из женщин девочка бреет голову

    Один банту рассказал мне, что во время охоты на горилл обезьяны перехватывают копья на лету и мечут их обратно в нападающих. Когда я спросил об этом Бичуму, он улыбнулся и ответил: «Это сказки. Мы рассказываем такие сказки хуту, и они нам верят. Гориллы боятся человека. Они лают, рычат и убегают».
    В горной гилее редко встречаются дикие животные. Многие звери ведут ночной образ жизни и вообще пугливы. Хотя я часто слышал шум, производимый свиньями, убегающими при моем появлении, я ни разу не видел их. Слоны встречаются в западной части леса, но почему-то ни один из них не показался вблизи лагеря. Однажды мы видели группу лоэстовских мартышек (Автор встретил в горном лесу небольшую группу лоэстовских бородатых мартышек (Cercopithecus l'hoesti Sclater 1899) с длинной и густой темно-серой шерстью, с бурым участком на спине, со светло-серыми кудрявыми волосами на щеках, покрывающими также уши, с белыми подбородком и горлом.), кормившихся в зарослях. Эти полуназемные обезьяны ярко окрашены: у них черное тело, рыжевато-коричневая спина, белая бахрома на щеках и подбородке. Словно большие кошки, они бросились прочь по колеблющемуся пологу лиан.
    Другие виды обезьян в этой местности, видимо, предпочитают опушки леса, а не его дебри. Нам встречались голуболицые мартышки, которых потом мы видели на горе Чабериму, и краснохвостые мартышки (В горной лесной гилее Шаллер видел представителей еще двух видов мартышек. Это были голуболицые (Cercopithecus cephus Linnaeus 1758), иначе муйдо, и краснохвостые белоносые мартышки (Cercopithecus ascanius Audebert 1799).) — бойкие маленькие создания с белым пятном на носу и переливчатым красно-рыжим хвостом. Самыми ярко окрашенными из обезьян были черно-белые гверецы (Черно-белые гверецы представлены несколькими видами в Западной, Центральной и Восточной Африке. В данном случае речь, по-видимому, идет о белохвостом гвереце мбеге (Colobus guereza caudatus Thomas 1885).). Небольшими компаниями, от трех до пятнадцати животных в каждой, они сидели на деревьях, объедая почки, цветы и листья. Когда я к ним приближался, самцы иногда поворачивали в мою сторону черные мордочки и раскрывали рты, издавая губами чмокающие звуки. Потом они убегали, причем длинная белая шерсть, окаймляющая их бока и хвост, развевалась по воздуху, как плащ.
    Даже птицы здесь были незаметны. Многие из них сидели неподвижно среди ветвей высоко на деревьях и, только попадая в яркий свет, мелькали темным силуэтом. Изредка шлемоносная птица-носорог перелетала, шелестя крыльями, с дерева на дерево, издавая громкий, гнусавый крик: «кво-кво». Я искал гнезда птиц-носорогов, но так и не нашел. Самка обычно откладывает яйца в дупле, высоко над землей. Самец приносит в клюве комочки земли, смоченные слюной, и самка строит себе тюрьму, замазывая отверстие в дупле изнутри до тех пор, пока не останется только узкая щелка. Она сидит в дупле почти четыре месяца, линяя, высиживая яйца и выращивая птенцов до тех пор, пока они не смогут сами летать. Все это время самец кормит ее плодами, которые заботливо приносит в зобе к отверстию гнезда и отрыгивает для нее.
    Однажды я заметил маленькое, похожее на змею создание, извивавшееся на земле у моих ног. Мне вспомнилось, как мальчиком я пытался ловить ящериц и в руках у меня оставался только судорожно извивающийся хвост, а само животное убегало. К моему большому удивлению, то, что я поймал, оказалось не ящерицей и не змеей, а земляным червем ярко-синего цвета. Это был самый яркий и сильный червяк, которого мне когда-либо приходилось видеть. Хотелось его сохранить, но спирт его обесцветил, и в банке осталась лишь дряблая розовая масса.
    Следы горилл здесь встречались гораздо реже, чем в Кабаре. Попадались кучи кожуры от листьев древовидного папоротника, которую обезьяны обдирали, чтобы добраться до нежной сердцевины, и оголенные лианы с объеденной корой и листьями. В отличие от района вулкана Вирунга, в этой части леса не было ни бамбука, ни дикого сельдерея, и животные питались другими растениями. Всего мы собрали двадцать семь разных растений, употребляемых гориллами в пищу. Девять из них гориллы ели и в районе вулканов Вирунга.
    Большинство найденных гнезд были старые, только сломанные, засохшие ветки свидетельствовали о том, что там отдыхали обезьяны. Некоторые гнезда были прямо на земле, другие — в нескольких футах от нее на кустарнике и кронах молодых деревцев. Некоторые гориллы устроили платформы на ветвях больших, деревьев, на высоте сорока пяти футов от земли, располагаясь там, как на дозорных вышках. В этом лесу я нашел 179 гнезд и около половины их было на деревьях.
    Ни в первый, ни на второй день гориллы нам не попадались, но на третий мы услышали крик по другую сторону долины. Мы беззвучно подкрались и увидели животных на противоположном откосе, примерно в пятидесяти ярдах от нас. Батва нервничали, переговаривались между собой, и, в конце концов, я отослал их обратно к стоянке. Гориллы нас еще не заметили. Великолепный самец с серебристой спиной лежал среди лиан. Он неторопливо захватывал горсть растений, обрывал несколько листиков большим и указательным пальцами, запихивал в рот и лениво жевал. Солнце блестело на его обнаженной груди. Три самки и подросток кормились, временами исчезая в кустах, и только колебание ветвей выдавало их передвижение. Одна из самок забралась на дерево, футов на двадцать от земли, и села в развилке ветвей. Она притянула ко рту лиану и объела с нее листья. Потом, перехватываясь руками, соскользнула со ствола дерева и улеглась спать на боку, положив голову на сгиб руки. Около четырех часов я наблюдал, как обезьяны кормятся и отдыхают. Наконец они скрылись из виду. Пока я тихонько взбирался по откосу, стараясь не вспугнуть горилл, над моей головой раздалось шипение, похожее на змеиное. Я вздрогнул. Сверкая ярко-алыми крыльями, взлетел черноклювый турако, птица величиной с ворону, и затем, треща, как белка, запрыгал по ветке.
    После того как я добрался до вершины гребня, продвигаться стало снова легко. Я то и дело останавливался и сверялся с компасом. Не будь его, я непременно заблудился бы в этом лесу. Гребни холмов и долины не идут в каком-то определенном направлении, а постепенно и незаметно отклоняются в ту или другую сторону. Только батва безошибочно находят здесь дорогу. Но я помню случай, когда Бисинье, два батва и я зашли в незнакомую для них юго-восточную часть леса. Мы дошли до развилки тропы. Батва уверяли, что лагерь находится в одном направлении, а компас показывал на противоположное. У меня был соблазн не обращать внимания на компас и пойти туда, куда они меня тянули, но я не поддался. Бисинье семенил за мной и ныл: «Господин, ты нас заведешь в дебри». К большому моему облегчению, этого не случилось и я оказался прав.
    Как-то один из батва издал радостный крик, и все бросились к нему. Он заметил, что футах в двенадцати над землей, вокруг маленького дупла, вьются пчелы. Батва немедленно сломали и притащили молодое деревцо, прислонили его к стволу и влезли по нему, затем зажгли сухую гнилушку и стали вдувать дым в отверстие. Они ковыряли кору вокруг дупла своими копьями, стараясь расширить вход, но толку получалось мало. Было решено вернуться сюда на следующий день. На этот раз они приспособили к копьям наконечники, похожие на долото. Щепки летели во все стороны, батва кашляли и плевались от густого дыма. Один из них засунул руку в дерево и извлек оттуда соты, с которых капал золотистый мед. Они ели, смеялись и отмахивались от пчел, сердито жужжащих вокруг. В некоторых сотах попадались белые личинки. Их тоже съедали, выплевывая только воск. Мед тек по рукам и груди батва, пчелы садились на них и жалили. Наконец, мои спутники облизали руки и спрятали остатки меда в маленькие сосуды из тыквы, которые они всегда носили с собой. Дождливый сезон еще не кончился. Часто неожиданный порыв ветра, сотрясавший верхушки деревьев над нашими головами, был предвестником грозы. Вслед за порывом ветра наступала тишина, воздух застывал в неподвижности, лес безмолвно и обреченно ждал. Затихал даже пронзительный треск цикад. Иногда издали доносился птичий крик, короткий, одинокий звук, от которого тишина казалась еще глубже. Раздавался грохот, сперва отдаленный и неясный, затем громкий и настойчивый, накатываясь все ближе и ближе, и, наконец, ливень окутывал все серыми полотнищами. Мы стояли, прижавшись к стволу дерева, выглядывая из-под куска пластика, растянутого над головами. Дождь низвергался сплошной пеленой, и за нею казались расплывчатыми очертания деревьев по ту сторону оврага. Эти неожиданно налетающие ливни прекращались так же внезапно, как и начинались.
    Батва, дрожа в похолодавшем воздухе, решили развести костер. Батака вывалил содержимое своего мешка на землю. Там оказался засохший початок кукурузы, небольшой самодельный нож, коробок спичек, завернутый в тряпку, несколько листьев табака, деревянная трубка и две палочки длиной около двух футов каждая. Батака тщательно обернул их листьями и обвязал лианой, а затем, быстро вращая палку между ладонями, прижал ее конец к другой палке. От трения появились мельчайшие стружки, похожие на пену. Батака работал все быстрее и быстрее. Глаза его выпучились, а на лбу заблестели капли пота. Через несколько минут стружка задымилась и затлела. Тогда он оторвал кусочек материи от своей куртки и поднес вместе с сухими листьями к тлеющей стружке. Теперь я понял, почему его куртка состояла в основном из швов, на которых болтались отдельные лоскуты; куртка уже давно перестала служить для защиты его тела и стала лишь намеком на одежду.
    Скоро загорелся веселый огонек. Пока мы грели руки над пламенем, вдали закричала горилла. Мы отошли от костра и стали красться вдоль оврага, туда, где, очевидно, кормились животные. Неожиданно раздался странный крик гориллы, напоминающий лошадиное ржание. Ни до этого, ни позже я не слышал ничего подобного. Другие наблюдатели отмечали такие же звуки, но никто не знает, что они означают.
    Я приказал батва остановиться, а сам стал подкрадываться поближе. Две гориллы мелькнули в подлеске и спрятались. Впереди, футах в тридцати, зашевелился куст. С трудом можно было разглядеть темное тело спокойно кормящегося животного. Шаг за шагом я стал беззвучно двигаться в обход зарослей, однако вести наблюдения было невозможно, и я также тихо отступил.
    Мои попытки приблизиться к гориллам взволновали батва, но я так и не понял, тревожились они обо мне или о себе. Когда мы двинулись по свежим следам, Батака все время твердил как заклинание: «Если ты пойдешь по этой тропе, тебя убьют гориллы». Иногда батва нарочно теряли следы. В июне 1960 года, когда я вернулся в Недоступный лес вместе с доктором Нильсом Больвигом, работавшим тогда в колледже Макерере, я уже умел находить горилл не хуже батва. И если наши проводники отклонялись в сторону от следов, я просто шел один. Через некоторое время они меня догоняли, несколько встревоженные, но смирившиеся с необходимостью следовать за мной.
    Однажды я ходил за группой в пятнадцать животных в течение четырех дней. Уже несколько недель не было дождя, и на гребнях гор под ногами шуршали сухие листья. В долинах было по-прежнему сыро. Хотя я тратил целые дни на попытки наблюдать за гориллами, мне удавалось видеть их лишь мельком, сквозь густой кустарник. Тем не менее, даже идя за ними по следу, можно многое узнать. Например, выяснилось, что животные избегают соприкосновения с водой, Они трижды пересекали небольшой ручей, менее восьми футов шириной и глубиной не более двух футов. Один раз гориллы перешли ручей по бревну, в другой раз повалили три древовидных папоротника, чтобы получился мост, а в третий раз они прыгали на камень, лежащий посередине ручья и чуть прикрытый водой. Другим прыжком обезьяны достигали противоположного берега. Кроме этого, идя по следам, можно было еще раз убедиться в том, что гориллы кормятся главным образом в долинах, поросших сочной зеленью, но на ночевку поднимаются на склоны и гребни холмов.
    Интересно отметить, что в Недоступном лесу водились и шимпанзе. Мы узнали об этом, найдя гнезда горилл и шимпанзе на одном и том же холме. К сожалению, нам не удалось видеть вместе эти два вида обезьян, находящихся в таком близком родстве.
    Обследовав гнезда шимпанзе, я увидел, что они похожи на гнезда горилл. Только расположение их и экскременты указывали на то, кому из этих двух видов обезьян принадлежат гнезда. Шимпанзе никогда не располагается на ночлег на земле, обычно устраиваясь на высоте от пятнадцати до восьмидесяти футов над землей, в густой листве деревьев. Кал шимпанзе совершенно не похож на кал гориллы и по форме напоминает скорее человеческие экскременты.
    К концу пребывания в Недоступном лесу мы подвели итоги работы. Были найдены свежие гнезда в пяти удаленных друг от друга местах, очевидно, ночевки пяти различных групп. Число животных в них колебалось от двух до четырнадцати. В этой местности горилл меньше, чем в районе вулканов Вирунга. Побывав в разных частях Недоступного леса, мы пришли к выводу, что в нем обитало около ста пятидесяти горилл, узнали их рацион, ознакомились с тем, как они устраивают гнезда, и получили некоторые сведения об их поведении. Как и в Кисоро, длительные наблюдения за этими животными возможны лишь тогда, когда они кочуют по открытым долинам.
    До отъезда было решено хотя бы поверхностно обследовать восточную часть леса. Лучше всего было проделать это в машине. Когда настало время выезда, батва испугались. Наконец трое из них забрались на заднее сиденье, нервно хихикая и судорожно сжимая в руках копья. Это была их первая поездка в автомобиле. Но Бичуму остался стоять на шоссе. Его товарищи манили его жестами, смеясь и притворяясь, что им совсем не страшно. Бичуму стоял неподвижно, гордо выпрямясь и отрицательно качая головой. Старик не доверял враждебной ему цивилизации, недавно вторгнувшейся в его родные края. Вдруг он повернулся к нам спиной и сел на дорогу. Так мы его и оставили. Оглянувшись, я увидел маленькую коричневую фигурку, неподвижную и одинокую на желтой дороге, а вокруг нее простирался бескрайний зеленый лес.

Отдых на равнинах

    Существует мнение, что и человек и животные с трудом приспосабливаются к биотопу, отличному от того, в котором они выросли. Например, считается, что пигмеи не любят открытых равнин, а европейцы, находясь в гилее, испытывают чувство беспокойства — им кажется, что они заперты в каком-то тесном помещении. Думаю, что в этом есть большая доля правды; по крайней мере я всегда испытывал чувство облегчения, когда после нескольких недель, проведенных в лесу, передо мной снова открывались широкие горизонты.
    Закончив работу в Недоступном лесу, мы поехали к северу через Руинди — равнинные охотничьи угодья Парка Альберта. Руинди, лежащее у южной оконечности озера Эдуарда, — единственное место в самом парке, где есть постоянные туристические базы. Кроме того, оно находится в центре заповедника и отсюда можно наблюдать на заросших травой равнинах и на обрамленных пальмами реках стада буйволов, слонов, бегемотов, антилоп водяных козлов, а также львов, леопардов и бородавочников.
    Мы миновали Руинди, выехали из узкой долины, направляясь к северу, через горы, и спустились в городок Бени, расположенный у самого леса Итури, зеленого океана, простирающегося до самого горизонта. В этом городке несколько греческих лавочек. Есть и маленькая гостиница — «Отель Мажестик», в которой мы остановились. На закате, когда равнины уже погрузились в густую тень, мы увидели Лунные горы. Они вздымаются над долиной почти на семнадцать тысяч футов. Это пенеплен, поверхность которого сильно выветрилась; среди голых скал лежат ледники.
    Ледники сверкали темным золотом и постепенно меркли по мере того, как солнце садилось все ниже и ниже. Нам посчастливилось насладиться редким зрелищем. Нередко Лунные горы бывают укрыты облаками по нескольку недель кряду, так что случайно попавший сюда путешественник и не догадается об их существовании. Африканцы дали этим горам подходящее название — «руенжура», что означает «место дождя».
    В I веке нашей эры грек Диоген будто бы проник в глубь континента со стороны Занзибара. После двадцати пяти дней пути он достиг окрестностей двух больших озер и горного хребта со снежными вершинами, в которых берет свое начало Нил. Об этом написал сирийский географ Маринус Тирский, а в 150 году нашей эры Клавдиус Птолемеус, более известный под именем Птолемея, составил свою знаменитую карту, на которой показан Нил, текущий с Лунных гор на север. И все же человечество узнало об этом наверняка только семнадцать веков спустя. Хотя считается, что Генри Стэнли первый открыл эти горы в 1888 году, другие европейцы видели их раньше него. В 1864 году сэр Сэмюэль Бейкер, который открыл озеро Альберта, увидел издалека какой-то горный хребет и назвал его Синими горами; два члена экспедиции Стэнли, Парк и Маунтеней-Джефсон, заметили ледники с озера Альберта за месяц до того, как это сделал сам Стэнли.
    На Лунных горах нет горилл, но по их нижним склонам бродят шимпанзе. В течение двух дней, в начале мая, мы обследовали этот горный массив. Пока Док искал шимпанзе у подножия гор, я отправился вдоль долины Бутагу. Я видел, что кое-где эти обезьяны выгрызли сердцевину из стеблей диких бананов; издалека доносился рев животных. Вместе с проводником мы начали быстро подниматься в гору и, миновав зону бамбука, вошли в заросли древовидного вереска. Слой мха сфагнума доходил до трех футов толщины, тропинка представляла собой настоящее болото, и мрачный свет пробивался сквозь серебристо-серые лишайники, гирляндами свисавшие с ветвей. Мы оставили поклажу в хижине Махангу и продолжали подъем, вступив в зону гигантских сенецио.
    На высоте примерно тринадцати тысяч футов нам встретился «Кампи-я-Чупа» — «Лагерь Бутылки». Лагерь получил это название потому, что немецкий зоолог Франц Штульман оставил на этом пригорке бутылку, обозначив ею наивысшую точку, достигнутую им в 1891 году. Некоторое время мы продолжали подъем, затем повернули обратно.
    Ледники были закрыты облаками. Слева, в глубине затененной долины, лежало Лак Нуар (Черное озеро). Его темная поверхность была неподвижна, как смерть. На следующее утро мы вернулись в низины. Ничего полезного сделать не удалось; в сущности этот поход был глупостью, и все же я был доволен, что побывал на горе.
    В этот вечер мы встретились с Мича, прибывшим сюда для обследования северной части Парка Альберта. Мы сидели на веранде отеля Митумба, расположенного у подножия гор, пили джин и болтали о разных пустяках. Мича спросил: «А вы были в Ишанго? Нет? Непременно поезжайте туда. Это самый красивый уголок Парка Альберта».
    Мы последовали его совету. 8 мая, под вечер, мы съехали с шоссе на дорогу, ведущую на юг к Ишанго. Она представляла собой просто две колеи, тянущиеся через холмистые, поросшие травой равнины, с разбросанными кое-где небольшими группами акаций. Далеко впереди сквозь золотистую вечернюю тишину двигалось стадо слонов, голов в пятьдесят, — величественных животных, властелинов минувших эпох. Справа от нас склоны гор, круто поднимавшиеся над долиной, неясно рисовались в косых лучах заходящего солнца.
    Наивысшей точкой хребта, поднимающейся приблизительно на семь тысяч футов над нами, была гора Чабериму — крайняя северная оконечность района обитания горных горилл. К северу от этого массива местность резко понижалась. Я с интересом рассматривал гору Чабериму — она была целью нашего следующего похода.
    Нет сомнения, что Ишанго — одно из красивейших мест в Африке. Оно расположено на северном берегу громадного, в пятьдесят миль длиною, озера Эдуарда, в том месте, где из него вытекает река Семлики и течет, извиваясь к северу, в сторону озера Альберта и Белого Нила. На выступе, с которого открывается вид на озеро, стоят два павильона для отдыха. Мы вынесли стулья на самый край выступа и стали любоваться рекой, текущей в двухстах футах под нами. Река плавно изгибалась в сторону горных склонов. Она текла в берегах, обрамленных кустарником, среди которого тут и там росли древовидные молочаи, простиравшие к небу свои темно-зеленые сочные ветви. Небольшая, грушевидной формы отмель около устья реки, видимо, была излюбленным местом отдыха множества водоплавающих птиц. Там собралось около двухсот бакланов; когда с наступлением сумерек они улетели вниз по реке, стая пеликанов с розовыми спинами и стая совсем белых прилетели цепочкой, одна за другой, величественно взмахивая крыльями. Эти нелепые птицы сели на островке — белые пеликаны с одной стороны, пеликаны с розовыми спинами с другой.
    В камышах под нами отдыхал бегемот. Он тяжело дышал, и на его серовато-розовой шкуре была видна глубокая рана. Другие бегемоты лежали, погрузившись в реку. Над поверхностью воды виднелись только их ноздри и выпуклые глаза. Иногда какое-нибудь животное поводило ухом и издавало басовитое «хо-хо-хо». Этот звук отдавался от берега до берега. Десять молодых бегемотов вылезли на песчаную отмель ниже по течению и гонялись друг за другом, словно огромные щенята, разевая гигантские пасти.
    Стадо из восьми рыжевато-коричневых антилоп водяных козлов вышло из кустарника и спустилось гуськом по узкой тропинке. У воды самец обернулся, словно почуяв опасность, потом склонил голову с длинными изогнутыми рогами и начал пить рядом со своими самками. Двадцать слонов пришли на водопой; быстро темнело, и в сгущавшихся сумерках мы различали только их неясные силуэты. После этого не было ничего — лишь безмерная тишина ночи.
    Мы покинули этот очаровательный уголок на следующий день рано утром. Однако мне удалось побывать там еще раз, в сентябре 1960 года, вместе с доктором Жаком Вершуреном, который тогда работал в качестве биолога в Национальном Парке Альберта. Когда я один пробирался вдоль берега озера Эдуарда, вблизи устья реки, я был настороже, опасаясь встречи с бегемотом. Огромное тело и тощие ноги этих животных создают обманчивое впечатление о той быстроте, с которой они могут двигаться на суше. Когда бегемот пасется ночью на берегу, он может стать опасным, если ему покажется, что отрезан путь к убежищу, то есть к воде.
    Национальный парк королевы Елизаветы. Два льва около убитого буйвола. В воде видны головы и спины гиппопотамов

    Франк Поппельтон, егерь из Парка королевы Елизаветы, который примыкает к Национальному Парку Альберта с востока, рассказал мне, что за последние несколько лет в его парке погибло десять африканцев. Пятеро были убиты бегемотами, буйволы забодали четырех женщин, собиравших хворост в густых зарослях, а последнего из этого списка погибших убил слон.
    Множество бегемотовых троп, вытоптанных в твердой Глинистой почве ногами целых поколений этих тяжеловесных животных, вело от озера и реки к равнинам. Вблизи этих троп, обычно около кустов, лежали кучи навоза. Бегемоты имеют любопытное обыкновение мочиться и испражняться одновременно, а быстро машущий хвост животного разбрасывает испражнения во все стороны. Возможно, что навоз и моча служат как бы дорожными знаками, указывающими другим представителям этой породы, кто здесь прошел. Это похоже на то, как собаки размечают границы своих владений, оставляя знаки на деревьях и изгородях. Граф Корнэ д'Эльзиус, который в то время был директором лагеря в Руинди, рассказал мне местную сказку, объясняющую эту привычку:
    «Бог сотворил бегемота и велел ему накосить травы для других животных. Но когда бегемот пришел в Африку и увидел, как там жарко, он попросил у бога позволения сидеть в воде в течение дня и косить траву только по ночам. Бог не очень хотел давать такое позволение потому, что боялся, что бегемот будет есть рыбу, а не косить траву. Но бегемот дал обещание не есть рыбы, и тогда ему было позволено сидеть в воде. И вот теперь, испражняясь, бегемот раскидывает навоз хвостом, чтобы показать богу, что в нем нет рыбьей чешуи».
    Взрослый бегемот, вес которого может доходить до двух тонн, должен поедать огромное количество травы, чтобы насытиться. Поскольку охота на бегемотов запрещена, их поголовье в Парке королевы Елизаветы и Национальном Парке Альберта невероятно увеличилось, и теперь около тридцати трех тысяч животных населяет озера и реки этих парков. Даже периодические эпидемии сибирской язвы не уменьшают их количество. В Парке Елизаветы это становится настоящей проблемой — слишком много животных, слишком мало травы. Травяной покров у берегов озер и рек полностью объеден, в результате чего возникла эрозия почвы. В поисках пищи животные стали уходить все дальше и дальше. Перед администрацией Парка встала трудная проблема, которая рано или поздно возникнет перед всеми парками, где есть стада крупных животных, а территория парка мала. Администрация знает, что паркам грозит опасность превратиться в пустыни, и все же они не хотят произвести отстрел лишних животных потому, что цель заповедников — сохранение животных в их природных условиях, без вмешательства человека. А между тем человек-охотник был неотъемлемой частью экологии в течение многих тысяч лет. Кроме того, большинство парков недостаточно обширны для того, чтобы быть независимыми заповедниками, удовлетворяющими все свои нужды. Когда же обиталища становятся для животных слишком тесными, то им некуда податься — со всех сторон они окружены человеком. В Уганде администрация наконец решилась произвести отстрел некоторого количества бегемотов в самом парке и на его окраинах; этим они спасли заповедные земли и в то же время дали африканцам мясо. Вывод отсюда ясен: парки нельзя полностью оставлять на произвол судьбы, ими надо разумно управлять.
    Я нашел небольшой холмик и сел на нем, вооружившись биноклем. Светило утреннее солнышко. Гора Чабериму, окутанная туманом, словно плыла над землей, а вдалеке, над сверкающей гладью озера Эдуарда, стояли черные столбы поденок. Отмель на противоположном берегу была покрыта водоплавающими птицами. Около восьмисот бакланов стояли тесными рядами. Некоторые птицы распустили крылья, желтая кожа на их горлах быстро трепетала, Временами два баклана приветствовали друг друга весьма изысканным образом: покачивая головой взад и вперед, они сближались мелкими шажками до тех пор, пока их грудки почти соприкасались, и затем вытягивали кверху шеи. Два священных ибиса, выглядевших очень торжественно в своем белоснежном оперении, с черной головкой и шеей, бродили по отмели. Неподалеку стояло девять лесных ибисов. Вид у них был озабоченный. Их голые темно-красные головы и желтые клювы составляли резкий контраст с черно-белым оперением. Когда пеликан с розовой спиной выронил из клюва какую-то еду, к нему ринулся лесной ибис и подхватил кусочек. В стороне, на небольшой зеленой лужайке, стояли разные птицы: две серые цапли, одна цапля голиаф, одна средняя белая цапля, четыре большие белые цапли, один ябиру, тринадцать малых белых цапель и восемь марабу.
    Мне особенно нравятся марабу, с их голыми головами и шеями красноватого цвета, усеянными черными пятнами. Эти птицы не очень красивы, но когда они выступают важно, с задумчивым видом, им нельзя отказать в какой-то особой, торжественной элегантности. По своим повадкам это скорее хищные птицы, чем аисты. Во время дневной жары они парят на большой высоте, легко скользя на восходящих потоках воздуха. В городе Катве, на северной оконечности озера Эдуарда, марабу, совсем ручные, стоят вокруг помойных куч, подняв плечи и опустив головы, в ожидании рыбьих потрохов.
    Варан длиной около трех футов подплыл к птицам, стоявшим на берегу, вылез на песок и заковылял к бакланам. Уступая ящерице дорогу, птицы неторопливо посторонились, а проходивший мимо пеликан бросил беглый взгляд на своего дальнего родственника. Минут десять ящерица бродила между птицами, затем вошла в воду и уплыла.
    У самых ног я нашел кусок кварца. Было похоже, что он обколот рукой человека. Я начал поиски и вскоре собрал целую пригоршню обломанных наконечников стрел, скребков, острых осколков и недоделанных орудий.
    Когда-то, давным-давно, здесь сидели охотники, мастерили оружие и поглядывали на равнину в надежде увидеть антилопу или какое-нибудь другое животное, идущее по узенькой тропе к береговому обрыву. Доктор Жан де Хайнзелин, который производил раскопки на месте древнего поселения около Ишанго, сказал мне, что некоторые из этих каменных орудий не старше ста пятидесяти лет. Но первобытные люди жили в этих местах давно. Около девяти тысяч лет тому назад здесь было поселение охотников и рыбаков эпохи мезолита. Эти люди охотились на животных с копьями и употребляли гарпуны, чтобы убивать бегемотов. Внезапно земля вокруг них стала взрываться, образуя огромные кратеры на дне долины и на склонах гор. В течение ряда лет образовалось около двухсот кратеров. Некоторые из них были диаметром в милю и глубиной в тысячу футов. Ныне края кратеров поросли лесом, а кое-где их заполнила вода и они превратились в озера. Эти кратеры — одно из самых интересных явлений природы в Парке королевы Елизаветы. В конце засушливого сезона, когда трава начинает вновь зеленеть, в кратеры приходит множество слонов. Если смотреть на них сверху, они напоминают серых жуков, ползающих по зеленому ковру.
    Можно представить себе, каким ужасом был объят первобытный человек, когда земля начала содрогаться, а его хижины погребал под собой слой серого пепла. Деревня Ишанго была покинута, и в течение многих столетий здесь не было нового поселения.
    Я никогда не забуду дни, проведенные в Ишанго и других парках Восточной Африки, и считаю посещение этих мест, пожалуй, наиболее значительным событием моей жизни. Природа там такая, какой она была до появления современного человека, и только там можно наблюдать животный мир Африки во всей его полноте и разнообразии.
    Когда я заметил семейство львов, лениво отдыхающих в тени кустов; увидел, как трусцой убегает бородавочник — безобразный и все же чем-то привлекательный; когда я забавлялся зрелищем сотен шипящих друг на другах хищных птиц, покрывающих труп животного, — в эту кишащую массу врывались шакалы и гиены, чтобы урвать себе кусок; когда я наблюдал множество интересных сцен, легко было забыть, что большая часть крупных животных в Африке истреблена и доведена до ничтожного числа и что вне пределов национальных парков и заповедников почти не осталось диких животных.
    Многие люди до сих пор представляют себе Африку как страну, кишащую огромными стадами крупных животных. До второй мировой войны так оно и было во многих районах этого континента. Однако теперь такие скопления животных существуют лишь в воспоминаниях людей старшего поколения. В Уганде, в Энтеббе, есть небольшой зверинец, где департамент охоты содержит животных перед отправкой их в различные зоопарки. Я видел, как толпы африканцев с восторгом разглядывали зверей, которых они никогда не видали в природных условиях, и тогда понял, как резко уменьшилось поголовье диких животных.
    Существует несколько причин, вызвавших это уничтожение. Незаконная охота, которую ведут местные браконьеры, по масштабам своим равна серьезному коммерческому промыслу. В прошлом аборигены охотились только для еды. Теперь же существует значительный по размерам черный рынок, где продается сушеное мясо, слоновая кость, рога носорогов, якобы обладающие возбуждающими свойствами, хвосты диких животных — ими удобно отмахиваться от мух, жилы жирафов, из которых делают тетиву для луков.
    Ученый-эколог Дарлинг, обследовав один район в Кении площадью приблизительно в сто квадратных миль, убедился в том, что браконьеры убивают там в течение одной недели от одной до двух сотен крупных животных, прибегая к весьма жестоким способам охоты, ведущим к тому же к уничтожению непомерно большого количества зверей. Для ловли крупных животных, например слонов, часто применяется проволочная петля, прикрепленная к тяжелому бревну. В Парке королевы Елизаветы мы видели слона, которого егерю пришлось пристрелить потому, что проволока врезалась слону в ногу до самой кости и у него получилась незаживающая, гноящаяся рана. На звериных тропах роют ловушки, охотники, вооруженные отравленными стрелами, сидят в засадах у водопоев и убивают животных, когда те приходят пить. Иной раз ловушки не проверяются по многу дней и животные умирают в мучениях, а потом их пожирают стервятники. Иногда западни роют цепочкой на протяжении мили и гонят туда целые стада. После удачной охоты браконьер зачастую не может сбыть все мясо и многих покалеченных животных просто бросает; они еще живы, но не могут передвигаться. Иногда за ними приходят позже, но чаще они так и погибают напрасно.
    Кто-то в шутку предложил воздвигнуть памятник мухе цеце потому, что это маленькое насекомое сохраняет диких животных Африки, не позволяя заниматься сельским хозяйством и животноводством во многих районах. Муха цеце питается кровью диких животных, в которой живут смертоносные простейшие — трипанозомы. Дикие животные выработали иммунитет, но у домашнего скота трипанозомы вызывают смертельную болезнь — нагану. Другая разновидность мухи цеце — носитель сонной болезни, смертельной для человека. Однако эта болезнь теперь в основном побеждена и находится, под контролем. В течение долгого времени местные правительства пытались уничтожить муху цеце и дать людям возможность поселиться в ряде районов. Пытались истребить всех диких животных в надежде, что мухе цеце будет нечем питаться и не будет среды для размножения трипанозом. Недавно за два с половиной года в одном из районов Уганды было уничтожено двадцать восемь тысяч антилоп — водяных козлов, лесных антилоп, дукеров и других животных — все это ради истребления мухи цеце. Мясом этих животных никто не воспользовался. По той же причине в Южной Родезии за двадцать пять лет было уничтожено более полумиллиона голов диких животных. В Уганде в период между 1927 и 1958 годами по различным санитарным соображениям было отстрелено 31 966 слонов, а за это же время охотники, имеющие специальные разрешения, добыли только 8170 слонов. Недавно проведенные исследования показали, что трипанозомы обитают также и в крови различных мелких зверьков, что и они подвергаются укусам мухи цеце. Теперь можно считать, что почти поголовное истребление крупных животных весьма сомнительный способ борьбы с этой мухой.
    Там, где живет человек, количество крупных диких животных резко уменьшается: на них охотятся, места их обитания подвергаются коренным изменениям. Сэр Джулиан Гексли высказал мнение, что равнины, саванны, леса, растущие в доступных местностях, и другие места обитания животных в Африке настолько неустойчивы в экологическом отношении, что интенсивное земледелие и скотоводство быстро превращает эти районы в пустыню, непригодную ни для человека, ни для животных. Население Африки растет и распространяется все дальше и дальше, занимая все уменьшающиеся районы обитания диких животных. Что можно сделать, чтобы спасти то немногое, что осталось?
    Сохранение животного мира зависит в конечном счете от самих африканцев. Нельзя требовать, чтобы человек, занимающийся сельским хозяйством, оберегал дикую фауну, — ему нужна земля, нужно мясо, и ради сохранения собственной жизни он не потерпит на своих полях слонов и буйволов. Для скотовода его коровы и козы дороже всего, и, чтобы сохранить пастбища для своего скота, он будет истреблять других животных.
    Трагическое положение, в котором очутились крупные дикие животные Африки, привлекло к себе внимание всего мира. Специалисты по сохранению поголовья диких животных, такие, как Гржимек (ФРГ), Дарлинг и Гексли (Англия), Бехнер, Петрид, Тальбот, Лонгхэрст (Америка) и другие, посещали Африку в надежде найти выход из создавшегося положения. В Найроби было образовано Кенийское Общество охраны природы, а Нью-Йоркское Зоологическое Общество создало для этого специальный фонд. Еще несколько лет тому назад будущее животного мира выглядело весьма мрачным, однако хотя и запоздалые, но интенсивные усилия ученых принесли некоторые результаты, могущие, как я полагаю, обеспечить хотя бы частичное сохранение неповторимо своеобразной, уникальной африканской фауны.
    Следует исходить из того, что африканцы будут сохранять диких животных только в том случае, если смогут извлекать из этого прямую материальную выгоду и будут помнить, что Дикие животные представляют собой значительный природный ресурс, требующий правильного использования. Было наглядно доказано, что во многих районах можно получить больший доход от диких животных, чем от домашних. Например, одно земельное владение в Южной Родезии дает четыре фунта мяса дичи с каждого акра земли и только три фунта мяса домашних животных. В Уганде было установлено, что буйволы прекрасно развиваются и нагуливают вес на природных пастбищах, непригодных для домашнего скота. Ежегодный отстрел, так сказать «сбор урожая» диких животных на мясо, производимый за счет прироста числа животных, не уменьшающий их постоянное количество и осуществляемый совместно с африканцами, кажется нам наилучшим способом сохранения поголовья животных, находящихся вне пределов национальных парков. Порядок, при котором вся добыча поступает африканцам, дает им возможность получать мясо и шкуры и в то же время сохранять в нерушимости природные условия. Племена, живущие около областей, в которых действует такая система, будут получать дополнительные выгоды и от туризма. Например, в Кении туризм является вторым по размеру источником национального дохода. Сафари, организуемые для охоты или фотографирования, принесут дополнительные средства.
    Экологи обнаружили, что в некоторых районах наличие какого-то количества диких животных улучшает пастбища домашнего скота. Разные виды копытных животных в районах своего обитания достигли удивительного природного равновесия. Некоторые из них едят один вид травы, другие — другой. Одни пасутся в низком кустарнике, другие — в высоком, тогда как домашний скот употребляет в пищу только несколько определенных видов трав. И растения, не поедаемые домашним скотом, разрастаются за счет тех, которыми он кормится.
    Необходимо, чтобы африканцы как можно скорее уяснили себе ценность дикой фауны. В Америке мы можем на основании горького собственного опыта говорить о том, какая участь постигает диких животных, не взятых под охрану. Исчезли огромные стаи странствующих голубей, лабрадорских уток, лугового тетерева и других птиц; исчезли и громадные стада бизонов, под чьими копытами дрожала земля, почти не осталось карибу и баранов-толсторогов.
    Гексли говорит: «Охрана природы должна стать основой всей политики. Новые африканские нации должны понять жестокую истину, что без правильной презервации почвы, вод и природной растительности их земли станут убыточными и бесплодными. Они должны помнить о высокой ценности их природных ресурсов, в том числе диких животных, и красот природы».
    Собственно, вся проблема заключается в экологии человека. Человек побеждает болезни, которые в прошлом сдерживали прирост населения. Он расширяет свою власть над природой, уничтожая животных и истощая почву. Тот же склад ума, который некогда дал ему возможность одержать победу надо львом и медведем, теперь толкает его на то, чтобы окончательно подчинить себе природу, принести вечные ценности в жертву непосредственной выгоде. Разрушение земли зависит от его каприза и сноровки; человек не чувствует, не понимает того, что сам он является не чем-то особым, отличным от растений, животных, вод и земли, а, наоборот, составляет с ними неразрывное целое. Он зависит от всего этого не меньше, чем простейший организм, муха цеце и горилла. Ставя себя вне общей экологии, человек становится тираном земли, тираном, которому предстоит неизбежное падение, если он и выиграет битву за существование.

Гора Чабериму

    Человек, находящийся на плоскогорье, расположенном к западу от озер Киву и Эдуарда, чувствует себя так, словно он живет не на земле, а в воздухе. Климат здесь умеренный и, даже когда полуденное солнце стоит прямо над головой, дышится легко. В этих горах поселилось много европейцев. Они выращивают чай и белоцветный пиретрум, из которого делают порошок против насекомых. На зеленых лугах пасутся стада коров гольштейнской и фризской пород и другой молочный скот.
    Еще недавно на месте этих лугов шумел лес и в нем бродили гориллы. Плоскогорье покрыто толстым слоем плодородной земли. Здесь можно заниматься постоянным земледелием. Большая часть первоначальной растительности уже уничтожена; от нее остались только небольшие участки высоко на холмах или в лесных заповедниках. Однако местное население, и европейское и африканское, отвоевывает под поля земли, лежащие все выше и выше по склонам холмов. Однажды, когда Док и я в поисках горилл обследовали холмы к западу от Букаву, мы, отъехав уже много миль от ближайшего жилья, остановились у конца проселочной дороги. Вокруг были заросли бамбука. Здесь, на высоте девяти тысяч футов над уровнем моря, мы дрожали от пронизывающего холода. Неожиданно перед нами открылось обработанное поле, на нем стояла дощатая хижина. День был пасмурный, ледяной ветер гнал обрывки облаков над самой землей. В этом неприветливом уголке поселилась фламандская семья — муж с женой и тремя маленькими дочерьми, несмотря на то что бельгийское правительство не слишком поощряло таких постоянных поселенцев. Нас угостили кофе, и мы выпили его, стоя у печки. Семья пробовала разводить здесь свиней, но это им не удалось. Сейчас их судьба целиком зависела от урожая турнепса.
    В этих горах много миссий — импозантных кирпичных зданий, возвышающихся на вершинах холмов. По бокам их жмутся туземные деревушки. Католики, баптисты, адвентисты седьмого дня сменяли друг друга пестрой чередой. Некоторые из этих религиозных групп враждуют друг с другом. Авторитет христианской церкви в Африке сильно упал благодаря той крайней нетерпимости, с которой одна секта относится к другой. Значительное предпочтение оказывалось католическим миссиям, и с 1925 по 1945 год только они и получали субсидии на содержание школ.
    В середине мая Джинни поехала в Родезию навестить своих друзей. Док, Кей и я остались вести наблюдения над гориллами на горе Чебериму и в ее окрестностях. Гора Чабериму возвышается на десять тысяч футов. Хотя граница Парка Альберта в одном месте отступает от берегов озера Эдуарда, с тем чтобы включить в свои пределы гору Чабериму, эта часть заповедника редко посещается администрацией парка. За последние годы только доктор Вершурен провел здесь несколько дней. 16 мая мы подошли к Чабериму с запада, со стороны деревни Мазерека. Наши носильщики шли впереди, весело перекликаясь с женщинами, работающими на полях. Земля здесь богатая, зеленая, всюду поля бобов, картофеля, гороха и пшеницы. Маленькие возделанные участки поднимались на склоны холмов по линиям контурной пахоты. Каждая терраса отделялась от другой живой изгородью пеннисетума красного (слоновьей травы); это препятствует эрозии почвы. Деревушки лепились по гребням холмов, и каждая круглая хижина налезала на свою соседку, словно опасаясь упасть без ее поддержки. Лес в этом районе был уже давно сведен, и только рощицы австралийской длиннолистной акации росли в защищенных от ветра оврагах, над которыми лениво кружили бурые змееяды. Контурное земледелие было введено здесь под нажимом бельгийцев. По их же распоряжению разбросанные в беспорядке хижины были собраны в деревушки, а отхожие места построены ниже уровня жилых хижин.
    Гора Чабериму виднелась впереди, вся окутанная темными тучами, возвещавшими нам, какова будет погода в ближайшие две недели. После четырехчасового перехода мы достигли бамбуковой рощи. Пошел дождь. Земля была мягкая, устланная листьями и невероятно скользкая. Балансируя, чтобы не потерять равновесие, мы перебрались по камням через реку Кибио. Вниз по течению река уходила в темный тоннель, образованный склонившимися бамбуковыми стволами, и текла дальше, к реке Конго, а потом в океан. Мы долго карабкались вверх по склонам Чабериму и наконец добрались до небольшой лужайки в зарослях бамбука. Один раз доктор Вершурен уже разбивал здесь лагерь, мы решили последовать его примеру. Мы окопали небольшую площадку, носильщики вырубили несколько шестов, воткнули их в землю, затем связали гибкими корнями и лианами, и таким образом получились примитивные стены. Сверху был натянут брезент, а деревянные ящики служили полками для продовольствия. Расщепленные стволы бамбука были нам сиденьями. Док поставил себе отдельную палатку. Кей и я натянули гамаки между толстыми стволами подокарпусов, бросавших тень на наш лагерь.
    Доктор Вершурен послал с нами двух африканцев из своего обслуживающего персонала, хорошо знакомых с этой местностью. Киеко, спокойный, приветливый мальчик, с застенчивой улыбкой, должен был заготовлять топливо, мыть посуду и исполнять другую работу в лагере, а Кристоф был обязан договариваться с носильщиками и быть переводчиком — он знал с десяток французских слов. Я немедленно почувствовал к нему антипатию, увидев, с каким нахальным видом он командует другими африканцами и как пресмыкается и скулит, говоря с нами. Несколько парковых сторожей, на которых лежала охрана границ парка от браконьеров и порубщиков, появились из леса. Они устроили себе навес на склоне горы, выше нашего лагеря.
    В последующие дни мы пытались наблюдать горилл в типичных условиях бамбукового леса, бродили по лесу вместе и по одиночке, в поисках гнезд и остатков пищи. Было найдено около восьмидесяти пяти гнезд, из них приблизительно треть была на земле, остальные на верхушках бамбуков, иногда в десяти футах над землей. Мы слышали рев горилл, слышали, как они бьют себя в грудь, но не видели их даже мельком. Все время мы ходили промокшие до нитки. Одежда так и не высыхала на влажном воздухе. С деревьев непрестанно капало, а каждое неосторожное прикосновение к стволу бамбука вызывало целый водопад ледяных капель. Наш лагерь был настоящим болотом. И все же непонятно, каким образом минуты величайших неудобств нередко оставляют приятные воспоминания. Помню, как однажды вечером Док и я, промокшие до костей, плелись, спотыкаясь, по извивающейся тропе, проложенной слонами, и продирались сквозь лианы. Мы торопились попасть в наш лагерь до наступления темноты. Совершенно изнемогающие, мы наконец добрались до нашего пристанища. В ожидании нас Кей приготовила горячее какао. Мы с благодарностью выпили его, сели у костра и грелись до тех пор, пока от наших штанов не повалил пар и мы не перестали дрожать.
    Изредка выпадали солнечные утра. Тогда роса блестела на листве деревьев, а желто-зеленый бамбук приобретал такой мягкий, бархатистый оттенок, что мне хотелось встать и погладить рукой окружающие холмы. Снопы солнечного света косо падали на землю между стволами деревьев. Яркость лучей подчеркивала приглушеннее краски леса. Я любил неподвижно стоять и слушать молчание. Очень немногие птицы живут в бамбуковых рощах, и лишь изредка порывы ветра шелестят в листве над головой. Иногда мы взбирались на плоскую вершину горы и оттуда смотрели на долину в ущелье; она всегда сияла на солнце, даже когда у нас шел дождь.
    Прожив с неделю, Док покинул нас и отправился искать горилл в горах, расположенных южнее. Небо было по-прежнему свинцовым, и Кей проводила большую часть времени в нашем унылом лагере. Она готовила еду и делала снимки; на ней также лежала неблагодарная задача сушить по одной, прямо у костра, гербарные рамки с образцами растений. Поскольку я предпочитал ходить на поиски горилл в одиночестве (таким образом, можно было избежать споров о том, в каком направлении идти и когда возвращаться домой), африканцам в нашем лагере работы было мало. Кристоф был превосходный рассказчик, и все свое увлекательное повествование он играл, как актер, и даже давал ему звуковое сопровождение. Остальные слушали его рассказы, затаив дыхание, прерывая их только смехом или стонами. Искусство слушать нами почти утеряно, его сохранили разве только дети. Неграмотные африканцы обладают им в полной мере. Иногда они поют бесконечные песни, к которым добавляют новые куплеты на злободневные темы. Киеко записал для Кей несколько стихов на том наречии суахили, на котором говорят в его родной местности. Это наречие много проще и менее сложно в грамматическом отношении, чем суахили, на котором говорят на востоке. Вот один из куплетов:
    «Карисимби, Микено и Сабинио — горы мокрые и холодные. Ньярогонго — это гора огня. Говорят, что на горе Чабериму можно видеть горилл. Нам надоело искать этих горилл, потому что они существуют только в уме у сторожей. Мир нашей матери, мир нашему дому, тем, кто родился в Ручуру».
    Не раз утверждалось, что гориллы живут главным образом в бамбуковых зарослях и предпочитают это растение всем другим. На самом же деле, бамбук покрывает лишь небольшую часть горного хребта — место обитания горилл. Мы обнаружили, что обезьяны предпочитают поедать нежные белые побеги, при помощи которых бамбук размножается. Хотя мы и собрали на горе Чабериму и вокруг нее образцы девятнадцати растений, употребляемых гориллами в пищу, все же в то время года, когда мы там были, бамбуковые побеги составляли основное питание обезьян. Даже экскременты животных стали мягкими, потому что в молодых побегах нет грубой клетчатки, придающей калу твердость. После обследования ряда бамбуковых рощ в разное время года мы убедились в том, что побеги этого растения появляются в определенные сезоны, как правило в период дождей, а в засушливые месяцы их почти нет. Если же отсутствуют молодые бамбуковые побеги, гориллы вынуждены искать другую пищу, а ее часто бывает мало. Таким образом, даже небогатые пищей бамбуковые леса становятся излюбленным местом пребывания горилл.
    Я еще не был в северной части массива Чабериму; чтобы попасть туда, нужно было провести ночь в пути. 25 мая я отправился к северу через поля и деревни, чтобы сократить путь до леса, лежащего на обратном пути в лагерь. В этой стране, где чиновники редко покидают свои конторы и еще реже путешествуют в стороне от больших дорог, я, одиноко бредущий белый человек с поклажей за плечами, казался полнейшей загадкой для обитателей деревушек. Они толпились на порогах своих хижин, молчаливо разглядывая меня: к чужим они относятся с подозрением. Ребятишки бежали за мной, хихикая и пересмеиваясь, подбивая друг друга подойти поближе. Если я вдруг останавливался и оглядывался на них, они с визгом убегали, и только их худенькие коричневые ножонки мелькали, как спицы в колесе. Постепенно это превращалось в какую-то игру, и все увеличивающаяся орава ребятишек бежала вслед за мной по холмам, пока я не исчез в зарослях бамбука.
    Вскоре после того как я вошел в лес, раздался характерный звук «пок-пок-пок». Это самец с серебристой спиной бил себя в грудь. Направление, по которому двигались животные, можно было определить по ямкам в земле, вырытым ими, чтобы добраться до основания молодых бамбуковых побегов, и по обломанным стеблям с объеденными верхушками. Обезьяны двигались быстро, и пришлось отказаться от мысли идти за ними.
    Выглянуло солнце, и я, присев у дерева на маленькой, поросшей травой горной полянке, принялся за обед, состоящий из галет, сыра, шоколада и сушеных фруктов. Дальше в лесу, на другой поляне, мне встретилась ловушка для голуболицых мартышек, красивых обезьянок с серовато-черным телом, черными ногами и хвостом. Через полянку был перекинут бамбуковый мост. Чтобы не спускаться на землю, обезьяны обязательно побегут по нему. Один согнутый шест с прикрепленной к нему ловушкой был положен так, что животное неизбежно должно было на него наступить и нажать деревянную палочку. В следующее мгновение ловушка срабатывала и душила животное.
    Обнаружив эти признаки браконьерской деятельности, я стал внимательнее смотреть под ноги и по сторонам. Несколько дней тому назад я вместе с парковым сторожем шел по зарослям бамбука, несколько южнее границы парка. Вдруг я увидел тонкую лиану, натянутую поперек тропы, футах в пяти от земли. Я шел первым. Остановившись, стал оглядываться по сторонам, стараясь понять, почему здесь эта лиана. Взглянув наверх, увидел, что в футах двадцати надо мной, на дереве, лежит шестифутовое бревно, весом не менее ста фунтов, а на одном его конце укреплено острое железное копье, направленное прямо на мою голову. Это была ловушка для слонов. Слон, идя ночью по тропе, разрывает лиану, и копье, падая, вонзается ему в спину со всей силой тяжести бревна, к которому оно прикреплено.
    Я шел вдоль гребня горы по одной из многочисленных слоновьих троп, которые пересекают бамбуковые заросли. Скоро стали попадаться свежие следы слонов. Отчетливо виднелись отпечатки ног, и тучи крошечных черных мушек вились над кучами навоза. Было еще тепло. Спустились облака, и серый туман потянулся от дерева к дереву, видимость уменьшилась до пятидесяти футов. Я продолжал двигаться вперед тихо и осторожно, напряженно вслушиваясь, не хрустнет ли ветка, не раздастся ли звук бурчанья в желудке, вглядываясь, не видно ли серой слоновьей туши в этом сумрачном царстве, принюхиваясь, не потянет ли запахом слонов. Но единственным звуком в окружающей тишине был стук моего сердца. Я боялся наткнуться на стадо — очень опасно бежать от них в таком тумане. Наконец я решил заговорить с ними в полный голос: «Здравствуйте, слоны! Пожалуйста, сойдите с тропы! Я просто человек, слабое существо, без оружия. Я не причиню вам никакого вреда. Пожалуйста, сойдите с тропы и дайте мне пройти!» И прямо впереди, совершенно беззвучно, слоны сошли с тропы и направились в сторону, в долину.
    Моросящий дождь промочил меня до нитки. Хребет, вдоль которого я шел, разделился на несколько отрогов поменьше; потом я пересек одну или две долины, двигаясь, как мне казалось, в направлении лагеря. Я брел все дальше, высматривая, нет ли подходящего местечка под сенью деревьев, где можно было бы развести костер и устроиться на ночлег. Неожиданно я заметил странный, искривленный бамбук. Он показался мне знакомым. Я опустился на колени, осмотрел почву и увидел собственные следы. После этого я шел уже только по компасу. Вдруг ноги мои повисли в воздухе, я быстро повалился на бок и таким образом с трудом удержался на самом краю западни, вырытой и замаскированной среди тропы. Западня была конической формы и вся утыкана бамбуковыми кольями так, что любое небольшое животное, например рыжий лесной дукер, упав в нее, намертво застрял бы между ними.
    Идя по краю болота, лежащего между пологими холмами, я по счастливой случайности набрел на небольшое пристанище, устроенное под деревьями. Это примитивное убежище, несомненно выстроенное браконьерами, состояло из покатой крыши, настланной из стволов бамбука, покрытых сверху слоем осоки. Я набрал хворосту, и после долгой возни мокрые ветви разгорелись; веселый огонь костра образовал островок света в окружающем сумраке. Я поставил на огонь банку фасоли и зарыл в угли картошку; штаны, куртку и носки развесил на палках у огня, а сам забрался в спальный мешок и, пока готовился ужин, вырезал себе ложку из куска бамбука. Над сохнущей одеждой поднимался пар, дым от костра клубился под навесом, а затем выходил наружу и стлался над болотом, как легчайшее покрывало. Уныло квакали лягушки; один раз послышался треск сломанной ветки. Меня окружали стволы бамбука, их вершины были скрыты облаками. Я принялся за фасоль. Хрустящая кожица печеной картошки треснула, из нее пошел парок. Поев, я подгреб костер и лежал, вслушиваясь в различные звуки. Для меня этот вечер был совершенным блаженством.
    Без сожаления распрощавшись с нашим лагерем на склонах горы Чабериму, мы вернулись в Мазереку 30 мая, чтобы встретиться там с Доком. В течение недели Док успешно работал, составляя карту расселения горилл в этом районе. Теперь гориллы уцелели только в немногих изолированных островках, полностью окруженных возделанными землями. В 1928 году, когда господин Хэрлберт и его жена из миссии Китсомбрио совершали переход через эти горы, лес был обширен, а население было очень редкое. Теперь же положение как раз обратное и будущее горилл представляется весьма печальным.
    Док обнаружил, что гориллы иногда выходят из леса и совершают налеты на поля, засеянные кукурузой и горохом. Такие нападения не увеличивают любовь к ним местного населения, несмотря на то что они причиняют, в сущности, мало убытка. Видимо, гориллы стали это делать сравнительно недавно, потому что в Уганде маис совсем не возделывали до появления там арабов в 1844 году, а в районе горы Чабериму, вероятно, до 1920 года. Взрослые гориллы неохотно пробуют новую пищу, и я удивлялся тому, что они приучились есть горох и маис. На научно-исследовательской станции в Конго есть несколько горилл, которые были пойманы взрослыми в низинных гилеях, где не растет бамбук. Когда им давали нежные побеги бамбука, они отказывались их есть. Баумгартель пытался подманить горилл на приманку из бананов, сахарного тростника и других лакомств, но обезьяны совершенно не желали есть эту незнакомую им пищу. Однако детеныш, пойманный проводниками Баумгартеля, немедленно принялся поедать хлеб, ананас, морковь и другие продукты. Видимо, молодые гориллы, в отличие от взрослых, более смело пробуют незнакомую еду. Наблюдая японских макак, доктор Иманиши заметил, что самка учится есть новую пищу, например арахис и конфеты, от своих детенышей. Возможно, что у горилл это происходит таким же образом.
    В районе горы Чабериму мы впервые оказались в местности, где аборигены охотятся на горилл ради их мяса, и делается это в виде коллективного развлечения. Хотя начиная с 1933 года, в соответствии с международным соглашением, гориллы находятся под охраной, нет никакой возможности проводить этот закон в жизнь в отдаленных деревушках. Во всяком случае, виновные всегда утверждают, что они убивают горилл лишь при самообороне. В нескольких деревушках Док раздобыл черепа и другие останки четырнадцати горилл. Это является доказательством того, что их уничтожают в значительном количестве. В промежутке между 1950 и 1959 годами в больницу при миссии в Китсомбрио поступило девять человек, раненных гориллами. У трех из них были незначительные ранения, но остальных пришлось госпитализировать. Во время охоты на одинокого самца с серебристой спиной были искусаны три африканца. Как раз перед нашим приездом самец-одиночка с черной спиной вышел из леса, перешел через поле и забрался в рощу акаций. Там его окружили местные жители, вооруженные копьями. Разъяренный самец бросился на одного из африканцев, схватил его за колено и щиколотку и укусил за икру, вырвав кусок мускула длиной около восьми дюймов. Медицинская сестра из больницы в Китсомбрио сказала Доку, что во время охоты гориллы часто кусают аборигенов, пытающихся выручить своих охотничьих собак. Во всех случаях человек бывает нападающей стороной, а горилла только обороняется. При условии, когда все пути к отступлению отрезаны, даже самое смирное существо переходит к нападению и кажется свирепым. Как сказал Бернард Шоу: «Когда человек хочет убить тигра, он называет это спортом; когда тигр хочет убить его, человек называет это кровожадностью».
    Прогулка в лесу 6 июня мы отправились на юг вдоль сине-зеленых вод озера Киву, а затем дальше, по окутанным туманом горным перевалам, к городу Букаву. Теперь, когда мы закончили наблюдения над гориллами в районе вулканов Вирунга, в Недоступном лесу и на горе Чабериму, было решено сосредоточить поиски на обширных плато, граничащих с озером Танганьика, и во влажных тропических лесах бассейна реки Конго, к западу от нагорья.
    Букаву — красивый городок, расположившийся на мысах и по берегам бухт озера Киву. Усыпанные темно-красными цветами, деревья спатодеа затеняют широкие улицы. В магазинах можно найти новейшие товары из Брюсселя, Парижа и Копенгагена. Букаву, эту провинциальную столицу, населяет около пяти тысяч европейцев и приблизительно двадцать семь тысяч африканцев, которые живут и в стандартных многоквартирных домах, и в наскоро сколоченных лачугах на окрестных холмах.
    Примерно в двадцати пяти милях к северу от Букаву, на склонах возвышенности, расположилась станция Научно-исследовательского Института Центральной Африки (НИИЦА), ведущая работу в области антропологии, протозоологии, вирусологии, ботаники и других наук. Сотрудники этой станции помогли нам найти и нанять двух африканцев, знакомых с южным районом, где водились гориллы. Стоимость проживания на станции НИИЦА была не выше, чем в самой лучшей гостинице Букаву, и мы решили, что для Кей будет неплохо пожить на станции в течение двух недель, пока мы будем проводить наблюдения в лесу.
    Мы поехали к югу, вдоль долины реки Рузизи. Хлопчатник на полях уже созрел, женщины и дети обирали с растений белые шарики. Высокие холмы, по которым в дальнейшем лежал наш путь, были круты и почти лишены растительности — кое-где росла негустая трава и встречались участки, покрытые осыпями. В долинах изредка попадались деревушки и миссии. Мы заночевали в одном из многочисленных домов для проезжающих, или, как их называют, «жите», разбросанных по всему району. Это примитивные домики, мебели в них мало — кровать, стол, несколько стульев. Они предназначены для ночлега государственных чиновников.
    На следующий день нам рассказали в миссии Лемера, что за миссией, в участках леса, сохранившихся ближе к вершинам, по слухам, водятся гориллы. В одном месте мы нашли гнезда, после чего сын одного из миссионеров и я решили поискать следы обезьян несколько севернее. Мы прошли пешком несколько деревень, окруженных банановыми рощами. В деревнях толкли в муку высушенные клубни маниоки, доили коз, повсюду бегали ребятишки и куры. Впереди слышались непрестанные звуки «бум-бум-бум» — глухие удары в барабан. Мы заглянули внутрь хижины с низким потолком. Там, на полу, сидели на корточках мужчины с обнаженной грудью и хлопали в ладоши. Их белые зубы блестели в полумраке, тела лоснились от пота. В углу какой-то человек неистово выбивал дробь по днищу железного бочонка. Женщина в набедренной повязке кружилась на земляном полу. Ее поднятые над головой руки извивались все быстрее и быстрее. Вся во власти ритма, она казалась каким-то необычайным существом из черного дерева.
    15 июня мы добрались до городка Увира, расположенного в северной оконечности озера Танганьика. В полуденном зное городок казался вымершим. Одетые в белое, африканцы сидели, скрестив ноги, на верандах перед магазинчиками. Дорога была покрыта глубоким слоем пыли; перистые пальмы давали мало тени.
    Время, казалось, остановилось в Увире, и мне легко было представить себе путешественника Спика, идущего по этой самой улице в 1858 году, когда он и Бэртон открыли озеро Танганьика. Я словно видел скромного Ливингстона и задиристого Стэнли, сидящих в тени манговых деревьев на окраине городка после своей встречи в Уджиджи в 1871 году. В те времена Увира была центром, куда свозили рабов перед отправкой на продажу. Арабы, пришедшие сюда в поисках рабов в 1850 году, были первыми чужестранцами, проникшими в Центральную Африку. Это они проложили путь для таких людей, как Спик и Стэнли. Многие путешественники не смогли бы проникнуть в глубь страны без помощи работорговцев. Исследователь Арктики Стефанссон цинично заметил, что «страна только тогда считается открытой, когда белый человек, предпочтительно англичанин, впервые вступит на ее землю».
    К югу от Увиры с одной стороны дороги тянулись склоны гор, а с другой — голубые воды озера Танганьика. В тихих бухточках стояли большие каноэ, выдолбленные из целого ствола дерева, а на белом прибрежном песке было разложено для просушки множество дааги — рыбы, напоминающей сардину. В озере Танганьика водится около двухсот пятидесяти видов рыбы и многие из них — эндемики, а в озере Киву, геологически более молодом и отделенном от соседних водоемов бурными реками, водится только пятнадцать видов.
    Ехать приходилось очень осторожно, так как к вечеру на дорогах встречались африканцы, опьяневшие от помбе — пива, приготовленного из бананов.
    Существует много способов приготовления помбе. Один из способов таков: закладывают бананы в яму и укрывают их листьями и землей. Три дня спустя снимают верхний слой земли, а еще через три дня вынимают бананы и кладут в деревянное корыто. Их топчут ногами, чтобы выжать сок. Затем добавляют некоторое количество муки из зерен сорго, и эту смесь оставляют дня на два, чтобы она забродила. В результате получается светлая, беловатая жидкость, обладающая кислым вкусом и запахом.
    Мы миновали находящееся невдалеке от берега нагромождение небольших голых скал, носящее название «Острова Нью-Йорк Геральд». Это был несколько необычный знак признательности Генри Стэнли газете, которая финансировала его поездку в Африку. Мы проехали еще немного, горы начали отступать от озера, и мы покатили по сухой, холмистой саванне.
    Глядя на карту, можно подумать, что город Физи (что на языке суахили значит «гиена») — оживленное местечко. В действительности, как мы скоро убедились, он состоит из больницы, гостиницы и конторы местного администратора — эта должность соответствует тому, что англичане называют «уполномоченный по району». Доверяться картам здесь дело рискованное. Может оказаться, что деревня переехала в другое место или совсем исчезла, дороги, отмеченные на карте четкой красной линией, могут оказаться непроходимыми или заброшенными, или еще находящимися в стадии строительства. Мы спросили, как проехать к гаражу, — наша машина нуждалась в простейшем обслуживании. Нам ответили, что на территории Физи гаражей нет. Ближайший гараж находится в Усумбуре, в ста милях отсюда.
    К западу от Физи, там, где рассеченные ущельями горы резко обрываются к саванне, находится самая южная часть района обитания горных горилл. Одна-единственная узкая тропа, проложенная к рудникам, идет в горах. По ней мы и поехали. Скоро начались обширные районы лугов и горных дождевых лесов. На самых высоких хребтах виднелись бамбуковые рощи, Деревни попадались редко, городов не было совсем. Кое-где встречались горные разработки, кое-где миссии.
    Область, которую нам предстояло обследовать, была огромна, и единственно, что можно было сделать, это познакомиться с ней хотя бы поверхностно.
    Приходилось довольствоваться сведениями о гориллах из вторых рук, рассказами горнорабочих, государственных чиновников и особенно местных жителей. Через каждые несколько миль мы встречали на дороге африканцев — небольшие группы и отдельных пешеходов. Некоторые из них были настолько робкими, что прятались в кусты при появлении нашей машины, однако большинство охотно отвечало на вопросы: «Живут ли гориллы на этой горе? А встречаются они вон в той стороне? Можешь показать нам гнезда?»
    Если представлялась возможность, мы проверяли правильность их ответов, разыскивая гнезда и другие доказательства присутствия обезьян. Почти всегда нам давали правильные сведения. В этой местности гориллы, видимо, пересекают небольшие участки саванны, переходя из одного лесного массива в другой.
    Холмистые саванны кончаются к северу от реки Элила, и тут местность становится пересеченной. Влажный тропический лес, такой же, как и Недоступный, покрывает горы, за исключением некоторых мест, где на самых крутых склонах выступают обнаженные скалы. Это — горы Итомбвэ. Рудольф Грауэр был первым европейцем, который проник в этот район в поисках горилл. В 1908 году он провел здесь три месяца, добыв двенадцать горилл для венского музея. Живущие в этом районе африканцы из племени вабембе считают, что гориллы, или кингути (как они их называют), вовсе не обезьяны, а люди, которые в давние времена ушли в лес, чтобы не работать. Во время коротких походов в лес мы не встретили горилл, но нашли около двадцати пяти видов растений, которыми питаются эти обезьяны, и, кроме того, видели их гнезда. Но о гориллах, обитающих в стороне от дорог, мы не узнали ничего конкретного. Один из чиновников, указывая на белое пятно на карте, где черточками были обозначены примерные русла рек, сказал: «Это — как это называется? — ничейная земля. Там никто никогда не был, и никто там не живет, кроме, может быть, небольшой горсточки батва».
    Останавливаясь на рудниках, мы и там пытались что-нибудь узнать. Рудники и разработки не очень прочно держатся в джунглях. В течение пяти или от силы десяти лет золотые и оловянные прииски приносят выгоду, а потом их забрасывают. Если дороги, построенные горнорудными компаниями, не берет в свое ведение правительство, они быстро зарастают лесом. В этой местности европейцы живут очень одиноко. Только приманка в виде высокого жалованья побуждает их покинуть шумные улицы Брюсселя и Антверпена. Здесь они чужие, случайные пришельцы, бескрайний лес так и остается для них закрытым миром, в который они не стараются проникнуть и не пытаются понять. Могучая жизнь окружающей дикой природы тревожит их души. Нервы этих пришельцев не приспособлены к постоянному присутствию странного и необычного, они не умеют оставаться наедине с собственными мыслями и тоскуют по надежности и организованности цивилизованного быта.
    21 июня мы вернулись на станцию НИИЦА, а спустя пять дней отправились в последний продолжительный поход для поисков и изучения горилл в бассейне реки Конго.
    Между Букаву и НИИЦА шоссе вьется вверх по крутым откосам, а затем, нырнув вниз, к бассейну реки Конго, идет до Стэнливиля [5], расположенного на берегах реки, примерно в четырехстах милях к северо-западу. Эта дорога всего лишь узкая желтая ниточка, пересекающая обширные пространства экваториального влажного тропического леса, который тянется непрерывной полосой более чем на тысячу миль к западному побережью Африки.
    Перед нами лежал бассейн реки Конго. Местность сначала круто понижалась, потом переходила в невысокие, округлые холмы и наконец превращалась в равнину. Купы деревьев, клубясь, как облака, простирались до самого горизонта. Разнообразные оттенки листвы создавали узоры, напоминающие лоскутное одеяло. Когда-то этот бассейн был внутренним морем. Он лежит на высоте от тысячи до полутора тысяч футов и окружен горами. На востоке его замыкают крутые откосы, на юге — плато Катанга, на западе — Хрустальные Горы, а на севере цепь холмов отделяет его от бассейна озера Чад.
    Дорога, ведущая с гор, чрезвычайно узкая и крутая. Три дня в неделю разрешено движение в одну сторону, три дня — в другую. По воскресеньям разрешается двухстороннее движение. Дорога очень опасна, так как бельгийцы не обращают внимания на правила и не соблюдают положенных дней недели.
    По мере того как мы спускались, свежий горный воздух сменился жаркой, влажной атмосферой низин. И хотя температура редко поднималась выше 85º по Фаренгейту (Около +27º по Цельсию.), высокая влажность воздуха действовала гнетуще и расслабляюще. Как только горы остались позади, дорога стала ровной и потянулась по долинам, огибая холмы. Первое впечатление от низинного влажного тропического леса — это какое-то буйство растительности, не знающей никакого удержу. Переплетающаяся масса лиан, трав, кустарников теснила дорогу с обеих сторон. Немного дальше сплошной темной стеной поднимались деревья. То и дело встречались деревушки, состоящие из квадратных глинобитных хижин, окруженных банановыми рощами. В это знойное время дня селения казались почти вымершими. Кое-где в тени лежало несколько мужчин, да куры в поисках корма лениво скребли спекшуюся землю. Услышав шум машины, лишь детишки выбегали на обочину дороги посмотреть, кто едет.
    Это был лес Маниема — темное сердце Африки. Даже известные путешественники избегали эти бескрайние джунгли, и до первой мировой войны здесь вообще не было дорог. Главный путь работорговли проходил между Уджиджи, Кабамбарой, Касонго и Ньянгве, далеко к югу от этих мест. Ньянгве был основан арабами около 1860 года на берегах реки Луалаба — так называется верхнее Конго. Ливингстон побывал в Ньянгве в 1871 году, а в 1876 году Стэнли спустился по Конго до океана. Отважный Камерон, второй европеец, пересекший африканский континент, переправился через реку Улинди, приток Луалабы, в 1874 году. Эмин Паша, немец, чуть было не ставший суверенным правителем северного Конго и южного Судана, был убит арабами около города Лубуту в 1892 году. И только в 1894 году граф фон Гетцен спустился по реке Лова. Он был первым путешественником, проникшим в самое сердце леса Маниема.
    Река Лова слишком широка в этом месте, чтобы упавшее дерево могло служить мостом, и поэтому гориллы не могут перебраться на противоположный берег

    Варега, ванианга и другие племена, населяющие эту местность, говорят на языке банту и занимаются земледелием. Образ жизни племен в значительной степени определяется способом земледелия, который можно назвать подсечно-огневым. С помощью топора и огня они валят большие деревья и оставляют их гнить на земле. Более мелкие деревья и кустарник выжигают, по гареву сажают побеги бананов, а под бананами — маниоку. Иногда землю сперва занимают под горный рис, злак, который можно выращивать на склонах холмов, как кукурузу. После того как его уберут, сеют другие культуры. Однако почва, могущая питать самую буйную дикую растительность, быстро истощается от посевов. Под прямыми лучами экваториального солнца перегной быстро разлагается, а минеральные соли почвы вымываются ливнями. После трех-четырех лет возделывания различных сельскохозяйственных культур поле истощается и должно лежать под паром по крайней мере двенадцать лет, прежде чем его снова можно возделывать. Снова сводят лес, снова сажают бананы, деревеньки переносят поближе к полям — это бесконечный, извечный цикл кочующего, залежного метода обработки земли.
    На заброшенных участках молодой лес поднимается подобно фениксу из пепла. Сначала почва зарастает травами и вьющимися растениями, через год-два кустарник и молодые деревца пробиваются сквозь травы вверх, к открытому небу. Участок возделанной земли, заброшенный пять — десять лет тому назад, уже представляет собой непроходимые дебри, над ними высятся деревья музанга, у которых пучки блестящих листьев расходятся от одного черешка во все стороны, словно зонтик. Это дерево растет с феноменальной быстротой — за пять лет оно достигает высоты в сорок футов. Когда дереву около двадцати лет, оно умирает. По мере того как растет вторичный лес и полог ветвей становится все гуще и гуще, все меньше и меньше солнечного света доходит до почвы. В джунглях растения могут существовать, либо выбиваясь наверх, к освещенным солнцем вершинам, либо приспосабливаясь жить в полумраке, у подножия деревьев. Многие из растений, первоначально завладевших заброшенным участком, не могут выжить. По мере того как лес делается старше, подлесок исчезает почти полностью. По прошествии приблизительно восьмидесяти лет высокий лес вновь покрывает места, где когда-то были деревушки и поля. Эта постоянная вырубка, посадка, забрасывание участков создали пейзаж, состоящий из недолговечных полей — расчисток, окруженных лоскутными участками молодого леса в различных стадиях роста. На горизонте такого пейзажа всегда присутствует могучая гилея.
    Деревушки в джунглях — это всего лишь изолированные островки. Лес, поднимающийся за полями, кажется людям таинственным и страшным, они редко в него углубляются. Их жизнь сосредоточена на полях. Здесь они ведут непрекращающуюся борьбу против непрестанно наступающих джунглей. Словно для того чтобы позабыть о лесе, жители вырубают все деревья вокруг деревушек, лишая себя тени. И хотя африканцы живут в лесу, вероятно, около двух тысяч лет, человек и лес так и остались чуждыми друг другу. В конце плейстоцена африканцы, по всей вероятности, жили в степях и саваннах Западной Африки и только пигмеи бродили по лесам. Приблизительно в 3000 году до нашей эры из Египта пришло земледелие, и африканцы стали культивировать дикое просо и сорго, злаки, плохо растущие во влажном тропическом лесу. Позднее стал культивироваться ямс. Железо, с которым африканцы познакомились перед началом христианской эры, и ямс позволили им проникнуть в леса. Бананы появились у них незадолго до 1600 года, а маниока только около 1750 года.
    Спустя несколько часов мы добрались до шахтерского поселка Кабунга. Это один из многочисленных рудников в этом районе, находящихся в ведении НКК — Национального Комитета Киву, в 1928 году получившего монопольное право на разработку минеральных залежей на территории леса в три четверти миллиона акров.
    Недалеко от Кабунги, на лесной вырубке, стоял дом, где жил Шарль Кордье с женой. Нам сказали, что траппер Кордье, швейцарец по происхождению, больше чем кто-либо в этой местности осведомлен о гориллах, и мы приехали к нему за информацией.
    Шарль, высокий, крепкий мужчина, лет за шестьдесят, с седыми волосами и моложавым лицом. Он человек бурных страстей, но за его грубым голосом скрывается добродушный характер. На свете мало людей, к которым я относился бы с большим уважением. Есть много звероловов, снабжающих животными различные зоопарки. Большинство из них совершают короткие поездки в отдаленные страны, ловят и покупают все живое и возвращаются с добычей, состоящей из самых разнообразных зверей, о которых они потом пишут книгу. Шарль, напротив, сосредоточивает свои усилия на поимке лишь самых редких и неуловимых животных, таких, которые еще никогда не демонстрировались в зоопарках, или таких, которых чрезвычайно трудно словить. Ему иногда приходится тратить годы в поисках и в погоне за каким-нибудь единственным, редчайшим экземпляром.
    Он очень любит и прекрасно понимает животных, которые проходят через его руки, а именно этих качеств так часто недостает звероловам. Например, в Западной Африке один беспринципный американский торговец животными убивал всех взрослых горилл в группе, чтобы заполучить детенышей. Большинство из этих пойманных детенышей умерло от разных болезней или просто от одиночества еще до того, как их распределили по зоопаркам. Вот выдержка из отчета одного из звероловов, работавшего для медицинского института:
    «На другой стороне вырубки самка горилла играла с маленьким детенышем. Они представляли собой превосходную мишень, так как находились менее чем в пятидесяти ярдах от нас и не подозревали о нашем присутствии. Я все думал о других гориллах, которых мы слышали, хотя и не видели… Но ничего тут нельзя было поделать, мне пришлось выстрелить. Я долго выжидал, и наконец, когда я перестал дрожать, я пробил ей выстрелом череп, убив ее мгновенно. Подбежал самец. Я выстрелил и ранил его в плечо. Он пошатнулся, но продолжал двигаться вперед. Я снова выстрелил, и он снова пошатнулся…»
    Малыш, добытый таким безжалостным образом, погиб через несколько дней, потому что ничего не было сделано для того, чтобы обеспечить за ним уход. На каждую из восьмидесяти пяти горилл, находящихся в Соединенных Штатах, приходится по крайней мере пять горилл, которые погибли или пока их ловили, или на пути в зоопарк. Вот в каком неприглядном свете предстает не только «деятельность» звероловов, но и сами зоопарки, которые в большинстве случаев не интересуются, каким образом были добыты купленные ими животные.
    Шарль Кордье разработал способ поимки, при котором около сотни загонщиков окружает сетью целую группу горилл. Испуганные обезьяны запутываются в сетях. Ловля животных сетями стоит дорого, требует значительного количества времени, и африканцы неохотно берутся за это дело, но это гуманный способ. Ненужных животных выпускают. Горная горилла стоит пять тысяч долларов. Поначалу это может показаться дорогой ценой. Однако, если подумать о всей работе, времени и расходах, связанных с поимкой и перевозкой животного в зоопарк, цена не покажется слишком высокой.
    Жизнь Шарля Кордье была трудной потому, что он один из тех людей, которые не идут на компромиссы. И все же несмотря ни на что, он не только сохранил интерес к окружающему его миру, но и способность радоваться ему. В 1959 и 1960 годах он увлекался «какундакари». В бассейне Конго какундакари то же самое, что «снежный человек» в Гималаях. Если верить аборигенам, самец (мужчина) какундакари от пяти до пяти с половиной футов роста, самка (женщина) — четырех футов. Тела у них покрыты шерстью, ходят они выпрямившись. Ночью они спят в пещерах на ложе из листьев, днем бродят в поисках крабов, улиток и птиц. Шарль уверяет, что он видел следы ног этих человекообразных существ. Одного из них якобы убили в 1957 году вблизи какого-то шахтерского поселка, а еще один случайно попал в силок для птиц, поставленный Шарлем, упал ничком, перевернулся, сел, снял петлю с ноги и скрылся, прежде чем находящийся поблизости африканец мог что-либо предпринять. Что такое какундакари? Горилла, человекообразное существо или просто легенда? Могут ли крупные, неизвестные людям существа до сих пор обитать в Африке и не быть обнаруженными?
    Сравнительно недавно, в 1901 году, сэр Фредерик Джексон написал следующее письмо одному зверолову:
    «Сэр,
    Специальный инспектор Его Императорского Величества сказал мне, чтобы я обратил Ваше особое внимание на тот факт, что необычное животное обитает в лесах Мбога (подрайон Торо), и просил Вас сделать все возможное, чтобы добыть наилучший экземпляр этого животного.
    Животное, о котором идет речь, видимо, является связующим звеном между антилопой и жирафом. Оно известно туземцам под именем „окапи“…»
    Горная горилла вышла на свет из лесов Африки в 1902 году, гигантский лесной кабан — в 1903, конголезский павлин — в 1936 году. Тысячи квадратных миль бассейна Конго остаются пока не заселенными человеком и не исследованными. В настоящий момент я не вижу причин отрицать существование какундакари и надеюсь, что когда-нибудь Шарль его найдет.
    Шарль показал нам свою коллекцию животных, которые размещались в длинном, низком сарае. Там находилась пара уток Хартлауба светло-коричневого цвета, с голубыми пятнами на крыльях. Это пугливые птицы, живущие на тихих лесных озерах. Были там плодоядные голуби, ибисы, серые попугаи, а также конголезские павлины. Шарль был первым, кто сумел их поймать. Конголезских павлинов очень трудно обнаружить, потому что самец кричит только по ночам. Его клич — это громкое «ко-ко-ва», а самка отвечает: «хи-хо», «хи-хо». Небольшие стайки этих птиц бродят гуськом по лесным тропинкам, причем самец всегда идет первым. Поэтому в силки попадается в десять раз больше самцов, чем самок. В маленьком зверинце Шарля были также гигантские панголины, с телом, покрытым чешуями, находящими одна на другую, что придает этим ящерам сходство с рыбой, попавшей на сушу. На некотором расстоянии от дома, на опушке леса, за высоким частоколом содержался Муниди — великолепный самец гориллы с серебристой спиной. Он был уже взрослым животным, когда Шарль его поймал.
    В доме вместе с Шарлем и Эми жили два детеныша гориллы. Это были весьма требовательные питомцы, нуждавшиеся в любви и внимании не меньше, чем человеческие дети. Ноэль — это имя было дано ей потому, что она была поймана в первый день рождества, — спала в колыбельке в спальне Кордье. Ноэль была робкое создание (ей еще не исполнилось и года), и, если в доме были посторонние, она крепко цеплялась за Эми. На веранде, затянутой сеткой, жил озорной двухлеток Мугизи. Чтобы заниматься с малышом в течение дня, был нанят мальчик-африканец Денис. Исполнение этих обязанностей Денису явно доставляло удовольствие. Когда же Денис вечером уходил домой, с обезьяной приходилось сидеть сторожу до тех пор, пока она не забиралась в свой ящик-гнездо, таща за собой любимое одеяло. Мугизи любил дразнить окружающих и привлекать к себе внимание. Это был счастливый, незапуганный малыш, и, когда миновал период сдержанности, обычный при первом знакомстве, он с Кей очень подружился. Он выражал свою симпатию к ней тем, что подшибал ее под коленки и старался сбить с ног. Шарль показал на карте те места, где, как он знал наверняка, мы найдем горилл, и те места, где, по слухам, они водились. Скоро мы с Доком поняли: чтобы за сравнительно небольшой период времени охватить территорию леса примерно в пятнадцать тысяч квадратных миль, нам придется работать по отдельности. Док будет расспрашивать о гориллах у встречных на дороге, в миссиях и в поселках на рудниках, как мы это делали в горах Итомбве. Меня же заинтересовал совершенно необитаемый лес, лежащий к югу от нас. Там не было ни деревень, ни дорог, и я знал только одного европейца, которому удалось недавно проникнуть в эти места, геолога Андре Мейера. Если пройти по прямой около шестидесяти миль на юг от шахтерского поселка Уту (он находится на западе от дома Кордье), можно добраться до другого шоссе, а там меня подберет Док. В действительности же, если идти по земле, а не лететь по воздуху, расстояние равнялось примерно восьмидесяти милям. Мы рассчитали, что если я буду путешествовать налегке, то покрою эту дистанцию за четыре дня. Шарль посоветовал мне на время этого похода нанять Сумайли. Под тесной черной рубашкой Сумайли бугрились мускулы, а резцы были подпилены так, что оканчивались остриями. Он презирал помбе, факт настолько необычный, что несколько африканцев сочли нужным сообщить мне об этом.
    Мы пытались найти еще одного человека, чтобы сопровождать нас, но это оказалось трудной задачей: никто особенно не стремился совершить это путешествие, тем более вместе с европейцем. Наконец в одной из деревень мы нашли двух мужчин, которые согласились пойти с нами за плату в триста франков каждому. Мы договорились встретиться утром 29 июня.
    На рассвете мы вчетвером стояли на дороге у опушки леса и раскладывали нашу поклажу, деля ее по весу, поровну между собой. Клочья тумана ползли по земле, где-то вдали петух возвещал наступление дня. Я захватил минимум снаряжения — гамак, спальный мешок, фотоаппарат, бинокль, небольшую кастрюлю, ложку, зубную щетку и продовольствия на шесть дней. Бакире, худой, мускулистый малый, на лице которого, заросшем густой бородой, часто играла улыбка, завернул в одеяло свою поклажу, состоящую из риса, бананов и смены белья. Он срезал своим мачете молодое растение, содрал зубами кору и связал ею одеяло. Мтвари нес небольшой чемодан, в котором были его обувь, одежда и другие вещи. Сумайли нес свое снаряжение и часть моего, завернув все в кусок материи.
    Идя гуськом, мы вступили в темный, влажный мир тропического дождевого леса. Черные стволы гигантских деревьев выглядели очень эффектно в дымке утреннего тумана. Наши голоса слишком грубо нарушали беспредельную тишину леса, и вскоре мы умолкли. На уровне земли растительность сравнительно не густая, и мы свободно шли между деревьями по ковру влажной листвы. Дождевой лес низинных районов весьма напоминает горную гилею, но в нем деревья выше и чаще встречаются гигантские свисающие петли лиан. Первые лучи утреннего солнца вдруг наполнили лес мягким красноватым светом. Мы шагали по этим странно молчаливым джунглям, где слышалось только кап-кап-кап росы, скатывающейся с листвы, да изредка доносился неуверенный голос птицы. Один раз стайка обезьян рыжих гверец (Рыжие гверецы, виденные Шаллером, относятся, вероятно, к виду Colobus rufomitratus Peters 1879.Теперь гверецы подобных рыжих, желтых и бурых расцветок нередко объединяются в обобщенный, или полиморфный, вид под названием «красновато-рыжие толстотелы» (Colobus badius Kerr 1792).) пронеслась высоко над нами, видны были лишь качающиеся ветви да неясные очертания этих длиннохвостых созданий.
    Мы продвигались на юг, иногда вдоль еле заметной тропы, иногда прямо по лесу, через холмы и долины, много раз пересекая безымянные ручейки, а когда заросли вдоль берегов становились уж очень густыми, шли прямо посредине ручья. Наши следы смешивались со следами буйволов, изредка слонов. Однажды встретились отпечатки копыт бонго — редкой и красивой лесной антилопы; у нее по светло-коричневой шерсти идут вертикальные белые полосы. Однако животные в лесу почти неуловимы, и мы не видели ни одного из этих крупных зверей. Утренняя прохлада сменилась полуденной жарой. Воздух был влажный и неподвижный. На моих спутниках были только шорты, и их тела лоснились от пота.
    Мы сделали короткий привал, и африканцы съели свой полдник, состоящий из вареного риса. Они запускали пальцы в общий котел, скатывали рис в комок и отправляли в рот. Вначале мне никак не удавалось сесть за еду вместе с ними, потому что они еще раз ели во второй половине дня и затем вечером. Потом я приспособился к их часам еды и только завтрак съедал в одиночестве, на рассвете.
    Вдруг совершенно неожиданно перед нами бесшумно появились трое мужчин и женщина. Они сгибались под тяжестью корзин, наполненных рисом. Выяснилось, что мы находимся на полузаброшенном пути, соединявшем южные и северные деревни, вернее, на старой торговой дороге, которой пользовались до того, как были проложены первые шоссе. Словно в подтверждение этого, нам изредка стали попадаться примитивные хижины для отдыха путешественников, сооруженные из ветвей и крытые похожими на бумагу листьями растения мегафиниум. Эти крупные овальные листья пригодны для многих целей. Простым движением руки их свертывают в кулек, получая удобную чашку, чтобы утолить жажду из ручья; они же служат тарелками для риса или мяса, оберточной бумагой, а также употребляются как кровельная дранка.
    Мы решили разбить лагерь во второй половине дня, так как мне хотелось не спеша побродить по лесу, а африканцы не желали идти более шести часов в день. Пока Сумайли чесал голову деревянным пятизубым гребнем, а остальные разводили костер, я пошел в долину, густо поросшую кустарником. Я медленно продирался сквозь сплошную стену растительности, переплетающихся лиан и колючих ветвей, стараясь проникнуть в самую чащу.
    Вот здесь лесной кабан вырыл какие-то корни, оставив небольшую ямку и разбросав кругом землю. Поодаль лежало синее, в белых пятнышках перо гвинейской цесарки. А потом я заметил несколько ветвей, кора с которых была ободрана ловкими руками гориллы. Где-то неподалеку трещала цикада; звук был монотонный и низкий, потом вдруг поднялся до пронзительного скрежета. Бесцельные скитания привели меня к берегу маленького ручья. Низкие ветви спускались к воде. Я медленно вошел в ручей, и прохладная вода приятно освежила усталые ноги. Я вдосталь напился, уверенный в том, что вблизи нет деревни, загрязняющей источник. Коричневая змея медленно скользнула через ручей, покрытый дрожащей тенью листвы, и исчезла на противоположном берегу, «Что это за змея?» — подумал я и побрел вверх по течению. Нагибаясь, чтобы пройти под веткой, я почувствовал, как шею вдруг обожгло, будто огнем. Я начал яростно хлопать себя по шее, давя муравьев, которые свалились на меня с листвы. Дальше, на сыром обрыве, я поймал бело-розового сухопутного краба и, отогнув его поджатое брюшко, с восторгом обнаружил под ним с десяток крохотных красноногих крабиков, уже вполне сформировавшихся. Я осторожно положил краба на землю, и животное поспешно спряталось под стволом упавшего дерева.
    Вернувшись в лагерь, я натянул между деревьями гамак и присоединился к сидящим у костра. Поставив кастрюлю с водой на горячие угли, насыпал в нее рису и добавил щепотку соли, открыл и подогрел банку мясного рагу, а когда рис сварился, выложил часть мяса на рис, а остальное отдал африканцам. Мы сидели на корточках при свете костра и ели; быстро стемнело, как это бывает в тропиках, и мир стал маленьким-он сжался до размера островка света, образуемого отблесками костра. Мы обменивались короткими фразами о наших делах; все, что происходило вне леса, казалось, потеряло всякое значение. Потом мы молча сидели и смотрели широко раскрытыми глазами на языки пламени, а вокруг были безмолвные и неподвижные заросли.
    Мтвари захватил с собой фонарь и следил за тем, чтобы свет ярко горел всю ночь. Когда я спросил его, зачем он это делает, Мтвари ответил: «Ах, бвана, в ночном лесу много беды, много опасности».
    На рассвете мы проснулись в мокром от росы лесу. Дрожа от холода, я натянул на себя влажную, липкую одежду. И опять, как вчера, мы пробирались по бесконечным холмам и долинам. Сначала создавалось впечатление, что лес был здесь испокон веков, что в этом таинственном мире до сих пор царили звери, а человек мог вторгнуться лишь ненадолго в его пределы. Однако, если присмотреться повнимательнее, становится заметным разрушительное прикосновение руки человека, несмотря на то что его хижины давно сравнялись с землей, а лес вновь завладел полями. Многие долины заросли кустарниковым лесом — признак того, что здесь были сведены высокие деревья. Временами встречались ряды пальм, некогда обрамлявших деревенские улицы. Очевидно, когда-то на месте леса было сплошное лоскутное одеяло полевых участков. Что же случилось с жившими здесь людьми? Деревни опустошали работорговцы, косили людей и разные болезни, например оспа. Когда бельгийцы пытались установить свой контроль над этой областью и положить конец постоянным войнам между племенами, они оказались беспомощными, столкнувшись с бескрайним лесом. Примерно к 1920 году правительство переселило всех африканцев из глубинных районов поближе к дорогам и шоссе, где население легче держать под контролем. Сейчас, спустя сорок лет, лес остается необитаемым, но войны между племенами все еще вспыхивают.
    Я нашел удивительно мало следов присутствия горилл. Изредка попадались измочаленные пучки растения афрамомум, из которого обезьяны выели нежную сердцевину. На берегу одного ручья, на рыхлом песке, были двенадцатидюймовые следы ног самца-одиночки. Находили мы и гнезда, но реже, чем в других обследованных районах.
    Один раз мы услышали горилл в густых дебрях в долине. Когда я попытался подойти поближе, Бакире удержал меня за руку и покачал головой, на его лице был страх. После минутного колебания я уступил, решив, что видимость была слишком ограниченной и я все равно увидел бы не много.
    В тот вечер, после того как мы разбили лагерь, африканцы отправились собирать дрова для костра. Они вскоре вернулись, таща за собой дохлую лесную свинью. Ее нога попала в естественную ловушку из переплетенных лиан. Животное погибло несколько дней тому назад.
    Мои спутники загомонили в радостном предвкушении пира и принялись разрубать тушу своими мачете. Большую часть мяса они насадили на заостренные палочки, воткнув их вертикально вокруг костра, другие куски, завернув в листья, положили на горячие угли. Африканцы пригласили меня принять участие в ужине и рассмеялись, когда я отказался, предпочитая съесть банку консервированного мяса. Они долго пировали. Лежа в гамаке, уже в полусне, я слышал их голоса, заглушаемые шумом тропического ливня, который продолжался несколько часов.
    На следующее утро, когда рассеялся туман, воздух, омытый дождем, был свеж и чист. Вода в ручьях поднялась на два фута, и ее коричневатые потоки неслись в сторону реки Луалабы. Нам встретился ручей шириной около восьмидесяти футов. Сердитые воды мчались мимо нас; иногда из их глубины вылетало на поверхность дерево и снова исчезало. В одном месте небольшое бревно лежало как мост через реку. Африканцы ловко перебежали по колеблющемуся стволу, с легкостью балансируя на голове свои ноши. Я переползал на животе, как червяк, крепко обхватывая ствол руками и ногами.
    «Завтра мы будем в деревне», — сказал мне Сумайли.
    Я плохо запомнил этот день, а также и следующий. Помню только жару и чувство усталости. Холмы становились все ниже, долины — все шире. Вечером четвертого дня мы неожиданно вышли из леса прямо на поле и скоро очутились в деревушке, самой жалкой, которую мне когда-либо приходилось видеть. Она состояла из шести полуразвалившихся хижин, стоящих по три, друг против друга, по обеим сторонам общего двора. Мы вошли в одну из них, совершенно пустую, за исключением бревна, которое служило скамьей, и тлеющего костра на земляном полу. Все жители столпились и смотрели, как я развязываю поклажу. Их глаза были прикованы ко мне, когда я насыпал в кастрюлю рис и затем попросил воды. Женщины пересмеивались между собой, ребятишки, вытаращив глаза, выглядывали из-за матерей. Дети, голые, со вздувшимися животами и глазами, залепленными беловатым гноем, вызывали чувство жалости. Один ребенок заплакал, за ним и другие. Вскоре возле нас остались одни мужчины. Они сидели на корточках вокруг огня, куря крупно рубленный табак, завернутый в обрывки газет, и тихонько переговаривались. Временами наступало полное молчание, все смотрели на пол, сплевывая слюну и медленно втирая ее пятками в земляной пол. Вошла женщина, неся тыкву, наполненную пивом. Все из нее отпили. Другая принесла горшок вареного риса, и все запустили в него руки. В углу хижины сидел согнувшись коренастый парень; он глядел в пространство отсутствующим взором и временами подергивался. Такое подергивание часто бывает у слабоумных.
    Вокруг огня крутились четыре собаки, размером с террьера, черные с желтым, остроухие, с бегающими глазами. Они кидались вместе с курами за каждым зернышком риса, которое падало на землю. Один щенок, невероятно тощий, отважился подойти слишком близко к огню и получил пинок, от которого с визгом отлетел в угол; другого огрели по спине горящей веткой. Жители деревни обращались с собаками жестоко. Вся тоска этих животных светилась в их глазах. Принюхиваясь безнадежно, они вертелись вокруг хижин — жалкие рабы людей, но все же не возвращались к дикой жизни и свободе окружающих лесов.
    Так как вокруг хижин не было других деревьев, кроме бананов, мне пришлось подвесить свой гамак между двумя из них. Пока я раздевался, Сумайли держал фонарь в высоко поднятой руке. Вся деревня сошлась посмотреть, как я укладываюсь. Лунный свет играл между стволами бананов, и я заснул под еле слышные звуки ликембе, доносившиеся из какой-то хижины. Меня разбудил удар грома и яростный порыв ветра, рванувший гамак. Скоро хлынул дождь — сплошные, косые потоки воды. Я то засыпал, то просыпался и внезапно очнулся, совсем уже лежа на земле. Ливень размыл землю вокруг бананов, и они покосились под тяжестью моего тела. Я направился в ближайшую хижину и лег в углу. Некоторые мужчины проснулись, зарычали собаки, но скоро все опять уснули, а собаки свернулись калачиком у моего мягкого спального мешка.
    Я поднялся на рассвете. Несколько кур и я рискнули выглянуть наружу. Все промокло, все разбухло от дождя. В ручейках плескались мускусные утки. Над травяными крышами лениво вился дымок, живописные листья бананов блестели от влаги. У входа в хижину, потягиваясь и зевая, стояла женщина. Вокруг была тишина, туман заволакивал лес. Мы были словно на призрачном острове, плывущем по океану времени.
    В тот день мы добрались до шахтерского поселка Ньябембе, и там, в доме для проезжающих, я стал ждать Дока.
    Я был небрит, одежда загрязнилась, но ничего нельзя было сделать, чтобы принять более приличный вид. Сумайли же нарядился в чистую рубашку и штаны. Он даже захватил с собой гуталин и щетку для обуви и выглядел вполне респектабельно. Весь вечер африканцы прохаживались мимо и глазели на меня.
    Сравнив записи, мы с Доком обнаружили, что наши наблюдения значительно расширили известный до сих пор ареал распространения горных горилл. Около трех четвертей всех горных горилл живет не в горах, как, казалось бы, следовало из их названия, а в жарком, влажном бассейне реки Конго, на высоте менее пяти тысяч футов. Значительное число их находится в одном лесном массиве, по центру которого я прошел за эти дни. Мы заметили также, что нередко обезьяны обитают у дорог и вокруг деревень. Гориллы предпочитают эти участки леса потому, что здесь есть обильная еда на самой земле или очень невысоко над ней. На участках, затененных большими деревьями, пищи для горилл мало, и обезьяны большую часть времени бродят в долинах и вдоль рек, где под обильным солнцем растет густой подлесок. Гориллы особенно любят заброшенные поля неподалеку от деревень. Там в изобилии растет их любимая пища — папоротник маратиа, травянистые растения афрамомум и пализота, там же они находят листья и плоды деревьев мусанга, мириантуса и фикусов. В низинных местах залежная система земледелия практиковалась веками. В результате возникло калейдоскопическое смешение лесов в разных стадиях роста, то есть как раз то, что так любят гориллы. Человек сыграл странную роль в экологии этих животных: он и враг, охотящийся за ними ради мяса, и благодетель, создающий наилучшие условия для их существования.
    Гнездо гориллы в развилке дерева мусанга в лесу Маниема

    Иногда гориллы совершают налеты на банановые рощи; они поедают не плоды, а сердцевину ствола, убивая таким образом деревья и губя целые плантации. Тогда жители объединяются, окружают группу животных, загоняют их в сети и рубят, режут, пронзают копьями все, что движется в этих сетях. Шарль Кордье рассказал мне, что в таких случаях самец делает несколько попыток броситься на охотников, а потом убегает или же падает убитым. Участь самок и детенышей описана известным охотником Фредом Мерфильдом: «Я видел, как туземные охотники, убив „старика“, окружают самок и бьют их по голове палками. Самки даже не пытаются убежать, и невыносимо жалко смотреть, как они закрывают голову руками, пытаясь защититься от ударов. Они даже не пробуют обороняться».
    Хотя на людей, как правило, нападает самец, изредка это делают и самки. Баумгартель рассказал, что однажды самка схватила за горло проводника, словно пыталась его задушить. Нападение гориллы обычно происходит так: обезьяна набрасывается, несколько раз кусает и затем отступает. Очевидно, горилла не терзает подолгу врага и хотя нанесенные ею раны достаточно серьезны, но обычно не смертельны. Как неоднократно отмечалось, гориллы редко нападают на человека, стоящего на месте и встречающего животное лицом к лицу. Но стоит повернуться спиной и побежать, как обезьяна начинает на четвереньках преследовать врага и, догнав, кусает, как собака. У племени Медже, живущего в Камеруне, рана, нанесенная гориллой, считается позорной, так как все убеждены в том, что горилла нападает только на убегающего.
    Так как в этой местности всегда существует вражда между человеком и гориллой, не удивительно, что бывают, казалось бы ничем не вызванные, нападения обезьян на людей. Между 1938 и 1940 годами только в одном районе о ранениях, нанесенных гориллами, сообщили пятнадцать африканцев. Однако я подозреваю, что большинство ран было получено во время охоты или когда африканцы, собирающие в лесу топливо или работающие в поле, случайно наталкивались на группы отдыхающих горилл. Например, однажды мне встретились две женщины, выкапывающие клубни маниоки в густо заросшем поле. Они и не подозревали, что поблизости кормились гориллы. Даже когда горилл преследуют, они вновь и вновь возвращаются на старые места.
    Мне приходилось видеть их гнезда на деревьях в каких-нибудь ста футах от хижин, в которых жили люди. В этой местности гнезда на деревьях встречаются много чаще, чем в других лесах, обследованных нами, и я стал думать, что причиной этому, возможно, частые столкновения с людьми. И все же, несмотря на взаимные нападения, обычная реакция гориллы на человека и человека на гориллу — это взаимное уважение и стремление избежать друг друга. По своей природе горилла — животное робкое и сдержанное. Когда только возможно, она избегает вступать в контакт со своими соседями-людьми… В августе 1960 года я шел вслед за коротким маленьким человеком, которого я нанял в проводники около Мийи, шахтерского поселка, лежащего на западе от Уту. Вдруг в зарослях перед нами затрещали ветви.