Скачать fb2
Князь Гостомысл – славянский дед Рюрика

Князь Гостомысл – славянский дед Рюрика

Аннотация

    Вопреки пресловутой «норманнской» теории, история Русского государства началась вовсе не с Рюрика, а гораздо – гораздо! – раньше. Летописи повествуют, что Новгородом испокон веков правили князья из рода Славена – Вандал, Избор, Владимир, Стол-посвят, Буривой и, наконец, Гостомысл, внуком которого и был легендарный Рюрик.
    Величайший властитель «доисторической» Руси, князь Гостомысл прожил долгую и трудную жизнь, в которой было все: варяжский плен и побег из рабства, дальние морские походы с дружинами славянских викингов и борьба с норманнами, захватившими Новгород, беспощадная война против саксов и великая победа над хазарами, которая обошлась слишком дорого, – в этой сече пали сыновья Гостомысла, и старый князь остался последним в роду, правившем Новгородом не одно столетие. Но его дочь, выданная замуж в братское славянское племя бодричей, родила Гостомыслу внука Рерика (Рюрика), которому суждено было продолжить дело незабвенного деда, объединив Русскую Землю и подарив ей великое будущее.
    Читайте новый роман от автора бестселлеров «Князь Игорь», «Князь Рюрик» и «Владимир Мономах» – захватывающую повесть о становлении Руси и подвигах наших далеких предков.


Василий Седугин Князь Гостомысл

От автора

    1. Новгородцы лучше знали историю своего края, чем киевские летописцы, так как Киев удален от Новгорода почти на тысячу километров и события Севера Руси доходили до него в неполном объеме, а порой искаженными.
    2. Киев и Новгород на протяжении всего существования Древней Руси были соперниками, поэтому трудно ждать от киевских летописцев беспристрастного освещения новгородской истории. А о том, что Нестор бывал порой необъективным, говорит, например, тот факт, что он в своей «Повести временных лет» больше внимания уделял князю Святополку, известному сребролюбцу и жестокому человеку, чем великому Владимиру Мономаху.
    3. «Повесть временных лет», как это общепризнанно, по приказу князей много раз переделывалась и переписывалась. В то же время княжеского влияния на новгородские летописи почти не существовало, поскольку в республике правило вече и летописцы были более независимы, чем их киевские собратья.
    Добавлю, что норманисты долгое время не могли объяснить происхождение слова «рус», потому что в Скандинавии не было ни племени, ни рода с таким именем. Наконец остановились на финском слове «роутси», что и вошло во все учебники. Между тем от санскрита (в русском разговорном языке 20% слов из санскрита) к славянам перешло слово «Русь», что означает «светлая», «святая» (отсюда: русый, русоволосый); среди славян было широко распространено имя Рус; только на Новгородчине от древних времен сохранились названия рек, озер, местечек с корнем «рус»: Руса, Рось, Порусье, Русская, Русыня, Околорусье, Русье... Русь – это наше коренное, славянское слово, здесь надо искать истоки названия нашего народа и страны!

ЮНОСТЬ

    Буривой, имея тяжкую войну с варягами, много раз побеждал их и обладал всей Бярмией[1] до Кумени[2]. Впоследствии при той реке побежден был, всех своих воинов погубил, едва сам спасся, пошел в город Бярмы, что на острове крепко устроен, где князья подвластные пребывали, и, там оставаясь, умер. Варяги же, снова придя, градом Великим и прочими обладали и дань тяжкую возложили на словен, русь и чудь.
Иоакимовская летопись

I

    На высоком холме, возвышавшемся над рекой Волхов, стоит новгородская крепость. По преданию, возвели ее старцы. Тогда существовало поверье, что здание будет крепким, если в основание его заживо замуровать живое существо – животное или человека. И народные старшины, следуя древнему обычаю, перед солнечным восходом послали в разные стороны гонцов с наказом захватить первое живое существо, какое им встретится. Навстречу попалось дитя; оно было взято и положено в основание крепости, и назвали ее Детинцем.
    Посредине Детинца располагался княжеский дворец, деревянный, двухъярусный, с резными наличниками на окнах и дверях и крыльцом с крышей, которую подпирали фигурные столбы. Утреннее солнце весело играло в разноцветных стеклах небольших окон; на острой пике, подчиняясь ветрам, неутомимо вертелся вырезанный из железа петух.
    Гостомысла разбудил неугомонный кривичский княжич Хвалибудий. Прибыл он в Новгород недавно, но они уже успели подружиться. Был он невысок, сухощав, с острым личиком и небольшими юркими глазками, которые оценивающе и хитровато смотрели на мир.
    – Ну и здоров же ты спать! – весело проговорил он, входя в горницу Гостомысла. – Скоро обедать пора, а ты все подушку обнимаешь!
    Добродушно улыбаясь, Гостомысл сладко зевнул, потянулся и соскочил с кровати. Долговязый, широкоплечий, в длинной ночной рубашке казался он нескладным и неуклюжим. Прыгая то на одной, то на другой ноге, напялил штаны, накинул шелковую сорочку, перехватил узкий пояс кожаным ремешком, спросил мимоходом:
    – Куда сегодня?
    – Как куда? На Волхов, конечно.
    Гостомысл глянул в окошко, поджал губы:
    – Тучками затянуло. Холодновато для купания.
    – Тогда в лес.
    – Там тоже делать нечего. Последние дни стояла сушь, ни ягод, ни грибов.
    – В городе оставаться на целый день – со скуки умрешь.
    – Это верно...
    Помолчали. Потом Хвалибудий неуверенно:
    – А что, если на рыбалку?
    – Мысль! Давно не были.
    – Сюкору захватим?
    – Как без него?
    Сюкора был сыном князя племени чудь и жил, как и Хвалибудий, в княжеском дворце. Считалось, что оба княжича пребывали в гостях у новгородского князя Буривого, но на самом деле были взяты в заложники после того, как Буривому удалось подчинить своей власти и кривичей, и чудь. Три княжича почти все время проводили вместе, предаваясь разным забавам.
    Гостомысл и Хвалибудий подошли к горнице Сюкоры, перемигнулись.
    – Спит, наверно, как сурок? – заговорщически проговорил Хвалибудий. – Пощекочем?
    – Легонечко толстопятого, – вкрадчиво ответил Гостомысл.
    Они тихо отворили дверь. На кровати, утопив большую круглую голову в подушку и раскрыв толстые губы, посапывал Сюкора. Княжичи подкрались, тихонько открыли его ноги, а потом стали слегка скрести по широким плоским стопам. Сначала прекратилось сопение, потом послышался короткий всхрап, одеяло полетело в сторону, и с диким криком Сюкора вскочил на ноги. Его маленькие заплывшие глазки со страхом уставились на парней.
    Те дружно заржали, а Сюкора проговорил жалостно:
    – Чего не даете поспать?
    – Тебя не поднять, так весь день проспишь! Собирайся, хватит дрыхнуть!
    Еще плохо соображая, Сюкора продолжал обиженно:
    – Это надо же... Человек спит мертвецким сном, а они его щекотать. Так дурачком можно сделать!
    – А ты что, считаешь себя умным? – не унимался Хвалибудий. – Если тебя будить по-нормальному, то целый час надо. А мы знаем, что ты щекотки боишься, вот вмиг и поднялся!
    Сюкора почесал свое заплывшее жирком тело, присел на кровать.
    – Ну ладно, ладно, пошутили и хватит, – проговорил он уже миролюбиво; к шуткам товарищей он давно привык и смирился. – Чего явились в такую рань?
    – На рыбалку собрались. Так что вставай и начинай готовиться.
    – А меня спросили? Может, я не хочу!
    – Не хочешь? – переспросил Гостомысл. – Тогда мы пошли, а ты оставайся киснуть в своей горнице.
    И княжичи направились к двери.
    – Стойте! – всполошился Сюкора. – Я сейчас, сейчас.
    Толстыми, короткими руками стал заправлять кровать, потом начал одеваться. Парни молча наблюдали за его действиями.
    – Ну вот я и готов. Идем завтракать?
    – Может, обойдемся без завтрака? – шутливо спросил Гостомысл. – Ты у нас вон какой: будто с осени закормленный!
    – Не-ет, – важно ответил Сюкора. – Без еды я не могу, у меня голова начинает кружиться, и ничего делать не в состоянии.
    За завтраком повели неторопливый разговор.
    – Снасти рыболовные у кого-нибудь есть? – спросил Гостомысл.
    – Откуда? – тотчас отозвался Хвалибудий. – Последний раз в корягах все удочки пообрывало.
    – И донок не осталось?
    – Парочка сохранилась, но ведь этого мало!
    – Маловато, – согласился Гостомысл. – Будем делать новые.
    Некоторое время с аппетитом обгладывал баранью кость, потом продолжил:
    – Надо распределить, кто чем займется. Значит, так. Ты, Хвалибудий, мастеришь удочки.
    – Согласен. Только конский волос достаем все вместе!
    – Боишься коней?
    – А кто их не боится, когда надо из хвоста волос дергать? Хватит разок копытом по голове, черепок потом в кустах придется искать.
    – Ладно. Пусть по-твоему. Теперь насчет еды. Это я беру на себя.
    – Может, ухи хватит? – спросил Хвалибудий.
    – Нет, нет, нет! – сразу запротестовал Сюкора. – Еду надо брать, и побольше!
    Гостомысл и Хвалибудий засмеялись, Гостомысл проговорил:
    – За тебя мы, Сюкора, спокойны. Ты от голода не умрешь!
    – Это уж точно, – согласился с ним тот. – Еда у меня на первом месте. Недаром мое имя по-чудски означает «лепешка».
    – Но палатку заберешь с собой ты.
    – Тащить на себе такую тяжесть? – возмутился Сюкора. – Нет уж, увольте!
    – А спать где будем? Под открытым небом? Комары сожрут!
    – Хорошо. Будь по-вашему. Скажу слуге, притащит.
    – Никаких слуг! – строго сказал Гостомысл; он чувствовал себя старшим среди княжичей, поэтому иногда позволял себе командовать. – Все делаем сами, все заботы только на нас.
    Сюкора что-то недовольно пробурчал себе под нос, низко склонился над тарелкой.
    – Важный вопрос! – поднял веснушчатый нос Хвалибудий. – Кто копает червей?
    – Ну, хоть под еду о такой гадости не говори! – возмущенно произнес Сюкора.
    – Что, аппетит испортился?
    – Конечно!
    – Как же, тебе испортишь! Сейчас встанешь и выйдешь из-за стола!
    Гостомысл и Хвалибудий расхохотались. Сюкора посмотрел на них маленькими голубыми глазками и, ничего не сказав, продолжал есть.
    – Так кто займется наживкой для рыб? – переспросил Хвалибудий.
    – Кто догадался, тот и расстарался, – тая усмешку на жестких губах, проговорил Гостомысл. – Так что считай, что сам напросился.
    – Тогда вдвоем, – хлопнул ладонью по его широкой спине Хвалибудий. – Идет?
    – Не пойдет, так поедет. Накопаем.
    После завтрака направились на луга, где паслись кони. Подошли поближе.
    – Ну, кто первый? – спросил Гостомысл.
    Все молчали.
    Подмигнув Хвалибудию, Гостомысл произнес нарочито строгим голосом:
    – Чудин, давай ты. Только смелее!
    – Почему я? – встрепенулся Сюкора. – Нет уж, увольте. Под копыта я не полезу. Дурак, что ли?
    – А мы что, дураки? – спросил Хвалибудий.
    – Не знаю. Только на меня не рассчитывайте.
    И отошел в сторонку.
    Гостомысл прищурил глаза, стал вглядываться в стадо. Произнес после некоторого молчания:
    – Подойду-ка я к Скорому. Ездил я на нем не раз, должен меня помнить.
    Осторожно ступая, он начал медленно приближаться к ближайшей лошади. Молодой жеребец серой масти в его действиях сразу почувствовал что-то недоброе, у него стали нервно вздрагивать ноздри, он большими, влажно блестевшими глазами пристально следил за каждым движением человека. Гостомысл подошел, погладил по морде. Конь шумно вздохнул, видно было, как мелко дрожали мощные мышцы. Поглаживая по гладкой шерсти, княжич двинулся вдоль крупа лошади, тихо, успокаивающе говоря ласковые слова. Жеребец тревожно всхрапнул, запрядал ушами и как-то внутренне поджался, готовый, как видно, в любую минуту сорваться с места. Но Гостомысл был уже возле хвоста, выбрал несколько волосков и сильно дернул. Конь громко заржал, взбрыкнул задом и ударил обеими ногами, метя в Гостомысла. Но тот успел отскочить в сторону, а Скорый побежал в середину стада.
    Гостомысл подошел к парням. Лоб у него был мокрым от пота, лицо напряженное, губы кривились в насильственной улыбке.
    – Вот, держи, – дрожащей рукой протянул он Хвалибудию конские волоски. – На одну удочку хватит.
    – Я думаю, даже на две, – машинально ответил Хвалибудий, не сводя напряженного взгляда с коней. Потом, сглотнув слюну, вкрадчивой походкой направился к каурой лошади. Это была широкая в костях громадная сонливая кобыла, дремавшая после обильной пищи. С ней у кривичского княжича получилось легче и быстрее.
    – Теперь твоя очередь, – обратился Гостомысл к Сюкоре. – Смелее! Это только с виду они кажутся опасными. А подойдешь, сразу увидишь, что смирнее лошади нет в мире животных!
    – А зачем? – пожал плечами княжич. – На вас удочки есть, а я буду ловить донками.
    – Ну хитрец! Ну прохиндей! – сокрушенно покрутил головой Гостомысл. – Ладно. Хватит так хватит. Пошли собираться на рыбалку.
    После обеда Гостомысл и Хвалибудий подошли к лодке, погрузили принесенное имущество. Наконец явился Сюкора. В руках он нес только удочки.
    – А где палатка? – строго спросил его Гостомысл.
    – Какая палатка? – удивленно проговорил тот.
    – Как какая? В которой мы должны спать ночью. Я же тебе приказывал явиться с палаткой!
    – А я сразу заявил, что такой тяжести не понесу. – Круглое лицо чудского княжича было безмятежно спокойно.
    – Велика тяжесть! Свернул по-походному, положил в мешок и – за спину. Неужели трудно было побеспокоиться? Как же мы будем ночью под открытом небом спать? Я же говорил: комары съедят!
    – Порыбачим немного и вернемся домой.
    – Но мы же договаривались плыть в ночное!
    – А я взял и передумал.
    – Оставь, – вмешался Хвалибудий. – Забыл, как его звать? Лепешка он и есть Лепешка, чего с него взять! Теперь решать надо, что делать? Может, сбегаю, принесу?
    – К вечернему клеву опоздаем, вся поездка пойдет насмарку.
    – Возвращаемся?
    – Да ну! Поплывем. Впервой, что ли? Перебьемся.
    Сплавились вниз по Волхову, нашли удобное место: песчаная отмель переходила в крутой берег. Здесь были и хороший подход к воде, и глубокое место, где должна была водиться крупная рыба. Вплотную к реке стоял дремучий лес.
    Лодку вытащили на песок, стали готовиться к рыбалке. Хвалибудий присел на бугорок, Сюкору заставил держать конец волос и стал вить тоненькую ниточку. Работа кропотливая, нудная. Сюкора скоро заскучал, положил на конец нитки большой камень и хотел улизнуть, но был остановлен строгим окриком Хвалибудия:
    – Ты куда? Держи леску, как приказано!
    Тогда Сюкора лег на песок, выставив кверху жиденькую бороденку, из-за которой белела толстая шея; одной рукой он небрежно держал конец нити. Хвалибудий кинул на него несколько недовольных взглядов, но ничего не сказал.
    От вязового дерева срезали удилища, поплавки сделали из толстого зеленого камыша. Наконец все было готово. Сюкора забросил две донки с песчаной отмели, Гостомысл пристроился там, где начинался обрывистый берег, а Хвалибудий отошел подальше, к самому глубокому месту.
    В небе ни одного облачка. Солнце висело довольно высоко и пекло немилосердно. На реке стояла тишина, прерываемая иногда пением птиц да плеском крупной рыбы, гонявшей мелочь. Первым поймал Хвалибудий.
    – Эгей! – негромко крикнул он и высоко поднял над собой трепещущего подлещика.
    Потом вытащил большого налима Сюкора. Обрадованный, обхватил его обеими руками, прижал к плоской, жирной груди и подбежал к Гостомыслу:
    – Гляди, какой большой!
    – Держи крепче! – посоветовал ему Гостомысл. – Это жуть какая скользкая рыба, улизнет!
    Только он это проговорил, как налим неимоверным усилием вывернулся из рук Сюкоры, дважды скакнул по берегу и скрылся в воде. Охнув, Сюкора плюхнулся вслед за ним, подняв тучу брызг, стал бестолково кидаться из стороны в сторону. Гостомысл и Хвалибудий зашлись от хохота, кричали:
    – Правее держи!
    – Еще чуть-чуть!
    – Вон, вон он нос высунул!
    – Хватай его за жабры!
    Наконец Сюкора понял, что налима ему не поймать, и понуро вышел на берег.
    – Ничего! – успокоил его Хвалибудий, еще не отойдя от смеха. – Он тебе двоих таких приведет!
    Как часто бывает в таких случаях, рыба перестала ловиться. Может, Сюкора своим барахтаньем в воде распугал, может, по другой причине, но клев прекратился, будто обрезало. И тут вдруг на них налетела туча слепней, они с ходу били в тело, вгрызались в кожу и тотчас улетали; на смену им являлись новые. Парни бестолково замахали руками, отбиваясь от настойчивых кровососов, но их становилось все больше и больше.
    – Да что это такое? Что за нашествие? – в отчаянии выкрикнул Хвалибудий.
    Причина выяснилась скоро: из-за поворота выдвинулось стадо коров. Животные шли медленно, махали хвостами и головами, над ними кружилась туча слепней. Животные входили по брюхо в воду, хоть как-то спасаясь от беспощадно жалящих насекомых.
    – Братцы, бежать надо, а то они съедят нас! – крикнул Гостомысл.
    Быстро смотали удочки, покидали вещи в лодку и отчалили.
    Слепни преследовали их до самой середины реки, потом отстали.
    – Ищем новое место, – проговорил Гостомысл, оглядывая берега.
    – Такое едва ли еще подвернется, – отозвался Хвалибудий. – Рыбы там было навалом!
    – Ну уж и навалом! – возразил Сюкора. – Много ли ты поймал? Одного несчастного подлещика, есть чем хвалиться...
    – А ты налима заловил и того упустил!
    – Зато какой был. С руку!
    – Ври больше.
    – И не вру. Гостомысл тоже видел.
    – Убавь чуть-чуть, – поддержал Хвалибудия Гостомысл.
    – Ну не с руку, а по локоть – это точно.
    – И не по локоть, а гораздо меньше, – настаивал Хвалибудий.
    – Может, и поменьше, но больше твоего подлещика!
    – Прикрой правый глаз, когда врешь!
    – Я вру? Я вру? Гостомысл не свидетель?
    – Что мне Гостомысл? Я сам видел. Только твой налим меньше моего подлещика!
    – И каким же он был, по-твоему?
    – Да так... Ни то ни се.
    – Да что ты, в самом деле? Совсем, что ли, я ничего не заловил? – вне себя выкрикнул Сюкора.
    Гостомысл и Хвалибудий грохнули от смеха. Давясь слезами, Гостомысл проговорил:
    – Да поймал ты, добротного налима поймал. Разыгрывает он тебя, неужели не понятно?
    Но Сюкора не успокоился. Насупившись и поджав толстые губы, он отвернулся и стал упорно смотреть куда-то вдаль.
    – Оби-идчивый! – процедил сквозь зубы Хвалибудий.
    – Да ничего. Остынет, таким же будет, – улыбнулся Гостомысл. – Правда, Сюкора?
    Тот ничего не ответил.
    Новое место выбрали недалеко от прежнего. Под крутым берегом, из которого свисали похожие на змей коричневые корни деревьев, располагалась небольшая площадка, с грязным песком, сыроватая, но удобная для рыбалки. Наскоро закрепили лодку, закинули удочки. Рыба пошла дуром, не успевали насаживать наживку. Шел крупный окунь, попадались лещи и подлещики. Скоро наловили целое ведро.
    – На сегодня хватит, – распорядился Гостомысл. – Окуней, пескарей и прочую мелочь в уху, а подлещиков и лещей засолим и завялим. Берите ножи, займемся чисткой рыбы.
    – Я костер смастерю, – сказал Сюкора. – Сушняка наношу, огонь разведу.
    – А чистить нам с Гостомыслом оставляешь? – набычился Хвалибудий.
    – Рыбного запаха не переношу. Воротит от него.
    – Какой он нежный! Нос свой благородный боится оскорбить!
    – Да ладно вам. Костер тоже нужен, пора и ужином заняться, – отбивался Сюкора.
    Он побрел в лес. Его не было столь долго, что вся рыба была очищена, а лещи и подлещики уложены в соляной раствор. Наконец он явился, неся небольшую кучку хвороста.
    – Это все? – спросил его Гостомысл.
    – А что, мало? – удивленно спросил Сюкора.
    – На растопку хватит. Где же столько времени прохлаждался?
    – Как где? В лесу.
    – Тебе ничего нельзя доверить! – в сердцах сказал Гостомысл. – Ничего-то ты толком не можешь!
    – А зачем? Я – княжич. За меня мои верные слуги и подданные сработают.
    Гостомысл срубил засохшее на корню небольшое дерево, посек его на части, скинул сверху на площадку, а Хвалибудий в это время принес подобранные в лесу сухие ветки. Подвесили над огнем ведро с водой и, когда вода закипела, бросили рыбу, пшено и соль. Скоро от варева пошел такой запах, что у парней подвело желудки и закружилась голова. Они поочередно подходили к костру, подкидывали веточки и жадно смотрели в ведро, спрашивая друг у друга:
    – Может, готово уже?
    На холстине были разложены хлеб, зеленый лук. Стояли наготове деревянные чашки и ложки. Наконец Гостомысл зачерпнул немного ухи, попробовал и, задумчиво глядя на другой берег, изрек:
    – Уха готова.
    Тотчас вокруг ведра началась оживленная возня. Каждый пристроился как ему удобней и принялся за еду. Некоторое время раздавалось только смачное чавканье, потом Хвалибудий не выдержал:
    – Ну ушишка, я вам скажу!
    – Пальчики оближешь, – поддержал его Гостомысл.
    – Ум отъешь! – глубокомысленно заключил Сюкора.
    Вдруг он громко хлопнул ладошкой по жирной ляжке, проговорил:
    – А вот и первый маленький ласковый комарик пожаловал!
    – Теперь жди вечернего нашествия! – поддержал его Хвалибудий.
    – Вечер ерунда. Ночью что будем делать? Заедят!
    – И все по твоей милости. Ты не взял палатки!
    – Давайте сворачиваться и – домой!
    – Ага! Против течения, может, только к полуночи причухаем!
    – Дела-а-а...
    После некоторого молчания Гостомысл сказал решительно:
    – Строим шалаш. Закроем еловыми лапами, оставим узкий проход, его заткнем рубашками. Встаем и быстро за работу!
    – Ишь раскомандовался! – неприязненно косясь на новгородского княжича, проговорил Сюкора. – Тебе надо, ты и строй!
    – Раз я приказал, значит, будем заниматься шалашом!
    – Это почему же? Мы одинаково с тобой княжичи! Ровня!
    – Нет, не ровня! Твое племя подчиняется нашему князю!
    – Сегодня подчиняется, а завтра не будет.
    – И завтра, и послезавтра!
    Неожиданно в разговор вмешался Хвалибудий. Сказал неприязненно:
    – Ты, Гостомысл, того... не очень-то. Кто кому должен подчиняться, это большой вопрос. В нашем племени, например, считают, что вы, новгородские славене, вообще народ не из наших краев, а пришлый из-за моря. Стало быть, никаких прав на руководство нами не имеете.
    – Вот-вот, и у нас о том же я слышал, – добавил Сюкора. – Жили вы, славене, где-то далеко на западе. Вот туда ступайте, там и командуйте! А мы, чудь, исстари живем в здешних местах, это наша земля. А пришельцев не очень уважаем!
    – Верно, наши предки жили на реках Одра и Лаба, недалеко от Дании. Ну и что? Два с лишним века назад мы пришли на эти земли и никуда уходить не собираемся! – набычился Гостомысл.
    – Собираетесь не собираетесь – это ваше дело. Только чужие вы среди нас. Даже разговор не такой, как у нас, здешних славян.
    – Мы – славяне, и у нас единый корень!
    Гостомысл стоял перед княжичами, сжав кулаки и тяжело дыша. Казалось, еще мгновенье и он кинется в драку, но здравый смысл пересилил. Нельзя будущему князю давать волю своим чувствам, учил его отец, князь Буривой. Властитель должен быть всегда выдержанным и хладнокровным и подчинять свои действия только уму. А в данном случае, ко всему прочему, кулаками ничего не докажешь, княжичи отстаивают взгляды своих племен, и ничем переубедить их не удастся.
    – Хорошо, – сказал он глухо. – Дурное дело нехитрое. Оставайтесь здесь, пусть вас жрут комары. А я позабочусь о себе сам.
    Он круто повернулся и стал карабкаться наверх, срываясь и скользя на круче.
    – Обойди по пологому месту! – насмешливо крикнул ему Хвалибудий.
    Но Гостомысл упорно взбирался, пока не скрылся за кромкой берега.
    – Вот упрямый черт, – в сердцах проговорил Хвалибудий, провожая его взглядом, потом повернулся к Сюкоре: – Что делать будем, княжич чудных людей?
    Тот пожал плечами, ничего не ответив.
    Комары между тем нападали все яростнее, скоро от них не стало никакого спасения. Хвалибудий и Сюкора беспрестанно хлестали себя сначала ладонями, а потом ветками. Наконец Хвалибудий не выдержал:
    – Все, Сюкора, как хочешь, а я присоединяюсь к Гостомыслу. Кажется, он разумнее нас с тобой на сей раз оказался.
    Гостомысла они застали за сооружением небольшого навеса возле толстого дуба, ему осталось только закрыть вход еловыми лапами.
    – Ладно, Гостомысл, – примирительно проговорил Хвалибудий, – извини нас. С кем не бывает. Жара целый день, да еще эти комары некстати.
    Гостомысл молча продолжал свою работу.
    – Ну не сердись. Знаешь поговорку: повинную голову меч не сечет.
    Гостомысл в ответ – ни звука.
    – Сюкора, ну чего молчишь? Скажи, что мы согласны строить шалаш.
    – Согласны, – выдавил из себя тот.
    – Добавь: под руководством Гостомысла.
    – Добавляю: под руководством Гостомысла.
    – Ну чего ты, упрямый славен, молчишь? Мало, что тебе кланяются два княжича?
    Гостомысл перестал укладывать еловые лапы, подумал и, глядя в землю, проговорил:
    – Тащите палки. Вон там орешник растет. Рубите быстрее, а то скоро темнота опустится.
    Оба княжича бегом кинулись в чащу леса.
    Шалаш соорудили быстро. Первым полез в него Сюкора. Хвалибудий ухватил его за штаны:
    – Куда? Тебя вообще не надо пускать!
    – Почему?
    – Потому что забыл палатку дома, это раз. А во-вторых, всех меньше принес еловых лап и ни одной палки!
    Сюкора лягнул ногой и исчез в шалаше. Вскоре там послышалась возня, потом крик:
    – Тут комаров видимо-невидимо! Спать будет невозможно!
    – Верно, – подтвердил Гостомысл. – Пока мы строили, в шалаш налетели комары. Выгоняй их!
    Раздалась возня, потом крик Сюкоры:
    – Разве их выгонишь? Я машу руками, а они не хотят вылетать!
    – Давай-давай, старайся! Пока не выгонишь всех до одного, мы тебя не выпустим!
    Гостомысл и Хвалибудий пересмеивались, слыша шум за еловой крышей. Наконец Гостомысл сказал:
    – Хватит, вылезай.
    – Но тут еще полно этой мелкой твари!
    – Вылезай, говорю. Сейчас мы их в один миг вытурим!
    Сначала из шалаша показалась круглая голова Сюкоры, потом и весь он вывалился наружу, потный, взъерошенный.
    – Ух, уморился! А главное, все зря. Там их столько, что нам не уснуть.
    – Уснем, – убеждено сказал Гостомысл. – Давай на берег, из костра тащи горячие угли. Одна нога здесь, другая там.
    – А в чем тащить-то?
    – Сообрази сам.
    Угли он принес в ведре. Гостомысл поставил его посредине шалаша, накидал зеленой травы. Вскоре из шалаша потек густой белый дым, в котором видны были серенькие точечки – то вылетали комары. Потом ведро убрали, все трое быстро залезли в шалаш и заткнули входное отверстие одеждой. В шалаше пахло дымом, но зато не было ни одного комара, а подстилка из еловых веток была мягкая и сухая.
    – Спим, братцы! – восторженно проговорил Хвалибудий. – Я так устал за день, что даже ног не чувствую. Утром не будить, пока не высплюсь!
    – И меня тоже, – поддержал Сюкора.
    Гостомысл промолчал, улыбаясь в темноту.
    Встал он с восходом солнца. Выбрался наружу. Утро стояло тихое, солнечное. Над речной гладью плавал невесомый туман, раздавались всплески, то гуляла рыба. Гостомысл зажмурился от удовольствия: выпадала прекрасная рыбалка на утренней зорьке!
    Солнце поднялось уже высоко в небе, когда он стал будить своих товарищей:
    – Просыпайтесь, засони! Солнце на ели, а мы еще не ели!
    – Кто там будит в такую рань? – раздался ворчливый голос Хвалибудия. – Встану – убью!
    – Ну ладно, спите, спите, это ваше право. Только вот съем всю уху, и вы без завтрака останетесь, потом каяться будете, да поздно!
    – А что, – спросил Хвалибудий Сюкору, – съест он целое ведро ухи?
    – С него станется, я его знаю!
    – Так что, придется вставать?
    – Куда деваться? Поднимайся.
    Вылезли из шалаша. Заспанные лица тотчас разгладились и расплылись в довольной улыбке: утро выдалось на славу! Деревья пронизали столбы солнечного света, отовсюду слышалось пение птиц, а воздух был чист и прозрачен и взбадривал своей прохладой. Кубарем скатились к воде, умылись, налили в деревянные чашки ухи, стали есть, изредка восклицая:
    – Ну, Гостомысл, ты просто кудесник!
    – И когда успел столько наловить!
    – Да тебе цены нет!
    – Здорово ты на рыбалке руку набил. Осталось нос набить!
    Когда подплывали к Новгороду, Сюкора решил похвастаться:
    – А меня сегодня на лугах красивая боярыня ждет!
    – Да ну? – выдохнул Хвалибудий. – И кто же такая? Я вроде всех девушек знаю.
    – Приезжая.
    – Ух ты!
    – Из Ладоги прибыла в гости к своей тете.
    – И как же ты ее заловил?
    – Она сама меня поймала. Понравился я ей очень!
    – Может, и влюбилась?
    – Вполне возможно, – самодовольно ответил Сюкора.
    – А не боишься, что мы у тебя ее отобьем? – шутливо спросил Хвалибудий.
    – Она не из ветреных. Вот так-то!
    Гостомысл и Хвалибудий переглянулись и удрученно кивнули головами. Уважение к Сюкоре у них тотчас выросло до неимоверных размеров. Еще бы! У него уже была любимая девушка, а они еще оставались одинокими.
    – Ты хоть познакомишь нас с ней? – притворно жалостливым голосом спросил Хвалибудий.
    Сюкора важно ответил:
    – Может, познакомлю, а может, и нет.
    Вечером приволховские луга зацвели нарядами молодежи. Здесь были красные, зеленые, синие, желтые девичьи платочки и платья, льняные и шелковые рубахи парней; молодежь щеголяла в расшитых цветными нитками поршнях, которые делались из одного куска кожи, а также башмаках и сапогах. Зазвучали гусли, дудки и свирели.
    Гуляние проходило по раз заведенному правилу. Сначала молодежь сходилась в небольшие кружки, где велись неторопливые разговоры и беседы, парни и девушки переглядывались между собой, настраивались на игры и веселье. Первыми их начинали девушки. Несколько девушек брались за руки, делали круг и призывали подружек в свой хоровод:
Собралися девушки все во кружок,
Расходилися во лесок,
Садилися на лужок,
Где муравонька и цветок.

Срывали с цветов цветочки,
Надевали на головы веночки.
Пошли в хоровод, пошли в хоровод!

    Однако забава девушек без участия в ней парней скучна, утомительна и однообразна. Только тогда весело красавицам, когда резвятся с ними беззаботные и игривые молодцы. Тогда и радость беспечная приходит. Поэтому девушки, ведя хоровод, посматривают на парней и дают им знать о своих чувствах глазами, движениями и призывной песнью:
Вы, подруженьки любимые!
Вы красавицы, забавницы!
Сходитесь на лужок,
Да и станем все в кружок.
Вы сцепитесь все за ручки
И примите молодчиков с собой!

    Тогда парни входили в хоровод, и начиналось всеобщее веселье. Выводили на середину круга парня, который под пение хороводной песни должен был искать себе невесту.
Хожу ль вокруг городочку,
Хожу ль я, найду ли я
Ласкову себе невесту.
Ты будешь мне, красна девушка,
невестой!

    Потом всем хороводом искали жениха, высмеивали ревнивых мужа и жену, величали алую зарю... Да мало ли картинок играли юноши и девушки!
    Трое княжичей собрались вместе в начале гуляния.
    – Ну и где твоя боярышня? – спросил Сюкору Гостомысл.
    – Пока не пришла. Скоро появится.
    Хвалибудий подмигнул Гостомыслу, сказал насмешливо:
    – Да нет у него никакой девушки! Придумал, чтобы выхвалиться! Сейчас начнет оправдываться, что, наверно, вернулась в Ладогу или тетя не пустила...
    – Или по дороге какой-нибудь парень перехватил и в кусты увел...
    – Точно, точно, целуется-милуется с ней, а Сюкора здесь уши развесил, ждет и верит.
    – Послушай, Гостомысл, давай пожалеем парня, найдем ему хорошую, верную подругу. А то ведь, чего доброго, свихнется парень, наделает глупостей каких-нибудь...
    – Точно! У меня соседка есть, ее зовут Милка-дурочка. Может, посватаем?
    – Да ладно, ладно, – раздраженно проговорил Сюкора, не очень-то воспринимавший шутки. – Несете чушь, слушать нечего! А вот и она идет!
    И быстрыми шагами направился к группе девушек, показавшихся на лугу, остановился перед ними. Они о чем-то оживленно стали беседовать, а потом пошли в направлении хоровода.
    – Любопытно, которая среди них ладожская боярышня? – спросил Хвалибудий. – Красивая или так себе?
    – Кто ее знает. Издали не видно. А показывать нам ее Сюкора, видно, не собирается.
    – Может, подойдем?
    – А удобно?
    – Вроде бы прогуливаемся...
    – Ну что ж, давай подгребем.
    Они подошли к кружку молодежи, в сторонке от него стоял чудский княжич с девушкой. Хвалибудий воскликнул несколько удивленно и радостно:
    – А вот и Сюкора! Здравствуй, дружище.
    – Мы вроде бы сегодня виделись, – недовольно ответил тот.
    – Разве? А я и забыл. Кто это с тобой? Познакомь.
    Сюкора переступил с ноги на ногу, буркнул:
    – Ладожская боярыня Млава.
    – Какое красивое имя! – напыщенно произнес Хвалибудий и слегка поклонился.
    – Я и сама недурна, – ответила Млава и лукаво прищурилась, разглядывая парней. Под ее взглядом Гостомысл вдруг почувствовал себя неуклюжим и нескладным, ему вдруг стало мучительно стыдно за свои длинные руки‚ он спрятал их за спину и начал кивать ей, глупо улыбаясь.
    А Млава станом была тонкой и гибкой, с приятным, милым личиком. Но особенно притягивали ее глаза с лучистым, растекающимся взглядом. Он останавливался на каждом, но в то же время ускользал, уходил куда-то в сторону, и потому создавалось впечатление, что она знает обо всех все, сама же оставалась таинственной и загадочной.
    – Надолго к нам? – спросил Хвалибудий; он никогда не терялся и в любой обстановке чувствовал себя свободно и раскованно, чем всегда удивлял Гостомысла.
    – А это от вас зависит, как примете! – задорно ответила Млава.
    – Что же мы стоим? – внезапно заторопился Сюкора. – Пойдемте в хоровод!
    – Да, да, скорее! Скорее! – поддержала его Млава.
    Они двинулись к хороводам, парни следом. Когда подходили к кругу, Млава вдруг обернулась и опалила Гостомысла долгим испытующим и ласковым взглядом. У него куда-то вниз полетело сердце, в груди сладко заныло, а ноги стали ватными. Он растерянно глядел на нее и вдруг почувствовал, что она теперь для него самая родная и желанная из девушек.
    Он встал в хоровод, повторял все движения танцующих, но делал это по привычке, и все следил за Млавой, и не мог оторвать от нее взгляда. Однако она не обращала на него никакого внимания, даже мимолетного взгляда не удостоила.
    Ночь провел как в дурмане. В груди играла сладкая музыка, и виделось что-то светлое, прозрачное, в чем он угадывал Млаву... Весь день не находил себе места, а вечером раньше всех явился на луга и бродил как потерянный, желая снова увидеть ее.
    Млава появилась в разгар веселья и вместе с Сюкорой ушла в хоровод, а он только издали украдкой следил за каждым ее движением, каждым ее взглядом, надеясь, что она заметит его и позовет к себе. Но этого не случилось ни в этот, ни в последующие вечера.
    Гостомысл от природы был молчаливым, задумчивым и стеснительным, поэтому перемены в его поведении никто не заметил; только Хвалибудий как-то спросил:
    – Ты чего такой смурной?
    Гостомысл испугался, что откроется его сокровенная тайна, и ответил поспешно:
    – Да ничего вроде. Наверно, на рыбалке простыл, неможется что-то.
    Хвалибудий ответом остался доволен и больше не приставал.
    Дней через десять утром вышел Гостомысл из дворца. По высокому голубому небу плыли крутобокие кучевые облака, сильно припекало, и по всему видно было, что в этот день не обойдется без грозового дождя. Он прихватил с собой кое-какую еду и собирался покупаться в Волхове. Только завернул за угол, как навстречу вышла Млава. Она была столь очаровательна, что на какое-то время ему показалось, будто от нее шло удивительное сияние.
    – Как поживаешь, княжич Гостомысл? – склонив голову набок и окидывая его ослепительным взглядом, проворковала она.
    Гостомысл сглотнул слюну, ответил хрипло:
    – Хорошо.
    – Далеко ли направился?
    – Да так...
    Она внимательно на него поглядела, что-то прикинула в своей головке, предложила:
    – Я иду к своей няне. Может, проводишь?
    – Конечно, конечно, – не раздумывая, согласился он, чрезвычайно обрадованный возможностью быть рядом с ней.
    Они пошли по улице, замощенной жердями, кое-где засыпанной золой и углями, которые жители выбрасывали из печей. Улица была узкой, едва двум телегам разъехаться, дома деревянные, с небольшими окнами, в рамы которых были вставлены или слюда, или стекло, но чаще бычьи пузыри, пропускавшие в помещения слабый свет.
    – Только хочу предупредить, – сказала она, – что няня живет за городом и до ее дома довольно далеко.
    – Ну и что, – беспечно ответил он. – Мне сегодня делать нечего, прогуляюсь.
    Им навстречу ехал вооруженный всадник. Гостомысл пропустил Млаву вперед и рассмотрел ее одежду. На ней было простое льняное платье, разукрашенное искусной вышивкой; на рукавах и воротнике – вышивки-обереги, охранявшие ее от злых духов. Платье перехватывал вязаный пояс, подчеркивая ее тонкий, гибкий стан; на поясе висела сумочка, как видно, с женскими принадлежностями и небольшой ножичек в чехле. На шее красовалось янтарное ожерелье, а на правой руке – тонкий серебряный браслет. Волосы ее были заплетены в косу ниже пояса и были повязаны синей шелковой лентой. В мочках ушей трепетали маленькие золотые сережки искусной работы. На ногах у нее были красные башмачки.
    Все это Гостомысл охватил одним взглядом, пока мимо них проезжал всадник. Затем он догнал ее и пошел рядом. Он был так взволнован близостью девушки, что шагал, почти не чувствуя под собой ног. Она казалась ему каким-то неземным существом.
    – А почему няня живет так далеко от Ладоги? – спросил он, чтобы о чем-то говорить.
    – Она меня воспитывала с детства. А потом стала старенькой и пожелала уехать к своему сыну, который проживает в селище. Вместе с женой они ухаживают за ней, она с ними счастлива. А я очень скучаю по моей доброй няне. Думаю, и она будет мне рада.
    Млава говорила медленно, певуче, в ее голосе слышались ласковые нотки, и он понял, что она любит свою няню, и от этого она стала еще ближе и роднее ему.
    – А меня вырастил дядька Брячислав, очень добрый человек. Он из княжеской дружины, был храбрым в битвах и сражениях. Поэтому отец и доверил ему мое воспитание.
    – Строгий?
    – Конечно. Спуску не давал. Каждый день во дворе сражались на мечах, копьях, во всем вооружении бегали по окрестностям, наперегонки скакали на конях...
    – И так каждый день?
    – Разумеется! Я ведь – княжич, скоро поведу в бой свои рати. А для этого надо в первую очередь самому хорошо и умело сражаться, быть примером для своих воинов.
    – А наверно, страшно – сражаться с врагом в бою?
    – Привычное дело, – немного рисуясь, ответил Гостомысл. – Меня отец брал в поход. Правда, за битвами я наблюдал издали, по молодости в сражения не допускали, но понятие какое-то получил.
    – Как представлю себе, как мужики с мечами и пиками друг на друга... Ужас берет!
    Она передернула худенькими плечиками и ускорила шаг. Гостомысл выгнул грудь колесом, рядом с ней он чувствовал себя смелым и храбрым воином.
    – В Ладоге у нас очень хвалят новгородского князя Буривого. Говорят, что он человек отчаянной, безрассудной доблести и удали и скачет на противника впереди своего войска, – после молчания проговорила Млава.
    – Это правда. Я видел собственными глазами.
    – Но ведь его могут убить!
    Гостомысл пожал плечами.
    – Каждого могут убить. Мы, мужчины, готовим себя к этому с детства.
    – Но он князь! Он управляет столькими подданными, все надеются на его заботу и защиту!
    – Поэтому он всегда впереди.
    – И ты, когда станешь князем, тоже будешь бросаться в бой первым?
    – Конечно.
    Они пошли вдоль торговых рядов, расположенных на площади. Тут торговали купцы со всего света: византийцы предлагали тонкие, изысканные ткани и благовония, хазары – китайский шелк и восточные ковры, торговцы из западных стран – оружие и военное снаряжение, местные ремесленники и промысловые люди – пушнину, мед, воск, оружие, изделия из металла, украшения.
    – У нас в Ладоге охотно покупают новгородские сережки, – сказала Млава, когда они миновали рынок. – Женщины даже считают, что они сделаны искуснее, чем у заморских мастеров.
    – На тебе тоже новгородские сережки?
    – Да. Ну и как, идут?
    – Очень, – искренно ответил он. – Я даже не подозревал, что они новгородской работы.
    – А разве тебе не приходилось дарить их своим девушкам? – Она лукаво взглянула ему в лицо.
    – Нет, – смущенно ответил он. – У меня еще не было девушки.
    – Неправду говоришь, наверно? Вы, парни, так любите обманывать нас, девушек! Вам нельзя ни в чем верить. Вы так и норовите наговорить короб выдумки и неправды, а мы, глупые, верим.
    Он молчал. Сам никогда девушкам не врал, не собирался врать и сейчас, а что ответить, не знал.
    – Чего же ты молчишь? – продолжала допытываться Млава. – Или стыдно признаться?
    Он пожал плечами, сказал беспомощно:
    – Я не знаю...
    У него был такой несчастный вид, что она рассмеялась. Смеялась она тихо, будто про себя, чуть склонив голову к груди. Гостомысл с испугом смотрел на нее, не понимая, над чем она смеется, и боясь, что ей вздумается прогнать его. А ему так хорошо было рядом с ней!
    Перестав смеяться, она искоса взглянула на него, спросила вкрадчиво:
    – А мне бы ты сережки подарил?
    О чем она спрашивает? Да все, что угодно, что бы она ни попросила! Он был готов, не раздумывая, выполнить любое ее желание!
    Но он ответил кратко:
    – Да.
    Она прошла некоторое расстояние, внимательно смотря себе под ноги, потом сказала задумчиво:
    – Какой же ты смешной! Но я сердцем чувствую, что ты очень добрый, покладистый человек.
    После таких слов у Гостомысла немного отлегло от сердца. Он несмело взглянул на нее и даже чуть-чуть приблизился.
    Они миновали городские ворота, которые в дневное время были открыты, но охранялись десятком воинов. Охрана вела себя вольно, некоторые прогуливались перед крепостной башней, другие стояли в проходе, посматривали на проходящих, иные сидя дремали, привалившись спиной к стене. На Гостомысла и Млаву никто не обратил внимания.
    Дорога вывела их на нескошенный луг, который пестрел различными цветами. Они свернули на тропинку и вошли в живое море ромашек. Их было видимо-невидимо, все вокруг было усеяно ими, они терялись где-то в луговой дали. Цветы смотрели на них желтыми глазами в окружении трепетных лепестков, и на душе у Гостомысла стало вдруг светло и покойно, будто они дали ему какие-то силы и вселили уверенность в жизни. Млава тоже, как видно, почувствовала что-то подобное, потому что вдруг раскинула в стороны руки, закружилась на месте и, подняв лицо к небу, прокричала негромко, но с чувством:
    – Ах, какая красота! Век бы стояла здесь и любовалась!
    Потом она стала собирать цветы и плести венок. Неожиданно повернулась к Гостомыслу, надела венок ему на голову, отошла в сторонку, оглядела с ног до головы и произнесла строго и задумчиво:
    – Это твоя корона. Теперь ты похож на князя. Запомни, первой короновала тебя я, боярышня Млава. Не забудешь?
    И‚ помолчав, добавила:
    – Я тебя возвела в князья, но я же могу и разжаловать!
    Они подошли к Волхову.
    – Няня живет на той стороне реки, – сказала Млава. – Где бы найти лодку, чтобы переправиться?
    Гостомысл огляделся вокруг. Недалеко увидел землянку, рядом с ней причаленные лодки.
    – Схожу попрошу, – сказал он. – Может, сумею договориться.
    И направился к землянке.
    – Постой, – остановила она его и засмеялась. – Куда ты с венком на голове? Засмеют!
    Она сняла с него венок, при этом встала так близко, что он почувствовал на своем лице ее дыхание. Она задержалась на мгновенье и строго взглянула ему в глаза. Тогда он заметил, что зрачки у нее голубого цвета и такие глубокие, что можно утонуть, а на верхней губе пробивался легкий светлый пушок.
    Так они стояли друг против друга несколько мгновений. Наконец она сказала, и голос ее при этом заметно дрогнул:
    – Теперь иди...
    А еще он увидел, что щеки у нее слегка зарделись.
    Он шел к землянке и не чувствовал под собой ног. Возле землянки сидел дряхлый старик со слезящимися глазами.
    – Дедушка! – крикнул Гостомысл как можно громче. – Можно у тебя лодку позаимствовать?
    – А почему ты так вопишь, случилось что-то? Я не глухой, слышу хорошо.
    – Мне бы на ту сторону Волхова переправиться.
    – Внучок у меня куда-то запропастился, наверно, в город побежал. Он бы перевез. А тебе как, только туда переплыть надо? Или туда и обратно?
    – Туда и обратно. Сегодня же и вернусь.
    – А грести-то умеешь?
    – Умею, умею, дедушка. Не раз приходилось.
    – Ну, тогда плати самую малую монету – резану и поезжай.
    Гостомысл нашарил в кожаном мешочке, прикрепленном к поясу, кусочек серебра, отдал деду и побежал к лодке. Лодка была добротная, хорошо просмоленная, на дне между перекладинами скопилось немного воды, он ее вычерпал ладошками. Затем кинул в лодку весла, оттолкнул от берега и заскочил на нос. Лодка закачалась и начала разворачиваться по течению. Гостомысл неспеша перешел на середину, уселся на скамейку и вставил весла в уключины. А теперь вдоль берега по тихой воде к Млаве!
    Когда он с ходу вынес лодку носом на песок, Млава захлопала от восторга в ладоши:
    – Ой, как здорово! Теперь это наша лодка?
    – На сегодняшний день, – солидно ответил Гостомысл, неспеша вылезая на берег.
    Млава подошла к лодке, поставила в нее ногу, но тотчас отдернула.
    – Ой, боюсь! Она качается.
    – Смелее. Я подержу.
    После некоторого колебания перешагнула через край лодки и, раскинув в стороны руки, пошла по зыбкому днищу. Гостомысл внимательно смотрел за ее движениями. Наконец она с радостным восклицанием опустилась на корме. Сказала восторженно:
    – Я устроилась. Можно плыть!
    В спокойной глади реки отражалось голубое небо с облаками, и оттого она казалась пугающе бездонной, случись что, утонешь и пропадешь... Гостомысл легко и пружинисто греб, Млава, склонив голову, опустила руку в воду и наблюдала, как от нее отходили маленькие волны.
    – Смотри, водяной цапнет, – шутливо предостерег ее Гостомысл.
    Она поспешно убрала руку, некоторое время озадаченно смотрела на него, а потом рассмеялась:
    – Шутник! Водяные в омутах и возле водяных мельниц водятся! В Волхове их нет.
    Потом внимательно оглядела противоположный берег и попросила:
    – Теперь вон в тот заливчик, к камышам, хочу увидеть их вблизи.
    – Но там негде высадиться.
    – Ну и что? Пристанем в другом месте.
    Когда подплывали к берегу, она вдруг резко вскочила со скамейки, так что лодка закачалась, и закричала от восторга:
    – Какая красота! Какое восхитительное место! Гостомысл, смотри, смотри! Наверное, нет ничего чудеснее на свете!
    Гостомысл оторвался от весел и посмотрел в том направлении, куда указывала Млава, и тоже был поражен развернувшейся картиной. В заливе вдоль берега на большом расстоянии тянулась невысокая темно-зеленая стена зарослей камыша, а перед ней на чистой, прозрачной поверхности воды лежали крупные, изумительной белизны цветы. Это были лилии. Их было много, они огибали камыши и терялись за поворотом. А среди них, точно воины – охранители дивных красавиц, – на зеленых стеблях гордо возвышались желтые кувшинки. Это дивное место первозданной красоты выросло и расцвело вдали от людского глаза и, казалось, таило в себе что-то загадочное, сказочное.
    – Ах, Лада, богиня любви и согласия! – невольно вырвалось из груди Млавы. – Я верю, что это твоих рук творение! Только твоя большая и высокая любовь могла создать такое неземное очарование!
    Вдоволь налюбовавшись, они высадились у пологого берега и через небольшой лужок направились к лесу. Лес встретил их свежим и горьким ароматом. Кроны высоченных сосен, просвеченные солнцем, бросали на землю зыбкую пятнистую тень. Под ногами хрустела высохшая хвоя, трещали шишки.
    – Давай походим и поищем грибов, – предложила Млава; в лесу она преобразилась, стала какой-то легкой, трепетной, будто воздушной. – Няня умеет готовить изумительный по вкусу грибной суп. Ты когда-нибудь ел грибной суп?
    – Конечно. У нас часто варят. Летом из тех, что в лесу насобирают, а зимой из сушеных. Да еще приправят всякой вкуснятиной, ум отъешь!
    – Это не то. Вот у моей няни ты попробуешь настоящий грибной суп! Так что, пособираем?
    – А куда класть?
    – Я захватила небольшой портяной мешочек.
    Грибов было немного. К тому же Млава наказала брать только маслята. Она повела Гостомысла через овраг, где начинался смешанный лес. Воздух стал сырым, запахло плесенью.
    – Гляди внимательней, тут они попадаются.
    И точно. Скоро Гостомысл увидел темно-коричневые шляпки маслят, к их скользкой поверхности прилипали хвоя и былинки травы.
    – Вот какие они милые, – любовно рассматривая их, говорила Млава. – Видишь, какой у них чистый желтый цвет снизу? Кому как, а это самые милые моему сердцу грибы!
    И Гостомыслу они стали самыми любимыми грибами.
    Вдруг гулко и протяжно ударил далекий гром. Млава забеспокоилась:
    – Давай поспешим. Как бы гроза не застала.
    – Может, еще пособираем? Вдруг на суп не хватит?
    – Вполне достаточно. Выходим на тропку!
    В поле их встретили обилие света и жара. Но слева выползала большая лиловая туча, ее подбрюшье рассекали огненные стрелы.
    – Далеко до твоей няни? – спросил Гостомысл.
    – Вон виднеются домишки. Она в том селении живет.
    – Тогда поспешим!
    Они побежали по проезжей дороге. А передний край тучи уже рвали вихревые потоки, и она стремительно и неумолимо надвигалась на них. Упали первые крупные капли дождя. И друг прямо над ними ударил такой силы гром, что они невольно присели, Млава в страхе качнулась к Гостомыслу, схватила его за руку, и они припустили что есть силы, не разбирая дороги. Гостомысл еще ранее заметил дерево, одиноко стоявшее в поле.
    – Скроемся под кроной! – крикнул он.
    Это был старый вяз. Только успели прислониться к его стволу, как хлынули потоки ливня. Скоро белесая трепещущая пелена скрыла и поле, и лес. Брызги вместе с пылью упали на их ноги, обувь, они стали мокрыми и грязными.
    – Прощайте, мои новые выходные башмаки! – с веселой улыбкой проговорила Млава.
    Скоро с листьев стали стекать крупные капли воды, затем они превратились в студеные потоки, и от них негде было укрыться. Одежда стала мокрой, Млава начала мелко дрожать. Тогда он осторожно притянул ее к себе.
    – Вместе не так холодно, а то простыть можно.
    Она заглянула ему в глаза – на верхней губе у нее светлой росинкой задержалась капля дождя, – внимательно вгляделась, а затем доверчиво прижалась спиной. Он обнял ее за плечи и замер, боясь задохнуться от счастья.
    Дождь прекратился так же внезапно, как и начался. В воздухе сразу повеяло прохладой. Но они еще некоторое время стояли, сохраняя тепло. Наконец она, осторожно ступая по мокрой глинистой земле, пошла в направлении селения. Он тронулся за ней.
    Некоторое время шли молча. Наконец Млава повернулась к нему, оглядела с ног до головы, сказала, улыбнувшись:
    – Вот няня удивится, увидев нас в таком виде!
    Больше они не проронили ни слова. Старательно обходя лужи, добрели до дома няни, вошли через низкую дверь. Старушка отдыхала на лавке. При их появлении довольно резво поднялась, всплеснула руками:
    – Да что же это с вами сталось? Такие мокрые и грязные! Скорее усаживайтесь на скамейку, я вас обихожу!
    Гостомысл няню представлял почему-то худенькой сгорбленной старушкой, а здесь перед ним суетилась высокая, дородная женщина с некрасивым лицом, но удивительно добрыми глазами и ласковым певучим голосом. Гостомыслу она кинула поношенные, но чистые рубаху и штаны, он вышел в сени и переоделся, а Млава в это время накинула на себя простое домотканое платье. Потом няня поставила перед ними деревянные лоханки, ухватом вынула из печи глиняный горшок с горячей водой, разбавила ее холодной и налила каждому. Они поставили в воду ноги, и скоро Гостомысл почувствовал, как блаженное тепло расплылось по всему телу.
    Няня между тем суетилась по избе, беспрестанно сыпля словами:
    – Простудиться под таким дождем очень легко. Он ведь, дождичек-то, в холоде рождается, иногда градом выпадает. Бывало, захватит ливень в поле, так мы только работой и спасались. Как начнешь серпом жать да снопы в стожки кидать, аж пар со спины идет! Не только согреешься, но и жар охватит все тело! А вам горячая вода поможет. Главное, ноги согреть. От них все болезни идут.
    Потом она перешла на то, как легко простудиться от родниковой воды, холодного, из погреба молока, какие средства от простуды предлагают врачеватели... Гостомысл и Млава слушали ее, с улыбкой переглядываясь между собой. Так было хорошо и уютно в доме няни, что он совсем расслабился и его потянуло в сон. Уже стали смежаться веки, но няня вдруг вынула другой горшок из печи и пригласила за стол:
    – А теперь буду угощать грибным супом.
    – Так быстро сварился? – удивленно спросил Гостомысл.
    – Долго ли ему? Грибы – не мясо, много времени не требуют.
    В глиняные чашки она налила им прозрачную коричневатую жидкость, положила деревянные ложки, вручила Гостомыслу каравай ржаного хлеба и нож:
    – Мужчина должен нарезать для всех.
    Гостомысл положил хлеб на стол, примерился, как отрезать ровными кусками, но няня остановила его:
    – Это не по-нашему, не по-сельски. Ты прижми каравай к груди, тогда и удобно будет делить его на семью.
    Гостомысл этим никогда не занимался, во дворце еду готовили слуги, поэтому получилось неумело. Млава с необидной улыбкой следила за ним. Принялись за еду. Суп был такого необычного и приятного вкуса, что он не заметил, как опорожнил свою чашку.
    – Долить еще? – спросила его няня.
    Он кивнул в знак согласия. Спросил:
    – А как он варится?
    – Очень просто, – ответила няня. – Грибы, вода и соль.
    – И больше ничего?
    – Больше ничего.
    – Вернусь во дворец, закажу такой же.
    Потом ели пшенную кашу с маслом и пили отвар из зелени.
    – Ну как обед? – спросила его Млава, когда няня вышла во двор.
    – Вкусней ничего никогда не пробовал, – ответил он.
    – Для меня тоже вкусней еды, которую готовит моя няня, ничего не бывает!
    Няня вернулась с их одеждой.
    – Уже высохла, – удовлетворенно сказала она. – Что значит летнее солнышко!
    – Няня, княжичу обед твой понравился, – сказала Млава.
    – Да, да, очень, – подтвердил он.
    – На здоровье, – просто ответила она. – Приходите еще, будем всегда рады.
    Провожала она их, стоя на крыльце. Глядя сверху, сказала ласковым голосом:
    – Какие же вы молоденькие да красивые! Век бы вам жить и здравствовать!
    Дорога уже подсохла, воздух после грозы был свежим, идти было легко и приятно. К тому же знакомая дорога всегда кажется короче. Скоро они миновали лес и сели в лодку. Неспеша загребая веслами, Гостомысл задал наконец вопрос, который мучил его:
    – Я видел, что ты была с Сюкорой...
    – А, – раздраженно ответила она. – Была и была, что с того? Больше встречаться не собираюсь. Напыщенный, хвастливый, а в душе жестокий и мстительный. Не по мне он.
    Полные впечатлений прибыли в город. Простились возле терема, где гостила девушка. Был уже вечер, солнце садилось за далеким лесом, тем самым, в котором они собирали грибы. Красноватые лучи освещали ее лицо, и оно казалось Гостомыслу еще более красивым, почти неземным. Он спросил:
    – Завтра увидимся?
    Она лукаво улыбнулась, какая-то тень мелькнула по ее лицу. Чуть помедлив, ответила:
    – Обязательно.
    – Когда?
    – Вечером. На лугу.
    – А раньше?
    – До вечера не могу. Я же в гостях. А в гостях как в неволе.
    Она легонько дотронулась пальчиками до его руки, на прощание подарила тот ускользающий взгляд, который так восхищал его, – ни у одной девушки такого не было! – и исчезла за дверью.
    Кажется, никогда не был так счастлив Гостомысл, как в этот вечер. Он еще долго бродил по Новгороду, и все – и люди, и дома, и небо – казались такими красивыми и такими родными, и он готов был обнять весь мир.
    Уснул, как только коснулся щекой подушки. Проснулся поздним утром. В груди играла сладко музыка. Он вспомнил: сегодня вечером увидит Млаву!
    Но она не пришла. Напрасно Гостомысл ходил по лугу, напрасно выглядывал ее в хороводах и кружках молодежи, ее нигде не было. Можно было спросить у Хвалибудия и Сюкоры, но они затерялись где-то среди гуляющих и поодиночке мелькали то в одном, то в другом месте. Да и ему не очень-то хотелось видеться с ними, тянуло побыть в одиночестве.
    Наконец молодежь стала расходиться, а Млава так и не появилась. Гостомысл направился домой, но ноги его сами привели к ее терему. Молчаливое сооружение смотрело на него пустыми окнами, было тихо и спокойно, будто таило какую-то тайну.
    Наутро встал с ощущением, что потерял что-то важное, дорогое. Ныло в груди, ничего не хотелось делать. Наскоро перекусив, снова отправился к ее терему. Сначала пару раз прошелся возле него по улице, потом присел на крылечке дома наискосок, надеясь, что она выйдет. Но ее не было. Вечером на луга тоже не пришла.
    Гостомысл не знал, что думать. Может, уехала? Но она должна была сказать ему, когда они прощались после поездки к няне. Зачем скрывать? Может, заболела и лежит в постели? Но как узнать? Зайти и спросить? Но у Гостомысла не хватало для этого смелости.
    А возможно, родня куда-то увезла? Как она сказала на прощание: «В гостях как в неволе». Вздумалось ее тете навестить каких-нибудь родных, приказала запрячь возок, забрала с собой племянницу, и отправились они по селам и весям... Да мало ли чего могло случиться! Надо просто спокойно ждать, и она придет к нему. Не может так просто расстаться с ним, ведь у них был такой необыкновенный день!
    Дней через пять утром, умываясь, Гостомысл услышал какой-то шум в соседней горнице. Открыл дверь и увидел Хвалибудия и Сюкору. Они, разгоряченные, стояли посредине помещения, вцепившись друг в друга.
    – Ты знал, что она моя девушка! – брызгая слюной, кричал Сюкора в лицо Хвалибудия. – Почему ты пошел с ней?
    – Потому что пригласила! Что мне оставалось делать?
    – Отказаться! Так друзья не поступают!
    – Ты мне не друг! Знаю я тебя пару месяцев, и ввек бы тебя не знать!
    – Все равно не по-мужски!
    – А это как получится!
    – Ах так?
    – Да, так!
    Сюкора коротко, от груди ткнул Хвалибудия кулаком в лицо. Тот нырнул головой вниз, вывернулся из его рук, а затем нанес несколько неуловимо быстрых ударов ему в живот и грудь, заставив отступить. Но тот снова кинулся с кулаками, и они начали колотить друг друга. Грузный Сюкора старался загнать Хвалибудия в угол и там расправиться, но юркий и изворотливый Хвалибудий волчком вертелся вокруг него и клевал частыми ударами.
    Гостомысл шагнул к ним, длинными сильными руками растащил в разные стороны, проговорил укоризненно:
    – Вы что, сдурели? Тоже мне петухи нашлись!
    – А чего он? – выкрикивал Сюкора, размазывая кровь по лицу. – Я ему еще не так наложу!
    – Если успеешь! – отвечал Хвалибудий, держась за разбитый нос. – Я тебе первый накостыляю!
    – Накостылял один такой!
    – Что, мало досталось?
    – А тебе?
    – Да хватит вам, – вмешался Гостомысл. – Из-за чего схватились?
    – Да Млаву он приревновал, – ответил Хвалибудий, присаживаясь на скамейку. – Подумаешь, один раз прогулялся с ней за Волхов! Больно она мне нужна, твоя Млава!
    – Как, и ты ее няню навещал? – удивился Гостомысл.
    Оба княжича уставились на него.
    – Постой, постой, – после некоторого молчания спросил Сюкора. – Выходит, ты тоже плавал с ней за Волхов?
    – Плавал. Один раз, – честно признался Гостомысл.
    – И тебе она лилии с кувшинками показывала?
    – Было такое.
    – И няня грибным супом угощала?
    Гостомысл удрученно кивнул головой: он уже стал понимать, в чем дело.
    – Вот это да! – ударил себя кулаком по колену Хвалибудий и нервно рассмеялся. – Вот это девка! Ну и Млава! Ну и молодец!
    – Так что ж выходит, – медленно стал говорить Сюкора, – она нас всех троих развела?
    – Выходит так, – мрачно согласился Хвалибудий. – Это как же мы такими олухами оказались?
    – Знать бы! – пожал плечами Гостомысл.
    Наступило тягостное молчание. Хвалибудий прислонился к стене и поднял лицо вверх, стараясь унять кровь из носа. Сюкора стоял возле стола, осторожно трогал левый глаз, который медленно заплывал большим синяком. Гостомысл подпирал косяк двери.
    Наконец Сюкора проговорил:
    – Просто она старше нас на целых два года. Знающая...
    Снова долгое молчание. Потом Хвалибудий повозился на скамейке, добавил:
    – Нравится, видно, ей разводить парней. Родилась такой.
    – Ты думаешь, мы не первые у нее? – спросил Сюкора.
    – Конечно...
    – Но зачем?
    – Выбирает себе человека для жизни.
    – Выходит, мы для нее не подошли?
    – Выходит так...
    – Это три княжича?
    Помолчали, удрученные. Наконец Сюкора произнес:
    – Вот, наверно, сейчас над нами потешается!
    – А надо явиться к ней всем троим и оттрепать за косу! – решительно сказал Хвалибудий.
    – Ищи ветра в поле! Она уже давно в Ладоге! – сказал Сюкора.
    – Откуда знаешь? – спросил Гостомысл.
    – Сам провожал. Пять дней назад.
    «А я-то, дурак, бродил возле ее терема!» – подумал Гостомысл и коротко вздохнул.
    – Ну, что будем делать, княжичи? – спросил Сюкора.
    – Что-что, – раздраженно ответил Хвалибудий. – Расходиться по своим горницам, пока еще раз морды друг другу не набили.
    – А мне все-таки не хочется думать о ней так, – проговорил Гостомысл. – Не похожа она на лживых, двуличных людей.
    – Ты чего это, – прищурившись, взглянул на него Сюкора, и в глазах его блеснул злой огонек, – влюбился, что ли?
    – Влюбился, не влюбился – не в этом дело. Просто не верю, и все.
    – И чего, снова бы поплыл за Волхов?
    – А почему бы и нет?
    – Может, в Ладогу собираешься отправиться? – Сюкора уже с ненавистью смотрел на Гостомысла.
    – Может, и отправлюсь.
    – Ты знаешь, кто такой после этого? – И Сюкора рванулся к Гостомыслу.
    – Но-но-но! – кинулся между ними Хвалибудий. – Не хватало еще новой драки! Хватит, разошлись!
    Сюкора плюнул в сторону Гостомысла и, круто повернувшись, молча вышел из горницы.
    – Сколько же в нем все-таки злости и ненависти, – проговорил Хвалибудий. – Прямо-таки кипит весь! Ты бы поостерегся его, мало ли чего! От него можно всего ожидать.
    – Да ну его! – отмахнулся Гостомысл. – Не любит она его, вот он и бесится.
    Они разошлись.
    «Я должен еще раз увидеть ее, – думал Гостомысл, направляясь в свои покои. – Не может она так притворяться. Я хорошо помню ее взгляды, слова. Она любит меня, мы должны с ней встретиться. Сегодня же буду говорить с отцом, чтобы отпустил меня в Ладогу».

II

    Князь Буривой только что вернулся из похода в Бярмию – страну, населенную карелами и финнами. Поход оказался удачным, была наложена дань на жителей обширной, правда малонаселенной, но богатой пушным зверем, рыбой и разной живностью земли. Держава Буривого раскинулась от Бярмии до могущественного Хазарского каганата, к западу за дикими литовскими племенами располагалась Польша, на юге, вблизи Днепровских порогов, ютилось небольшое княжество Русь со столицей в Киеве; когда новгородцы отправлялись вниз по течению Днепра, они говорили: «Едем на Русь».
    По случаю завершения удачного похода в просторной гриднице князь давал пир. Гости уже принялись за обильное угощение‚ хозяин восседал в кресле, мощным телом нависая над столом; у него покатые плечи, на толстой шее большая круглая голова, верхнюю губу подпирала тонкая нижняя, отчего выражение лица было брезгливым и высокомерным. Рыкающим голосом князь говорил покровительственно:
    – Ешьте и пейте, дорогие гости! Всего довольно у князя новгородского!
    Вышла к гостям княгиня Купава, стройная большеглазая красавица. На подносе она разносила чарки и угощала каждого, низко кланяясь:
    – Кушай, дорогой гость, на здоровье!
    За столом сидел Гостомысл. При первом взгляде на него каждый мог заметить, что пошел он не в отца, а в мать: тот же стройный стан, тот же нежный овал лица, те же синие глаза и небольшой с горбинкой нос. Только выражение лица было другое – мужественное и по-юношески непреклонное.
    Гостомысл уже разговаривал с отцом о поездке в Ладогу. Против ожидания, князь даже не поинтересовался, с какими задумками решил поехать сын в один из новгородских городов; махнул рукой и покровительственно и несколько снисходительно проговорил:
    – Поезжай. Будущий князь должен знать страну, которой будет править!
    И теперь Гостомысл, почти не притронувшись к угощению, сидел точно на иголках, ожидая наступления завтрашнего дня, когда оседлает коня и отправится в путь. Он скоро увидит Млаву.
    Пир был в самом разгаре. Неожиданно к князю подошел один из его дружинников и что-то прошептал на ухо. С лица князя тотчас сошел хмель, оно стало серьезным и сосредоточенным. Он порывисто встал и направился в свою горницу. Там его ждал гонец с невской границы, весь в пыли, с красными от усталости глазами.
    – Беда, князь! Грабители из-за моря явились! – сказал он придушенным голосом. – Метут подчистую, убивают и насилуют!
    – Кто такие? Снова шведы?
    – Не похожи, князь. Свеев мы хорошо знаем, а эти иные. И одеждой, и вооружением другие, нами ранее не виданные!
    – Много ли их?
    – Да тысячи три наберется. Всю реку кораблями заставили.
    Князь еще некоторое время выспрашивал подробности у гонца, а потом приказал вызвать с пира воевод, тысяцких и сотских и, не дав им как следует рассесться по лавкам, стал говорить напористо и быстро, беспокойно вышагивая вдоль военачальников:
    – Нагрянули на нас вороги из-за моря. Кто такие, не ведаю и не знаю! Но известно, как вооружены. Кольчуги и панцири носят немногие, большинство одеты в кожаные куртки. Щиты у них большие, круглые, шлемы островерхие, как у нас, а вот мечи особые, можете убедиться сами.
    И Буривой вручил военачальникам меч, который был привезен гонцом; его удалось добыть случайно у забредшего в лес грабителя.
    Передавая друг другу, все с интересом рассматривали необычное оружие. В центральной части клинка вился узор переплетающихся полос стали и железа, узор выглядел как клубящиеся светлые и темные волны, как извивающиеся змеи, ветви или колосья пшеницы. Все понимали, что такая сварка носила чисто практический характер, но полученный узор притягивал взгляды, он был красив.
    Осмотр сопровождался сдержанными оценками.
    – Так ковали давно.
    – Подобная ковка ушла в прошлое.
    – Наши ковали делают мечи и легче, и прочнее этих.
    – У наших мечей лезвия к концу резко сужаются, поэтому ими легче наносить быстрые удары.
    Когда меч обошел всех военачальников, Буривой передал еще некоторые данные о противнике и заключил:
    – Как видно, это новый народ в наших краях появился, нам неизвестный, что, несомненно, затрудняет борьбу с ним.
    – Норманны это, – вдруг убежденно проговорил Ратибор. – По всем описаниям, они. Кроме них, некому.
    – Тебе их приходилось видеть? – останавливаясь перед ним и вперив в него колючий взгляд, спросил Буривой.
    – Видать не видывал, но слыхать слышал.
    – От кого?
    – От купца Божедуя. Недавно тот вернулся из западных стран и порассказал, что уже десятки лет на европейские народы наводят страх жители Скандинавии и Дании, которых они прозвали норманнами, что значит «северные люди». Появляются они из-за моря на быстроходных судах, нападают внезапно, рассыпаются на обширных пространствах, грабят, разоряют, уводят пленных для продажи в рабство и для работы в своих хозяйствах, а потом скрываются быстрее, чем подходят войска правителей. Норманны, князь, пожаловали к нам на Новгородчину. Это они, разбойники!
    Действительно, в 753 году норманны совершили первое нападение на Англию. Целая толпа викингов высадилась на берег и занялась грабежом населения. Король бросил против них свое войско, но оно было разбито. А потом волны грабителей распространились на все страны Европы. Как писали хроники того периода, норманны свирепствовали, как лютые волки. Они уводили скот, неистовствовали в грабежах и убийствах, никогда не щадили ни священников, ни монахов, ни монахинь. Опустошались церкви и монастыри, их сокровища расхищались. На народ накладывалась тяжелая дань. Не приносила никакой пользы победа над ними в одном месте; спустя некоторое время показывались их войска и флоты еще многочисленнее в других местах. Смелость и беспощадность викингов наводили такой ужас, что отнимали силы к сопротивлению. Один викинг часто обращал в бегство десятерых человек и даже больше.
    – Если сила норманнов большая явилась к нам, – продолжал Ратибор, – то одной княжеской дружины для отражения нападения будет маловато. Надо собирать народное ополчение.
    – Без Ладоги врага не одолеть! – встрял в разговор тысяцкий Колобуд. – Срочно, князь, отправляй нарочного к ладожскому посаднику, чтобы он поднимал народ и двигал рать к Неве!
    У Гостомысла сильно заколотилось сердце. Он уже хотел вскочить и предложить себя в качестве гонца в Ладогу. Он будет в Ладоге, увидит Млаву! Но его опередил сотский Ерумил:
    – А кривичей забыли? Огромной численности племя сможет выставить такое ополчение, которое сметет с нашей земли всех ворогов!
    – Если только захотят, – возразил ему Ратибор. – Сроду кривичи стояли в стороне от наших дел. Не было им дела до соседей, оставляли не раз в беде. Дескать, одни сами справятся с любым ворогом. Князь их Драгомир ни разу на наши просьбы не откликался.
    – Было. Было такое, – подтвердил Буривой. – А теперь я его укоротил! Сыночек его, княжич Хвалибудий, в моем дворце проживает. Сегодня во дворце, а завтра где может очутиться? И Драгомир об этом ведает!
    Все замолчали, зная крутой нрав Буривого.
    – И кривичи пойдут, и чудь пойдет, и все подвластные уезды вооруженных людей мне направят. Только не нужны они мне. Не будем мы терять время на сбор ополчения. Потому что за это время норманны ограбят наши селения и спокойно уйдут в море. Понимаете, господа военачальники, к чему я клоню?
    Все притихли, затаились, чувствуя, что князь скажет самое главное, основное.
    – Так вот. Норманны разбрелись по селениям для грабежа. Селения отстоят у нас друг от друга очень далеко, им для сбора поживы понадобится, я думаю, дней пять-шесть, не меньше. Они раздробили силы, действуют мелкими отрядами. Вот сейчас и надо их брать! Сначала ударить по месту стоянки их судов, а потом послать сотни по селениям, где ловить и уничтожать разбойников! Поэтому приказываю: прямо с пира, немедля отправляйтесь к своим подразделениям и готовьте их к походу. Выступаем завтра утром, с восходом солнца, и идем скорым способом к Неве! Кто не успеет, будет догонять! Но мы с восходом солнца тронемся в путь, и не позднее!
    – Князь, а как же воины из дальних селений? – пытался было возразить Ратибор.
    Но Буривой перебил:
    – Никаких отсрочек! Быстрота – залог нашего успеха!
    Гостомысл был расстроен, что срывалась встреча с Млавой, но он успокоил себя: поход займет немного времени, не больше недели, а потом он сразу от Невы отправится в Ладогу. Он обязательно проявит себя в борьбе с морскими разбойниками, и будет что рассказать любимой девушке!
    Отец поручил ему командование сотней, надо было готовить людей и коней. Он сначала пошел в конюшню. По пути встретился Сюкора.
    – Что за переполох? – спросил тот.
    Гостомысл хотел молча пройти мимо, но в последний момент пересилил себя. Ответил хмуро:
    – Какие-то норманны напали на наши северные земли. Завтра утром выступаем в поход к Неве.
    Сюкора тотчас оживился:
    – Нева – это рядом с землями моего племени. Я иду с вами! Возьмешь в свою сотню?
    – Только с разрешения отца.
    – Конечно! Думаю, он будет не против, потому что в своих землях я быстро соберу не одну сотню воинов из соплеменников и мы вместе будем бить неприятеля!
    С восходом солнца войско выступило из города. Едва отряды входили в лес, как сразу переводили коней на рысь. Торопить не надо было никого, все знали, что чем внезапнее будет нападение, тем больше возможностей добиться победы. Рядом с Гостомыслом скакал Сюкора. Толстяк довольно умело сидел на лошади, и Гостомысл понимал его: закончился почетный плен, он снова на свободе да еще примет участие в боевых действиях. Это по душе любому мужчине!
    Он изредка испытующе всматривался в чудского княжича. Забыл ли тот вчерашнюю ссору, поборол ли свою ревность? Гостомысл помнил, с какой угрозой ушел Сюкора из горницы. Может, затаил обиду и будет выжидать случая, чтобы отомстить? Едва ли, впереди битвы, стычки, сражения, кровь, смерть. Какая тут может быть ревность! Да и по лицу Сюкоры было видно, что вчера были юношеские глупости, а сегодня настоящая мужская работа!
    С наступлением темноты войско встало на отдых. Гостомысл облюбовал место под столетней сосной, кинул седло в ложбинку между толстыми корнями, улегся на попону и стал смотреть в звездное небо. Тотчас перед его глазами появилось расплывчатое лицо Млавы, такое родное, близкое...
    – Думаешь о любимой? – раздался над ним голос Сюкоры.
    – С чего ты взял? – недовольно ответил Гостомысл, с трудом возвращаясь к действительности.
    – По лицу определил. Даже в темноте видно, как оно светится.
    – Ну, это ты выдумываешь. Взбредет же такое в голову!
    – Ладно, ладно, я пошутил. Можно пристроиться рядом?
    – Жалко, что ли? Места много.
    – Помнишь рыбалку? Сколько комаров было! На корню съедали. А здесь их почти нет. Даже скучно без комариного писка.
    – Нашел по чему скучать!
    – Да я шучу. Но правда, комаров-то нет!
    – Лес сосновый. Вот их и мало.
    – И то верно. Спим?
    – Спим.
    При подходе к Неве встретились селения, разгромленные и разграбленные норманнами. Жители разбежались по лесам. Уцелевшие с плачем и стенаниями говорили, что пришли беспощадные разбойники, такие жестокие, будто и не люди.
    – Где они только родились и выросли? – с горечью говорили они. – Видно, матери их особым молоком вскормили, ни к кому и ни к чему не имеют жалости, никого не щадят...
    К Неве вырвались к исходу второго дня. Навстречу вышли воины из пограничной стражи, доложили: норманны разбрелись по селениям, вернулись немногие, так что возле судов находится не более трехсот человек.
    Буривой тотчас дал приказ нападать всеми силами. Сам он, толкнув пятками коня, поднял высоко нал собой меч и молча устремился к берегу Невы. За ним хлынула лавина новгородского войска.
    Гостомысл со своей сотней стоял чуть правее князя. Увидев знак, он ударил плеткой своего коня и рванул меч из ножен. Конь вынес его из леса, и он одним взглядом охватил картину: до полноводной Невы тянулся обширный луг с мелким кустарником и множеством палаток, между которыми виднелись воины в чужестранной одежде, возле обоих берегов стояли суда. Видно было, что нападение новгородцев стало для них неожиданным, некоторое время норманны находились в растерянности, но тут же стали сбегаться в группы и изготавливаться к бою.
    Конь нес Гостомысла на норманна, стоявшего в одиночестве. Тот, завидев противника, упер тупой конец копья в землю, острие направил в грудь коня, а сам закрылся щитом. Он рассчитывал, что конь напорется на копье и вместе с ним упадет и Гостомысл; на земле было легко добить беспомощного воина.
    Все решали мгновения. Гостомысл неуловимым движением повода направил коня чуть левее; умное животное тотчас выполнило веление хозяина и миновало острие копья; Гостомысл мечом рубанул по руке, державшей копье; почувствовал, как меч, чуть задержавшись, легко рассек ее. «Без руки уже не воин», – удовлетворенно подумал Гостомысл. Краем глаза увидел, как скакавший за ним воин взмахом меча поверг норманна наземь. Гостомысл узнал в нем Сюкору.
    – Ну, как я его? – крикнул тот; лицо красное, со всполошенными глазами.
    Кивком головы Гостомысл подбодрил его. Он развернул коня и направил к берегу. Теперь перед ним находилось до десятка норманнов, они встали в круг и загородились щитами. Гостомысл подскочил, поднял коня на задние ноги и стал рубить мечом по щитам, по мечам, по копьям... К нему подскакало еще много новгородцев, враги были окружены плотным кольцом, все старались достать противника, толкались конями, мешали друг другу. В этой бестолковой толчее медленно, постепенно истреблялись упорно сопротивлявшиеся враги; они были изрублены все до одного. И ни один из них не сложил оружия и не попросил пощады!
    Гостомысл опустил меч и огляделся. Все было кончено, на всем побережье норманны были убиты или пленены, суда захвачены. На них уже заправляли новгородцы, стремясь устроить погоню за кораблями, стоявшими на том берегу, однако безуспешно: те быстро отчалили от берега, слаженно заработали веслами и скоро скрылись за поворотом.
    Гостомысл подскакал к отцу. Там уже собрались все военачальники.
    – Прекрасная работа! – рокотал Буривой, вытирая окровавленный меч о гриву гнедого коня. – Многие грабители не вернутся на родину! Далее поступим так: Ратибор и Колобуд со своими воинами переправляются на тот берег Невы и идут по селениям, преследуя и уничтожая противника. Остальные действуют на этом берегу. Делите ряды по тридцать-пятьдесят человек, и чтобы ни один грабитель не ушел! С разбойниками поступайте так, как принято во всех странах: безо всякой пощады вешайте на деревьях!
    Сюкора обратился к Гостомыслу:
    – Попроси отца, чтобы он направил твою сотню в чудскую землю. Я тебе тысячи помощников вооруженных доставлю. Я подниму все свое племя, у нас с тобой будет настоящее войско, и мы сбросим в море остатки норманнов!
    Гостомысл понимал, что после почти полугода нахождения в Новгороде Сюкоре хотелось быстрее попасть на родину. В то же время ему самому крайне лестно было встать во главе многочисленной рати, почувствовать себя полновластным полководцем, а не просто каким-то сотенным в составе княжеской дружины.
    Буривой выслушал доводы Гостомысла и тотчас согласился. Несомненно, норманны рассеялись сейчас по побережью Балтийского моря, и подключение в борьбу с ними племени чудь только ускорит их быстрое изгнание.
    Гостомысл разделил сотню на два отряда. Во главе одного поставил опытного десятского Божедуя и направил его вдоль побережья; второй возглавил сам. Едва углубились в лес, как встретили небольшое селение. Оно было полностью сожжено, на улицах валялись трупы селян, среди них женщины, старики, дети.
    – Но их-то зачем убивать? – возмущенно говорили воины. – Ну пограбили, ну отняли самое последнее, а лишать жизни людей к чему? Они даже сопротивления никакого не оказывали...
    Гостомысл оставил несколько человек, чтобы похоронить убиенных, а сам продолжал настойчиво преследовать разбойников. В следующем селении картина повторилась. Некоторые бойцы не могли сдержать слез.
    После бешеной скачки по лесной дороге вдруг вблизи услышали крики, звон оружия, лай собак. Норманны! Гостомысл почувствовал, как в груди у него будто что-то зажглось, жар кинулся в лицо, и он, не помня себя, закричал и кинул коня вперед, непрерывно стегая его плеткой и толкая в бока каблуками сапог...
    Он первым вырвался на просторную поляну, на которой ютилось около десятка изб. Среди них метались люди, селяне и вооруженные, бегали овцы, козы, мычали коровы, отчаянно лаяли собаки; из двух домов вырывались языки пламени, поднимались в небо клубы дыма. Гостомысл направил коня к ближайшему норманну, тащившему из избы какой-то скарб; грабитель даже не успел бросить свою ношу, как Гостомысл ударом меча резанул его по шее; голова покатилась по траве, разбрызгивая по сторонам темную кровь...
    Ярость воинов была такова, что с разбойниками расправились в какие-то считаные минуты, не дав никому уйти в лес. Потом стали собирать и успокаивать жителей, с трудом приходивших в себя от пережитого страха.
    И здесь Гостомысл не стал задерживаться надолго. Надо было искать и уничтожать остальные шайки норманнов.
    На другой день, истребив еще два отряда противника, полусотня Гостомысла вышла к широкой и полноводной реке.
    – Нарва! – радостно и как-то по-детски прокричал Сюкора и протянул перед собой руки. – За ней – моя родина, по которой я так истосковался!
    – Родные! Долгожданные! – вывернулся из кустов худенький, юркий мужичишка. – Чуть-чуть опоздали! Ватага разбойников только что переплыла на ту сторону! Все селения пограбили, что не взяли, разбили, разломали, раскурочили. Дома пожгли, народ поубивали. Не люди они, а сущие звери!
    – Много ли их? – спросил Гостомысл.
    – Десятка с два наберется. И все такие дерганые, ершистые, занозистые, навроде загнанных волков.
    – Нигде они не спрячутся, никуда от нас не уйдут! – убежденно сказал Сюкора. – Там мое племя, по моему слову поднимутся сородичи, мы их не выпустим! Это только с виду мы тихие, а если нас разозлить, мы ужас какими свирепыми становимся!
    – Эй! – обратился Гостомысл к мужичку. – Как тебя звать?
    – Оляпкой кличут.
    – Вот что, Оляпко. Нам срочно нужны лодки. На полста человек. И чем быстрее, тем лучше!
    – Ни одной нет! Нагрянули вороги внезапно, все позабрали, проклятые.
    Гостомысл на некоторое время задумался, потом сказал:
    – Зови, Оляпко, мужиков с топорами и пилами. Валите лес и приступайте к сооружению плотов. А мы вам поможем.
    Пока вязали плоты, подошла полусотня Божедуя. Работу закончили в темноте. Наутро переправились на другую сторону Нарвы. Первым сошел на берег Сюкора. Он встал на колени и поцеловал землю, обратился к Гостомыслу:
    – Добро пожаловать во владения моего отца, княжич!
    Скоро выяснилось, что банды норманнов свирепствовали на побережье. По-видимому, это были те из них, которым удалось прорваться от Невы. Теперь они старались возместить свои потери за счет племени чудь.
    Сюкора не обманул, обещая поддержку Гостомыслу. К нему толпами шли добровольцы, плоховооруженные, но полные желания разгромить насильников. Из разных мест шли сообщения о стычках, победах и поражениях. Сотня Гостомысла стремительно двинулась вперед, очищая побережье от морских разбойников.
    К вечеру второго дня пребывания на земле чуди жители нескольких селений устроили обильный ужин. Они благодарили воинов за свое спасение. На песке были установлены большие котлы, в которых варилась уха из лососины, на кострах жарились туши баранов и кабанов. Воины вперемежку с жителями кубками черпали пиво из бочек, наливали вино из кувшинов. Скоро зазвучала музыка, раздались песни. Молодежь завела хороводы. Красочные наряды оживили берег моря.
    Гостомысл и Сюкора сидели на ковре, услужливо принесенном каким-то богатым селянином. Перед ними горел костер. Солнце клонилось к горизонту, от него по ровной глади моря тянулась трепещущая розовая полоса, кругом была тишина и покой, и не верилось, что где-то могут бродить грабители и убийцы.
    – Гляди, княжич, как приветствует тебя и твоих воинов мой народ! – говорил изрядно захмелевший Сюкора. – Мы славимся своим гостеприимством. По нашим обычаям, человек, не оказавший достойного внимания, не защитивший гостя, изгоняется из общины, и ему самому никто никогда не окажет помощи. Для нас вы – гости дорогие, вам – самое лучшее, что мы имеем!
    – Спасибо, княжич, – благодарил Гостомысл. – У нас много общего с вами. И для нас, славян, каждый пришелец становится как бы священным. Мы встречаем его с ласкою, угощаем с радостью, провожаем с благословением и сдаем друг другу на руки. Хозяин за безопасность гостя отвечает перед народом. Кто не сумел сберечь гостя, тому соседи мстят за оскорбление, как за собственное. Разве ты, находясь в Новгороде, не почувствовал это?
    У Сюкоры как-то странно блеснули глаза, он замешкался на мгновение, но потом ответил с ласковой улыбкой:
    – Я премного благодарен твоему отцу за радушное гостеприимство. Мое пребывание в стольном городе славен навсегда останется в памяти. Давай выпьем еще за нашу дружбу, Гостомысл!
    Солнце скрылось за краем моря, потянуло свежестью, над лесом, подступавшим к берегу, взошла полная луна. Пир продолжался, набирая силу. Гостомысл попробовал хмельное чуть ли не впервые, поэтому быстро опьянел. Он уже не слушал Сюкору, его взгляд приковывали хороводы, молодая кровь звала на гулянье. Повернул разгоряченное лицо к княжичу, проговорил восторженно:
    – У вас такая же веселая молодежь, как и у нас! А девушки, а девушки какие красивые! Одна к другой, глаз не оторвешь!
    – Красивее, чем Млава? – сузил глаза Сюкора.
    – Млава? – удивленно проговорил Гостомысл. – А при чем тут Млава?
    – Разве не вспоминаешь о ней?
    – Не знаю. Может, и вспоминаю. Но сейчас мне хотелось бы побыть среди ваших девушек.
    – И все-таки вам с Хвалибудием не удалось отнять у меня любимую!
    Слова Сюкоры раззадорили Гостомысла, он ответил запальчиво:
    – А вот и неправда! Не любит она тебя!
    – Нет, любит!
    – Откуда ты знаешь?
    – Она сама мне сказала!
    – Когда?
    – При отъезде в Ладогу!
    – Так и сказала: любит тебя одного?
    – Так и сказала!
    – А со мной она совсем иным поделилась!
    – Скажи – чем?
    Здравый смысл подсказывал Гостомыслу, что не следовало передавать слова Млавы, но хмель кружил голову, и он выпалил:
    – Что ты пустой, напыщенный человек! И она тебя просто обманула ради своего удовольствия!
    В свете костра Гостомысл заметил, как изменилось лицо Сюкоры. Он некоторое время с ненавистью смотрел на Гостомысла, потом проговорил хрипло:
    – Ты выдумываешь... Скажи, что ты выдумал!
    – Клянусь Перуном! – несколько напыщенно произнес Гостомысл, а затем хлопнул его по плечу и весело проговорил: – Да ладно тебе! Что было, то было! Пойдем в хоровод! Ну чего взъерошился? Мало ли чего говорят девушки, стоит на это обращать внимание? Пойдем, княжич, поддержи меня. Хочу веселиться!
    И он, схватив за руку, потащил Сюкору в круг молодежи.
    От большого яркого костра высоко в небо взлетали искры, смешиваясь с яркими звездами на небе... И лунная дорожка по морю, зовущая куда-то вдаль... И музыка от музыкантов, и сладкая музыка в груди... И девушки, освещенные красным пламенем, с блестящими глазами, пленительные, притягательные, зовущие... А может, среди них затерялась Млава? А почему бы и нет! Сегодня необыкновенный вечер, сегодня все может быть!.. Нет ее в этом хороводе? Пойду в другой, может, там отыщу!
    Кто это рядом танцует со мной? Какая необыкновенная красавица! И так похожа на Млаву! Смотрит любящими глазами, шепчет завораживающим голосом:
    – А что, княжич, нравлюсь тебе?
    Конечно, нравится! Грудь его распирает от счастья, он готов весь мир обнять, и он любит всех и верит, что его обожают все окружающие, пусть и чужого рода-племени!
    – Уже поздно, княжич. Не пора ли на покой? – звучит в его ушах соблазнительный шепот.
    Нет, не хочет он никуда уходить. Он готов хоть до утра танцевать и веселиться!
    – Уходи, красавица, не мешай мне развлечься и позабавиться!
    – Что ты, что ты, княжич! Уж разбрелись все, с кем тебе хороводы водить?
    Гостомысл оглянулся. И правда, гуляющие разошлись, только догорали костры, светясь в темноте красноватыми огоньками, валялись пьяные, да пробегали кое-где псы, питаясь остатками от людского пиршества.
    Он потряс головой, пытаясь справиться с хмелем.
    – Эка меня завертело-закружило! И даже Сюкора ушел, бросил на произвол судьбы.
    – Не бросил он тебя, а велел мне заботиться. Пойдем ко мне. Я привечу, уложу и приласкаю.
    – Кто ты такая и как тебя звать? – спрашивал он, опираясь на ее хрупкое плечо и шагая рядом с ней заплетающимися ногами.
    – Кличут меня Ривеське, что по-нашему означает «лиса». А живу я в своем доме одна. Муж вот уж полтора года как сгинул в море. Рыбаком он был у меня, попал в бурю и не вернулся.
    – Бедная ты, бедная, – искренне посочувствовал он. – Каково-то жить одной-одинешеньке?
    – Трудно, княжич, очень трудно. Но что делать?
    Так, разговаривая, дошли они до небольшого домика, приютившегося недалеко от леса. Она ввела его в сени, на ощупь нашла дверь, открыла ее, и они шагнули в темноту избы.
    – Сюда, миленький. Здесь кроватка мягонькая. Ложись, ложись поудобнее.
    – А ты куда? – шаря руками вокруг себя, спрашивал он.
    – Я скоро, скоро. Полежи малость один, не беспокойся ни о чем.
    Он слышал, как она, шурша подолом платья, вышла из избы. Им овладела дремотная истома, его куда-то несло и покачивало, хмельной дурман волнами накатывал на него, он то впадал в забытье, то возвращался в явь. Но куда запропастилась та женщина, которая назвалась Лисой? Неужели и она бросила, как оставила когда-то Млава? А надо ли было идти за ней? Не знает он, ничего не соображает.
    Но вот кто-то появился в избе. Значит, все-таки вернулась. Вот она возле кровати. Но почему так грубы ее руки? Зачем она опутывает его веревкой, он никуда не денется, не побежит! Нет, это не она! Это кто-то другой, и, несомненно, не женщина. Это мужчины!
    Княжич хочет крикнуть, позвать на помощь, но язык его не ворочается. Его начинает качать в воздухе все сильнее и сильнее. Нет, это не летит он, подобно птице, а его тащат куда-то, хотят всунуть в какую-то бездну. Он начинает задыхаться, в глазах блещут искры, огни, цветные круги, он вокруг себя слышит топот ног, шумное сопение. Его охватывает ужас, и он, собрав все силы, кричит:
    – Спасите!
    Тяжелый удар по голове прерывает его вопль, и он погружается во мрак.

III

    Первое, что почувствовал он, когда сознание стало возвращаться к нему, было ощущение, что его качает и уносит куда-то. «Значит, я в избе той женщины, – подумал он, – и от меня не отошел хмель. Но где же она? Ведь я не видел ее с того момента, как она вышла из избы... Ах да, я уснул и проспал до утра, немного полежу, пока не появится Ривеське, хозяйка дома...» Но почему так болит голова, она будто раскалывается на части? Наверно, от чрезмерно выпитого накануне, они с Сюкорой чуть ли не соревнование устроили, осушая бокал за бокалом. Вот дураки!
    Свежий ветерок коснулся лица, Гостомыслу стало легче, и он открыл глаза. Над ним простиралось высокое синее небо, по которому плыли редкие кучевые облака. «Куда это я попал?» – подумал он и хотел приподняться, но резкая боль в голове откинула его назад, и он застонал. Над ним склонилось бородатое лицо, участливый голос спросил:
    – Очнулся?
    И вдруг Гостомысл вспомнил все, что произошло с ним накануне. Как лежал он на кровати в темной избе, как ждал возвращения Ривеське, как неизвестные мужчины связали и понесли куда-то, а потом, чтобы он не поднимал шума, ударили чем-то тяжелым по голове.
    – Где я? – спросил он.
    Волосатое лицо шевельнулось, рот раскрылся, в нем задвигался большой красный язык:
    – На корабле, в открытом море.
    Гостомысл огляделся. Лежал он между сиденьями. Вокруг него высились деревянные борта, за стенкой шелестела вода.
    – А ты кто?
    Лицо криво усмехнулось, ответило:
    – Был купцом, а теперь стал рабом.
    – Чьим рабом? – плохо соображая, выспрашивал Гостомысл.
    – Норманнов. Мы на норманнском корабле.
    – А как ты попал на него?
    – Вернулся из плавания, наведался к семье на побережье. Там меня и сцапали.
    – Так и я тоже?.. – боясь произнести страшное слово, спросил Гостомысл.
    – Да, ты тоже раб. Разве не чувствуешь оковы на ногах?
    Гостомысл пошевелил сначала правой, затем левой ногой и ощутил тяжесть металла.
    – Хоть помнишь, как тебя захватили? – спросил раб.
    Гостомысл наморщил лоб, стараясь воспроизвести вчерашний вечер, ответил:
    – Перебрал я на гулянье...
    Раб рассмеялся – беззвучно, одними губами:
    – Да, тяжелое у тебя похмелье...
    Они помолчали.
    – Как тебя звать? – спросил Гостомысл.
    – Влесославом. В честь покровителя купцов бога Велеса нарекли. Избороздил я много морей и океанов, как птица вольная, наведывался в другие страны, а теперь попал в клетку железную, да, видать, надолго... Ну, а ты-то кем будешь?
    Гостомысл пристально взглянул на Влесослава, пытаясь сообразить, стоит ли открываться ему, но голова так болела, мысли путались, что он махнул рукой и ничего не ответил.
    – Ну, не хочешь говорить, и не надо, – примирительно сказал купец и привалился спиной к скамейке. – Оно, может, и лучше, когда не знаешь рода-племени, легче переносить свою горькую долю.
    – А что нас ждет?
    – Что ждет раба? Для начала будем гребцами. Видишь, приковали к скамейкам? Как только стихнет ветер, возьмемся за весла.
    – А если не подчинюсь?
    – Еще как подчинишься! Плетка, она любого работать заставит.
    – Дела-а-а, – протянул Гостомысл...
    В княжеском дворце были рабы – из числа военнопленных, а также из разбойников и их семей, которых суд приговаривал к «потоку и разграблению». Никто за людей их не считал, можно было даже безнаказанно убить, только уплати стоимость – восемь гривен. Гостомысл на рабов никогда не обращал никакого внимания, даже не задумывался об их участи. Он с детства был приучен относиться к ним как к животным, только говорящим. И вот, пожалуйста, сам оказался на положении скота. Ему верилось и не верилось в происшедшее, все казалось каким-то тягостным, кошмарным сном.
    Он со страхом взглянул на Влесослава, спросил с придыханием:
    – Это что же... на всю жизнь... рабом?
    Тот снисходительно посмотрел на него, ответил:
    – Кому как. Тебе, может, и умереть в рабстве. Только я такую долю долго нести не намерен.
    – А за какие такие заслуги тебя освободят?
    – За выкуп! Прибудем в Скандинавию, через купцов дам знать о себе, родственники соберут деньги и освободят.
    – Тогда и меня за плату могут выпустить на родину?
    – Конечно. Лишь бы деньги нашлись.
    У Гостомысла на какое-то время отлегло от сердца. Он проговорил убежденно:
    – Найдутся! Отец за меня любую сумму отвалит! Я даже не сомневаюсь! А давай так: ты в Новгород заодно сообщишь и обо мне! Тебе отец за это заплатит!
    – Он что, такой богатый?
    – Еще какой!
    – Тогда я должен его знать. Я всех знатных людей в княжестве знаю.
    – Я – сын князя Буривого.
    Влесослав вытаращил на него глаза.
    – Ну ты, парень, даешь! – наконец протянул он. – Это как же тебя угораздило?
    – По-глупому. Как еще?
    И Гостомысл рассказал, как все это произошло.
    Купец некоторое время помолчал, потом произнес задумчиво:
    – Тут могла случайно на дом набрести какая-то группа норманнов... Или, скорее всего, тебя захватили по наущению той женщины... Наверно, все-таки женщина подговорила своих людей схватить тебя и продать норманнам. Они, женщины, до денег бывают очень жадными и могут поступать крайне жестоко.
    У Гостомысла по-прежнему болела голова, он плохо соображал и не в состоянии был оценить события прошлой ночи, поэтому только слушал Влесослава и не поддакивал. Женщина так женщина, какая теперь разница. Беда в том, что он стал рабом и, как видно, не скоро сможет освободиться.
    Подошел норманн, сунул им по паре слабосоленых рыбин. Погода стояла хорошая, задувал легкий попутный ветер, над головами порой громко хлопал четырехугольный парус, гудела от напряжения высокая мачта. На корме стоял норманн, в руках у него было массивное весло, которым он управлял судном. По кораблю прохаживались норманны в вязаных фуфайках и штанах из плотной ткани. На рабов, которые сидели на гребных скамейках и валялись на днище корабля, они не обращали внимания.
    Перекусив, Гостомысл и Влесослав продолжали неторопливую беседу.
    – Думаю, в твоем положении самое главное сейчас – это выучить норманнский язык, – полушепотом говорил купец. – А то приплывешь в Скандинавию, будешь тыкаться беспомощно, словно народившийся котенок. Знание языка поможет тебе правильно поступать и избавит от наказаний и побоев.
    Гостомысла передернуло. Никто никогда на него не поднимал руку, а если такое случалось среди друзей, то давал сдачи. Но сам видел, как порой били и издевались над рабами в княжеском дворце, да и не только во дворце. Значит, такая судьба ждет и его.
    – А как выучить чужой язык? Прислушиваться, о чем говорят норманны?
    – Я был в Скандинавии, торговал на тамошних рынках. Поневоле пришлось осваивать говор скандинавов, как они себя называют.
    – А что, ты только в их страну плавал?
    – Нет, я товар возил и в иные края. Поэтому знаю языки и франкский, и греческий, и хазарский.
    – Веселая у тебя жизнь. Повидать столько стран и народов!
    – Быть купцом – это такая неуемная тяга к бродяжничеству! Порой съездишь или сплаваешь в какую-нибудь страну, навидаешься всего, страху сверх меры испытаешь, по краешку смерти пройдешь. Ну, думаешь, теперь уж никуда с места не тронусь, дома всю жизнь сидеть буду. Тем более что богатства у меня до последних дней моих хватит, да еще детям останется. Но проходит какое-то время, и как будто червь какой-то изнутри сосать начинает, в новую путь-дорогу зовет. И вот бросаешь все, набираешь товару и – снова на край света! Так что не одна жажда богатства движет нами, купцами, но, может быть, еще больше влечение ко всему новому, неизведанному, необычному, что ждет нас в пути!
    К вечеру ветер стих, парус опал, судно остановилось. Тогда рослый норманн с плеткой в руках стал прохаживаться среди рабов и стегать всех подряд, даже тех, кто уже сидел за веслами. Попало и Гостомыслу с Влесославом. Они переглянулись. Купец прижал палец к губам: молчи! Да и сам Гостомысл понимал, что любое сопротивление бесполезно, с оковами на ногах не повоюешь.
    Ударил барабан. Под его дробь гребцы стали налегать на весла, судно медленно тронулось с места. Норманн плеткой подгонял ленивых, но попадало и другим. Скоро спина у Гостомысла горела, будто огненная. Гребли до самой темноты, пока не была дана команда на ночной отдых. На ужин дали те же рыбины.
    – С такой едой мы до Скандинавии ноги отбросим, – невесело сказал Влесослав.
    Утром, на счастье рабов, задул сильный ветер, судно стремительно понеслось вперед, переваливаясь с борта на борт; оно то носом зарывалось в пучину пенящейся воды, и тогда всех обдавало мелкими брызгами, то вдруг взлетало на гребень волны, и тогда у Гостомысла перехватывало дыхание. От качки его стало мутить и‚ наконец, стошнило.
    – Ничего, – успокоил Влесослав. – Морская болезнь, от нее никто не избавлен.
    Сам он был бледен, его тоже неоднократно рвало.
    Неделю добирались до Скандинавии. Особенно тяжелыми были Датские проливы, когда стояла тихая погода и приходилось грести. Спины у Гостомысла и Влесослава были исполосованы ударами плети, спали только полусидя, облокотившись на доски для сидения.
    Наконец показались обрывистые глинистые берега Скандинавии, пустынные, неприветливые. С тоской смотрел на них Гостомысл, гадая, надолго ли застрянет в этой суровой, угрюмой земле, откуда выходят такие жестокие и беспощадные разбойные люди...

    На седьмой день плавания судно завернуло в узкий извилистый пролив и поплыло по тихим водам. Совсем близко нависали высокие крутобокие берега с одинокими деревьями на берегу, кое-где попадались небольшие селеньица с деревянными постройками.
    – Эти заливы называются фиордами, – рассказывал Влесослав. – Их бесчисленное множество, они причудливо извиваются и проникают на большие расстояния в глубь страны. Прекрасное место, чтобы в случае опасности скрыться от врага.
    – Это и есть гнездо морских разбойников?
    – Оно самое. Отсюда вылетают стервятники, чтобы рвать и терзать соседние страны.
    Пристали возле крупного поселка. На пристань сбежалось много местных жителей, послышались радостные крики, начались объятия, шумные разговоры. Потом стали выносить добычу, раскладывать ее по берегу. Окружающие восторженно ахали, всплескивали руками, передавали ценные вещи из рук в руки. На пристань выкатили бочку пива, угощали всех подряд. Началось веселье, как будто отмечали какой-то праздник.
    Наконец расковали рабов. Большинство тут же были разобраны по домам, остальных повели вверх по склону. По дороге Гостомысл разглядывал произвольно разбросанные дома поселка. У всех домов были длинные стены, у некоторых высокие, у других низкие, чуть возвышавшиеся над землей; крыши у всех были пологие, покрытые или черепицей, или деревянными досками, на многих из них были набросаны земля или торф; кое-где слои торфа и земли срастались в плотную травянистую массу, напоминавшую небольшие холмики; на этих крышах играли дети, грелись на солнышке собаки, щипали траву козы. Нет, не похожи они были на новгородские дома и терема!
    Посредине поселка располагался небольшой рынок. Рабов завели на него, поставили в ряд.
    – Теперь начнется самое главное, – шепнул Гостомыслу Влесослав. – Кто нас купит, к какому хозяину попадем?
    – Но ты не забудешь про меня? При случае сообщишь моему отцу?
    – Не сомневайся. Я уже давал тебе обещание. Крепкое слово – главное для купца.
    Их владелец, высокий, статный красавец норманн, громко выкрикивал достоинства своих рабов. Люди подходили, торговались, покупали, забирали. Увели Влесослава. На прощание они успели пожать друг другу руки.
    За время пути Гостомысл достаточно хорошо стал понимать норманнскую речь, прислушивался, как расхваливал его владелец.
    – А вот отменный, прекрасный раб! – рассыпался тот. – Посмотрите какая у него мощная грудь, сильные руки и крепкие ноги! Да к тому же он сын новгородского князя. Берите, не ошибетесь!
    – И сколько же ты за него просишь? – спрашивали подходившие люди.
    – Всего пятьдесят унций!
    – Обалдел совсем, – говорили покупатели. – Свободный человек стоит сто двадцать унций, а он за раба столько заломил!
    – Зато получите выкуп вдесятеро больше! Новгородский князь не поскупится, чтобы вызволить своего сына на свободу!
    – Когда-то это будет? – пожимали плечами жители. – А нам сейчас работник нужен.
    – Так берите. За двоих потянет!
    – Нет, мы лучше по своей цене раба купим, за четыре-пять унций. Дорого просишь!
    Стало вечереть. Народ расходился. Гостомысл устал от долгого стояния, с утра у него во рту не было ни крошки. Он был подавлен унижением: его, новгородского княжича, продавали, как скотину! Он и на корабле был уязвлен своим положением, но там среди себе подобных было легче, беда была у всех общая, и все несчастья и оскорбления переживали сообща, а здесь один в чужом народе, который тебя и за человека не считает...
    Долго никого не было. Наконец подошли двое. Один был мужчиной лет сорока, с окладистой бородой, кирпично-красным лицом и тяжелыми, натруженными руками, второй смазливый подросток; одеты они были в кожаные куртки и высокие с отворотами сапоги, на головах – кожаные шляпы. От них несло запахом рыбы, поэтому несложно было догадаться, что на рынок явились рыбаки.
    – Сколько? – кивнув на Гостомысла, простуженным голосом спросил мужчина.
    – Двадцать унций, – поколебавшись, ответил продавец.
    У рыбака слегка шевельнулась левая бровь. Спросил:
    – Что так дорого?
    – Сын новгородского князя. Через несколько месяцев получишь хороший выкуп.
    Мужчина усталыми глазами внимательно посмотрел на Гостомысла, проговорил холодно и беспристрастно:
    – Может, он такой же княжич, как я конунг. Тебе выгодно обмануть. Да и денег таких у меня нет. Могу дать пять унций. Хочешь – отдавай, нет – мы пойдем своей дорогой.
    Владелец задумчиво посмотрел в сторону поселка. Оттуда раздавались громкие разудалые голоса, музыка, залихватское пение – жители отмечали очередной удачный набег на чужие земли и пропивали награбленное добро. Ему ужасно хотелось влиться в это разгульное веселье, он задержался с этим единственным рабом, за которого, как видно, так и не удастся взять хорошую цену.
    Он махнул рукой, проговорил:
    – Ладно. Бери за пять унций.
    Рассчитавшись, рыбак и подросток молча направились к стоявшей недалеко телеге. Гостомысл побрел за ними. Подросток взял в руки вожжи, мужчина сел сбоку телеги. Гостомысл пошел пешком сзади.
    Дорога была каменистой, неровной, телегу сильно трясло, стучали колеса. Местность вокруг простиралась скалистая, с редкими участками плодородной земли и небольшими перелесками. А вдали, в синеватой дымке виднелись высокие горы, на вершинах некоторых белели вечные снега. Бедный, унылый край. То ли дома, на Новгородчине: бескрайние леса, просторные луга и пашни. Душе приволье!
    До рыбацкого поселка добирались более двух часов. Приютился он на берегу залива, недалеко от моря. На косогорье приткнулись до десятка домов, возле них были развешаны рыболовные сети, валялись перевернутые лодки, некоторые были привязаны к кольям.
    Телега остановилась возле самого близкого к заливу дома. Рыбак пошел в дом. Подросток довольно шустро распряг лошадь, завел ее в сарай, а потом махнул рукой Гостомыслу: дескать, заходи в дом. Удивительно неразговорчивый народ, за всю дорогу не сказали друг другу ни слова.
    Внутри дом представлял собой продолговатое помещение без всяких перегородок; крыша поддерживалась двумя рядами столбов. По обеим сторонам проходила низкая широкая земляная насыпь, обшитая досками, на ней, как потом узнал Гостомысл, сидели и спали; на Новгородчине для таких целей ставились широкие лавки. Печей не было. Посредине помещения находилась яма, обложенная кирпичом, в ней и готовили пищу; рядом стоял стол со скамейками, возле него хлопотала пожилая женщина, по-видимому жена рыбака. В нос Гостомыслу ударил вкусный запах какой-то еды, приготовленной из рыбы. Женщина кинула взгляд на Гостомысла, рукой указала в угол, где валялось барахло, бросила хмуро:
    – Там твое место.
    Откуда-то высыпало четверо малышей, облепили стол, приступили к еде. Гостомысл покорно сидел в углу, терпеливо ждал. У него от голода ломило желудок. Хозяйка налила большую чашку варева, прихватила кусок хлеба, ложку и подала ему. В чашке было столько рыбы, что хвосты и головы торчали из бульона.
    Женщина спросила:
    – Разумеешь по-нашему?
    Гостомысл кивнул головой:
    – Немного.
    – Как звать-то?
    Гостомысл сказал.
    – А меня Гудни, дочь Сигарда. А хозяина Веланд, сын Готфрида. Ешь и ложись спать, завтра рано вставать.
    Он с жадностью накинулся на еду и быстро опорожнил чашку. И сразу навалился сон. Он ткнулся в тряпье и тотчас уснул.
    Сколько спал, не знал. Разбудил его пинок в спину и бесцеремонный звонкий голос, раздавшийся над головой:
    – Эй, раб, вставай!
    В полусне сел на постели. В узкое отверстие, служившее окошечком, пробивался слабый свет. Видно, еще и солнце не взошло. Перед ним стоял сын рыбака, который с любопытством и в то же время насмешливо глядел на него. Несносный малый, поднимает ни свет ни заря. Надо же родиться такому жестокому. Сам не спит и другим не дает.
    Впрочем, о чем он? Это дома у отца с матерью можно было так рассуждать. А тут ему уготована рабская доля. Как прикажут, так и поступай. Это тебе не на свободе.
    Свобода... Вырвется ли он на волю? Нечего думать, чтобы сбежать из этой полудикой страны. Если даже каким-то чудом удастся захватить судно, он не знает, куда плыть, не говоря о том, что не справится с оснасткой корабля... Нет, об этом нечего и мечтать. Вся надежда на купца Влесослава, что он сообщит о нем новгородскому князю... Скорее бы! Он бы на крыльях улетел к себе на родину!
    Гостомысл думал, что семья сядет завтракать и ему принесут еду, но вместо этого услышал громкий крик хозяйки:
    – Раннви! Принеси рабу одежду!
    «Ага, их сына звать Раннви, – мимоходом отметил про себя он. – Цепкий малый, как видно, хороший помощник родителям. Только злюка еще хлеще». И он поежился, потому что место, куда пнул его подросток, продолжало побаливать.
    Раннви принес рыбацкую одежду и, мельком взглянув на него узкими серенькими глазками, бросил к ногам, а потом молча повернулся и исчез за дверью. «Поиздевается он надо мной», – с тоской подумал Гостомысл и стал одеваться.
    Он натянул на себя кожаные брюки, на ноги носки и высокие с отворотом сапоги, затем куртку и кожаный плащ, на голову – широкополую шляпу с завязками, как видно, для того, чтобы не сорвал ветер. Одежда была ношеная, но еще добротная, и Гостомысл подивился про себя, что его, раба, так хорошо одевают, но потом понял, что по-другому в море выходить нельзя. Находясь постоянно среди волн, водяной пыли, на холодном ветру, можно очень быстро заболеть, это он знал по недельному пребыванию в плавании, а хозяевам терять работника было невыгодно.
    Он вышел из дома. Всходило солнце, красноватая полоса от него протянулась через весь фиорд, далекие горы были затянуты дымкой тумана, море было тихим и спокойным, над ним с громким криком летали чайки; когда некоторые из них касались лапками поверхности воды, по ней расходились ровные круги. На берегу виднелись следы от костров с подвешенными ведрами, в которых растапливали смолу; густо пахло смолой и рыбой.
    Из домов медленно выходили хмурые рыбаки, тащили рыболовецкие снасти, кидали в лодки, отплывали в море. Хозяйская лодка стояла на песке.
    – Чего рот раззявил? – прикрикнул на него Раннви. – Бери весла и тащи в лодку.
    Весла стояли прислоненными к дому. Гостомысл перекинул их через плечо и направился к лодке, остановился в растерянности: он не знал, как поступить, то ли вставить весла в уключины, то ли просто бросить на дно.
    – Чего стоишь? – накинулся на него Раннви. – Не можешь сообразить? Кинь в лодку и побыстрее за сетями!
    Гостомысл начал медленно ненавидеть это вредное, надоедливое существо. «Неужели спокойно нельзя сказать? – возмущался он про себя. – Обязательно надо наорать. Ну и что же такого, что я раб? Все равно человек». О том, что он – княжич, старался не вспоминать, иначе, чувствовал, может натворить много глупостей.
    Втроем столкнули лодку в воду. Веланд с рулевым веслом занял место на корме, а Раннви и Гостомысл сели за весла, стали грести. Гостомысл взглянул на тонкие руки подростка и мстительно подумал: сейчас он покажет, как надо работать! И он налег на весло. Лодка заметно стала уклоняться в сторону, некоторое время Веланд пытался выправить ее движение, а потом строго прикрикнул:
    – Раб, полегче греби!
    Пусть будет так, он послушается окрика хозяина, но он уже доказал, что умеет не только грести, но и гораздо с большей силой, чем этот привязчивый недоросток.
    С суши подул свежий утренний ветерок. Веланд поставил парус, и лодка ходко побежала по зеленоватой воде. Берег удалялся, домики становились все меньше и меньше, но слышимость была такой, будто они были рядом; вот пропел петух, потом залаяла собака, заржала лошадь.
    Веланд выбрал место, спустил парус. Затем приказал Гостомыслу медленно грести, Раннви стал разбирать и подавать сети отцу, а тот спускал их в море. Гостомысл видел, как поплавки запрыгали по небольшим волнам, плавной дугой отмечая расположение сети. Когда все сети были выброшены, Веланд установил буй – большой, ярко раскрашенный поплавок, по которому определялось местонахождение рыболовецких снастей.
    Затем поплыли к берегу. Гудни уже приготовила завтрак, они плотно перекусили. На этот раз к рыбе был добавлен кусок сыра. Кормежка была хорошая, но, наверно, иначе в море не поработаешь. Гостомысл думал, что, пока стоят сети, рыбаки будут отдыхать, и рассчитывал некоторое время поспать. Но Веланд позвал его с собой и вручил лопату. Они вдвоем пошли в огород и стали копать землю, а Раннви остался вместе с матерью заниматься по хозяйству. В сарае у них водились пара свиней, с десяток овец и корова, за ними требовался уход, видно, одна мать не справлялась, он и ей помогал.
    Участок был небольшой, располагался среди скальных пород. Почва подзолистая, малоплодородная, никудышная, с множеством мелких камушков, которые, наверно, выбирало не одно поколение земледельцев, и все равно их было множество, они мешали копать, тенькали о лопату, вызывали раздражение. «Какой урожай можно собрать с этого крохотного клочка? – размышлял Гостомысл. – Вот у нас приволье! Сколько осилишь, столько и паши. А земля разве такая? Ни одного камешка не отыщешь! Ровная, чистая, плодородная...»
    Копая, он оглядывался вокруг. Поблизости были разбросаны еще десятки таких участков, на них росли в основном пшеница, овес и ячмень; ячменя было больше всего; кое-где виднелись грядки с морковью, свеклой, капустой.
    После обеда пришлось вновь взяться за работу. На сей раз Веланд вручил Гостомыслу косу, и они отправились на луг, который находился недалеко. Когда остановились среди высокой травы, Гостомысл сказал, что никогда не косил и не знает, как это делается.
    – Учись у меня, – коротко бросил рыбак и замахал косой; после него оставался ряд скошенной травы. Работал он размашисто и красиво, и Гостомысл невольно залюбовался им.
    Он тоже широко размахнулся и провел косой по траве. На первый раз у него сравнительно неплохо получилось, но потом кончик лезвия воткнулся в землю. Веланд заметил это, но ругать не стал. Подошел, показал, как надо держать:
    – Нажимай на пятку косы, понимаешь? Вот на это место, а кончик слегка приподнимай.
    Действительно, дела пошли лучше, трава укладывалась ровным рядком, равномерные и однообразные движения настраивали на спокойное течение мысли. Пожалуй, ему повезло, он попал к хорошему хозяину. Не унижает, не бьет, относится терпеливо, хотя многое Гостомысл делать не умеет. Вот только этот надоедливый подросток не дает покоя, но он его как-нибудь переживет.
    Веланд показал, как точить косу, которая быстро тупилась: сначала лезвие обтереть травой, а потом с той и другой стороны быстро проводить по нему бруском из камня. Сложного было немного, и Гостомысл быстро освоил.
    Однако радоваться было рано. От напряжения у него заболела спина, потом руки, а затем и ноги стали как деревянные. Непривычный к длительному труду, он скоро выдохся и встал, вконец обессиленный. Веланд заметил это, но ничего не сказал и продолжал работать, и Гостомысл был благодарен ему за это.
    И тут случилась небольшая неприятность. Веланд, точа косу, нечаянно порезал большой палец. Рана была неглубокой. Он чертыхнулся, помахал рукой, потом оторвал от своей рубашки ленточку материи и замотал рану. Гостомысл надеялся, что они уйдут домой, но хозяин продолжал косить, как будто ничего не случилось.
    Когда солнце начало склоняться к закату, пошли домой. Гостомысл еле переставлял ноги, все его тело было разбито усталостью. «Приду и грохнусь в постель, – думал он. – Ничего не надо – ни еды, ни питья. Только отдых. Заснуть мертвецким сном и спать, спать, блаженно растянувшись...»
    Однако, поставив в сарай косы, Веланд позвал Раннви, и они пошли к лодке. «Сети проклятые, сети! – вспомнил Гостомысл. – Надо их выбирать из моря, а у меня нет сил!»
    На этот раз он греб, не только не стараясь перещеголять Раннви, но лишь бы не отстать. К удивлению, едва отплыли на некоторое расстояние от берега, почувствовал, что к нему возвращаются силы. «Второе дыхание! – вспомнил он. – Сколько раз с мальчишками заигрывались до того, что с ног падали, а потом откуда-то силы брались. Говорили тогда: «Второе дыхание появилось!» Вот и на этот раз у меня точно такое же повторяется».
    Это воодушевляло и радовало. Пусть он и раб, но все равно не хотелось казаться слабым и беспомощным.
    По разноцветному буйку Веланд быстро нашел свои сети. Посидел, немного подумал, уронил скупые слова:
    – Рана пустяшная, но в соленую воду нельзя. Я сажусь за весла, а вы выбираете сети.
    Гостомысл и Раннви перешли на корму и встали рядом друг с другом. Гостомысл мельком взглянул на сына хозяина и заметил, что у него покрытый веснушками маленький вздернутый носик и пухлые щечки, и подумал, что внешностью он пошел не в отца, а в мать, а вот скверным характером неизвестно в кого, видно, сам в себя.
    Раннви склонился над водой и потянул светлую, изъеденную морской водой бечевку, на которой держалась сеть. Он тянул изо всей силы, но снасть не поддавалась. «Мало каши ел», – проговорил про себя Гостомысл, обеими руками уцепился, напрягся, и сеть пошла. Они выбирали из ячеек рыбу, а Веланд укладывал особым образом сеть. Ловилась одна сельдь, видно, угодили в центр косяка. Скоро дно лодки было завалено рыбой. Ее серебристые бока краснели в лучах заходящего солнца, груда рыбы била хвостами, разевала широкие рты, немигающими глазами глядела в высокое небо. Отец и сын переглядывались между собой, на их лицах играли довольные улыбки.
    Немного передохнув, стали кидать сети в море. Веланд греб, Гостомысл подавал, Раннви спускал их в воду. Работа шла ходко, без сбоев, и скоро последние поплавки скатились с кормы и запрыгали по глянцевой поверхности воды.
    – Вот и все! – радостно произнес Раннви, встал во весь рост на корме и, точно птица, раскинув в стороны руки, звонко закричал: – Сбегайтесь, рыбки, большие и малые!
    Потом легким движением скинул с головы шляпу, и по спине заструилась волна длинных густых волос, и Гостомысл вдруг понял, перед ним стоит вовсе не паренек, а девушка, что эти два дня он общался не с подростком, а с юной особой! Только тут он обратил внимание на гибкий стан, слегка выпирающие из-под стеганой фуфайки маленькие груди и с трудом подавил в себе возглас удивления. Вот лопух, совершенно лишенный наблюдательности! Теперь он понял, почему отец не взял Раннви копать огород и косить сено, а оставил возле матери. А он-то подумал, что тот бережет своего сыночка от тяжелой работы!
    Раннви между тем накинула на голову шляпу (волосы остались распущенными и спадали ниже спины) и села возле Гостомысла, они взялись за весла и погребли к берегу. Гостомысл искоса поглядывал на нее. Удивительно, как он мог не заметить раньше этих длинных ресниц, мягких очертаний лица, пухлых губок!.. Он стал уже проникаться к ней теплыми чувствами, как вдруг она грубо бросила ему:
    – Греби ровнее, раб! Видишь, лодка виляет!
    «Стерва она была, стервой и осталась», – в сердцах заключил он и отвернулся.
    Пристали к берегу, вытащили лодку на песок, убрали все снасти. Рыбу отнесли в холодильник – глубокий погреб, набитый льдом. Как потом узнает Гостомысл, за рыбой два раза в неделю приезжал перекупщик и отвозил в горы, продавая там скотоводам и охотникам; с гор он доставлял мясо, шкуры, металлические изделия.
    На ужин в этот раз были сыр, масло, по бокалу сыворотки и паре яиц диких птиц, которые собирались на берегу фиорда. Семья ела за столом, а он в своем углу. Раб – не человек!
    После ужина сразу завалился в постель и словно рухнул в глубокую, темную пропасть. Только раз встал, попил воды и тотчас уснул. Утром его снова разбудили с восходом солнца. И вновь сети, за ними починка порванных снастей, косьба на лугу, ремонт покосившегося забора, опять море. На сей раз выбирали богатый улов осетра. Гостомысла поражала выносливость рыбаков. Ладно он, раб. Его заставили, и он шел работать. А они добровольно обрекали себя на изнурительный труд от рассвета до заката, Гостомысл несколько дней работал рядом с ними, у него от недосыпа слипались глаза, он был разбит от непосильного напряжения, а у них такой труд является повседневной жизнью. Когда они по-настоящему спят, когда вволю отдыхают?
    Но вот наступил большой праздник – день Тора, бога, схожего со славянским Перуном. К нему готовились заранее, по вечерам только и разговоров было о стряпанье пищи и варке питья. Как понял Гостомысл, праздник отмечали по очереди в доме каждого жителя поселка. На сей раз гостей принимать должен был Веланд. Они с Гудни завели большую бочку пива и много старались, чтобы оно получилось вкусным. Когда было готово, пригласили пробовать соседей. Рыбаки приходили, медленно, неторопливо брали бокалы и с достоинством выпивали, после чего громко крякали и хвалили:
    – Пиво отменное. Без горького привкуса хмеля.
    В праздник никто из рыбаков в море не вышел. В доме Веланда были поставлены длинные столы, на стены развесили ковры, красочное оружие, цветы, вышивки; соседи наносили различной еды, поставили кувшины с вином и медовухой, начался пир. На почетном месте сидел хозяин, гости рассаживались по мере прибытия, женщины занимали отдельную лавку. Обслуживали присутствующих рабы поселка, тенями шнырявшие по помещению.
    Сначала хозяин велел принести большой рог, его наполняли вином, каждый произносил тост и осушал до дна. После этого один рог наливался на двоих, как правило, это были муж и жена, но иногда просто друзья или подруги, или брат и сестра, или братья. Потом каждый брал свой рог или бокал, и пиршество становилось всеобщим. Тем, кто опоздал, наливали карательный рог. А затем начинались состязания между некоторыми ярыми любителями застолий: кто больше выпьет. Эти соревнования вызывали бурный восторг пирующих, они делились на две стороны: часть поддерживала одного участника, остальные выступали за другого. Скоро все опьянели, некоторые стали орать песни, другие вели глубокомысленные беседы. Гостомысл, которому вменялось наполнять опустевшие бокалы вином или пивом, оказался невольным слушателем.
    – Вот ты скажи мне, Глум, сын Вилибальда, – говорил Веланд, обняв своего соседа, – что за молодежь пошла? Не хотят трудиться так, как трудимся мы, как трудились наши предки!
    – Плохая пошла молодежь, не то что наше поколение! – подтверждал Глум, сын Вилибальда.
    – Чем веками жил наш поселок? Мы возделывали землю и ловили рыбу в море. Так, Глум, сын Вилибальда?
    – Совершенно верно, Веланд, сын Готфрида.
    – Мы разводили много скота и гоняли его на пастбища в горы. Там мы получали много молока, делали сыры, творог, масло, простоквашу...
    – Абсолютно правильно, все делали!
    – А скота мы столько забивали, что мяса хватало не только на всю зиму, но в ледниках оно лежало почти до осени. Так ведь, Глум, сын Вилибальда?
    – Тысячу раз так, Веланд, сын Готфрида!
    – А сейчас молодежь не желает трудиться. За моря в разбой ударилась!
    – Точно, точно, за легкой добычей погналась!
    – У меня двое сыновей было. Где они теперь?
    – Да, где они?
    – Уплыли в какую-то Англию, и следы их потерялись. Были они моими верными помощниками в труде, были моей надеждой под старость. Но вот сгинули в погоне за наживой, и остался я один-одинешенек с малышней. И приходится брать в море дочь. А ведь нужны мужские руки!
    – Хорошая у тебя дочь, Веланд, сын Готфрида. Гордиться следует!
    – Дочка как птичка. Сегодня – есть, а завтра она улетела! Нет, плохая нынче молодежь, плохая!
    – Да, Веланд, сын Готфрида, никудышная пошла молодежь!
    В это время один из пирующих поднял свой бокал высоко над собой и крикнул:
    – Эй, раб, живо мне вина!
    Гостомысл поспешил выполнить приказ.
    В другом месте рыбак средних лет говорил двум мужчинам, внимательно и напряженно слушавшим его:
    – Земли у нас не прибавляется, все те же скудные участки среди гор, скал и фиордов. А население поселка растет и растет! В каждой семье по пять-десять ребятишек. Чем их прокормить? На море надежда плохая. Изменится течение, подуют неблагоприятные ветры – и уходит рыба от берегов, с пустыми сетями возвращаемся. Охотой тоже не прокормишься. В лесах дичь давно повыбили...
    – Да, ты прав, Слати, сын Агни. У моего соседа, Тости, сына Ари, родилась седьмая дочь. И что же сделал отец? Он не принял ее, дитя выбросили из дома, и она умерла.
    – А как поступил Берси, сын Токи? Он тоже умертвил своего шестого ребенка.
    Гостомысла позвали на край стола, там здоровенный рыбак с окладистой бородой стучал кулаком по столу и говорил возмущенно:
    – Вернулся недавно из горного селения, там мой дальний родственник проживает. И знаете что узнал? Нашу рыбу перекупщики продают по цене, что в шесть-семь раз превышает ту, по которой у нас покупают! Это же грабеж средь бела дня!
    – Но ведь и перекупщикам навар должен оставаться, – пытался возразить сосед.
    – Но не такой же! Мы жилы рвем в море, а они, как пауки, присосались к нам и живут припеваючи!
    В это время вбежал парень, крикнул всполошенно:
    – Лошадиный бой начинается!
    Все повыскакивали из-за столов и кинулись к выходу. Гостомыслу нельзя было покидать дом, он стал издали наблюдать за тем, что происходило на лугу. Сначала вывели пару жеребцов. Кони были молодые, злые, они лягались и вставали на дыбы, двое мужчин с трудом удерживали их на длинных вожжах. Рядом с ними находились стреноженные кобылы, которые своим присутствием должны были возбуждать жеребцов. Поводыри палками подгоняли коней. Наконец те сблизились и, оскалившись, кинулись друг на друга, стремясь укусить или ударить соперника ногами. Они сходились и расходились несколько раз под восторженные крики зрителей, кольцом окруживших место лошадиной схватки. Конь одного из владельцев стал отступать; тогда человек начал бить палкой по морде чужого. Толпа заволновалась, заорала, заулюлюкала в знак протеста. Хозяин незаслуженно избитого коня не выдержал и кинулся на нарушителя правил соревнований, ударил его несколько раз по лицу. Завязалась драка между людьми. Публика визжала от восторга. Примерно так же протекала cхватка и другой пары жеребцов, только на этот раз до драки людей дело не дошло.
    Потом объявили состязание на воде. Гостомысл думал, что начнется заплыв пловцов, как это было в Новгороде, но увидел совершенно неожиданное зрелище. В воду по очереди входило двое парней. Здесь они схватывались в борьбе, стараясь затащить друг друга под воду и держать как можно дольше, чтобы противник терял дыхание и приходил в совершенное бессилие; один из победителей вытащил своего соперника почти бездыханного, и несколько человек по очереди откачивали его, пока не привели в чувство. «Так и погубить можно человека, – думал Гостомысл. – К чему такая жестокость в играх?»
    Потом началась борьба. И тут Гостомыслу пришлось увидеть такое, что привело его в сильное недоумение. Никаких правил участники не соблюдали, а сражались, кто как сумеет, и били друг друга чем попало. Многие получили синяки и увечья, а трое были в крови.
    Наконец началась игра в мяч. Соревнующиеся толкали друг друга, били по ногам, сходились врукопашную, а потом на поле началось настоящее сражение, что вызвало радость и ликование зрителей.
    «Вот откуда такая жестокость у норманнов, – думал Гостомысл, понаблюдав за играми. – Молодежь с детства воспитывается быть жестокой и беспощадной даже к своим сверстникам и соплеменникам. А что можно ждать в чужой для них стране?»
    Этими мыслями он поделился с Гримом, жителем далекой Фризии. В рабстве тот был уже третий год, многое повидал, немало наслушался. И он сказал так:
    – Им есть с кого брать пример. Их боги такие же жестокие, как люди. Я слышал сказание, как они расправились с богом Локи, который сильно провинился. По их приказу были приведены два его сына – Вали и Норм. Вали боги превратили в волка, тот набросился на брата и разорвал в клочья на глазах у обезумевшего отца. Потом боги кишками Норма привязали Локи к трем камням так, что он не мог пошевелиться, и пододвинули к самому краю пропасти, чтобы предотвратить возможные уловки и хитрости. Одно неверное движение – и пленник сорвется в бездну и разобьется вдребезги. И наконец над ним привязали змею, которая брызгала ядом прямо в рот Локи. Локи визжал от боли и ужаса, его било в конвульсиях. И так продолжалось до конца времен – времен тех богов.
    После игр началось гулянье. На него собралась молодежь со всех окрестных селений. Завели хороводы. Все запевали песню, а потом длинная вереница взявшихся за руки парней и девушек под предводительством передового плясуна подходила под поднятые руки последней пары и всех прочих пар и вертелась кругом, так что вся цепь пляшущих составляла искусный хоровод.
    Гостомысл с тоской смотрел на это веселье. Где-то далеко в Ладоге танцует вместе с другими парнями и девушками его любимая, своенравная Млава. Помнит ли она его? Да теперь, наверно, неважно, как она относится к нему, потому что нескоро им удастся встретиться...
    Среди танцующих увидел он Раннви и подивился перемене в ней. Это был уже не отчаянный, грубоватый подросток. Она была прехорошенькая, женственно-нежная. Куда девались резкость, угловатость подростка, движения были плавными и изящными. Стан ее был стройный, точно точеный, его красиво облегало платье желтого цвета; по спине растекались распущенные белокурые волосы; Гостомысл скоро узнает, что, согласно скандинавским обычаям‚ девушки ходили с распущенными волосами, невестам заплетали их в косы, а замужние покрывали голову косынкой, сукном или шапочкой.
    «Вот так своей красотой обманет, одурманит, околдует какого-нибудь шалопая, тот влопается в нее по уши и женится. А потом будет всю жизнь мучиться из-за ее скверного, несносного характера, – думал он. – Так и есть! Крутится вокруг нее какой-то задумчивый, смурной ухажер, не от мира сего. Такие и попадаются на удочку ловким девицам вроде Раннви, а те садятся им на шею и погоняют. Так им и надо!»
    Гулянье затянулось далеко за полночь‚ и Гостомысл надеялся, что Веланд, изрядно выпивший, будет спать долго, но тот поднялся с восходом солнца, и они втроем отправились в море ставить сети. «Сколько смогу выдержать такое напряжение? – задавал себе вопрос княжич, налегая на весла. – Ежедневные недосыпания, тяжелый, изнурительный труд. Я уже не чувствую под собой ног. Порой кажется, что не иду, а лечу по воздуху. А ночью тоже нет полного отдыха от моря. Сняться рыбьи глаза, много глаз, они заслоняют все – черные кружочки с золотистым обводом, недвижно глядящие, покорные и укоризненные... Глаза, только рыбьи глаза... Интересно, что со мной будет: сразу упаду и умру или меня забьют из-за бессилия, когда я уже не смогу встать и двигаться? Рыбаки – им что: они втянуты в такой труд с детства. А я упражнениями с оружием занимался да спал сколько захочется. Разве в силах тягаться с ними?»
    Когда вернулись на берег, Веланд приказал ему и Раннви заняться починкой изорванных сетей. Они сели возле дома на низенькие скамеечки, она показала, как плетутся ячейки, как подвешивать грузила – мешочек с камнями, и они молча занялись делом.
    Гостомысл изредка взглядывал на склоненную головку Раннви, сосредоточенное лицо и старался догадаться, о чем она думает. «Наверно, вновь переживает свидание с тем парнем. Как я не могу забыть путешествие за Волхов с Млавой, так и она сейчас во власти вчерашнего свидания, – размышлял он. – Как же она ведет себя с любимым? Наверно, командует и повелевает, иначе не может, а он сопит себе под нос и подчиняется. Я бы и часу не выдержал!»
    Она подняла голову, заметила его взгляд и равнодушно отвернулась. Он продолжал неотрывно следить за ней. Раннви снова взглянула, ее лицо потемнело от гнева, она выпалила:
    – Опусти глаза, раб!
    Он криво усмехнулся, занялся сетью, но какой-то чертик подмывал его изнутри, он снова взглянул на нее – исподлобья, на кончиках губ тая загадочную улыбку. Она, как видно, почувствовала его взгляд, вздрогнула, некоторое время смотрела на него в упор, потом кинула сеть и ушла в дом. Гостомысл пожал плечами, хмыкнул про себя: «Больно-то ты мне нужна!» Но ему понравилась эта игра, она отвлекала от мрачных мыслей, и он не собирался ее бросать. Раннви скоро вернулась и до самого обеда не отрываясь корпела над сетью.

IV

    Гроза перешла в ненастный дождь, который лил весь следующий день. Семья отдыхала, даже ребятишки затаились, они забились в углы и вели себя тихо и незаметно. Гостомысл с утра принес пару охапок дров, а потом лег на свое место и проспал до ужина. Может, и будили его на обед, но он ничего не слышал. Поужинав, снова ткнулся в постель и тотчас уснул глубоким сном.
    К утру ветер стих, и семья отправилась на берег. Туда высыпало почти все население поселка, собирали дрова, которые шли на отопление, и сгребали водоросли, их применяли как удобрение для огорода. А потом поплыли ставить сети. По морю ходили пологие волны, лодка то высоко поднималась на водяную гору, то падала вниз, чтобы снова взобраться на нее. Грести было трудно, весла часто срывались с воды или, наоборот, глубоко уходили вглубь, лодку заворачивало, сбивало с курса, и только мастерство рулевого удерживало ее в нужном направлении.
    Пока добирались до места, ветер стих и море успокоилось. Стали ставить сети. Гостомысл чуть-чуть замешкался, Раннви грубо бросила ему:
    – Что ты возишься, как вялая улитка!
    А потом, когда последний поплавок нырнул за борт, непримиримо глядя на него, проронила глухо:
    – Не стой как пень. Садись за весла.
    «Черт меня дернул заигрывать с ней, – корил себя Гостомысл. – Жил и жил спокойно, никто меня не трогал. Ну хоть бы нравилась немного, не обидно было бы выслушивать оскорбления, переносить придирки. А так она мне что есть, что нет...»
    Вечером выбирали сети. Над ними собралась небольшая черная тучка. Вдруг в ней закрутились вихри и начали рвать ее, она стала разрастаться на глазах. Налетел шквалистый ветер, море забурлило, пошли волны с пенистыми гребнями. Веланд закричал, перекрывая вой ветра:
    – Оставьте сети! Поднимаем парус, быстро снимаемся!
    Гостомысл ухватил веревку и упал на дно лодки, а потом стал быстро перебирать ее руками; парус взмыл на мачте до самого верха, лодка сорвалась с места и понеслась к берегу. Но в этот момент парус развернулся и нижним брусом ударил Раннви по спине; она взмахнула руками и полетела за борт. Руководствуясь скорее не умом, а одним наитием, Гостомысл выкинул руку вперед и перехватил ее за пояс, она повисла над водой у него на руке; какое-то мгновение ему казалось, что не удержит и она свалится в пучину моря. Но в это время волна ударила в бок судна и вытолкнула девушку обратно, они упали на дно лодки.
    Некоторое время Раннви лежала рядом с ним, приходя в себя от пережитого. В ее глазах плескался страх, губы мелко-мелко дрожали, она судорожно царапала скрюченными пальцами по корпусу лодки, словно стараясь за что-то зацепиться. Наконец силы оставили ее, и она бессильно прислонилась к стенке.
    Когда пристали к берегу и вытащили судно на песок, Веланд подошел к Гостомыслу, положил тяжелую руку ему на плечо и произнес:
    – Ты спас мою дочь.
    И медленно двинулся к дому. Раннви не сказала ему ни слова. Никто больше ни разу не вспомнил это происшествие, но на ужин Гудни подала ему целую чашку баранины.
    Устраиваясь на ночь, на шее почувствовал жжение, какое бывает от большой ссадины. Подумал, что, возможно, задел о мачту или брус скользнул по коже. Потрогал осторожно пальцами. Нет, ссадины не чувствовалось, а жжение все усиливалось и усиливалось. Гостомысл встал, взял тряпку, намочил ее водой и обмотал шею. Вроде стало легче, и он уснул.
    Утром его недомогание заметила Гудни. Внимательно оглядела красноту, сказала озабоченно:
    – Это от морской воды. Соленые брызги попадают на кожу, шея постоянно трется о воротник, образуются волдыри. Если не лечить, возникнут язвы. Поэтому мужчины носят бороды, волосы предохраняют шею от нарывов. А у тебя пока не борода, а пушок.
    Она улыбнулась ему впервые за время пребывания Гостомысла в рабстве, принесла в плошке какую-то мазь.
    – Вот бери, смазывай почаще. Помогает.
    На другой день Веланд заболел. Пришлось Раннви и Гостомыслу отправляться одним. Утро было какое-то невеселое. Сквозь желтую мглу скупо светило солнышко, море было цвета молока. После дикого бешенства природы тишина казалась праздником, хотелось бросить весла и сидеть на лодке, ни о чем не думая и ни о чем не тревожась.
    Когда заканчивали ставить сети, внезапно навалился туман. Море исчезло, белесая сплошная мгла разлилась и поглотила все вокруг, казалось, лодка не плывет, а парит в воздухе. Тишина установилась такой, что давила на уши.
    Раннви обеспокоенно оглядывалась, что-то прикидывая, иногда взглядывала на Гостомысла. Он чувствовал, что она хочет что-то сказать, но не решается, не может преодолеть преграду между собой и им, рабом. Наконец, поколебавшись, Раннви произнесла:
    – Ты не заметил, в какой стороне остался берег?
    Гостомысл беспомощно огляделся.
    – Нет, как-то не подумал... Постой, постой. Когда бросали сети, мы стояли кормой от берега. Стало быть, плыть надо прямо по носу.
    – Нас могло развернуть течением, – с сомнением проговорила она. – Хотя может быть и так, как ты говоришь.
    Она, нахохлившись, посидела некоторое время молча, переспросила:
    – Так ты говоришь, берег должен быть там?
    – Мне так кажется.
    – Тогда гребем, может, угадаем.
    Они сели за весла и долго молча гребли, пока наконец она не сказала:
    – Должен появиться берег, а его нет. Значит, плывем не в ту сторону.
    Он полностью положился на нее, надеясь, что Раннви, потомственная рыбачка, знает морские секреты. Но она вдруг бросила весла, проговорила:
    – Надо ждать, когда появится солнце. А так мы можем потерять много сил и еще дальше уйти от берега.
    Она сидела близко, и он заметил, что у нее короткая верхняя губа, так что рот был всегда полуоткрыт и видны были крепкие белые зубы, а когда она говорила, кончик носа двигался верх-вниз, в такт движению губы. Это было так необычно, что Гостомысл неожиданно рассмеялся.
    – Ты чего? – удивленно спросила она, серьезно взглянув на него. – В нашем положении ничего смешного нет.
    – Да нет, просто пришла на ум одна веселая вещь.
    – Поделись.
    – Потом.
    Снова длительное молчание.
    Гостомысл вдруг вспомнил, какая хорошая слышимость на море, предложил:
    – Давай помолчим подольше, может, откуда-нибудь звук какой раздастся.
    Они затаились. Кругом стояла тишина, будто все умерло. Наконец Раннви сказала:
    – Туман глушит звуки. Мы как будто в глубоком подвале сидим.
    – А подолгу стоят туманы на море?
    – Когда как. Иногда через несколько часов ветром растаскивает, а порой и день, и два, и три...
    – Ничего, – бодро сказал Гостомысл. – Пока туман, значит, шторма ожидать нечего. А это самое страшное для нашей посудины.
    – Так-то так, но у нас нет еды. Мы даже не завтракали. И воды тоже не взяли.
    – Будем надеяться на лучшее. К тому же в лодке утренний улов сельди, с голода не умрем.
    – Соли нет, а без соли...
    Она скривила личико так комично, что Гостомысл рассмеялся вновь. Сказал:
    – Голод прижмет, без соли съедим.
    Общая беда сблизила их. Она о чем-то напряженно думала, потом решительно подняла голову, сказала намеренно медленно и раздельно:
    – Я не поблагодарила тебя за спасение...
    – Да ладно. Не стоит.
    Раннви взглянула ему в глаза и удивилась, какими они были неправдоподобно синими. Раньше она не обращала внимания, но теперь буквально утонула в их сиянии. Ее поразили яркие краски его глаз: белизна белков, лазурь радужной оболочки, напоминавшей небо поздней осени. Ресницы у основания были темные, а их загибающиеся кончики выцвели на солнце.
    Все это она увидела в одно мгновение, смешалась от охватившего ее чувства нежности к нему, но тотчас пересилила себя, напустила на лицо озабоченное выражение, спросила:
    – А что, дома ты тоже жил у моря?
    – Нет. До моря от нас плыть и плыть.
    – Как же вы существуете без моря?
    – Пашни у нас и леса необозримые, они и кормят. Ты даже представить не можешь, до самого края неба бесконечные леса с редкими селениями, лугами и полями. Вот так едешь день, два, три, а они никак не кончаются.
    – Как, и гор нет?
    – И гор нет. Повсюду одна равнина.
    – Чудеса-а-а, – выдохнула Раннви.
    – Это вы здесь на маленьком пятачке земли обитаете. Как только вам вашего урожая хватает?
    – Море помогает. Но все равно приходится туго. Недаром молодежь уходит за море добывать пропитание.
    – Грабят они, – резко сказал Гостомысл. – Разоряют города и селения, убивают ни в чем не повинных людей, сжигают их дома. Настоящие разбойники!
    – Это верно, – вдруг охотно согласилась с ним она. – Мало того, возвращаются домой и еще хвалятся своими подвигами.
    – Какие подвиги? Разбой, настоящий разбой!
    Раннви ничего не ответила, отвернувшись, смотрела куда-то вдаль, думала о чем-то своем. Наконец, будто очнувшись, спросила, видно, просто для того, чтобы о чем-нибудь говорить:
    – Где ты живешь? Поселок большой?
    – Я не в поселке живу, а в городе. Он в десятки раз больше вашего селения.
    – Тесно у вас, наверно. Не повернешься. Кругом дома, всюду народ.
    – Да нет. Нормально вроде.
    Некоторое время молчали. Она опустила руку в воду, рассеянно смотрела в светло-зеленую глубь. Спросила:
    – А правда, что ты княжич?
    – Откуда знаешь?
    – Когда покупали тебя, сказали.
    – Ну, княжич.
    – А что это такое? Звание или еще что?
    – Если по-вашему, то сын ярла или конунга.
    – Вон как! – удивилась она. И добавила: – А все-таки раб!
    Время шло, туман не рассеивался. Надвигался вечер. Голод стал сводить желудки. Приходилось терпеть.
    Ночь упала внезапно, темнота стала непроглядной, подступил холод, начал пробираться сквозь одежду. У Раннви посинело лицо, она мелко-мелко дрожала. Наконец сказала:
    – Давай развернем парус и закутаемся в полотно. А то закоченеем.
    Вместе оторвали парусину от брусков, уложили на сиденье, сели и укутались с головой. Прижавшись друг к другу, стали согреваться дыханием. Гостомысл ощущал мягкое плечо девушки, чувствовал ее нежный запах, у него сладко заныло сердце. И вдруг ему захотелось обнять ее. Может, толкало его на это мужское начало, может, просто соскучился по ласке, которой не видел в последнее время. По-видимому, он сделал какое-то непроизвольное движение, потому что она вдруг отстранилась от него и сказала строго и сердито:
    – Не вздумай позволить себе глупости. Пожалеешь!
    – Какие глупости? О чем ты? – невинным голосом спросил он.
    – О том! Не забывай, что ты раб и всегда должен знать свое место.
    Некоторое время они сидели тихо, прислушиваясь друг к другу. Постепенно напряжение спало, под пологом стало тепло, и они уснули.
    Утро не принесло облегчения, туман плотной пеленой окутывал море. Ко всему прочему пришел жестокий голод, они уже не в силах были сопротивляться ему. Подавляя отвращение, стали жевать мягкую, завядшую селедку. Голод был утолен, но пришла жажда. Пить хотелось так, что иссохли губы. Кругом лежало водное пространство, вода плескалась о борт лодки, но нельзя было сделать глотка, и от этого жажда только еще более усиливалась, внутри все горело от иссушающего жара. Они молча сидели рядышком, не хватало сил даже для разговора.
    Вторая ночь стала настоящим кошмаром. Едва засыпали, как снились разные яства, они запивали их холодными, освежающими напитками. Просыпались от жажды и голода, снова засыпали и вновь во снах попадали на пиршество...
    Утром третьего дня задул легкий ветер, постепенно туман рассеялся, и перед ними открылся близкий берег. Радости не было конца! Они тотчас поставили парус, и лодка послушно заскользила по глянцевой поверхности воды к спасительной суше. А вот и несколько хибарок одинокого селения. Они пристали к берегу, не стали даже закреплять лодку, а бросились к роднику, который струился из обрывистого берега. Припали к чистому ручейку и пили, пили холодную, удивительно вкусную воду...
    Когда насытились, увидели, что за ними внимательно наблюдает пожилая женщина.
    – Откуда вы приплыли? – спросила она.
    Раннви назвала местность.
    Женщина покачала головой:
    – Из такого далека! Наверно, в тумане заблудились?
    – Да, туман застал нас, когда ставили сети.
    – Течение вас унесло далеко на север. Что ж, проходите в дом, накормлю, что осталось от завтрака. Отдохнете, отправитесь в обратный путь.
    Женщина усадила их за стол, поставила перед ними наваристую уху, дала по куску хлеба. Они с жадностью набросились на еду. Хозяйка сидела рядом, горестно подперев кулаком подбородок. Она была рыбачкой и знала, какие опасности подстерегают людей в море.
    Спросила:
    – А кем тебе приходится молодец – брат или жених? А может, муж?
    Раннви, не отрываясь от тарелки, сказала:
    – Он мой раб.
    Лицо женщины моментально изменилось.
    – Тогда почему раб сидит за столом? Рабу место в углу! Пусть он туда и убирается!
    Гостомысл поднял голову, недоуменно посмотрел на женщин, потом взял еду и отправился в указанное место.
    Женщины продолжали разговор, будто ничего не случилось.
    Улов сельди испортился, они выбросили его в море. Денег с собой у них, разумеется, не было, но женщина щедро снабдила их и жареной, и вареной рыбой, и хлебом, в деревянный жбан налила ключевой воды.
    – Ветер благоприятствует вашему плаванию, – на прощание сказала она. – Пусть хранит вас всемогущий Тор!
    Едва отчалили от берега, как стал крепчать ветер. И вот уже спокойное море начало кипеть, по нему понеслись, потряхивая белыми шапками, высокие волны. Светло-зеленая вода с плеском кидалась на борта, обливая людей мелкими брызгами. Началась качка, лодка переваливалась с борта на борт. А высоко в голубом чистом небе продолжало ярко светить солнце. Это буйство природы вызывало у Раннви неподдельный восторг. Она встала на корме и, придерживаясь за канат, стала раскачиваться из стороны в сторону, от души наслаждаясь игрой с могучей морской стихией. У Гостомысла сердце замирало от ее проделок. Отчаянная девушка, вися над морской бездной, затеяла опасные шутки с жизнью и смертью, и он не выдержал, крикнул:
    – Сорвешься! Пропадешь!
    – Не бойся! Я же выросла на море! – с беспечностью, присущей молодости, ответила она, ее лицо сияло, и он невольно залюбовался ею. Кто же будет тот мужчина, кому она достанется? Наверно, еще более смелый и отважный, чем она.
    Стремительная скачка по волнам требовала умелого управления судном, постоянного изменения положения паруса. Этим занимался Гостомысл. Руководствуясь одним чутьем, он сильными, размашистыми движениями отодвигал его то в одну, то в другую сторону, ставил под некоторым углом к борту и быстро закреплял веревками на новом месте.
    – У тебя неплохо получается, – невольно похвалила она его. – Как будто всю жизнь ходил в море!
    Утром следующего дня лодка странников причалила к берегу родного поселка. Увидев дочь, Гудни заломила руки и села на землю, из глаз ее лились обильные слезы.
    – Мама, что ты, что ты! Я вернулась! – успокаивала ее Раннви.
    – Мы думали, что ты погибла, – сквозь рыдания говорила мать.
    – Где папа? Я хочу видеть его.
    – Он отплыл в соседний поселок. Там море выбросило на берег мужчину и женщину. Мы думали, что это ты...
    В доме Раннви собрались жители поселка. Все хотели знать, какие испытания выпали на ее долю. Пришлось пересказывать события минувших дней несколько раз. Вечером она пошла на гулянье. Девушки и парни окружили ее, все радовались счастливому возвращению. Только нареченный жених, Рапп, сын Остена, встретил ее хмуро. И, когда они остались одни, стал допытываться:
    – И чего ты с этим рабом целых три дня делала в море?
    – А что делать? – не поняла Раннви. – Сидели и ждали, когда рассеется туман.
    – А как вы сидели? Порознь или вместе?
    – На что ты намекаешь?
    – Ни на что. Просто мне надо знать.
    – Ты забываешь, что он мой раб!
    – Но красивый раб!
    – Разве? А я и не заметила. По-моему, ты самый красивый парень в округе, – решила она подольститься к нему, чтобы прекратить неприятный разговор.
    Действительно, Рапп замолчал, переваривая похвалу. Был он высок и худощав, с узким лицом и тонким горбатым носом. В общем, недурен, хотя красавцем назвать его было нельзя. Родители помолвили их в семилетнем возрасте. Отец Раннви дорожил этой помолвкой, потому что родители нареченного были очень богаты и можно было рассчитывать на щедрый «дружеский дар», который предназначался отцу невесты: Остен обещал большой земельный участок недалеко от фиорда; это во многом могло поправить незавидное материальное положение семьи Веланда. Раннви привыкла, что когда-нибудь они поженятся, строго соблюдала верность нареченному, но ее обижали его частые приступы ревности и незаслуженные упреки. К тому же хотя он и был парнем хорошего поведения и завидного трудолюбия, но порой надоедал мелкими придирками и нудными поучениями. Однако сейчас, кажется, их удалось избежать.
    Они стали говорить об обыденных вещах и делах, которых было не так много при равномерной и размеренной жизни поселка. Возле дома Рапп привлек ее к себе и поцеловал. Губы у него были сухими и прохладными, поцелуй заботливым и вежливым. Они расстались, но Раннви еще долго не могла уснуть, пытаясь представить совместную жизнь с Раппом. Она виделась ей спокойной и вполне благопристойной.

V

    – Ты знаешь, что в предгорьях мне принадлежит небольшое озеро. Уловы все годы были на славу. Но этим летом мне некогда заниматься. Взял бы ты на себя такую заботу. Дело несложное, без штормов и бурь, а выручка получится неплохая.
    – А на каких условиях?
    – Мне треть улова, тебе остальное. Дело-то почти семейное. – И он хитро подмигнул, намекая на предстоящую свадьбу Раппа и Раннви.
    Веланд подумал, ответил:
    – Согласен. Когда можно приступать?
    – Да хоть завтра.
    Веланд не стал терять время. Через пару дней снарядил телегу и со снастями и продуктами питания отправились к озеру. В обед были на месте. Озеро располагалось в красивейшем месте. С одной стороны к нему подступали горы, с другой опоясывал густой сосновый лес. На берегу его стояла небольшая избушка, в которой жил сторож – мужчина лет сорока с дочерью. Гостомысл как увидел ее, сразу притих и стал ходить медленно, почти крадучись, стараясь не упустить девушку из виду. Она была действительно красивой: высокая, статная, с большими задумчивыми глазами. С первого взгляда было видно, что жила она в одиночестве, в стороне от мужского внимания, и появление Гостомысла было для нее большим событием. На его призывный взгляд она тотчас ответила стеснительной и радостной улыбкой, эта улыбка не сходила с ее губ до самого вечера. Он уловил момент и шепнул:
    – Буду ждать вечером, выходи.
    Ее щеки залились румянцем, она ничего не ответила, но глаза ее были красноречивее любых слов.
    Вечером поставили сети, отправились отдыхать. Спать Гостомыслу определили в сарайчике. Он приготовил постель на мягком душистом сене и вышел наружу, присел на скамейку. Стемнело как-то сразу, лишь солнце скрылось за лесом. Из дома крадучись вышла девушка и направилась к нему. Он шагнул навстречу и подал букетик цветов, который собрал на опушке леса.
    – Это тебе.
    Она вздрогнула, взяла цветы и прижала к груди, растерянно и беспомощно глядя ему в глаза. Он пригласил ее присесть на скамеечку. Она села с прямой спиной, строго глядя перед собой, он чувствовал, что она вся полыхает от волнения.
    – Как тебя зовут? – спросил он.
    – Даксией, – выдохнула она.
    – Места у вас замечательные, – начал он издалека, чтобы дать ей успокоиться и прийти в себя. – Кажется, нигде не встречал такой красоты!
    – Да, – рассеянно подтвердила она.
    – Если была бы моя воля, навсегда остался здесь жить.
    – Правда?
    Так поговорили они еще немного, потом она поспешно встала и сказала:
    – Я пойду, а то папа хватится.
    – Завтра выйдешь? – пытаясь удержать хоть на минутку за руку, спросил он.
    Она сверкнула на него глазами и убежала.
    Утром встали рано. Сели в лодки, стали выбирать сети. Улов оказался отменным. Тут были и лещи, и щуки, и караси, и разная мелочь. Стало ясно, что Остен не обманул, поездка на озеро оказалась не напрасной. Довольные, веселые, рыбаки сели за завтрак. Подавала еду Даксия. Щеки ее были пунцовыми, она изредка бросала влюбленные взгляды на Гостомысла. А ему было стыдно. Стыдно оттого, что вчера вечером умолчал о том, что он – раб. Нет, нельзя обманывать неопытную, наивную девушку. Конечно, она тут же прекратит свидания, а ему хотелось еще побыть с ней. Может, подождать до отъезда?
    Так ничего и не решив, Гостомысл вместе со всеми отправился чинить сети. Присел на чурбачок, принялся за работу. Рядом с ним пристроилась Раннви. Оглянувшись вокруг и убедившись, что их никто не может услышать, сказала свистящим шепотом:
    – Что у тебя за свиданки с дочерью хозяина?
    Гостомысл пожал плечами и ничего не ответил.
    – Забыл, что ты – раб? Тебе известно, что, по нашим обычаям, грозит рабу за связь со свободной девушкой?
    Гостомысл продолжал молчать.
    – Тебя ждет смертная казнь!
    И, видя, что он не хочет отвечать ей, она резко встала и проговорила с едва скрываемой ненавистью:
    – Если еще раз увижу тебя рядом с ней!..
    И, не договорив, ушла.
    После обеда стали заводить бредень. Тащили его Веланд и Гостомысл, Раннви и Даксия выбирали рыбу. Уловы были хорошими, работа спорилась. Как-то Гостомысл переходил с бреднем на новое место, рядом оказалась Даксия; она вдруг качнулась к нему и на мгновенье коснулась его плеча. Его до глубины души тронула эта робкая, неосознанная ласка...
    Поздним вечером Даксия вновь вышла к нему. Она уже меньше стеснялась и даже не отодвинулась, когда он осторожно подсел поближе. Они поговорили об улове и еще кое о чем, потом Гостомысл, поколебавшись, сказал:
    – Наверно, мне надо было в первый же вечер сообщить тебе что-то важное о себе...
    Она лукаво взглянула на него:
    – Наверно, женат и семеро по лавкам?
    – Нет. Гораздо хуже.
    – Не пугай. Говори сразу.
    Он помолчал, не зная, с чего начать. Потом произнес решительным голосом:
    – Я не тот, за кого ты меня принимаешь. Я не свободный человек. Я – раб Веланда и его дочери.
    К удивлению Гостомысла, она его слова восприняла довольно спокойно. Немного подумав, ответила:
    – Не вечно тебе быть рабом. Года через два-три рабов освобождают. Проси у хозяев участок земли или займись каким-нибудь ремеслом. Скопишь нужную сумму денег и выкупишься. Я слышала о многих рабах, которые сейчас живут свободными, имеют семьи и ничем не отличаются от остальных жителей Скандинавии.
    – Но нам опасно встречаться...
    – Почему?
    – Могут применить строгое наказание.
    – Кто тебе сказал?
    Гостомысл немного поколебался, ответил:
    – Раннви.
    Даксия неожиданно бурно отозвалась на его слова. Она повернулась к нему и выпалила:
    – Не верь ей! Она любит тебя!
    – С чего ты взяла? – удивился он. Он-то знал, что она его не терпела. Не изменилось ее отношение даже после трехдневного путешествия, когда они блуждали в тумане.
    – Я вижу, как она смотрит на тебя!
    – С ненавистью. Или с неприкрытой неприязнью.
    – Нет, нет и нет! Меня не обманешь! – настаивала она.
    «Ревнует, вот и выдумывает», – подумал он.
    Ему было хорошо с Даксией, милой, славной девушкой. Это было необыкновенное отдохновение для души! Явилось безмятежное настроение, не хотелось ни о чем серьезном думать. Сегодня он с ней, а завтра будь что будет. И Млава отодвинулась куда-то далеко, и будто было это много-много лет назад. О ней и не вспоминается совсем. Теперь он увлечен Даксией. С ней Гостомысл чувствовал себя взрослым, опытным, умудренным жизнью. Еще бы! Она, кроме своего озера, ничего не видела. А у него уже была любовь к Млаве, он участвовал в сражениях, на корабле пересек несколько морей, познает другую страну...
    Три дня шли хорошие уловы. На четвертый сети оказались полупустыми, а бредни приносили разную мелочь, которую тут же выбрасывали, потому что ее все равно никто бы не купил. Веланд приказал собираться домой.
    Раннви все это время ходила насупленной, замкнутой, на Гостомысла ни разу не взглянула. Сначала он думал, что она расскажет обо всем отцу, но этого не случилось, во всяком случае, встречам его с Даксией никто не мешал.
    В последний вечер Даксия доверчиво прислонилась к его груди, шептала:
    – Мы не можем расстаться навсегда. Мы обязательно увидимся. Как немного уляжется, я приду к тебе в поселок. Ты меня жди. Я не привыкла обманывать.
    – Но я могу быть в это время в море...
    – Я подгадаю к вечеру. Расскажи, где стоит дом твоих хозяев, чтобы не искать.
    – Он крайний к морю. Его ни с каким другим не спутаешь.
    – Ты почаще выходи из дома по вечерам и тогда увидишь меня. А лучше, если, как здесь, станешь ночевать в сарае.
    – И не побоишься одна пускаться в дальний путь?
    – Привычное дело! Я часто навещаю свое родное селение, которое гораздо дальше, чем ваш поселок. Захочется поиграть с подругами или тетей с дядями навестить, мигом соберусь и отправляюсь в путь. А кого бояться? Разбойники в наших краях не водятся, а диких зверей загнали далеко в горы.
    – Храбрая ты девушка!
    – Какая есть, – скромно ответила она.
    Когда отъезжали от озера, Даксия вышла из дома. Он увидел ее печальное лицо, но глаза сияли любовью к нему.
    По прибытии в поселок Гостомысл попросился у Веланда ночевать в сарае, на что тот охотно согласился. Конечно, он хотел увидеться с Даксией, но больше ему понравилось то, что на ночь становился как бы свободным человеком. Находясь в сарае, Гостомысл на некоторое время был предоставлен самому себе, не чувствовал постоянного надзора хозяев, мог отдохнуть душой от гнетущей рабской зависимости. Растянувшись на душистом сене, предавался он своим мыслям, перебирал в голове различные способы освобождения. Конечно, ждал, что выкупит отец. Главное, чтобы Влесослав через новгородских или других купцов как можно быстрее дал знать ему о том, что сын находится в рабстве. Тогда Буривой срочно снарядит корабль, и его быстро вернут на родину. Ах, Влесослав, Влесослав, где ты сейчас, Влесослав? Постарайся, бывалый купец, не подведи, помоги вызволить меня из кабалы!
    Что касается того, чтобы попроситься у Веланда на вольные хлеба и заняться своим хозяйством, то это с самого начала было безнадежное предприятие. Что он может делать, Гостомысл? Кроме как скакать на коне да махать мечом, ничего. Да и не отпустит его ни за что Веланд. Не за тем покупал себе раба, чтобы просто так расстаться. С кем тогда пойдет в море? Ждать же, когда подрастет малышня, придется очень и очень долго... А о побеге Гостомысл даже не мечтал, было бы безумием попытаться в одиночку пересечь два моря!
    Мысли его иногда возвращались к Даксии. И странно, он больше чувствовал угрызения совести, чем влечение к ней. Его мучило сознание того, что напрасно увлек ее, совсем молодую девушку, зная наперед, что никогда им не быть вместе. И чем дальше, тем больше жгло его это чувство и стало преследовать повсеместно, где бы он ни находился. Ему было стыдно, когда он вспоминал, как она обещала приходить к нему. Почему она к нему, а не он к ней? Потому что раб? Но теперь ночами он волен распоряжаться своим временем, никто за ним не наблюдает, никто не проверяет. Он может уйти после ужина и вернуться к восходу солнца, никому и в голову не придет, что он отсутствовал. Несколько дней он ходил, прикидывая и так и эдак, и наконец решился.
    В сарае заранее оторвал и оставил на одном гвозде доску. Оставалось только отодвинуть ее и шмыгнуть в густые заросли полыни, а оттуда можно было незаметно проскользнуть на дорогу. Так он и сделал. Ночь стояла ясная, дорога была как на ладони. Чтобы быстрее дойти до озера, Гостомысл сначала бежал, затем переходил на ускоренный шаг, а потом снова бегом и снова шагом. И вот он, домик на берегу озера. У него екнуло сердце и тепло разлилось в груди. Поди спит, сны видит и не подозревает, что он стоит перед ее окном...
    Гостомысл легонько постучал и присел на скамеечку. Стальной гладью перед ним лежало озеро, мрачной стеной надвигался на него лес, а над всем этим холодным великолепием разливала мертвенный свет полная луна.
    Вот тихо открылась дверь дома, и на грудь ему упала Даксия, пахнущая теплом постели. Выдохнула жарким шепотом:
    – Ты не обещал, но я верила, что непременно придешь...
    Они проворковали немногим более часа, а потом он засобирался в обратный путь.
    – Как выдастся удобный случай, прибегу еще, – пообещал он на прощание.
    Она не держала его, хотя Гостомысл чувствовал, что ей тяжело расставаться с ним. Какая мужественная и умная девушка, он не мог думать о ней иначе, как с большим уважением и благоговением.
    Наверно, Даксия вселила в него новые силы, потому что всю обратную дорогу он не шел, а летел, будто на крыльях.
    Край неба только заалел, а он уже подходил к сараю. И тут в неверном свете сумерек увидел фигуру, сидящую на скамейке. Он подошел поближе. Это была Раннви.
    – Что ты тут делаешь спозаранку? – невольно вырвалось у него.
    Она глянула на него блестевшими из темных провалов сухими глазами, сказала глухим голосом:
    – Это ты должен объяснить мне, где пропадал всю ночь.
    – У меня не было сна. Я гулял окрест.
    Она вперила в него лихорадочный взгляд, спросила, раздельно произнося каждое слово:
    – Ты был у нее?
    Он чуть помедлил, ответил:
    – Да.
    Она вздрогнула, как от удара, а потом вдруг стала колотить маленьким кулачком по колену:
    – Проклятье! Проклятье! Влюбиться в раба! Не спать ночами! Сторожить каждый его шаг! Ненавидеть и любить! Как можно такое вынести?
    По лицу ее текли крупные слезы. Гостомысл был ошарашен. Он был уверен, что она ненавидит и презирает его, и совсем не мог предположить, что у нее есть к нему какие-то чувства...
    В растерянности он присел рядом с ней, несмело обнял. И тут она качнулась к нему и потянулась губами к его губам.
    А его поцелуй для нее был как удар молнии, который огнем прошелся по всему телу. Она знала постные поцелуи Раппа, приятные и усладительные; они, как поцелуи матери или подруг‚ почти не волновали и не возбуждали ее. А сейчас она испытала подлинное блаженство, и ей снова и снова хотелось повторить сладострастное наслаждение.
    Гостомысл ощутил жар ее губ, почувствовал, как она задрожала в его руках, и в его сердце будто что-то толкнуло. Это своенравное, озорное и отчаянное существо, только с трудом переносимое им, вдруг превратилось в самого дорогого и любимого человека. Он жадно целовал ее солоноватые от слез губы, щеки, глаза, веря и не веря в обрушившееся на него счастье.
    Он только сейчас понял, что был тайно влюблен в нее, сам себе не признаваясь в этом. Может быть, произошло это тогда, когда он увидел, как она, раскинув свои густые волосы, встала во весь рост на корме, и он понял, что перед ним не подросток, а девушка; или когда они сидели под парусиной, прижавшись друг к другу, и у него защемило сердце от ее близости; а может, при возвращении в рыбацкий поселок, когда Раннви, уцепившись за канат, с отчаянной смелостью повисла над морской бездной...
    Внезапно она встала, взяла его голову в свои ладони, крепко поцеловала в губы и сказала, глядя на него сияющими глазами:
    – Разойдемся по своим постелям. А то скоро проснется поселок, и нам может крепко влететь!
    Они расстались. Утром первым из дома вышел Веланд, привычно глянул в небо, на море. На медно-коричневом, обрамленном бородой лице появилось удовлетворенное выражение: день, судя по приметам, должен выдаться погожим.
    За ним следом, сияя лицом, выпорхнула Раннви. Веланд покосился на нее: с чего бы это с утра такая веселая? Ах да, видно, с Раппом дела идут на лад. Что ж, понятно, дело молодое...
    Кивнул на сарай:
    – Буди раба. Да проверь, подготовил ли он грузила.
    Она понеслась к сараю. Больше для отца, стукнула в дверь сарая:
    – Эй, поднимайся!
    Гостомысл ответил тут же:
    – Иду.
    – Грузила сделал?
    – Готовы.
    – Отец велел захватить.
    Он вышел из сарая, здоровенный увалень, с по-детски доброй душой. С робкой надеждой взглянул на нее. Она ждала этого взгляда и, таясь от отца, искоса ответила сияющим, любящим взглядом; у него тотчас расцвело лицо, он широкими уверенными шагами направился к лодке. Она глядела ему вслед, не в силах оторваться: так бы и любовалась, впитывая в себя каждый его жест, каждое движение!
    Столкнули лодку в воду. Отец уселся на корме, они, как обычно, взялись за весла. Раннви как бы нечаянно на мгновенье прикоснулась к его плечу, по телу ее разлилась сладкая нега. Он понял, ответил едва заметной радостной улыбкой.
    Стали бросать сети. Веланд подгребал веслами, умело управляя лодкой. Гостомысл подавал свернутые кругами сети, Раннви направляла их в воду. Руки их часто встречались, задерживались на какие-то мгновения, и в этом они испытывали ни с чем не сравнимое наслаждение.
    Когда пристали к берегу, Раннви тотчас ушла в дом. У него тревожно сжалось сердце: почему не оглянулась, почему не подарила прощального взгляда? Может, разлюбила? Или побоялась, что взгляд перехватит отец, который шел следом?..
    Потом они с Веландом работали на дальнем огороде. Он полол сорняки, мотыжил междурядья, а в мыслях неотступно была она, Раннви. Сердце тревожно ныло. Где она, что делает? Думает ли о нем или это была просто игра избалованной девчонки? О том, что их ждет впереди, старался не думать.
    После ужина, проходя мимо, Раннви шепнула ему:
    – Жди в сарае.
    Она шла на гулянье, имея готовое решение, как поступить с Раппом. Нет, рвать с ним нельзя. В их отношения замешаны родители, начнутся вопросы и допросы, люди неглупые, быстро докопаются до ее связи с рабом, и тогда их обоих ждет позорная смерть. Древние обычаи народа жестоки и неумолимы.
    Она поступит хитрее: будет встречаться с Раппом, но больше для вида, лишь бы он продолжал считать ее невестой, они по-прежнему будут обмениваться вежливыми поцелуями. Она это выдержит. И так будет продолжаться до тех пор, пока Гостомысл не станет свободным. Она была уверена, что это случится скоро, очень скоро. Не может новгородский княжич долго влачить рабскую участь, отец вызволит его из плена. И тогда...
    Что она уедет вместе с Гостомыслом, она решила твердо. Ей нет жизни без него. Она полюбила, он стал частицей ее жизни, и это навсегда.
    Раннви думала, что будет относиться к Раппу так, как раньше. Но, увидев его, поняла, что он стал для нее не только чужим, но и ненавистным. Она видеть его не хотела, ей противна была сама мысль, что они окажутся рядом. Она подивилась перемене, которая произошла с ней, пыталась уговорить себя, что надо подойти к нему ненадолго, поболтать о том о сем и незаметно скрыться. Но едва Рапп направлялся к ней, как Раннви ныряла в кружок девушек или, подхватив какую-нибудь подружку, уходила в сторонку.
    Наконец он настиг ее. Спросил сердито:
    – Чего убегаешь? Или случилось что-то?
    – Я? Убегаю? – постаралась как можно сильнее удивиться она. – Ничего подобного. Просто секретами и девичьими тайнами надо было поделиться с подружками.
    – Нового, что ли, приметила кого?
    – Вечные у тебя приступы ревности, – раздраженно проговорила она, не в силах удержать своих чувств. – Дня не проходит, чтобы к кому-нибудь не приревновал.
    – Потому что люблю.
    Они долго молчали, глядя по сторонам. Наконец, неприязненно взглянув на нее, он спросил:
    – А чего ты по-мужски вырядилась?
    Раннви это сделала, чтобы позлить его, потому что знала, как не любит он ее в таком наряде.
    – Я – рыбачка. Могу и в штанах пройтись.
    – Но только не на гулянье. И запомни, согласно нашим обычаям, муж имеет право развестись со своей женой, если она появляется так на людях.
    – Но я тебе не жена!
    – Пока – не жена!
    – Может, и не пока!
    – Это на что ты намекаешь?
    – Я не намекаю, я говорю.
    – Надумала мне сделать от ворот поворот? Не выйдет! Как родители захотят, так и будет. А они все давно решили!
    – Ну это мы еще посмотрим!
    Они поссорились. Рапп некоторое время стоял рядом, но потом вдруг резко развернулся и ушел прочь. Раннви с облегчением вздохнула. Наконец-то избавилась от этого зануды. Не насовсем, конечно, она его хорошо знала и была уверена, что он еще не раз подойдет, но сегодняшний вечер у нее свободен, а ей так хотелось быстрее повидаться с Гостомыслом!
    Потом она на некоторое время пожалела, что поссорилась с Раппом. Ведь собиралась тихо-мирно продолжать с ним встречи, чтобы никто не догадался о ее с Гостомыслом любви. Но, видно, характер никуда не денешь, он, как шило в мешке, обязательно вылезет наружу!
    Только шагнула в темноту сарая, как Гостомысл жарко обнял и стал целовать. Она тотчас ответила на его ласки, забыв обо всем на свете. Потом стали говорить, перебивая друг друга.
    – Еле дождался. Так долго не было тебя...
    – Я торопилась. Рапп не пускал...
    – Это тот самый задумчивый?
    – Он самый. Назойливый и занудный.
    – А зачем встречаешься?
    – Мы с ним помолвлены.
    – Значит, поженитесь?
    – Как же!
    В сарае пахло навозом, переступала с ноги на ногу лошадь, порой шумно вздыхала корова.
    – Признайся, когда я тебе понравился? – спрашивал он.
    – Не знаю. Теперь мне кажется, я всю жизнь тебя любила.
    – А чего тогда ругалась?
    – Характер такой. Въедливый.
    – Ох, как я иногда тебя ненавидел за твои придирки!
    – А я готова была тебя убить, когда на озере уходил на свидание с той девицей!
    – Нравилась она мне, но не любил я ее.
    – А я чувствовала это!
    – Правда?
    – Девичье чутье не обманешь! Я всегда верила, что ты будешь со мной.
    – Вон ты какая!
    Внезапно по крыше начал барабанить дождь, он все больше и больше расходился, пока не перешел в ливень. Ветер задувал в щели, стало прохладно. Они теснее прижались друг к другу.
    – А помнишь, как мы сидели под парусиной, когда попали в туман? – спросила она.
    – Ты тогда замерзла до посинения.
    – А ты хотел обнять меня.
    – И ты испугалась?
    – Конечно. Ни с того ни с сего, как снег на голову...
    Потом начались бесконечные «А помнишь?». Недолго жили они рядом, а воспоминаний накопилось столько, что хватило на всю ночь.
    Перед прощанием Раннви обняла его и сказала:
    – Да хранит нас богиня красоты и любви Фрейя, прекрасная и грациозная!
    – А у нас богиня любви Леля. Наши юноши и девушки молятся ей, прося счастья и благополучия.
    – И она защищает влюбленных от всяких напастей?
    – Да, потому что она молодая и красивая. В нее влюблен бог солнца – Ярила. В начале каждого лета мы отмечаем свадьбу Ярилы и Лели. На луга собирается молодежь, зажигаются костры, кружатся хороводы... Можешь представить, как бывает весело!
    – А наша богиня любви настоящая воительница. Фрейя надевает сияющие доспехи, шлем и щит, берет с собой воинственных дев – валькирий и с мечом в руках всегда одерживает победу над темными силами. Я уверена, она и нам поможет устроить счастливую жизнь!
    Хотя утром дождь закончился, но ветер не унимался, и в море выходить было опасно. Поэтому Веланд поднял молодежь только к завтраку, дав выспаться. Доедая рыбный суп, обронил:
    – Надо просмолить лодку, а смола закончилась. Раннви, собирайся на рынок, купи ведро. В помощники возьми раба.
    Раннви чуть не задохнулась от радости. Еще бы: они с Гостомыслом вдвоем пробудут чуть ли не целый день!
    Веланд запряг телегу, и они отправились в путь. Едва поселок скрылся за холмом, как они оказались рядом друг с другом...
    Рынок был в самом разгаре. Торговали купцы из европейских стран оружием и керамикой, скандинавы предлагали свое оружие, оленьи рога и шкуры, сыры, масло, из далекой Новгородчины были привезены ценные соболиные и куньи шкурки, мед, воск, хазарский торговец предлагал китайский шелк и восточные благовония. Раннви и Гостомысл прохаживались вдоль торговых рядов, любовались изобилием товаров. Гостомысл подошел к новгородскому купцу.
    – Как звать? – спросил он его.
    У того брови полезли на лоб.
    – Земляк, что ли?
    – Он самый. Не признаешь?
    – Не доводилось встречаться.
    – Я сын новгородского князя Буривого.
    – Да как же так? Почему же здесь-то?
    – В плен попал. Продали в рабство.
    – Вот беда-то какая...
    – В Новгороде скоро будешь?
    – Как товар распродам...
    – Много товара?
    – Да только приплыл.
    – Ты больше заработаешь, если не сегодня, то завтра отплывешь на родину, сообщишь моему отцу, что видел меня. Он тебе и за товар заплатит, и еще в придачу даст достаточно за принесенную весть. Согласен?
    – Подумать надо...
    – Чего думать? Или не веришь, что я княжич?
    – Сомнение есть...
    – А ты не сомневайся! Скажешь отцу: Гостомысл в рабстве, выкупать надо быстрее, пока жив!
    – Ах, боги небесные, Перун-громовержец! Как ведь может судьба повернуться. Нынче ты царь, а завтра тварь...
    Гостомысл только сейчас по-настоящему успокоился: купец, желая получить крупный куш, обязательно сообщит о нем Буривому; честно говоря, он все это время не очень-то надеялся, что Влесослав сумел связаться с каким-нибудь купцом.
    Раннви купила ведро смолы, Гостомысл поставил его на телегу. Они поглядели друг на друга, и им ужасно захотелось побыть одним. И не на телеге, трясущейся по неровной, каменистой дороге, а под сенью деревьев, скучившихся на берегу фиорда. Не сговариваясь, взялись за руки и вошли в тенистую прохладу. Он крепко обнял ее и поцеловал. Так они стояли некоторое время, тесно прижавшись, забыв обо всем и чувствуя себя самыми счастливыми на свете.
    Внезапно сзади их раздался насмешливый голос:
    – Так вот они где воркуют, голубочки!
    Они оглянулись. Недалеко стоял Рапп, в руках у него был кинжал.
    – Значит, моя невеста предпочла меня мерзкому рабу! Этого так оставить никак нельзя. Презренный раб должен умереть, а тебя продадут в рабство! Таковы наши обычаи!
    – Рапп, ты не сделаешь этого! – в испуге закричала Раннви.
    – Еще как сделаю! С превеликим удовольствием выпущу кишки этому презренному рабу!
    Гостомысл рукой отвел Раннви за себя, сузил глаза и напрягся, готовясь к схватке. Сколько раз на княжеском дворе сходились они с ровесниками не только на мечах и пиках, но и безоружный против вооруженного, отрабатывая приемы. В бою ведь всякое бывает, могут из рук меч, копье выбить, и в этом случае надо не сдаваться на милость победителя, а самому стремиться повергнуть неприятеля.
    Рапп несколько раз делал вид, что кидается на Гостомысла, но тотчас отскакивал назад. Гостомысл, в свою очередь, провел ряд обманных движений и заметил, что не зря называл своего противника «малахольным»: тот с заметным опозданием отзывался на его ложные выпады. Этой слабостью он и решил воспользоваться. И когда Рапп наконец бросился на него по-настоящему, он увернулся, перехватил его руку и вывернул назад.
    Рапп как-то странно крякнул и выпустил кинжал. Но потом неожиданно ударил ногой в голень Гостомысла и подсек его. Оба кубарем покатились по тропинке. Скандинав оказался довольно сильным противником, недаром с малолетства ходил в море и тянул сети. Поэтому Гостомыслу никак не удавалось подмять его под себя, а в какой-то момент Рапп вдруг вывернулся и оказался над ним; теперь его руки потянулись к самому уязвимому месту у человека – к горлу. Гостомысл перехватывал его пальцы, извивался, стремясь сбросить с себя противника.
    И вдруг Рапп ослаб и упал на него. Гостомысл отшвырнул его в сторону. Над ними стояла Раннви, в руках она держала увесистый сук.
    – Ты жив? – Ее бескровные губы еле шевелились, в глазах плескался страх.
    Гостомысл наклонился над Раппом. У того мелко-мелко дрожали веки. Встал рядом с Раннви, произнес:
    – Ты крепко его приложила.
    Она прижалась к нему, ее всю трясло.
    – Что будем с ним делать, Гостомысл?
    Он поднял кинжал, повертел его в руках. Добить? Нет, рука не поднимается на безоружного.
    – Он скоро очнется и поднимет шум, – медленно растягивая слова, произнес он. – Нам не удастся далеко уехать. Нас все равно схватят и казнят.
    – Неужто нет никакого пути к спасению? – в отчаянии проговорила она.
    Как видно, она теряла последние силы духа и была неспособна на какие-то решения. У него же, как всегда в опасном положении, более четко работала мысль, ища выход. Наконец его взгляд упал на пристань, там стояли купеческие суда.
    – Идем, – твердо проговорил он. – Это последняя возможность, мы должны попытаться!
    Через кустарник пробежали к берегу, спустились к пристани, здесь пошли медленно, будто прогуливаясь.
    – Теперь слово за тобой, – тихо говорил он, склоняясь к ней. – Ты выросла на море, слышала рассказы мужчин про корабли, мимо поселка проходило много различных судов. Так вот, теперь твоя задача выбрать самый быстроходный, самый надежный корабль. Не ошибись, от этого зависит наша жизнь.
    Да, Раннви разбиралась в судах. Может, не так, как моряки, но хорошие от плохих отличить могла. Она тотчас заметила шнек – небольшое военное судно, которое иногда охотно покупали купцы: шнеки были крепки и надежны в плавании, хорошо выдерживали бури и ураганы; узкие, с длинным носом, они являлись самыми быстроходными и употреблялись в военном флоте в качестве разведчиков и для выполнения спешных заданий. Купцы на шнеках могли оторваться от морских разбойников, а если была сильная команда, то и напасть на другое купеческое судно, что в то время было обычным делом.
    Этот шнек выделялся среди других судов. У него был великолепный нос, который увенчивала позолоченная голова дракона, он был расписан белой и красной краской, на мачте покоилось свернутое полотнище паруса.
    – Этот, – глазами указала она Гостомыслу.
    Они подошли поближе. На шнеке, привалившись к борту, дремал охранник. Больше никого не было. Пристань тоже была пустынной, люди находились на рынке. Все благоприятствовало их мероприятию.
    Гостомысл не стал медлить. По сходням взбежал на судно, подошел к охраннику. Тот не успел понять, в чем дело, как он ударил его деревяшкой по голове и кинулся к мачте. Отвязать веревку, державшую парус, было делом нескольких мгновений. Раннви в это время размотала канаты, державшие корабль возле пристани, и прыгнула через борт. Шнек медленно тронулся с места и, подгоняемый попутным ветром, поплыл по заливу. Раннви встала у рулевого весла, Гостомысл – возле паруса. Он оглянулся на берег. Там все было спокойно, их побега никто не заметил. «Успеем отплыть подальше, а там ищи ветра в поле», – металась в голове лихорадочная мысль.
    Когда шнек стал заворачивать по узкому извилистому фиорду, они увидели, что на пристани забегали люди, началась суета.
    – Поздно спохватились, – кривя губы в жесткой усмешке, зло проговорил Гостомысл. – Пока отчалят, пока наберут скорость...
    – Должны убежать, – подтвердила Раннви, еле шевеля бескровными губами, ее бил озноб.
    Шнек скользил по гладкой поверхности фиорда. Вдали показалось море. Вдруг Раннви воскликнула:
    – А вот и наш поселок!
    Действительно, по левому берегу виднелись разбросанные в произвольном порядке длинные дома, их вид был до боли знаком. Здесь Гостомысл томился больше месяца в рабстве. А вот и дом Веланда, и сарай, где начиналась их любовь...
    Раннви, прижав кулачки к груди и подавшись всем телом вперед, не отрывала взгляда от своего дома. Может, хоть на минуту выйдут мама или папа, и тогда она крикнет им прощальные слова, что покидает их навсегда, что никогда им не придется увидеться больше... Но дом стоял одиноким, никого не было вокруг, никто не услышит, никто не увидит ее, не поймет, как разрывается ее сердце... Шнек огибал мыс и поворачивал на юг, а поселок будто вымер. По лицу Раннви текли слезы, она их не вытирала. Вот удаляются и становятся все меньше домишки, в точечку превратилась лодка, на которой они рыбачили с отцом и Гостомыслом, а вот и поселок скрылся за крутым берегом. Скрылся навсегда...
    Раннви закрыла лицо руками, сползла по борту на дно судна и заплакала безутешно, навзрыд...
    Гостомысл закрепил парус в нужном положении и подошел к ней. Подобное он пережил, когда увозили его в рабство, и по себе знал, что утешать бесполезно.
    Они удалились уже на достаточно большое расстояние, когда из устья фиорда вынырнули один за другим три судна и направились следом за ними. Начиналась опасная гонка, ценой которой были их жизни.
    Постепенно Раннви приходила в себя. Сначала она усиленно шмыгала носом, потом рукавом стала вытирать слезы, наконец поднялась и огляделась кругом.
    – По-моему, погоня нисколько не приближается к нам, – сказал Гостомысл. – Как ты думаешь, могут они догнать нас?
    Раннви немного помедлила, как видно успокаиваясь, потом поднялась и стала глядеть на корабли преследователей. Произнесла вздрагивающим голосом:
    – Это купеческие суда, которые называют ластовыми. Они большие и крепкие, могут возить даже строевой лес. Но они тихоходны, им нас не догнать. Другое дело, если случится шторм. Тогда шнек начнет бросать, как щепку, а они будут продолжать плыть по заданному курсу и смогут настичь нас...
    – Шторм? Но вроде дождь прошел, ветер стихает...
    Раннви долго осматривала край неба, наконец ответила:
    – Боюсь, погода может вновь испортиться. Видишь, появились облака, у которых нижняя часть местами отвисает в виде мешков или водяных капель? Их рыбаки у нас называют вымеобразными. Они несут ливни и шквалы.
    – Что же делать?
    – Самое лучшее – скрыться в каком-нибудь заливчике и переждать.
    – Но где он, этот заливчик? Ни одного не вижу.
    Действительно, по левому берегу стелились каменистые и глинистые берега, пустынные и однообразные, с редкими деревцами, песчаными буграми; дальше, на краю холодного низкого неба угадывались хребты гор.
    – Устья заливов, как правило, очень узки, и издали их не видно. Мы можем проскочить мимо и не заметить.
    – Давай подойдем поближе.
    – Но тогда можем напороться на подводные скалы или рифы.
    – Куда ни кинь, везде клин! – в сердцах сказал Гостомысл. – Неужели нет никакого выхода?
    Раннви подумала, оживилась:
    – Есть! Есть выход! Давай внимательно наблюдать. Видишь, вдоль кромки берега видна полоска прибоя? Это набегающие волны разбиваются о вертикальные скалы и взлетают белой пеной.
    – Да, хорошо вижу.
    – Но в тех местах, где начинается фиорд, прибой прерывается. Маленьких заливчиков много, весь берег изрезан ими. Нам главное, не пропустить, и тогда мы спасены.
    Вымеобразная туча между тем медленно надвигалась, из нее хлынул ливневый дождь, плотной пеленой закрыв корабли преследователей. Момент для того, чтобы скрыться, был самый подходящий. И в это время Гостомысл крикнул радостно:
    – Заметил разрыв в прибое!
    – Где, где? – подалась вперед Раннви.
    – Вон за той высокой скалой!
    – Вижу! Теперь вижу! Правим в залив!
    Поворот судна был совершен быстро. Вот и узкий проход в фиорд, вот и спокойная гладь залива. Проплыв некоторое расстояние, они приткнулись к песчаной отмели, к деревьям привязали корабль.
    – Переждем бурю и тогда отправимся дальше, – сказала Раннви.
    – Может, постоять пару-тройку дней, чтобы окончательно оторваться от преследователей?
    – Может, и так. Тогда надо проверить, какие у нас запасы пищи.
    В трюмном отсеке они нашли бочонок солонины, в мешках караваи хлеба и сухари, два круга сыра. Рядом находились котелок для приготовления пищи, деревянные ложки, трут. Купец оказался запасливым человеком.
    – Сготовим обед, – сказала Раннви. – Ты походи вокруг, набери сушняка.
    И, когда он стал карабкаться по крутому берегу, крикнула поспешно:
    – Только далеко не забредай!
    Поднялся наверх. Под ногами каменистые плиты, кругом разброс огромных камней, некоторые выше его в несколько раз. Ни травинки, ни кустика, голая, безжизненная пустыня. По ней пробегали тени больших облаков, уносившихся к далеким горам.
    Двинулся дальше, вышел на базальтовую площадку, окруженную грядой валунов. Здесь среди них крутил ветер, в укромных местах нанес земляную пыль, которая лежала тонким слоем. Но этого было достаточно, чтобы на нем закрепились семена, пошли в рост, и вот перед Гостомыслом расстилался ковер ползучих растений с маленькими белыми цветами, в середине которых виднелись черные тычинки. Цветочки были такими нежными и такими беззащитными, что Гостомысл поражался, как они могли вырасти среди суровой северной природы. Он с трепетным чувством разглядывал их, боясь тронуть.
    Рядом с этими удивительными творениями виднелось другое растение, с жесткими темно-зелеными побегами и игольчатыми листьями. Оба чудесных создания опутали, оплели и укрепили землю, чтобы ее вновь не унесли бури и ураганы, и дали начало жизни. Среди них, то здесь то там, виднелись невысокие березки, корнями уцепившиеся в островки зелени. Велика и могуча жизнь, если она и здесь побеждает, несмотря ни на что!
    Несколько березок стояли сухими, их и забрал с собой Гостомысл. Однако костер разжечь не успели. Налетел шквалистый ветер, а потом обрушился ливень такой силы, что скрыл все ближайшие предметы. Они забрались под навес, устроенный на носу судна, сидели, прижавшись друг к другу, и радостно переглядывались: теперь сам черт не сможет отыскать их в этом укрытии!
    А буря разошлась не на шутку. В воздухе творилось что-то невообразимое. Водяные массы крутились-вертелись в бешеном вихре, почти непрестанно сверкали молнии, раздавались раскаты грома. Ветер достиг такой силы, что вверху слышался леденящий сердце свист, будто билось от страха и ужаса какое-то неведомое существо.
    – Это валькирии бесятся, выбирая себе жертвы среди живых людей, – сказала Раннви.
    – Ты уже говорила о них. Кто они такие?
    – Духи. На своих конях они носятся по воздуху, спешат к полям битв, чтобы помочь героям в сражениях, а среди павших избрать тех, кто достоин пировать вместе с богами на небесах. Некоторые из них влюбляются в настоящих героев, выходят за них замуж и оставляют свое ремесло.
    Гостомысл сидел молча, пораженный рассказом. Слыша, что творится над ним в небесах, он готов был поверить в существование валькирий.
    Наконец буря унеслась куда-то на юг, подул северный ветер, стало прохладно. Они поели всухомятку, не покидая нагретого места.
    Утро следующего дня выдалось солнечным, ветер не сменил направления. Они вышли из фиорда, и легкий шнек стремительно полетел по невысоким волнам. За три дня покрыли большое расстояние и приблизились к Датским проливам. Море было пустынным, лишь изредка где-то вдали виднелись паруса неизвестных судов, которые скоро исчезали за краем моря.
    В ночь у руля встал Гостомысл. Перед восходом солнца его сморил сон, и он немного прикорнул возле борта. Разбудил его возглас Раннви:
    – Что это за суда вокруг нас?
    Он протер глаза. К ним направлялось три корабля, явно беря их в клещи. В свете восходящего солнца на них видны были вооруженные люди в пестром одеянии.
    – Морские разбойники, – испуганно проговорила Раннви. – У нас они зовутся викингами.
    – Что им надо? – задал наивный вопрос Гостомысл, еще не вполне веря в ужас происходящего.
    – Что надо разбойникам? – как-то отстраненно ответила Раннви. – Судно разграбят, а нас вернут в Скандинавию. Там тебя ждет казнь, меня за связь с рабом продадут в рабство, а может, тоже казнят.

VI

    Прошло немногим более месяца после изгнания норманнов из земель славен и чуди, как прискакали вестники из Бярмии, населенной карелами и финнами, с сообщениями о том, что на побережье высадились новые ватаги скандинавских разбойников. Бярмия недавно была приведена в подчинение Новгороду. Можно было ожидать, что население, оказывавшее упорное сопротивление новгородским войскам, встретит норманнов как освободителей, но гонцы от обоих народов прискакали с просьбой о помощи к Буривому.
    – Мы помним этих безжалостных грабителей и насильников по прошлому набегу, – второпях говорили они князю. – К нам на побережье забрели они тогда в малом числе, но бед наделали столько, что запомнились надолго. Теперь их в несколько раз больше. Помоги, князь!
    Буривой немедля послал приказ князьям кривичскому и чуди вести свои войска против неприятеля. Кривичский князь отказался ввиду болезни, а чудь пришла во главе с Сюкорой, который после скоропостижной смерти отца стал князем. Местом сбора войск был определен город Бярма, расположенный на берегу Ладожского озера.
    Новгородцы собрались быстро. Как и в прошлый раз, князь намеревался застать норманнов врасплох, в тот момент, когда они, рассеявшись по обширному краю, будут заниматься поиском добычи, и бить по частям, не давая возможности вывезти богатства. Однако уже в пути новые гонцы принесли неожиданную весть: скандинавы не растеклись по побережью, а в полном составе двинулись в глубь страны. Это было неожиданно, и сначала Буривой не понял их замысла, но потом пришел к выводу, что делать возле моря им было нечего, там в прошлый раз основательно пошуровали их предшественники, разорив и разграбив местное население. Теперь они идут в нетронутый край, где было чем поживиться: и запасами пушнины, столь дорого ценимой как на западных, так и на восточных рынках, и медом, и воском, и предметами разных ремесел. Что ж, пусть идут, он настигнет их и там.
    Потом его мысли переключились на сына. Где он сейчас? Жив ли? Пропал, как в воду канул. Примчался немедленно Буривой в чудское племя, как только узнал об исчезновении Гостомысла, устроил строгий допрос всем, кто в тот вечер находился рядом с ним. Выяснилось, что Сюкора, перепив, покинул княжича задолго до окончания гулянья и он остался на попечении дружинников. Дружинники же, вместо того чтобы охранять княжича, ударились в повальное пьянство и настолько преуспели в этом деле, что вповалку уснули прямо на берегу моря и ничего не помнили. Правда, один из них, по имени Давгуз, начал было бормотать, что якобы видел какую-то красивую женщину возле княжича, что они вместе отправились куда-то, но помнил он это настолько смутно, а рассказывал так неуверенно, что Буривой только махнул рукой, решив, что тому привиделось с большого перепоя.
    Дружинников строго наказал: у старших, которые имели в своем подчинении воинов, отнял землю вместе с крестьянами, а младших, рядовых бойцов лишил жалованья; теперь все они перебиваются в Новгороде кто чем может: кто занялся ремеслом, кто торговлей, а кто-то в составе промысловых партий отправился в леса добывать зверя. Назад в дружину, в привольную, обеспеченную жизнь, дорога теперь им была заказана навсегда.
    Не проходило дня, чтобы Буривой не вспоминал своего старшего сына. Не только потому, что он был наследником престола; у него было еще трое сыновей, любому из них он мог передать княжескую власть. Просто выделялся Гостомысл среди братьев многими достоинствами. Сам Буривой был взрывного характера, мог в гневе натворить такого, за что было стыдно потом, в чем искренне раскаивался. Не помогали ни клятвы, ни заверения, ни обещания самому себе всегда быть спокойным и уравновешенным, как и положено правителю княжества. Какое-то время сдерживался, судил и рядил выдержанно и невозмутимо, но потом вдруг, встретившись с несправедливостью, подлостью или чем-то другим, из ряда вон выходящим, срывался, и все летело к черту...
    Не таков был Гостомысл. Пошел он и станом, и лицом, и характером в мать, первую новгородскую красавицу. Влюбился когда-то без памяти Буривой в ее неправдоподобно синие глаза; такими глазами наградила она и старшего сына. Но что особенно ценил Буривой в Гостомысле, это спокойствие и выдержку. Казалось, все происходящее пролетает мимо, не касаясь и не задевая его, а он слушает и делает верные выводы, совершает правильные поступки. Буривой порой поражался, как его сын, еще юноша, не спеша рассуждает по какому-нибудь важному вопросу, а потом выдает верные, взвешенные решения. Да, настоящим правителем страны Новгородской был бы Гостомысл, если бы не этот роковой случай!..
    Пять дней понадобилось дружине и ополчению, чтобы преодолеть путь от Новгорода до Бярмы, а через день подошел и Сюкора со своими воинами. Собралось большое войско, до десяти тысяч, раза в три превосходящее ватагу норманнов. У Буривого радостно билось сердце, ему не терпелось схватиться с неприятелем. С такими силами он был уверен в своей победе!
    Сюкора, толстый, грузный, сполз с ширококостного жеребца и вразвалку направился к Буривому. Мало знал его Буривой, но всегда при встрече с ним испытывал чувство отчуждения и неприязни. Не нравилось ему его широкое круглое лицо с затаенной ухмылкой, заплывшие маленькие глазки, испытующе и оценивающе разглядывающие собеседника. Не чувствовалось в нем той широты и размаха натуры, которые можно было ожидать от такого высокорослого и дородного мужчины. С двойным дном был человек. Но сейчас перед ним стоял военачальник большого войска, вместе с которым скоро плечом к плечу придется вступить в бой против опасного и умелого противника. И он, широко открыв объятия, пошел навстречу Сюкоре, говоря:
    – Рад приветствовать тебя, князь! Раздели со мной и кров и пищу! Чувствуй себя как дома!
    Город Бярма был заложен новгородцами с полстолетия назад на острове Ладожского озера. Он был обнесен деревянной стеной, имел четыре башни. В городе жили ремесленники и воины, охранявшие крепость; часто наведывались торговые люди, менявшие различные товары на добычу местных охотников и продукты сельских жителей.
    За столом рядом с князьями уселись сотские и тысяцкие. Были поданы вареное мясо, жареная рыба и квас. Шел деловой разговор.
    – Пригласим сначала разведчиков, – распорядился Буривой. – Послушаем, где сейчас норманны и что они замышляют.
    Начальник разведывательного отряда, невысокий, плечистый, с холодным взглядом из-под нависших бровей, тридцатилетний мужчина докладывал не спеша, по порядку:
    – Высадилось на берегу примерно три тысячи норманнов. Дисциплина и порядок у них отменные, это с первого взгляда видно. Сразу после выгрузки пошли они походным строем в глубь страны, мы следовали по пятам. Вели их проводники из местных охотников. Добрались они до городка Юва, что на маленьком озере стоит, и там засели. Высылают мелкие отряды по окрестным селениям, грабят всех подряд, а главное – еду забирают. По всему видно, что трогаться из крепости не собираются. Ждут чего-то.
    – Чего им ждать, коли за добычей пришли? – удивленно спросил Сюкора.
    – Этого не ведаем, – ответил разведчик.
    – Что за крепость – Юва? – спросил Буривой. – Крепки ли стены?
    – Обычная финская крепость. Возведен невысокий вал, на валу поставлен частокол – вот и все сооружения.
    – Взять такую крепость – плевое дело! – отозвался тысяцкий Милад. – Соорудим тараны, пустим огненные стрелы и дротики, подпалим и частокол, и строения, выкурим норманнов, как гнуса из землянки!
    – Не верю я, чтобы такие бывалые вояки сидели в паршивой крепостишке и ждали своей погибели, – с сомнением проговорил Буривой. – Чует мое сердце, что-то они задумали.
    – А что они могут задумать? – загорячился сотский Всеслав. – Наступать навстречу нам им не резон, мы их разобьем, потому что сил у нас в три раза больше, и они об этом знают. Если у нас разведка хорошо сработала, то они тоже в этом отношении никому не уступят, люди бывалые. Значит, постараются быстрее ограбить округу и сбежать.
    – Дайте мне слово сказать, – поднялся круглолицый, курносый сотский из чуди. – Норманны остановились в Юве на отдых. Приведут себя в порядок и двинутся дальше, через всю страну к другому берегу моря, туда приплывут и их корабли. Сквознячком прочешут, как гребешком, селения финнов, погрузят награбленное на свои суда и отбудут восвояси.
    – Тогда надо быстрее выступать! – вспыхнул Буривой. – Мы должны их настигнуть и разгромить! Пока грабят, пока возятся с перевозкой добычи, теряют время, и этим мы должны воспользоваться! Никуда им от нас не уйти! Все ли согласны со мной?
    Никто возражать не стал. Буривой встал, сказал, как отрезал:
    – Тогда слушайте приказ: с восходом солнца двигаемся в направлении крепости Юва! И чтобы никаких отстающих! Сам проверю и строго накажу!
    Войска направились на северо-запад ускоренным ходом. Буривой сам подгонял воинов, в мыло загнав своего коня. На второй день пути, к вечеру к нему подскакал начальник разведки:
    – Князь, на реке Кюменя-йоки стоят норманны!
    Буривой опешил.
    – Не может быть! – вырвалось у него. Он был настолько уверен, что враг побежит от него, а ему придется его догонять, что такому сообщению сначала не поверил. – И что же они делают?
    – Укрепились на той стороне реки на невысоком холме и ждут нашего подхода.
    Буривой на некоторое время задумался. В ответственную минуту его ум работал быстро, четко и слаженно. Ему чужда была паника или скоропалительность, в дело вступал холодный расчет, и принимались обоснованные решения. Значит, норманны решили дать сражение, хотя наверняка знали о численном превосходстве его войска. Видно, на что-то надеются, на что-то рассчитывают. Может, на упорство в обороне, а может, на удобную для битвы местность. Черт их знает. Надо посмотреть самому и уже тогда сделать окончательный вывод.
    Он пришпорил коня и помчался вперед. Вот она, маленькая речушка Кюменя-йоки, которую славяне называют просто Куменей. Вода коричневая, значит, вытекает из торфяников. По обоим берегам заросли камышей. На той стороне широкий луг, рядом с ним не так давно прошелся лесной пожар, расчистив дополнительное место для предстоящей битвы. А в версте от реки, на невысоком пологом холме, точно черные тараканы, широким фронтом стоят норманны. Да, прикинул Буривой, их не более трех тысяч, разведчик не ошибся. Тотчас созрел план действий: сейчас дать войску отдохнуть, а утром начать наступление. Новгородская рать ударит по центру, с левой стороны он кинет свою дружину, с правой – войско чуди под командованием Сюкоры. Таким образом, норманны окажутся зажатыми с трех сторон и долго не продержатся.
    Утром началась переправа. Река неглубокая, лошадям по колено, дно песчаное, но плотное. Войско перешло спокойно, противник даже не пытался помешать. Буривой подскакал к Сюкоре, взглянул в его прикрытые белыми ресницами глаза, сказал наставительно:
    – Забирай вправо и как можно шире охватывай норманнов. Следи за мной. Я дам сигнал для всеобщего наступления. Сам в одиночку не пытайся. Только единым ударом сможем одолеть врага.
    – Слушаюсь, князь, – кивнул Сюкора, глядя куда-то вдаль. Губы его были сжаты в узкую полоску, лицо непроницаемо. «Волнуется перед битвой, – подумал Буривой. – Что и неудивительно: первое самостоятельное руководство войском! По себе знаю».
    Стегнув коня, помчался к своей дружине, которая занимала исходную позицию. На ходу машинально взглянул на войско противника и от удивления негромко воскликнул: норманны вдруг двинулись в наступление. Шли они медленно, спокойно, уверенно; это было не скороспелое решение, а продуманное, заранее спланированное и подготовленное перемещение. Видимо, решили упредить развертывание сил новгородцев, вбить клин между ними и попытаться разгромить по частям. Буривой усмехнулся: не сумеют! Сейчас Сюкора чуть подаст вправо и ударит им вбок, а он с дружиной надавит на них с другого бока. Как там Сюкора, далеко ли отошел от реки?
    Он взглянул на войско чуди и судорожным движением руки остановил коня, по его спине пробежала холодная дрожь. Сюкора, вместо того чтобы обойти противника, неожиданно повернул своих воинов лицом к новгородскому ополчению и начал быстро сближаться. Буривой встряхнул головой: уж не спит ли он, не снится ли ему? Слишком было невероятным и чудовищным происходящее на его глазах действо.
    К Буривому подскакал тысяцкий Милад, в глазах его плескался страх:
    – Что творится, князь? Что случилось с Сюкорой? Погибнет вся новгородская рать!
    Буривой и сам видел это. Его охватила ярость, и он отыгрался на тысяцком, стегнул его хлыстом по лицу, выкрикнул в гневе:
    – Почему воинов оставил, бес? Шкуру спасать задумал?
    Глаза Милада приняли осмысленное выражение, он развернул коня и поскакал к рати.
    У Бурового лицо наливалось темной краской. Сюкора изменил! Изменил исподтишка, подло, бесчестно. Ужалил, будто подколодная змея, с холодным расчетом выбрав подходящий случай и поставив его, Буривого, в смертельно опасное положение. Так ему это не пройдет!
    И Буривым овладел тот приступ ярости и безудержного гнева, который мутил сознание и бросал его на отчаянные и безумные поступки. Ему вдруг показалось, что если он кинется в гущу смертельного боя, то исправит положение и спасет воинов от истребления. Дико вскрикнув, он стал яростно стегать коня, направляя в самый водоворот схватки, прорвался в передние ряды, огромным мечом круша направо и налево. Лицо его было забрызгано кровью, своей и вражеской, и все окружающее стало казаться ему в красном свете, он кричал, стараясь пересилить шум боя:
    – Сюкора, мелкий, жалкий человечишка! Все равно я доберусь до тебя, проклятый Сюкора!
    Охранники и рядовые воины старались прикрыть своего князя, принимая удары противника на себя, но все же не смогли уберечь от множества устремленных на него пик, мечей и сыпавшихся стрел. Буривой, как видно, не чувствовал ран, только движения его становились все слабее и неувереннее, изо рта неслись уже не устрашающие рыки, а бессвязные и нечленораздельные хрипы. Наконец он покачнулся и стал заваливаться на бок. Воины подхватили его и стащили с коня, а затем, отбиваясь от наседавшего врага, унесли за реку, положили на двуколку, запряженную парой гнедых, и умчали по лесной дороге.
    В пути князь то приходил в себя и пытался подняться и что-то сказать, то впадал в глубокое забытье. В крепости Бярма к нему привели лекарей и кудесников, они стали перевязывать его многочисленные раны и смазывать их мазями, поить травами, однако он, не приходя в сознание, умер и был сожжен на большом костре, как предписывали вековые обычаи.
    Разгром новгородского войска был полным. Пешая рать была истреблена наполовину, остальные сумели разбежаться по лесам. Меньшие потери оказались у дружины. Спас ее своим хладнокровием и умелым руководством тысяцкий Ратибор. Перестроив ряды, он внезапными нападениями не дал норманнам окружить себя, а потом отвел воинов к лесу, где зарвавшиеся скандинавы сами чуть не стали жертвой своей горячности; Ратибор незаметно провел несколько отрядов глухой чащей леса и ударил по растянувшимся по дороге и потерявшим строй норманнам; тем в спешке и со многими потерями пришлось отступить. После этого дружина организованно отошла от места сражения.

VII

    Сюкора объезжал поле битвы. Он был доволен ее исходом. Наконец-то удалось отомстить гордым новгородским князьям: Гостомысла заманил в западню и продал в рабство, а войско Буривого уничтожил, самого его или погубил, или надолго вывел из строя: своими глазами видел, как тот был повержен с коня. Таков он, Сюкора, и другим быть не может: с детства не прощает обид, нанесенных кем-либо, и за каждое оскорбление стремится отомстить. Мстил всем обидчикам, порой выжидая неделями, месяцами, годами, притворялся добрым и великодушным, был льстивым и угодливым, любезным и незлобивым, а затем подлавливал удобный случай и наносил неожиданный, но верный удар. Потому что за несправедливость люди должны платить, за унижение и подлость отвечать. И Сюкора точно и неуклонно следовал этому правилу. И в отношении новгородских князей разве он не прав? Зачем надо было Гостомыслу лезть к его девушке Млаве? Разве он не знал, что у него, Сюкоры, к ней большое чувство, что он полюбил ее? Разве это честно – отбивать у другого любимую? Вот и поплатился... А как простить Буривому, на полгода заключившему его в плен, пусть условный, пусть почетный, но все-таки плен? Разве может забыть он, Сюкора, как просыпался ежедневно в проклятом дворце новгородского князя с единственной мыслью: вырваться на свободу и расплатиться с обидчиком?.. И Сюкора так хитро расставил сети, что одним выстрелом убил сразу двух зайцев: с помощью нужного человека договорился с норманнами, которые похитили Гостомысла, а потом связался с ярлом Вилибальдом Живодером и обещал ему военную помощь против новгородских войск. За это норманнский военачальник посулил ему Новгород с прилегающими землями, себе ярл оставил город Ладогу; оттуда намеревался он наладить разбойничьи походы в страну драгоценных мехов, расположенную по рекам Двине и Каме. О ней много были наслышаны в Скандинавии, в нее через льды Ледовитого океана пытались пробиться викинги на ладьях-драккарах. Но это было слишком опасным плаванием, свирепые штормы и торосы льдов губили храбрые и отчаянные отряды, лишь единичные из них достигали цели и благополучно возвращались. Гораздо легче и безопасней идти по рекам и озерам; начинался путь в старинном городе Ладоге, поэтому-то и не позарился Вилибальд Живодер на стольный город Новгород, а выбрал древнюю Ладогу.
    А вот и он сам, Вилибальд Живодер, направляется к нему в окружении телохранителей.
    – С победой тебя, князь племени эстов! – приветствовал он Сюкору.
    Был он высок ростом, худощав, на красивом лице выделялись синего цвета лучистые ласковые глаза; глядя в них, никак не подумаешь, что этот человек отличался исключительной жестокостью, за что и получил прозвище «Живодер».
    – И тебя тоже, – ответил Сюкора, важно слез с коня и направился к ярлу.
    Тот легко соскочил на землю; они обнялись.
    – Положено, князь, отпраздновать нашу победу. Прошу проследовать со мной к месту пиршества.
    На то место, где недавно разыгралось сражение, воины выкатили бочки с пивом и вином, разожгли костры, на которых жарили туши баранов и кабанов, в больших котлах варили мясо и рыбу, раскладывали караваи хлеба.
    Для ярла Вилибальда и князя Сюкоры расстелили ковер, уставили его питьем и яствами. Широким жестом ярл пригласил своего союзника занять место рядом с ним. Начались взаимные поздравления, тосты за победу, клятвы в верной дружбе.
    Когда Вилибальд достаточно захмелел, Сюкора подступил к самому важному.
    – Буривой повержен, войско его разгромлено, – сказал он, наклонившись к уху норманна. – Надо как можно быстрее претворить в жизнь наш замысел, великодушный ярл.
    – Какие замыслы? Какие могут быть разговоры, кроме нашей блестящей победы? – выкрикивал разгоряченный хмельным Вилибальд. – Пей, князь, пей вволю! Эй, слуги, почему у князя пустой рог? Налейте ему заморского вина, пусть увидит, насколько щедр его собрат по оружию, ярл Вилибальд Живодер!
    Сюкора выпил из наполненного до краев рога и снова подступил к норманну. Сказал вкрадчиво:
    – Дело сделано, победу мы одержали. Но теперь надо воспользоваться ее плодами. И немедленно, чтобы новгородцы не опомнились и не организовали сопротивления. Надумал я завтра утром выступить в направлении Новгорода и захватить его своими силами. А тебе, ярл, я бы посоветовал также побыстрее направиться к Ладоге и взять ее на щит...
    – Какая Ладога, какой щит? – повернул к нему сухое лицо Вилибальд; если лица других краснели от выпитого, то у ярла оно становилось бледным и напряженным, а глаза подозрительными и жестокими. – И с чего ты взял, что я должен идти на Ладогу? Мы вместе пойдем и на Ладогу, и на Новгород, подчиним себе и станем властвовать.
    – Но, ярл, мы же договаривались...
    – Как мы могли договариваться с тобой, если видимся впервые?
    – Через твоих людей, – слабо возражал Сюкора.
    – Э, мало ли чего наобещают мои подчиненные? С них и спрашивай. Только сам я захватываю Ладогу и вместе с твоими войсками устанавливаю власть в Новгороде. Мы вместе будем владеть новгородскими землями!
    Сюкора вдруг почувствовал, как в груди у него возник холодный шарик. Сначала он был маленьким, едва заметным, но быстро разрастался и постепенно заполнил всю грудь; ему стало трудно дышать. Так было с ним, когда его кто-то обманывал, наносил обиду или так или иначе покушался на его личность. С тех пор шарик начинал жить в нем постоянно, напоминая о себе, требовал, чтобы он, Сюкора, думал и прикидывал, как можно быстрее и вернее отомстить за содеянное. И сейчас он, отодвинувшись от беззаботно веселившегося Вилибальда, стал прикидывать, как ответить на его обман. А то, что тот нагло и бессовестно провел его, сомнения не было. Что означало его намерение поставить свои войска и в Ладоге, и в Новгороде? Это указывало на то, что он, ярл Вилибальд Живодер, будет единолично властвовать в Ладоге и землях к востоку от нее, а также станет полным хозяином в Новгороде, а ему, Сюкоре, отводится место прислужника, прихлебателя, мальчика на побегушках, помогающего норманнам держать в узде местное население. А он-то мечтал быть владыкой всего прибалтийского края, а потом, укрепившись, продвинуть границы далеко на юг, подчинив малочисленные племена ливов, жмуди, литвы и пруссов.
    Теперь рушилось все. Если его отряды останутся в Новгороде рядом с норманнами, он не станет хозяином даже в собственном княжестве и вновь окажется в заложниках, но теперь уже у Вилибальда Живодера. Нет, на это он никогда не пойдет и изыщет возможность не только отомстить ярлу, но и сохранить и укрепить свою власть!
    Потихоньку, потихоньку Сюкора отполз от веселившегося Вилибальда и отправился в свой шатер. «Ты совершил роковую ошибку, ярл Вилибальд Живодер, – размышлял он, лежа на коврах. – Сначала ты правильно рассудил, что с тремя тысячами воинов невозможно удержать в подчинении обширнейший край, каким является новгородская земля; она раскинулась на тысячи верст, в лесных чащобах и на болотах живут люди свободолюбивые, не привыкшие подчиняться чужим властителям. Поэтому и пошел на союз со мной, потому что у меня военная сила целого племени. Но потом зарвался, победа вскружила голову, ты возомнил себя всесильным властителем. Тем хуже для тебя! Я тебя поставлю на место и приступлю к осуществлению своего замысла немедленно, сейчас же, потому что никогда не любил тянуть, если представляется возможность отомстить!»
    Позвал вестового:
    – Срочно разыщи и приведи ко мне Ривеське!
    Да, это она, умная и хитрая женщина, по указанию Сюкоры завлекла Гостомысла в западню, где его схватили норманны; потом она сумела пробраться к Вилибальду и передать замысел Сюкоры по разгрому славенских войск. Сейчас она должна находиться где-то в стане норманнов.
    Сюкора помнил, как познакомился с этой пронырливой женщиной. Она ни много ни мало в первую же встречу на гулянье попыталась соблазнить его и затащить к себе в постель. Сюкора ввиду своих юношеских лет не очень понял, чего добивалась от него эта красивая женщина, но тотчас оценил ее находчивость и сообразительность, а потом понял и слабость ее: она была чрезвычайно падка на ценные вещи, особенно украшения. Здесь Сюкора был как никто щедр, потому что сам был равнодушен к этому; его манила и прельщала только власть, ради нее не жалел ничего. Сколько передавал всего Ривеське за этот год! Вот и теперь он приготовил сундучок подарков, один другого краше.
    Ривеське явилась вся разнаряженная, тотчас припала к ладони князя, стала целовать, преданно заглядывая в глаза. Да, быть такой верной и надежной могла быть только она, Ривеське. Сюкора полагался на нее безоглядно, без раздумий и рассуждений.
    – Расскажи-ка, Ривеське, как себя чувствует Вилибальд, какие у него мысли, каковы намерения? – спросил он после взаимных приветствий.
    – Да ты сам, князь, только что видал его, – ответила она несколько удивленно. – Разве не заметил, как он выглядит, что говорит, что намерен делать?
    – Видеть-то я видел, да от меня он многое скрывает. А вот от тебя трудно что-то утаить. У вас, женщин, чутье необыкновенное, вы насквозь человека видите! Не обратила ли внимание на что-то особенное в его поведении?
    Ривеське подумала. Ответила:
    – Распоясался он. Думает, все ему по плечу. Потому что удача за удачей идут в руки. По его словам, совершал он набеги на какие-то западные страны, богатства привез много. А тут тоже победу важную одержал.
    – Потому что я ему помог, – хмуро ответил Сюкора и добавил: – А теперь хочет отплатить за эту помощь черной неблагодарностью.
    – Не слышала от него ничего подобного.
    – Я только что с ним разговаривал. Намерен он подчинить чудь своей власти, а меня сделать данником.
    Ривеське во все глаза смотрела на князя, было видно, что новость поразила ее.
    – Но не на такого нарвался! – Сюкора с силой ударил кулаком по колену. – Он мне поплатится за свое коварство!
    Ривеське согласно кивала.
    – Слушай меня внимательно и запоминай. Важное задание тебе поручаю. Судьба нашего народа в твоих руках, и моя судьба тоже.
    Ривеське поближе придвинулась к князю.
    – Правит племенем кривичей мой друг, князь Хвалибудий. С ним мы вместе в новгородском дворце в свое время долго жили. Так вот, проберись к нему. Проникни через все норманнские и новгородские заслоны, ты это сумеешь сделать, я верю в тебя.
    – Странницей заделаюсь или нищенкой притворюсь, тропками тайными проскользну, но кривичского князя повидаю.
    – Вот-вот, это мне и надо. И скажешь ему от моего имени, что беда большая пришла на наши земли. Явились норманны во главе с Вилибальдом. Новгородцев намерены подмять под себя, следом за ними чудь привести к покорности, а потом дело дойдет и до кривичей. Поняла меня?
    Ривеське молча кивнула. Слушать она умела.
    – Пусть Хвалибудий направит ко мне своих людей. Мы согласуем единые действия. Одновременно ударим по норманнским войскам. Я с чудью изнутри в Новгороде, а Хвалибудий с кривичами из окрестных лесов. Зажмем в клещи, никого не выпустим!
    Проводив Ривеське, Сюкора вернулся на пир и гулял вместе с норманнами до самого утра.
    Вилибальд, попировав еще день, двинул войска на Бярму. Крепость сдалась без боя, славенские воины поспешно бежали. Через пять дней норманны вместе с чудью Сюкоры входили в Новгород. Жители не стали искушать судьбу и открыли ворота. Тотчас начались повальные грабежи – совсем в духе того времени.
    А грабить было что. Город вел торговлю со многими странами, амбары и подвалы ломились от товаров, изделия новгородских ремесленников славились далеко за пределами княжества, отряды промысловиков из лесов навезли много пушнины.
    Сюкора поселился в той же горнице, в которой недавно жил почетным пленником. Теперь он чувствовал себя полным хозяином. Бояре, которые недавно свысока посматривали на него, заискивали как могли. По вечерам, открыв окно, любил Сюкора глядеть на городские строения, без какого-либо порядка теснившиеся в Детинце. Он думал о том, что скоро, изгнав норманнов, сделает Новгород стольным городом своей державы. Зачем ему возвращаться в лесные чащобы и болота своего племени, где там и сям возле рек и озер ютились жалкие селения? Здесь сильная крепость – Детинец, здесь княжеский дворец, боярские и купеческие терема, пристань на реке Волхов, к которой приплывают корабли из разных стран... Нет, лучшего места для своей столицы нечего искать!
    Когда грабеж был закончен, Вилибальд вызвал его к себе.
    – Город приведен к повиновению, – развалясь на княжеском троне, заявил он. – Здесь ни одна собака не посмеет тявкнуть на нас с тобой и наших воинов. Но неспокойно племя славен. Мне сообщают, что в селениях тайно готовят оружие, сбиваются в отряды, вот-вот может начаться война.
    Вилибальд отпил пива из кружки, продолжил:
    – И решил я так. Мои воины останутся в городе, ты тоже с охраной будешь продолжать жить в княжеском дворце. А вот воинов своих распредели по всей славенской земле постоем. Пусть они кормятся за счет местных жителей и наблюдают за их поведением. Чуть что, сразу применять решительные меры. Никаких исключений, наказывать строго, беспощадно. Рубить головы или вешать на деревьях. Только так можно запугать народ и заставить подчиняться. Другого выхода у нас с тобой нет!
    – Сделаю, как укажешь, ярл, – пряча в поклоне злые глазки, ответил Сюкора. – Когда приступать?
    – Завтра и начинай развод своих войск по селениям.
    «Вот я и попал во второй почетный плен, – размышлял Сюкора, выходя от Вилибальда. – Сначала меня Буривой держал в своем дворце, оказывая всяческие почести, но на деле иссушал и оскорблял душу. И он поплатился за это жизнью, теперь лежит, зарытый на далеком погосте негостеприимной земли карелов. Теперь я оказался в почетном плену по воле норманнского ярла. Что ж, затаимся, прижмем хвост, впервой, что ли? А потом наверстаем, восполним упущенное. И тогда Вилибальду несдобровать! По пути Буривого отправлю!»
    Потом он стал думать о том, что, возможно, не стоить ждать Хвалибудия, а потихоньку поднять своих воинов, допустим, сегодняшней ночью, взять норманнов тепленькими в постели, перерезать, как ягнят? Дело исполнимое, но только к чему приведет? Тотчас поднимется новгородский народ и станет бить, но только вместе с норманнами и чудью. Для славен они такие же захватчики, как и норманны. Нет, рисковать не стоит, надо ждать вестей от Хвалибудия.
    Ривеське вернулась через месяц.
    – Принял меня Хвалибудий очень хорошо. В своем дворце в Смоленске. Помнит тебя, хорошо отзывается. Со мной никаких особых новостей решил не передавать, но скоро придут к тебе его люди. Тайно явятся, скажут заветные слова: «Не сходить ли, князь, нам еще раз на рыбалку?» Вот им и верь и договаривайся как надо.
    Сюкора засмеялся. Ишь какой хитрец Хвалибудий! Знает, какими воспоминаниями растревожить его душу, он до сих пор тоже тепло вспоминает ту рыбалку. Теперь верит Сюкора, что была его посланница у кривичского князя, что придут к нему верные люди, с которыми они договорятся о совместном ударе по норманнам.
    Люди Хвалибудия явились через полмесяца под видом торговцев. Их было двое. Один лет тридцати, высокий, горбоносый, в движениях медлительный, голос хриплый, будто простуженный. Второй среднего роста, круглолицый, курносый, точь-в-точь как из племени чудь. Оно и неудивительно: кривичи заселили земли финских племен, переженились, повыходили замуж друг за друга, вот и родятся люди, похожие и на славян, и на финнов.
    Пришедшие разложили в горнице Сюкоры свои товары, для вида начался торг, а между тем круглолицый, сев рядом с князем и приблизившись к его уху, стал шептать:
    – Хвалибудий передает тебе, князь, свои пожелания здоровья и благополучия. Сам он, слава богам, чувствует себя хорошо, правление его идет успешно и удачно.
    – Вернетесь в Смоленск, передадите ему мои самые благие пожелания, – важно произнес Сюкора.
    – Вот какие совместные действия предлагает наш князь. Двенадцатого лыпеня[5], в день Снопа-Велеса, когда почитают священный камень Алатырь и бога Велеса, который учил праотцев наших землю пахать, лесами подойдут войска Хвалибудия к Новгороду, а ночью двинутся на приступ Детинца. Они уже в пути. Твое дело, князь, подтянуть воинов из селений к крепости, а в городе со своими людьми захватить башню с въездными воротами. Стражи в ней, мы думаем, находится немного, сделать тебе это удастся легко. Как башню захватите, дадите знак факелом. А уж князь наш будет тут как тут, не сомневайся.
    – Много ли войска снаряжает Хвалибудий к Новгороду?
    – Не знаю, не говорил. Но думаем, что достаточное количество. К твоему предложению отнесся он со всей серьезностью.
    Поговорили еще немного, уточнили некоторые мелочи, и он отпустил посланцев восвояси, а сам стал готовиться к ответственнейшему делу. До дня Снопа-Велеса времени оставалось немного, и надо было торопиться. Сначала он разослал гонцов по селениям с приказом явиться к празднику под стены Новгорода, дескать, норманны намерены в этот день провести смотр военным силам. Потом троим самым верным телохранителям поручил незаметно понаблюдать за сторожевой башней и выяснить распорядок жизни и службы норманнов: сколько их стоит возле ворот, сколько несут службу внутри ее, как часто и в какие часы сменяются.
    Чем ближе день Снопа-Велеса, тем нетерпеливее становился Сюкора. Ночами, глядя лихорадочно блестевшими глазами в потолок, он вновь и вновь перекладывал в голове всю подготовку для захвата Новгорода. Воины в селениях предупреждены, никто из них не знает об истинных целях движения к крепости. Тридцать человек личной охраны люди надежные, умрут – не выдадут, но даже среди них только трое посвящены во все тайны заговора. Все рассчитано, все просчитано. Норманны ничего не знают, ни о чем не подозревают. Их можно брать голыми руками, тепленькими в постелях. Без шума и гама. Воины Сюкоры и Хвалибудия ворвутся в Детинец и свершат свое дело. К утру город будет освобожден от этой заморской скверны.
    За пару дней до праздника вновь явились те двое посланцев от Хвалибудия и подтвердили, что кривичское войско недалеко, подойдет день-в-день, ночью даст знать о себе зажженными факелами.
    Наконец наступил день Снопа-Велеса. Новгородцы принарядились, вышли на улицы, молодежь появилась на лугах, завела хороводы. Норманны вели себя спокойно, среди них тоже появилось много пьяных. Народ недоумевал:
    – Мы-то понятно, что отмечаем. А эти нечисти чего празднуют?
    – Да ладно ты, – отвечали некоторые. – Народу ведь как? Выдай хмельное и объяви, что сегодня праздничный день, тут же начнется веселье.
    Сюкора прохаживался среди гуляющих, прислушивался к разговорам. Никакого беспокойства, ни одного намека на то, что кто-то ждал чего-то важного, неожиданного. Значит, о заговоре не знает никто. Лишь бы Хвалибудий со своими кривичами подоспел вовремя.
    Наконец стемнело. Сюкора собрал в своей горнице телохранителей и объявил, что в полночь они должны совершить нападение на сторожевую башню.
    – До полуночи никто не выйдет из помещения, – сказал он. – Еда и питье для вас приготовлено на столах. Оружие и снаряжение возьмете перед выходом. А пока собирайтесь с духом и готовьтесь к серьезному испытанию, от каждого из вас потребуется мужество, отвага и вера в успех. Будьте достойны возложенной на вас чести первыми нанести удар по грабителям и насильникам!
    Воины встретили его слова одобрительным молчанием. Хотя для них задание было совершенно неожиданным, но они, люди военные, привыкшие к опасностям и риску, тотчас прониклись мыслями о предстоящем бое, стали внимательными, сосредоточенными.
    Ближе к полуночи подтянулись к сторожевой башне. Ночь стояла светлая, стеклянно застыли звезды, мертвенным светом заливала молчаливый город полная луна. Сюкора вместе с одним из своих телохранителей поднялся на крышу дома, стал глядеть в ту сторону, откуда должны были появиться Хвалибудий и его воины.
    Сначала там только густела застоявшаяся тишина. Но вот сразу в нескольких местах вспыхнули огни, их число стало стремительно увеличиваться.
    – Есть! – радостно воскликнул Сюкора. – Пришли-таки!
    Он и охранник опрометью кинулись вниз по лестнице. Их встретили напряженные лица товарищей.
    – Пора! – придушенно выкрикнул князь. – Знак из леса подан! Ратуйте, братцы!
    Воины молча кинулись к башне. Сюкора хотел последовать за ними, но один из охранников остановил его:
    – Стой здесь, князь. Мало ли что! А ты нам нужен живой и здоровый.
    У Сюкоры от азарта предстоящей схватки горело все внутри, хотелось быть там, вместе со всеми, он еле сдерживался, притоптывая на месте и стремясь разглядеть, что же происходит возле ворот. Но тени от крепостной стены и строений скрывали происходящее.
    И вдруг одновременно в нескольких местах вспыхнули факелы. Они горели в руках норманнов, это Сюкора сразу распознал по одежде и оружию. Норманнов было много, они заполнили все пространство перед воротами и башней, окружив его маленький отряд. Это была засада. Это был провал всего замысла. Сюкору будто обдало чем-то холодным, липкий пот выступил по всему телу, оно стало дрожать мелкой противной дрожью, и он ничего не мог поделать с собой.
    «Как же так, ведь все было готово, никто не знал?» – повторял он про себя как заклинание...
    Норманны двинулись к башне, послышались глухие удары мечей, крики, шум боя. Там шло уничтожение его людей. Там рушились его надежды на успех предприятия.
    И вдруг на другой стороне улицы в свете нескольких факелов он увидел Вилибальда, одетого в доспехи, с длинным мечом в руках. Но не он привлек внимание Сюкоры. Рядом с ним стояла... Ривеське! Ужас охватил его: значит, она предала его, значит, он стал игрушкой в руках ее и Вилибальда!
    Да, это было так и случилось тогда, когда она увидела Вилибальда, к которому приехала по заданию Сюкоры. Увидев красивого, высокого и могучего в плечах норманна, женщина от вспыхнувшей страсти потеряла разум. В первый же вечер она стала его любовницей и готова была сделать для него все, что прикажет.
    А кто был для нее Сюкора? Мокрогубый юнец, подкидывающий драгоценности, и только. Вилибальд же щедро отдавал свою любовь да вдобавок заваливал щедрыми подарками. Что касается того, что он был иноземцем, то такие вопросы никогда ее не волновали, лишь бы ей было хорошо, а остальное не столь важно!
    Ривеське тотчас, едва Сюкора поручил ей связаться с кривичским князем, сообщила о заговоре Вилибальду и стала помогать ему водить за нос своего бывшего покровителя. Они вместе с ярлом расставляли людей, готовили подставные встречи, направляли к Сюкоре посланцев, которые выдавали себя за гонцов Хвалибудия, а теперь заманили в смертельную ловушку, из которой, видно по всему, не было выхода.
    Сюкора стоял в тени дома, Вилибальд и Ривеське его не видели. Но достаточно было какому-нибудь норманну с факелом перейти на другую сторону, как он был бы обнаружен. Сюкора стоял, замерев и боясь выдать себя лишним движением. Каждое мгновение он ожидал своей гибели.
    И вдруг рядом с ним оказался какой-то мужчина. В темноте невозможно было разглядеть его лицо, но он был невысок ростом, в солидных годах. Почему он решил так, Сюкора не знал, но, видно, сработало чутье.
    – Пойдем, князь, – сказал тот надтреснутым голосом. – Я спасу тебя.
    Он завел его в свой дом, затем они спустились в подвал. Здесь мужчина зажег смолистый факел, и в короткий миг Сюкора разглядел его лицо. Оно было сморщено от старости, из-под кустистых бровей глядели острые глазки. Незнакомец отодвинул в сторону короба, за ними открылась кованная железом дверь; затем вынул ключи, сунул в отверстие, повернул. Раздался скрежет железа, и дверь отворилась, открывая узкий проход с бревенчатыми стенами и потолком.
    – Смелее, князь, – сказал старик, ныряя в проем. – Это тайный выход из города. Норманны о нем не знают.
    Он пошел первым, освещая путь неверным, колеблющимся светом факела. В коридоре было сыро, густо пахло плесенью, воздух был затхлым, порой становилось тяжело дышать, под ногами шмыгали крысы, попискивали мыши. Старик шел, не обращая внимания, следом спешил Сюкора.
    Наконец они уткнулись в другую дверь, также окованную железом. Проводник открыл ее другим ключом, и они вышли на свежий воздух. Некоторое время стояли, переводя дыхание. Наконец Сюкора спросил:
    – Кто ты, старче, и почему взялся помочь?
    – Я – смотритель тайного выхода, назначен князем Буривым. Только он один знал о существовании его да еще я. После гибели князя буду стеречь эту тайну, чтобы передать ее новому князю. Что касается тебя, то все произошло случайно. Я сидел под открытым окном и услышал ваш разговор с воинами. Понял, что вы решили вызволить город от проклятых норманнов. Они убили семью моего сына, второй сын погиб в сражениях с ними. Я буду мстить им, чем смогу. Поэтому-то и решил спасти тебя. Уходи, князь, да помогут тебе боги в борьбе с проклятыми разбойниками.
    Старик нырнул в дверь, захлопнул ее, сомкнулись ветви кустарника, сделав дверь невидимой. Сюкора немного постоял, а потом двинулся по лесу в сторону заката...
    Вилибальд, подавив мятеж и уничтожив сосредоточившиеся возле Новгорода отряды Сюкоры, бросил силы против племени чудь, сломил сопротивление и обложил его данью. Таким образом, ему стали подчиняться племена чудь и славене, а также русы – часть славен, жившая в городах Руса и Старая Руса, селениях Русье, Порусье, Околорусье, Русыне на Луге, Русском, что в Приладожье, в деревнях на двух реках с названиями Русские; Ильменское озеро они называли Русским. Они сохранили память о том, что когда-то обитали на берегах Балтийского моря в сильном и могучем государстве, называемом Русиния, и продолжали именовать себя русами.

VIII

    – Ба! Да здесь женщина!
    Раннви обернулась к Гостомыслу, сказала испуганно:
    – Это не скандинавы! Они изъясняются на каком-то неизвестном мне наречии.
    Гостомысл облегченно вздохнул, ответил:
    – Это славяне. Они говорят на моем родном языке.
    И громко обратился к морякам:
    – Привет, братья! Вы видите перед собой своего брата-славянина!
    – И как же ты здесь оказался? – спросил разнаряженный.
    – Убегаем из рабства.
    – И кто ты таков, беглый раб? – шутливо и доброжелательно продолжал выспрашивать моряк.
    – Я сын новгородского князя. Зовут меня Гостомысл.
    – Княжич, значит! Что ж, приветствуем тебя, княжич Гостомысл. А я предводитель морских вольных людей Стрижак. Кто с тобой – сестра или жена?
    – Невеста. Она из норманнов и по-славянски говорить пока не научилась.
    – Все равно ей от нас почет и уважение. Прошу пересесть на наш корабль. Мы окажем вам достойный прием!
    Раннви не понимала, о чем говорили между собой Гостомысл и моряк, но по оживленным и веселым лицам догадалась, что беда миновала, и спросила:
    – Мы что, спасены?
    – Да, нам не о чем беспокоиться, – ответил Гостомысл. – Мы в безопасности и находимся среди друзей.
    Он перенес ее на другой корабль, где моряки уже готовили стол с нехитрой, но сытной едой: мясом копченым, свежей рыбой, сыром и маслом топленым. В деревянных жбанах стояли вино и пиво.
    – Садитесь, ешьте и пейте досыта, гости дорогие, – приглашал Стрижак. – Наслышаны мы о новгородском князе Буривом, отце твоем. Смелый до отчаянности и мужественный князь. Бывал он со своим воинством в наших краях, били мы вместе с ним саксов и датчан.
    – Вы-то сами откуда, из какой державы будете? – спрашивал Гостомысл.
    – Мы проживаем не в каком-то царстве-государстве, а на вольном острове Руяне[6] и прозываемся русцами. Нет у нас ни князя, ни императора, ни короля, мы сами себе хозяева. На народном собрании выбираем посадника, он и руководит нашим свободным обществом.
    – Чем же занимаетесь на свободном острове?
    – Кто чем может. Кто землю пашет, кто ремеслом и торговлей промышляет, а таких, как мы, море кормит.
    – Но что-то не вижу я у вас ни сетей, ни бредня, – оглядывая судно, с улыбкой промолвил Гостомысл. – Непонятно, чем вы берете рыбу или другого морского зверя?
    – Мы на другого морского зверя охотимся и ловим его баграми и гарпунами, а также мечами и пиками.
    Гостомысл помолчал, потом проговорил задумчиво:
    – Опасный у вас промысел, Стрижак.
    – Кровавый след за нами стелется, Гостомысл. У нас так: или мы их, или они нас. По-другому не бывает. Но зато какой улов богатый! Ради такого улова стоит рисковать головой.
    – И куда вы теперь направляетесь: на промысел идете или с промысла возвращаетесь?
    – Поохотиться намерены. Пошире раскинем сети, может, и попадет в них какая-нибудь добыча!
    Так говорили они еще некоторое время, пока не закончился обед. Потом Гостомыслу и Раннви предоставили место на корабле Стрижака, а суда, в их числе и их шнек, на который перебралась новая команда моряков, развернулись по ветру и понеслись по невысоким волнам. Сияло солнце, море дробило его на тысячи солнц, от яркого света резало глаза.
    Гостомысл и Раннви устроились на лежанках, тихонько разговаривали. Он рассказал, чем занимаются моряки под командованием Стрижака. Она слушала, широко открыв глаза. Спросила:
    – Они что, морские разбойники? Вроде наших викингов?
    – Да. Славянские викинги.
    – И сейчас занимаются поиском добычи?
    – Вроде того.
    – Если будет бой... ты тоже примешь участие?
    – Конечно.
    Она и не ждала другого ответа. Но у нее больно сжалось сердце. Если он погибнет, то ей не к кому будет прислониться, он был для нее единственной защитой и опорой. Но она не подала и виду, так воспитывали ее с детства: уважать воинскую доблесть мужчин.
    Разговаривая, незаметно уснули. Разбудили их громкие крики и топот ног. Моряки были сильно возбуждены, бегали по судну, указывали руками в море. Гостомысл поднялся, стал осматриваться. Слева по борту наперерез им шли три корабля. Неясно было их назначение: то ли это были купеческие суда, которые шли своим курсом, то ли военные корабли, намеревавшиеся дать бой славянским викингам.
    Вцепившись в борта, матросы переговаривались между собой.
    – Смотрите, у них носы, как у драккаров, высокие, изогнутые. Наверняка морские разбойники, – говорил один из матросов.
    – А сколько раз мы видели купечески суда, которые были похожи на боевые? – возражал другой.
    – Хорошо бы купеческие! Пожива что надо! – весело проговорил третий матрос.
    – Разве будет торговец идти на сближение с неизвестными судами? Наоборот, постарается удрать куда-нибудь подальше! – возражал первый.
    – Хорошенько присмотритесь, – приказал Стрижак, – много ли людей на судах и во что одеты?
    – Могут попрятаться, известная хитрость, – тотчас проговорил второй матрос.
    – Нам бы тоже не мешало ввести их в заблуждение, – медленно проговорил Стрижак и приказал: – Всем скрыться за бортами, остаться только наблюдателям! И поднять на мачту знак нашего острова!
    Вскоре над кораблем взвился флажок с изображением белого священного коня. Через некоторое время наблюдатель прокричал:
    – Над неизвестными кораблями взвились знаки Дании!
    К Гостомыслу обратил напряженное лицо Стрижак, проговорил, кривя обветренные толстые губы:
    – Все ясно, военные корабли датского короля. Датчане – наши вековые враги. Так что схватка неизбежна!
    Прошло некоторое время, как вдруг наблюдатель громко и испуганно закричал:
    – Справа по борту еще два датских корабля. Также идут наперерез нашему курсу!
    Теперь уже не таясь, все высунулись из-за борта. Действительно, с другой стороны еще два военных корабля шли на сближение. Стрижак зло выкрикнул:
    – Наблюдатель! Как проморгал? Тебя поставили следить за морем или в гляделки играть?
    – Виноват, увлекся... Думал, только эти, – бормотал испуганно моряк...
    – Я тоже хорош, – проговорил больше для себя Стрижак. – Позволил себя обмануть... Ну да ладно! У врага преимущество, он хочет взять нас в клещи, ускользнуть не удастся. Значит, дадим бой!
    Он помолчал, оглядывая суда той и другой групп противника. Все внимательно следили за ним, понимая, что в этом опасном положении многое зависит от правильного решения кормчего.
    – Слушайте меня все! – наконец выкрикнул Стрижак. – У врага больше сил, это его преимущество. Но он разобщен, в этом его слабость. Поэтому действуем так: сначала нападаем вон на эти корабли и постараемся их разгромить до подхода дополнительных сил. А потом обрушиваемся на остальных и завершаем их уничтожение. Всем за весла и грести изо всех сил!
    Гостомысл прыгнул на скамейку, уселся поудобнее, взялся обеими руками за тяжелое весло. В этот момент ударил барабан, задавая темп работы гребцов. Все старались из последних сил, потому что речь шла о жизни и смерти каждого человека. Гостомысл взмок, пот тек по всему телу, мышцы, казалось, вот-вот разорвутся, гребцы стали выкрикивать проклятия, а барабан все учащал и учащал удары...
    Сколько продолжалась сумасшедшая гонка, Гостомысл не знал, в этой дьявольской по напряжению работе он потерял счет времени. И вдруг раздался сильный грохот. Моряков бросило вперед. Гостомысл оглянулся и увидел, как нос их судна высоко взмыл в небо. Все схватили оружие и кинулись наверх. Их корабль взломал борта вражеского судна и покачивался рядом с ним на невысоких волнах.
    – Не дать ему отойти! – перекрывая шум, кричал Стрижак. – Режьте канаты, бросайте крюки, цепляйте баграми!
    Двое матросов схватили длинные шесты с привязанными к ним серпами и ловкими движениями срезали веревки на мачте; паруса упали, и корабль противника, потеряв возможность двигаться по ветру, стал недвижим. Другие матросы быстро действовали баграми и крюками, подтягивая оба судна борт к борту, и вот уже самые проворные перескакивают на вражеский корабль; некоторые приладились на носу, поражая противника стрелами. Началась ожесточенная схватка.
    Гостомысл бросился на врага вместе со всеми. На него, высоко подняв меч, кинулся какой-то датчанин. С детства приучали княжича биться на мечах, но не столько рубить, сколько наносить колющие удары: и движение короче, и поразить можно точнее. Гостомысл сделал стремительный выпад и ткнул датчанина в пах. Тот сразу остановился, будто налетел на какую-то преграду, чуточку помедлил, продолжая держать меч над собой, а потом рухнул, изогнувшись в неестественной позе. Гостомысл это заметил мимоходом, он кинулся на нового противника...
    Корабли датчан были захвачены, тела выброшены в море, оставшиеся в живых пытались спастись вплавь, но их безжалостно добивали стрелами; некоторые утонули, не успев снять с себя тяжелого вооружения. В бою был потерян шнек, его тонкие борта были протаранены мощным датским судном, обломки колыхались на волнах, расплываясь в разные стороны. Гостомысл и Раннви с грустью следили за ними: все-таки на какое-то время это был их дом; легкий, скорый в плавании шнек спас от жестокой расправы, которая ожидала обоих в Скандинавии.
    Стрижак между тем подавал уже новые команды:
    – Развернуться навстречу врагам! Приготовиться к бою! Окружаем оставшиеся два судна и уничтожаем!
    Но датчане не стали искушать судьбу, развернулись и пустились наутек. Преследовать их не стали. Оно и понятно: пришлось бы бросить захваченные суда, а в них должны были находиться и награбленные богатства, и оружие, и различное корабельное имущество. Все это надо было распределить среди победителей. Ради добычи и вышли в море славянские викинги.
    Чтобы снять напряжение от боя, сразу выкатили бочки с пивом и вином, вытащили съестные припасы, начался веселый пир. Перебивая друга, горячась, выкрикивая и смеясь, стали моряки рассказывать друг другу об отдельных моментах боя.
    – Он на меня, вот-вот приколет. А я ему под ноги. Он опешил, а я его снизу кончиком меча достал!..
    – А мне здоровенный такой попался. Ну, думаю, задавит, прихлопнет! И как удалось одолеть, не знаю, не помню!
    – Нет, братцы, не сидеть мне рядом с вами, коли не друг мой верный, вот он со мной. Ка-а-ак кинется, ка-а-ак врежет этому датчанину!
    Гостомысл сидел рядом со Стрижаком. Спросил:
    – Почему вашим знаком выбрана белая лошадь?
    Довольный, расслабленный, со снисходительной улыбкой, Стрижак отвечал неторопливо:
    – Есть в Арконе, в нашем стольном городе, храм Святовита, нашего главного бога. Но он не только бог, но и великий воин и славный наездник. Для него в отдельном помещении храма содержится белый конь с длинными волнистыми гривой и хвостом, которые никто не осмеливается стричь. Только главный жрец храма имеет право кормить его отборным ячменем и поить ключевой водой. На ночь конь выпускается на волю, а утром возвращается на свое место. Если после прогулки он бывает покрыт потом и забрызган грязью, значит, бог скакал на нем и благословил воинов на новые подвиги, предвозвещая новые победы. Перед военным походом мы обязательно проходим священный ритуал: главный жрец втыкает три пары копий, а поперек каждой пары помещает третье копье в виде перекладины. Потом проводит коня. Если конь через поперечное копье переступит левой ногой, значит, военное предприятие ждет неудача, если правой – успех. Мы берем изображение белого коня с собой в море, поднимаем его высоко на мачте, и оно приносит нам победы!
    Город Аркон взволновал Гостомысла до глубины души. Он будто попал в родной Новгород. Как ему надоело во время рабства глядеть на несуразно длинные дома скандинавов, забросанные сверху землей и поросшие травой и бурьяном, издали похожие на холмики. То ли дело славянские избы! Стоят небольшие, высокие, маленькими окошечками весело поглядывая на мир! А какие красивые резные наличники на окнах и дверях! И терема с такими же, как на родине, крылечками с покатыми крышами, покоящимися на фигурных столбах. Глядел на все это великолепие Гостомысл и не мог наглядеться!
    На пристани выяснилось, что в Новгород совсем недавно ушли два судна, новых скоро не ожидается, а если и придут, то возвращения скорого на родину ожидать нечего. Пока расторгуются, пока новый товар закупят, пройдет немало времени.
    – Ничего, не расстраивайся, – успокоил его Стрижак. – Я тебе дам корабль, он отвезет тебя с невестой до торгового города Рерик, столицы княжества бодричей. У них бывает больше купцов, чем у нас, а новгородцы там постоянные гости.
    И верно: через два дня Гостомысл и Раннви уже поднимались по высокой лестнице с пристани к сторожевой башне Рерика. Стрижак дал им сопровождающего – сотского Бусела, который повел их во дворец. Князь Велигор вышел встречать гостей на крыльцо.
    – Здравствуй, славный воин Бусел, – с широкой улыбкой говорил князь, обнимая сотского.
    – Рад видеть тебя, новгородский княжич, – направился он к Гостомыслу, взял обе руки в свои и крепко сжал. – А это твоя супруга?
    – Нет, пока невеста.
    – Рад, очень рад познакомиться. Мы ведь с вами братские племена, вышли из единого государства Русиния и прошлое свое, корни свои никогда не забываем. Прошу во дворец!
    Гостомысл с детства слышал предание, передаваемое из уст в уста многими поколениями его соплеменников, о том, что когда-то, много веков назад, ильменские (новгородские) славене жили на берегах Балтийского моря в соседстве с другими славянскими племенами – бодричами, лютичами и поморянами. Примерно пять веков назад пришел в эти края славный воин по имени Рус. Тогда многие матери-славянки называли своих сыновей именем Рус. До этого он вместе с братьями Чехом и Лехом служил в войсках римского императора Аврелия. Охраняли они римскую границу полтора десятка лет. Но слишком большие нападки и притеснения пришлось вынести от римлян. Наконец не выдержали славянские воины издевательств и подняли восстание. Однако, боясь могучей руки римлян, братья вывели свои войска с римской территории и ушли на север. Чех возглавил славянский народ, который жил по реке Лаба, и создал государство Чехия. Лех объединил славян по Висле и дал название новой стране – Лехия, которая сегодня называется Польшей, однако жителей ее по-прежнему называют ляхами. Третий брат пришел на берега Балтийского моря. Он сумел сплотить славен, бодричей, лютичей и поморян, государство стало называться его именем – Русиния, а жители – русы, русины, а на острове Руйя – русцы; соседи называли их рутенами[7].
    Была Русиния большим и могучим государством. Ее уважали и боялись соседи. Но началась вражда между племенами, каждое племя стремилось к независимости, созданию собственного княжества. Развернулись бесконечные войны. В ходе их государство Русиния распалось, а славене вынужены были покинуть родные места и уйти на восток, к Ильменскому озеру, где и нашли свою новую родину. Но они никогда не забывали великого прошлого и держали его в своей памяти – в преданиях, легендах, сказаниях...
    Вот поэтому-то и встретил бодричский князь Велигор новгородского княжича Гостомысла с таким радушием. Он провел его и Раннви в свои палаты, угостил богатым обедом, а потом произнес:
    – Скоро состоится заседание Боярской думы, будем обсуждать очень важный вопрос: быть войне или миру с соседним германским племенем саксов. Мне бы хотелось, чтобы ты поприсутствовал на нем.
    Боярская дума собралась в просторном помещении дворца, с высокими потолками, длинными узкими окнами, богато украшенном оружием и коврами; в переднем углу было установлено изображение главного бога бодричей – Святобога – немолодого, бородатого и усатого мужчины; он восседал на троне с мечом и скипетром в руках, попирая ногами змея. Земным отражением его был князь Велигор, полнолицый, с короткой бородкой и лихо закрученными усами, в парчовой одежде, расшитой золотыми и серебряными нитями; на небольшом столике рядом с ним лежали богато инкрустированный меч и скипетр, символ княжеской власти. На лавках вдоль стен сидели бояре – известные в княжестве военачальники, владельцы обширных земельных владений со многими сельскими и городскими поселениями.
    – Собрал я вас, господа бояре, по очень важному государственному делу, – откашлявшись, не спеша произнес Велигор. – К нам прибыли посольства от двух государств – от Франкского королевства и Саксонского герцогства. Явились они с одной целью: склонить на свою сторону нас, бодричей, чтобы мы приняли участие в войне, которая вот уже десять лет ведется между ними. Думаю, что, прежде чем прийти к какому-либо решению, нам следует выслушать и ту и другую сторону, не спеша продумать их предложения, а потом вынести постановление.
    Бояре согласно закивали. Одеты они были в легкие, расцвеченные красивыми узорами кафтаны, широкие штаны и остроносые, с невысоким подъемом башмаки, сшитые из мягкой кожи. На головах лихо сидели шапочки с перьями. Лица у них были серьезные и сосредоточенные, все понимали, что во многом решалась судьба и княжества бодричей, потому что в случае неудачного развития событий война могла перенестись на землю племени.
    – Пригласите посольство Франкского королевства, – распорядился князь.
    Вошли пять человек, одетых по-иноземному: длинные плащи из драгоценной материи, перетянутые ременными поясами, в сапогах; в руках у них были подарки; они положили их к ногам князя, низко поклонились и отошли на почтительное расстояние. На шелковых скатертях лежали ювелирные украшения тонкой работы, драгоценные камни, дорогое инкрустированное оружие.
    – Слушаю вас, высокое посольство могучего Франкского государства, – молвил Велигор.
    Вперед выступил полноватый, узколицый, с горбатым носом посол, сказал внушительным голосом:
    – Король наш, Карл из династии Каролингов[8], шлет тебе, князь бодричей Велигор, свои подарки и пожелания в успешном управлении государством, благополучия и благоденствия твоему народу. Желает наш король мира и сотрудничества между странами, которое существовало во все века. Но мешают этому спокойствию воинственные и задиристые саксы, которые постоянно нападают на ваши и наши земли. Мудрый король считает, что пора укоротить неразумных соседей, для чего следует объединить наши силы. Предприятие это потребует расходования больших средств, поэтому в случае положительного ответа в распоряжение князя будет направлено двадцать тысяч солидов[9] серебра – на вооружение войска и другие расходы.
    – Благодарю тебя, господин посол, – ответил князь. – Боярская дума обсудит предложение короля Карла и даст достойный ответ.
    Потом явились послы Саксонского герцогства. Одеты они были в короткие плащи, представлявшие собой четырехугольные куски шерстяной материи, на левом плече они застегивались золотыми пряжками; по богатству одежды далеко уступали франкским послам, их подарки тоже были скромны и недороги: пушнина, мед в сотах, чаши ремесленников.
    – Прими, князь, наши дары от чистого сердца, – сказал старший из послов. – Много мы, саксы, воевали с вами, племенем бодричей, но пора пришла установить длительный и прочный мир, потому что появился очень опасный враг, который намеревается поработить наше племя, а потом нападет и на ваши земли.
    Действительно, долгое время сражались между собой германское племя саксов и славянское племя бодричей. Судьба подарила им общую границу, которая превратилась в место ожесточенных схваток, кровавых боев и столкновений. Бывали времена, когда войска саксов разоряли и грабили селения и города бодричей, а порой все случалось наоборот, и бодричи огнем и мечом проходили сквозь земли саксов, сея смерть и разрушения. Много обид и ненависти скопилось с той и другой стороны, и вот теперь послы саксов предлагали забыть прошлое и сплотиться против общего врага, чтобы остановить его у границы владений германского племени.
    – Вот уже десятилетие ведет наше племя изнурительную и кровавую войну против короля Карла, – продолжал посол. – Сначала франкам удалось разбить наши войска и наложить на нашу страну унизительную дань. Но мы восстали. Во главе нас встал мужественный вождь и умелый полководец Видукинд. Мы изгнали королевских наместников и вернули свободу и достоинство. Однако королю Карлу неймется. Он вернулся с огромным войском, вновь вторгся в наши пределы. Мы истекаем кровью в смертельной борьбе, изнемогаем в неравной схватке с могучей Франкской державой и просим помочь нам. Потому что если мы будем побеждены завтра, то послезавтра Карл придет со своей силой и поработит вас!
    После слов саксонского посла в зале наступило длительное молчание. Страстная речь его произвела большое впечатление.
    Наконец Велигор произнес спокойным голосом:
    – Мы выслушали твои доводы, посол племени саксов. Боярская дума обсудит предложение, и до тебя доведут ее решение.
    Но как только саксы скрылись за дверью, в Боярской думе разразилась настоящая буря. Все повскакивали с мест и стали кричать, перебивая друг друга.
    – Как он посмел явиться к нам с таким предложением!
    – У меня саксы разорили имение, угнали в рабство сельчан, а я должен идти защищать их?
    – Мои дед и прадед воевали с саксами, отец сложил голову, я был дважды ранен саксонцами, а теперь они навязываются мне в друзья?!
    – Добить их надо совместно с франками – и весь сказ!
    Князь Велигор слушал молча. Наконец, когда шум стих, вдруг обратился к Гостомыслу:
    – А что по этому поводу скажет новгородский княжич?
    Гостомысл вздрогнул от неожиданности. Он внимательно слушал речи на Боярской думе, и у него сложилось впечатление, что не все ладно происходит в ее стенах. Было ясно, что с запада надвигался могучий и беспощадный враг Карл Великий с войском, что он грозит порабощением обоим племенам, надо сначала отбросить его силы от границ, а потом решать споры между собой. И он сказал коротко, потому что был гостем и не собирался втягиваться в какой-либо спор:
    – Думаю, следует заключать союз с германцами.
    Сначала на него смотрели с недоумением и даже сожалением, а потом разразились хохотом. Хохотали весело, от всей души. Раздались насмешливые выкрики:
    – А может, нам избрать его своим воеводой?
    – Заодно назначим старшим советником при князе!
    – Велигор, может, уступишь престол этому юноше?
    Боярская дума единогласно приняла решение двинуть войска на соединение с франками. Князь, направляясь с Гостомыслом на ужин, проговорил примиряюще:
    – Не стоит обижаться на насмешки наших бояр. Племя наше сильно пострадало от саксов, не найдешь боярина, который не воевал бы с ними. Так что другого от думы ждать было нельзя.
    Гостомысл подумал, ответил задумчиво:
    – Боюсь, как бы вам в будущем не пожалеть об этом решении[10].
    За столом Велигор спросил:
    – Какие твои замыслы? Надолго ли решил остановиться в нашем княжестве?
    – Завтра пройдусь по пристани, поспрашиваю, какие корабли в ближайшее время отправляются в Новгород.
    – Понимаю, понимаю. Там сейчас твои родители с ума сходят, жив ли ты. Да и невесту надо представить пред их очи... Но не хочешь ли совершить поход с нашим войском против саксов? Увидишь, как воюют наши извечные враги. Бок о бок с нами будут сражаться воины Франкского королевства, где еще такое увидишь? Наберешься военного опыта, в дальнейшем пригодится.
    Гостомысл ответил:
    – Надо подумать.
    – И с невестой посоветуйся. Скандинавы, как я знаю, очень воинственный народ. Надеюсь, она не будет против.
    Однако Раннви сначала пыталась возражать:
    – Зачем тебе эта война? Твоя родина далеко отсюда, и вряд ли когда вернешься в здешние края. К чему лишний раз рисковать своей жизнью? Вспомни, как стремился домой, какие опасности мы преодолели.
    – Все помню. Но я тебе рассказывал, что мое племя вышло из этих мест и мы считаем побережье Балтики нашей исконной родиной. Мы следим за жизнью наших братьев бодричей, поморян и лютичей, переживаем и болеем за них. Поэтому трудно сказать, как все сложится в жизни. И мне кажется, что надо принять предложение князя Велигора и отправиться в поход. Что касается опасностей... Привыкай, ты будешь женой воина, и не раз придется отправлять меня на войну...
    Утро было солнечным, на небе кое-где виднелись небольшие кучевые облака. Велигор, щурясь от яркого света, спросил Гостомысла:
    – Ну что надумал, княжич?
    – Невеста дает «добро».
    – Хорошая у тебя невеста!
    В это время к нему подбежал мальчик лет четырех-пяти, с восторгом протянул изогнутую палку, проговорил:
    – Папа, какой меч славный я нашел!
    – Зачем тебе деревяшка? Разве тебе мало оружия, которое я подарил?
    – Хочу такое! – настойчиво проговорил мальчик. – Видишь, она глиная!
    – Какая-какая? – со смехом переспросил князь.
    – Глиная. Вот здесь откулупается и здесь тоже.
    – Не глиная, сынок, а гнилая. Ну-ка повтори.
    – Мне это непонятно – гнилая. Я знаю глину, она мягкая. И палка здесь тоже мягкая.
    – Ну ладно. Глиная так глиная. Вырастешь, научишься правильно говорить.
    И, обращаясь к Гостомыслу, добавил:
    – Это мой сын, Годолюб. Растет сорванцом. Все бы бегать да в войну играть!
    Гостомысл присел, подал мальчику руку, сказал:
    – Ну, здорово!
    – Здравствуй, дядя, – ответил мальчик, глядя исподлобья.
    – Как живешь-поживаешь?
    – Хорошо! – беззаботно ответил тот и начал коситься в сторону‚ примериваясь, как бы побыстрее удрать. Гостомысл это уловил, сказал:
    – Молодец! Беги играть со сверстниками.
    Княжич убежал.
    Гостомысл не знал, что только что познакомился со своим будущим зятем.


    Войско собиралось медленно. Построенное по общинному принципу, оно целиком зависело от воли и настойчивости старейшин родов, а некоторые из них не очень спешили приводить своих сельчан на военные действия. Защитное вооружение было разношерстным. Община побогаче обеспечивала своих воинов и кольчугами, и панцирями, а те, кто победнее, довольствовался кожей животных или стегаными фуфайками. Лучшее вооружение имели городовые полки. Воины вооружались мечами, копьями, секирами, топорами, ножами и луками со стрелами. Все точно так же, как в новгородском войске, как было принято из века в век.
    Разведка донесла, что саксы двинулись на юг, стремясь не допустить соединения бодричей и франков и разбить их поодиночке. На коротком совещании Велигор приказал изменить намеченный путь следования, двинуться в земли гаволян и при удобном случае перейти реку Лабу, чтобы встретиться с войском короля Карла.
    Воинство бодричей шло медленно и растянулось на десятки верст. «Я бы на месте саксов не стал ждать, а нанес внезапный удар и навязал сражение, – думал Гостомысл, покачиваясь в седле и постепенно приходя в дремотное состояние. – Вклиниться в середину походного строя, разрезать пополам, а потом уничтожить по частям. Чего они ждут?»
    С этими беспокойными мыслями подъехал к Велигору. Тот внимательно выслушал, весело ответил:
    – Считаешь, мы об этом не думаем? Еще как опасаемся! Поэтому не только на этой, но и на той стороне постоянно шнырят наши разведчики, следят за каждым шагом неприятеля. К тому же не забывай, справа нас защищает широкая река, незаметно и быстро переправиться через нее просто невозможно.
    Наконец разведчики сообщили, что с запада на саксов стремительно двинулся король Карл, поэтому саксы вынуждены были для защиты своей земли повернуть ему навстречу. Войско бодричей тотчас остановилось и стало готовиться к переправе через Лабу. Рубили лес, вязали плоты, воины сооружали подручные средства, многие поплыли, держась за гривы своих коней. Собрав силы на правом берегу, двинулись дальше. Теперь перед ними расстилалась земля саксов. Гостомысл внимательно приглядывался, как жили германцы. Деревни представляли собой беспорядочные кучи дворов, их ставили где придется: на поляне, у реки, в поле – кто где хотел. Дома деревянные, с соломенной или тростниковой крышей. Кое-где, в низинных или болотистых местах, их сооружали на четырех столбах. Население убежало в леса и увело с собой скот. Лишь иногда попадались свиньи, коровы или овцы, их с хохотом ловили, тут же резали, чтобы вечером, на очередном привале зажарить на кострах.
    Пригляделся Гостомысл к хлебу, который ели саксы. Он был испечен из пшеницы, ржи или ячменя. В домах беднота, грязь, постелями служили изорванные и облезшие от долгого употребления шкуры, разное тряпье. Непролазная нищета. Что делать в этих краях, какую военную добычу найдешь?..
    Франкский король совершил обманный маневр, запутал саксов и соединился с бодричами. Союзное войско расположилось на обширной равнине, поджидая противника. Вскоре он явился, стал строиться напротив.
    Гостомысл с интересом разглядывал войско франков. Оно разительным образом отличалось от виденных им. Воины стояли не вразнобой, не толпами, как бодричи и саксы, а стройными рядами. Как потом узнает Гостомысл, строй значительно усиливал силу войска.
    И экипировкой франки превосходили своих восточных соседей. Государство одело каждого воина или в кольчугу, или в металлический панцирь. Вооружение было сложным, тяжелым и богатым. В большом количестве имелись арбалеты, которые франки переняли у арабов; стрелы из них летели на большее расстояние, чем из лука, и точнее попадали в цель. Правое крыло прикрывала конница, также хорошо экипированная, даже кони имели защитное вооружение.
    Перед войском на белом жеребце сидел король. Лет ему было около сорока. Волосы на крупной голове были коротко обрезаны и перетянуты золотым, инкрустированным драгоценными камнями ободком; на могучих покатых плечах покоился короткий белый плащ из драгоценной материи, отороченный каймой, которая была расшита серебряными нитями. Лицо издали было трудно разглядеть, но Гостомысл увидел небольшую бородку с усами, прямой нос. От его вида веяло величием и спокойствием, он внушал непоколебимую уверенность в превосходстве над врагами.
    Саксы также становились в боевую линию. Длинные волосы их на макушке были связаны в пучки, лицо и тело многих вымазаны черной краской, чтобы напугать своим видом противника.
    Каждый род у саксов строился клином; таким образом, строй саксов напоминал пилу, при соприкосновении с противником ее острые зубья дробили его на отдельные отряды, разделяя на мелкие части, которые легче было бить.
    Бой начали бодричи. Они ударили мечами в щиты, издали воинственный клич и толпой кинулись на врага. Саксы ответили дружным криком, причем губы при этом они прикладывали к краю щитов, что усиливало громкость крика; загудели трубы, забили барабаны, воодушевляя воинов на бой.
    Гостомысл видел, как два потока людей, словно две волны, налетели друг на друга, все завертелось, закружилось, раздались звон металла, дробные удары мечей, словно цепами молотили на гумне, над полем повис протяжный, леденящий душу вой тысяч глоток, к нему добавлялось ржание коней. Там творилось невообразимое.
    Тотчас двинулась вперед пехота франков; она шла медленно, уверенно, всем своим видом показывая, что для нее нет преграды и только победа ждет ее в этом сражении. Колыхались стяги над головами воинов, покрытых плоскими шлемами; перед строем на боевых конях гарцевали командиры, они были в металлических доспехах, блестевших в лучах солнца; шлемы их украшали пышные перья, на плечах были пристегнуты короткие разноцветные плащи. Гостомысл залюбовался тем, как строго соблюдали воины боевой строй; шеренги колыхались при движении, однако никто не уменьшил и не увеличил шага, сказывалась выучка многих лет. И Гостомысл подумал, что ничего такого нет ни у бодричей, ни у новгородцев, и тяжелое предчувствие сдавило грудь: как-то будет развиваться дальше судьба славян, ставших соседями могущественной Франкской державы?..
    Франки, приблизившись к противнику, начали постепенно ускорять шаг, а потом бегом устремилась на врага. Началась жаркая схватка.
    В сражение втянулись все силы противостоящих сторон, только конница Карла стояла в бездействии, и Гостомысл чутьем уловил, что сейчас король двинет ее в обход саксов. Этот удар напрашивался сам собой, он мог привести к полному разгрому неприятеля. И точно: Карл поднял руку и махнул ею вперед. Тотчас конная масса сорвалась с места и понеслась по лугу, разворачиваясь для охвата врага. Стелились в стремительном полете кони, пригнулись к их гривам всадники, развевались короткие многоцветные плащи...
    Но почти тут же из-за леса вырвалась конная лавина и направилась наперерез франкам; это была легкая кавалерия саксов. Гостомысл заметил, что многие из них скакали без седел, охлюпкой, рубашки пузырились у них за спиной, хищно поблескивали мечи и пики...
    Увидев их, франки стали придерживать коней, заворачивая против внезапно появившегося неприятеля; строй их смешался, спутался, началась неразбериха, и в этот момент по ним ударили саксы. Начался встречный конный бой, яростный, жестокий и безжалостный.
    Между тем пешие воины саксов выдержали первый напор объединенных сил, воины обеих сторон стали уставать и постепенно расходиться. Франки и бодричи пятились, отражая нападки наиболее азартных и горячих вражеских воинов, кинувшихся преследовать их; заодно они старались помочь уйти и раненым, кричавшим и взывавшим о помощи; некоторые из них брели сами, опираясь на пики и мечи, других вели под руки. Конники тоже разъехались в разные стороны.
    Вокруг князя Велигора собрались сотские и тысяцкие. Лица их были разгоряченные, движения резкие, отрывистые, судорожные, они еще были во власти кипевшего боя.
    – Крепко мы потрепали саксов, – горячился сотский Буеслав, невысокий, подвижный, коротконогий. – Надо собрать воедино воинов и снова ударить. Не выдержать им второго натиска!
    – Только нападение надо сделать немедленно, пока враг не опомнился и не собрался с силами! – поддержал его тысяцкий Вереско, с мощной грудью и могучими руками.
    – Так, так, так! – раздавались голоса других.
    Велигор, прищурившись, посмотрел на неприятельский строй, на своих воинов, расходившихся по своим подразделениям, на небо, где сияло яркое солнце и не было ни одного облачка, как это часто бывает утром, вытер с лица обильно лившийся пот и произнес повелительно:
    – Собирайте людей и по моему знаку нападем снова!
    Вновь заиграли трубы, ударили барабаны, и бодричи, еще не остыв от прежней схватки, с азартом кинулись вперед. Гостомысл не утерпел, побежал вместе со всеми. Перед ним мелькали спины воинов, он старался обогнать кого-либо из них, но это ему не удавалось, все стремились на врага с большим воодушевлением и одержимостью. Приходилось преодолевать небольшой подъем, ноги спотыкались о какие-то предметы, может, брошенные щиты, трупы погибших или еще что-то, но он не замечал этого; голову замутил дурман, тело обжигало жгучим желанием схватиться с неприятелем, поразить, повергнуть, победить...
    И вот уже перед ним воины бились на мечах. Он обежал их и увидел волосатое лицо и глаза с жестким, хищным взглядом из-под щита; не раздумывая, кинулся на сакса, ловко отбил пику и, чуть пригнувшись, ткнул острием меча в правое подреберье. Сакс на мгновенье с удивлением взглянул на него, потом его взгляд метнулся вверх, и он рухнул наземь, покрывая себя большим расписным щитом.
    Но это Гостомысл увидел краем глаза, мельком, а сам уже рванулся в сторону, потому что на него устремился рослый сакс с длинным мечом. Гостомысл подставил щит, почувствовал тяжелый удар и радостно подумал, что щит выдержал, не раскололся, а могло быть и иначе, тогда бы ему против такого великана было невозможно устоять. Но теперь еще посмотрим кто кого! Отбивая удары, он заметил, что сакс медлителен, что удается упредить его на какие-то мгновения, а такие мгновения в схватках бывают решающими. И он чуть приоткрыл левый бок, приглашая на удар противника. Тот клюнул на это и взмахнул мечом, намереваясь поразить его, но на момент ослабил защиту, и Гостомысл опередил его, уколов в левую грудь...
    Потом все происходило как во сне. Он отбивал нападения, сам делал выпады, чувствовал удары по щиту, кольчуге, шлем съехал набок, но у Гостомысла не хватало времени, чтобы поправить его...
    Вдруг вокруг что-то изменилось. Он напряг внимание и понял, что бодричи вновь отступают, и тоже стал пятиться, обороняясь от наседающего противника. Наконец отбился от последнего сакса, повернулся боком к противнику и, прикрываясь щитом, двинулся медленным шагом к своим, не выпуская из поля зрения врага; в этот момент неожиданно поскользнулся и чуть не упал; взглянув вниз, увидел, что попал в кровь, растекшуюся от множества поверженных воинов, ему стало муторно и чуть не стошнило...
    – Центр саксов истощен и истончен, – говорил Велигор, тщетно стремясь унять нервную дрожь рук, бесцельно перебирающих рукоятку плетки. – Нужен только еще один решительный и крепкий удар, и он будет прорван. Но вот готовы ли наши воины пойти на врага в третий раз?
    – Устали воины... Отдохнуть требуется... Собраться с силами необходимо, – раздавалось с разных сторон...
    – Потеряем время, саксы тоже подтянут подкрепления, – продолжал князь. – Упустим такой удачный момент!
    – А что, если попросить короля ударить конницей? Против конницы саксы не устоят! – предложил один из сотских.
    – А что ж, мысль, – задумчиво проговорил Велигор, потом сказал уже решительно: – Коня мне!
    Гостомысл видел, как князь подскакал к Карлу, что-то стал говорить, показывая рукой на середину вражеского строя. Как видно, предводитель франков согласился с доводами князя, потому что скоро от него к коннице поскакал вестовой. И вот франкская конница, закованная в броню от всадников до коней, стала разворачиваться для фронтальной атаки; быстро выстроившись в четыре ряда, она рванулась с места и стремительно понеслась на саксов. Железная лавина должна была смести потрепанный строй врага...
    Как только конники приблизились к пешей линии противника, саксы отошли на несколько шагов назад, и перед ними оказался плетень высотой в плечо человека; он был поставлен перед боем, но скрыт пешцами, и теперь в него со всего маху врезались франкские всадники. Кувырканье конских тел, жалобное ржанье лошадей, беспомощные взмахи человечьих рук, падение закованных в металлическую защиту воинов... В этой каше хозяевами были саксы. Короткими мечами и ножами они вспарывали брюхо лошадей, приканчивали беспомощно барахтавшихся на земле франков...
    Королевская кавалерия наполовину была уничтожена. Саксы ликовали, потрясая оружием и громко выкрикивая обидные слова в адрес неприятеля. Зато франки и бодричи подавленно молчали.
    Велигор безвольно опустил руки, проговорил, ни на кого не глядя:
    – Даже нечего думать, чтобы сегодня продолжать сражение. Всем отдыхать до утра!
    Гостомысл взглянул на небо и удивился: кажется, недавно началась битва, а солнце уже клонилось к вечеру. День пролетел незаметно, будто миновал всего час. Только сейчас почувствовал, как устал, смертельно устал. Еле передвигая ноги, направился к шатру князя, выбрал укромный уголок, упал на ковер и тотчас уснул, будто провалился в темную пропасть.
    Проснулся от негромкого разговора. Кто-то рядом спросил:
    – Чей он княжич? Твой сын?
    Ответил голос князя:
    – Нет, из Новгорода. Спит мертвецким сном.
    – Может, перейдем в другое место? Разговор очень серьезный, и все должно остаться в тайне.
    – Не опасайся. Дальше не пойдет, если он и услышит.
    – Я пришел по поручению нашего вождя Видукинда. Он хочет через тебя, князь, добиться личной встречи с королем Карлом и предложить мир и сотрудничество.
    – Почему Видукинд пошел на такой шаг? Ведь вы сегодня добились победы, а что принесет завтрашний день, неясно. Чаша победы может опять склониться в вашу сторону.
    – Видукинд сказал мне, что он устал. Изнурительная война измотала его, у него не осталось ни сил, ни веры в нашу победу. Он готов заключить мирный договор с королем франков, признать его власть над собой и стать его верным подданным.
    Велигор надолго замолчал. Гостомысл слышал, как тяжело дышал князь, видно, справляясь со своим волнением. Наконец сказал:
    – А как воспримет народ предательство своего вождя? Ведь столько крови было пролито во имя свободы?
    – Народ тоже устал от войны. Он примет мир и успокоится.
    Князь снова помолчал. Потом произнес твердым голосом:
    – Обещаю, что слово в слово передам твои слова королю франков Карлу. Я предложу королю Карлу встретиться этой ночью с Видукиндом.
    Князь и его собеседник вышли из шатра, а Гостомысл долго не мог уснуть. Он случайно услышал весть, в которую в другом случае никогда бы не поверил: человек из знати, провозглашенный соплеменниками вождем, предводитель масс, которые пошли за ним на мучения и смерть, подло и низко изменяет своему народу, продает страну, накладывает на нее рабские оковы. Как такое могло случиться?..
    Так ничего не поняв, снова уснул. А утром на поле брани были выстроены все войска, накануне принимавшие участие в сражении. Между ними на конях проезжали король Карл, Видукинд и Велигор. Их с ликованием приветствовали воины. После этой церемонии войска разошлись по своим квартирам. На земле саксов воцарился мир.
    Гостомысл вернулся в Рерик, там его ожидала печальная весть: в борьбе с норманнами погиб его отец, новгородский князь Буривой, мать с малолетними детьми бежала в Смоленск, под покровительство кривичского князя.
    Ближайшим кораблем Гостомысл и Раннви отправились в Новгородскую землю.

НА КНЯЖЕСКОМ ПРЕСТОЛЕ

Иоакимовская летопись

I

    Сюкора затаился в одном из глухих уголков земли эстов. Впрочем, ему не надо было особенно прятаться от норманнов, они не были полными хозяевами страны, для этого у них просто не хватало сил. Единственно, на что они были способны, это прийти в племенной центр и собрать дань. Там их ждал младший брат Сюкоры, Куяр. С детства Куяр был лежнем и недалеким человеком, избегал шумных веселий, любил копаться в одиночку в каком-нибудь дальнем уголке, никого не трогал и ни к кому не подходил, за что и получил свое прозвище – Куяр, что значит «огурец». Он-то и подошел на роль правителя в эти смутные и беспокойные времена. И то верно: трудно было разобраться, у кого сейчас власть в княжестве: то ли у норманнов, которым приходилось платить дань, то ли у Куяра, который считался вождем племени, то ли у Сюкоры, который по-прежнему руководил своим народом.
    Жизнь в племени стала напоминать моховое болото. Вроде бы лес кругом, мелкий, чахлый, трава сплошным покровом, но она зыбуном ходит, да иногда из-под ног фонтаном вода брызжет. Встречаются на пути в нем полыньи и окна, их еще можно обойти. Но если среди мшаника и болотной травы попадешь на цветочную поляну, которая прельстит тебя душистой, ослепительно сверкающей зеленью, то сразу провалишься в бездонную трясину, засосет она тебя, и навеки сгинешь в смрадной пучине.
    Такой обманной цветочной поляной среди болот казалась теперь дружба с норманнами. Сердцем чуял Сюкора, что ненадолго пришли норманны в его края, слишком мало сил у них удержаться у власти над необъятной страной, слишком много ненависти породили они у народа своей неуемной жадностью и жестокостью, своими убийствами и грабежами. Не простят им люди зверств и насилий. Были, конечно, стычки и столкновения и между чудью и новгородцами, накопились кое-какие обиды, не без этого, когда народы живут рядом. Но это были пустяшные огорчения по сравнению с тем, что в короткое время сумели натворить морские разбойники, и нет им прощения, и не будет им спокойной жизни в лесных дебрях. Соберется народ и прогонит их со своей земли. А заодно накажут и тех, кто сейчас у них в услужении, кто предан им душой и телом. Предательства народ не прощает. Вот поэтому-то и ушел в леса Сюкора, вот поэтому-то и прятался подальше от норманнов, с которыми совсем недавно был в дружеских отношениях. Что касается своего брата, Куяра, то он его в случае заварухи спасет: ведь все знают, что он безобидный и безропотный человек, куда толкнут, туда и идет. Да и окружение ему Сюкора подобрал надежное, из своих людей: вроде бы в подчинении у норманнов и пресмыкаются перед ними, а на самом деле ему, Сюкоре, преданы, все важные вести своему князю сообщают, а в случае надобности и за оружие возьмутся, лишь бы от захватчиков избавиться.
    Главное не в том, чтобы изгнать норманнов, это произойдет само собой и скоро. Важнее как потом победой воспользоваться. За землю чудскую он, Сюкора, спокоен, она наверняка останется в его руках. Но как бы изловчиться да к ней прирезать большой кусок славянской земли? А момент для этого такой подходящий наступил, что лучше не придумаешь. Князь Буривой погиб, княжество осталось без властителя. Гостомысла он отправил в рабство, выкупать его некому, значит, сгинет он там и на родину не вернется. Что касается остальных детей Буривого, то они еще малы и не скоро смогут принять участие в борьбе за власть.
    Так что хозяином огромной округи может стать только он, Сюкора! Некому, кроме него, принять власть от норманнов, не видит он такого человека! Только надо все не спеша и тщательно продумать и рассчитать, кого-то уговорить, кому-то побольше наобещать, кому-то пригрозить, а может быть, и убрать со своей дороги – и тогда он станет властелином всего северного края! Ради этого стоит потрудиться, стоит отдать все свои силы и ум!
    С чего начать? Надо искать союзника. Одному ему врага не одолеть. Кто может его поддержать? Несомненно, племя кривичей, где недавно престарелый князь отдал бразды правления в руки Хвалибудия. Хвалибудия он знает хорошо, почти полгода провели в Новгороде в почетном плену. Он, Сюкора, не раз слышал, с какой ненавистью говорил княжич о Буривом и его княжестве. Эта ненависть в нем живет до сих пор, это Сюкора знает по себе. Вот кто его надежный союзник в дележе бесхозного Новгородского княжества, когда будут изгнаны норманны! Надо ехать к Хвалибудию, уговорить его на совместное выступление против захватчиков, пообещав ему за это половину земли племени славен. Это будет точный и беспроигрышный шаг.
    Долгие раздумья – короткие сборы. И вот уже Сюкора едет по безбрежным лесам. Его сопровождает сотня дружинников. Не потому, что боится нападения норманнов. Нет, он хорошо осведомлен о том, что те сидят взаперти в Новгороде и Ладоге, окруженные враждебным населением, много пьют и гуляют, как это принято у них, викингов. Разбойники всегда много пьют, потому что не жаль пропить то, что досталось даром, а не трудом. За пределы крепостных стен в одиночку боятся и нос высунуть, только большими ватагами порой наведываются в окрестные села, чтобы пополнить запасы продовольствия. Сотня дружинников Сюкоре нужна как почетное сопровождение при посещении владений соседа.
    По мере приближения к Смоленску, стольному граду кривичей, равнина постепенно переходила в волнистую местность, и скоро путники то поднимались на высокие холмы, то спускались в широкие долины. Наконец появился Смоленск, расположенный на пологой горе. Мощные деревянные стены с крепкими башнями свидетельствовали о силе и влиянии племени кривичей, раскинувшегося на огромной территории от Западной Двины до Оки и Волги.
    Хвалибудий встретил князя чуди сердечно и ласково, крепко обнял, повел во дворец. Нет, все-таки то, что они прожили несколько месяцев под одной крышей, не прошло бесследно, они стали как родные!
    Сюкору и его дружинников ждал накрытый стол. Выпили за здоровье гостей и хозяев. Начались оживленные разговоры.
    – А помнишь, как последний раз ездили на рыбалку? – восторженно говорил Хвалибудий. – У меня она так ярко осталась в памяти, будто все произошло вчера!
    – Я тогда такого налима упустил, до сих пор жалею. Не успел похвалиться уловом, и вы мне даже не поверили!
    – Как не поверили, когда своими глазами видели? Просто шутили над тобой.
    – А мне было так обидно...
    – Ты всегда был обидчивым человеком, видать, уродился таким.
    – А помнишь, как комаров из шалаша выгоняли?
    – Это Гостомысл придумал.
    – Да нет, средство известное. Просто он вспомнил первым.
    Вдруг Хвалибудий рассмеялся, весело, от души, аж слезы на глазах выступили.
    – Ты чего? – удивился Сюкора.
    – Да вспомнил, как Млава нас троих развела! Вот девка! Так ловко все проделала! Кстати, ты не знаешь, что с ней?
    – А что с ней станет? Вернулась в Ладогу, вышла замуж за какого-то боярина. Живет припеваючи.
    – Рогов мужу не наставляет?
    – Откуда мне знать, – задумчиво проговорил Сюкора. – Купцы из Ладоги ничего плохого о ней не говорили.
    – А ведь мы серьезно увлеклись разбойницей эдакой...
    – Было дело. Особенно Гостомысл.
    Хвалибудий вдруг посерьезнел, спросил:
    – Да, а как пропал Гостомысл? Он ведь в твоих владениях в то время находился. Неужели ничего не известно?
    – Как неизвестно! Я все выяснил. Жила у меня на побережье женщина. Вдова. Ее муж был рыбаком, пропал в море. Баба разбитная, снюхалась с норманнами, а потом подсыпала какое-то зелье в вино моей и Гостомысловой дружины, воины уснули, а она в это время сдала княжича разбойникам.
    – Значит, это точно, что он в рабстве?
    – Да, я выяснял.
    – А что с той женщиной? Ты ее наказал?
    – Куда там! Только и видели! Сбежала к норманнам. А там мне ее не достать, руки коротки.
    Выпили еще. Помолчали.
    – Надо нам с тобой Гостомысла вызволять из неволи, – проговорил задумчиво Хвалибудий. – Отца у него не стало, кроме нас, некому.
    – Да разве я против? Всей душой за это! Но только как его сыскать? Скандинавия, говорят, большая страна. Да будь она хоть маленькой, как можно отыскать, если он в каком-нибудь далеком селении или даже городе?
    – Это верно. Видно, пропал человек. Давай выпьем за то, чтобы ему повезло.
    На другой день Сюкора приступил к главному разговору, ради которого приехал в Смоленск.
    – Как ты относишься к тому, что наши земли покорили заморские разбойники? – спросил он, внимательно наблюдая за выражением лица Хвалибудия.
    – Как можно относиться, если враг топчет отчий край? Гнать надо незваных гостей! – запальчиво ответил Хвалибудий.
    – Мало разговоров! Надо действовать. Я уже попытался в Новгороде поднять восстание, да неудачно. Может, слышал?
    – Конечно! Передавали заезжие купцы, что много воинов твоих побито было.
    – Вот-вот! Славных дружинников потерял из-за своей опрометчивости. Но намерения своего не оставил. К тебе приехал, чтобы договориться о совместных действиях.
    – И как же мыслишь объединить наши силы?
    – Думаю так: сначала зашлем в Новгород своих людей, они будут подговаривать жителей на восстание. Потом со своими войсками подойдем к городу и кинем их на приступ, а новгородцы изнутри помогут.
    – Что ж, неплохо, – как-то неопределенно вымолвил Хвалибудий.
    – Потом мы двинем войска на Ладогу. После ее взятия добить норманнов не представит большого труда.
    – Согласен. Но перед походом на Ладогу мы посадим на новгородский престол княгиню Любаву с детьми.
    – Зачем? – встрепенулся Сюкора. – Этого делать не станем. Мы поделим Новгородское княжество на две половины: новгородские земли я заберу под свою руку, а Ладога с ее несметными лесными богатствами отойдет к тебе.
    – Исключено. Княгиня – мой гость. Я ей обещал вернуть престол и слово сдержу.
    – Хорошо, хорошо, – поспешно согласился с ним Сюкора. – Пусть будет по-твоему.
    Хвалибудий встал и несколько раз прошелся по горнице. Потом неожиданно сел перед Сюкорой и, прямо глядя ему в глаза, проговорил решительно и напористо:
    – Только вот что я скажу тебе, Сюкора! Ненадежный ты человек! Конечно, ты мой гость, я принял тебя со всей сердечностью. Как говорится, мой дом – твой дом! Но коль разговор коснулся такого серьезного дела, как война, когда вопрос стоит о жизни и смерти многих сотен и тысяч людей, угодливо молчать не буду.
    – Чем же я ненадежен? – обидчиво спросил Сюкора, поджимая толстые губы.
    – А тем! Когда мы еще жили в Новгороде, ты постоянно юлил, то так, то эдак. Помнишь хотя бы последнюю рыбалку? Обещал взять палатку и не взял!
    – Тоже мне нашел о чем вспоминать – палатку забыл взять, мелочь такая!
    – Не забыл ты ее, а не взял намеренно! И тут ты весь! Ты и сейчас юлишь, говоришь неправду!
    – Ладно, ладно! Давай о серьезных вещах говорить. Так согласен ты на союз со мной против норманнов или отказываешься?
    – Подумаю! Семь раз подумаю, а потом отвечу!
    – Это что так?
    – А так! Кто предал Буривого на реке Кумене? Разве не ты?
    – Не предавал я его! – Сюкора вскочил, замахал короткими толстыми руками. – Не предавал! Слышишь, Хвалибудий? Не было предательства! А была месть человеку, который заточил меня в плен и держал вместе с тобой почти полгода! Разве ты не возмущался своим положением, разве мы не говорили про это? Ты ведь тоже не раз высказывался за месть князю...
    – Может, и говорил, мало ли что можно ляпнуть вгорячах! Но чтобы изменить своему слову, чтобы предать своего союзника, такого мне и в голову не приходило!
    – А мне вот пришло! Потому что обиды я никому и никогда не прощаю! – выпалил Сюкора.
    – Поэтому я никогда не пойду с тобой на войну! Ты можешь, как Буривого, предать меня и нанести удар в спину!
    Они стояли друг против друга, разгоряченные спором, с красными лицами и бешено блестевшими глазами. Казалось, еще немного, и схватятся в жаркой потасовке, но что-то удержало их от этого. Может, Сюкора побоялся связываться с юрким и дерзким в драке Хвалибудием, от которого получил крепкую трепку во время ссоры из-за Млавы, или, может, в какие-то мгновения Хвалибудий вдруг вспомнил, что Сюкора у него в гостях, а обижать гостя считалось у славян непростительным грехом... Но постепенно оба стали остывать, успокаиваться, а вскоре и вовсе разошлись. Сели на скамейки, отвернувшись в разные стороны.
    Наконец Хвалибудий встал, проговорил натужно:
    – Завершим наш разговор. Никуда я с тобой не пойду. Если начнется война с норманнами, то действовать будем порознь. Это мое последнее слово. А сейчас пойдем в трапезную. Только пусть по нашему виду никто не догадается о ссоре.
    Наутро Сюкора выехал в обратный путь. Предаваясь медленному движению, он думал о том, что замыслы его стать властелином огромного края порушились из-за несговорчивости Хвалибудия. Но он на этом не успокоится. Он, Сюкора, такой человек, что если что-то задумал, то обязательно исполнит. Не таким путем, так другим, не другим, так третьим! Свет клином на Хвалибудии не сошелся! Просто надо подумать, пораскинуть умом и изобрести какой-нибудь заковыристый ход, чтобы добиться своего. Наладить связи с купцами и боярами в Новгороде и Ладоге и попытаться заручиться их поддержкой; они замутят на вече народ, а он тут как тут со своим войском... Или попробовать разузнать, как живут, чем дышат норманны. Может, среди них наметился какой-нибудь раскол. Тогда можно будет опереться на недовольных, наобещать им кучу с грудой и помочь военной силой. Кто может подсобить в таком тонком деле? Да та же Ривеське. Перекупить ее у Вилибальда. Не пожалеть драгоценностей, посулить большие богатства, звание боярыни или еще чего она попросит. Он знает ее жадную, алчную натуру...
    Что касается Хвалибудия, то следует держать его в запасе, на всякий случай. Не упускать из виду. Как только будет исполняться какой-нибудь замысел, пригласить к участию. Не устоит, примчится со своим войском, чтобы поделить добычу. А потом рассчитаться и с ним. Подловить удобный случай и нанести верный удар. Он, Сюкора, будет ждать месяцами, годами этого сладостного момента, чтобы отомстить за оскорбление, которое только что нанес ему Хвалибудий. К тому же он не только отказался, но и обвинил его во всех смертных грехах. Этого Сюкора никогда не забудет и не простит!
    Вернулся в родные края Сюкора уже в бодром духе и полный желания продолжать осуществление своих задумок. Как вдруг прискакал гонец с границы племени и сообщил, что на побережье Балтийского моря высадился со своими людьми новгородский князь Гостомысл. Это не только рушило его планы, но и вносило неопределенность в будущее. Мучился Сюкора вопросами: знает ли Гостомысл, что по его, Сюкоры, указанию он был продан в рабство? Простит ли ему предательство, которое он совершил в отношении отца? Кидал и так и эдак и наконец пришел к выводу: не может знать Гостомысл, кто его упек в рабство, не от кого ему было узнать об этом в Скандинавии. А что касается отца, то и здесь придется новгородскому князю умерить свой пыл. Без войска племени эстов не изгнать норманнов из Новгородчины. Единая у них задача, надо и действовать заодно. Только ему, Сюкоре, осталось подождать немного, пока сам Гостомысл не обратится к нему.

II

    Гостомысл вместе с Раннви и десятком воинов из племени бодричей пристали к большому селению, раскинувшемуся на берегу Невы. Он сошел с судна, приблизился к группе рыбаков, сидевших кружком. По-видимому, это была рыбацкая семья, и занималась она до боли знакомым ему делом: чинила сети. Поздоровался. Рыбаки ответили дружно, с интересом разглядывая незнакомого человека. Вдруг один из них, парень лет двадцати, поднялся с места и проговорил удивленно и радостно:
    – Ба, да это, кажись, сам княжич новгородский к нам пожаловал!
    – Откуда ты меня знаешь? – спросил его Гостомысл.
    – Как откуда? Весной вместе сражались против норманнов! Наш отряд добровольцев помогал твоей дружине.
    – Ну тогда здравствуй, славный воин! – подал ему руку Гостомысл.
    – Доброго здоровья, княжич, – почтительно проговорил парень.
    – Какой княжич? – урезонил его бородатый мужчина с обветренным лицом. – Перед нами князь новгородский Гостомысл! Почет и уважение тебе, князь, и всем спутникам твоим! Станимир и Вышата, бегите скорее за дровами да затапливайте баньку, с дороги пусть попарятся. Да так натопите, чтобы волосы трещали на жаре! Щелоку не забудьте на всех приготовить. И еще вот что обязательно сделайте: веники что ни есть лучшие отберите, в квасе их распарьте с мятой, а в воду и квас, что на каменку подавать, тоже мяты положите. А сейчас, князь дорогой, не побрезгуй, пройди в мой дом со своими сподвижниками. Мы столы вынесем на вольный воздух и трапезу устроим всем селением в честь вашего прибытия на землю родную! Попотчуем всем, чем богаты!
    Вскоре на ноги были подняты все жители. Они живо наносили из разных домов столы, заставили их различной едой: здесь били соленая, жареная и вяленая рыба, балыки, чашки с ухой, а также дичь, грузди, рыжики, волнухи и белые грибы. Из старых запасов были выкачены бочки пива, доставлены кувшины вина.
    – Угощайся, князь! Пейте, ешьте, гости дорогие! – потчевал бородатый рыбак, которого звали Богданом. – А кто с вами красавица писаная? Как нам звать-величать ее?
    – Невеста моя, а звать ее Раннви. Она из далеких стран, скоро будет княгиней новгородской.
    – Низко кланяемся тебе, Раннви! Чувствуй себя в наших краях как у себя дома!
    Раннви не понимала слов, но по выражению лиц видела, что ее тепло принимают жители. Шепнула на ухо Гостомыслу:
    – Совсем как у нас в поселке. Так и хочется сесть в лодку и отправиться на рыбалку в море!
    – Погоди. Придет время, нарыбачимся, – отвечал ей Гостомысл.
    Когда поутихли здравицы, стал Гостомысл выспрашивать про житье-бытье.
    – Какая жизнь? – отвечали рыбаки. – Задавили нас вороги! Хозяйничают почем зря. Наняли прихлебателей, посадили их на наши шеи, обирают почем зря...
    – По столу, который накрыли, не видно, чтобы вас так обдирали, – усмехнулся Гостомысл.
    – Так это мы со всего селения снесли, – развел руками Богдан. – Каждый принес тайно схороненное...
    – А почему терпите? Почему не подниметесь на ворога?
    – Надо, чтобы кто-то повел! Не стало у нас нашего батюшки, князя Буривого, и остались мы одни, сироты горемычные. Теперь вся надежда на тебя, князь.
    – А пойдет ли народ за мной?
    – Пойдем! Все как есть объединимся вокруг тебя, хозяин земли новгородской, только позови!
    После трапезы помылись в бане и легли отдыхать. А наутро Гостомысл стал рассылать по селениям гонцов с призывом к народу выступить на борьбу с насильниками. Понимал он, что затевает дело многотрудное и долговременное: надо было известить и поднять людей из самых глухих и далеких уголков княжества, вооружить их, сбить в отряды и хоть немного научить военному делу. И сделать это как можно быстрее, хотя бы к весне, чтобы народ не томился в ожидании и сохранил веру в его, князя, предприятие. А Новгородчина раскинулась на сотни верст бездорожья, болот, трясин и глухих, непроходимых лесов...
    Когда остался один, к нему подошла Раннви:
    – Я хочу помогать тебе во всех твоих заботах и хлопотах, но не просто невестой, а верной женой.
    Гостомысл подумал, сказал:
    – Но чтобы освятить наш брак, тебе придется идти на славянское капище. Готова ли ты к этому?
    У них не было разговора по этому поводу, и он с тревогой ждал ее ответа.
    – Твои боги – мои боги, – сказала она. – Я принимаю веру твоей страны и народа, где намерена остаться до конца жизни своей.
    Свадьба прошла скромно, совсем не по-княжески. Сначала они отправились на капище. Там их встретил жрец и, читая молитвы, повел вокруг холмика, на котором было установлено деревянное изображение Лады, богини любви, семьи и согласия. В каждый костер, разожженный у основания холмика, он плескал сурью – особым образом приготовленный священный напиток, а Гостомысл и Раннви бросали по горсти семян ржи и ячменя. После этого жрец прочитал заключительную молитву, и Гостомысл и Раннви надели на пальцы друг другу кольца. От капища их привели на луг, где стояла раскидистая ракита, и посадили на ковер возле нее. Здесь брачный обряд завершался свадебным пиром, в котором участвовали жители всех близлежащих селений.
    Эти торжества оторвали Гостомысла от дел на пару-тройку дней, после чего он вновь с головой окунулся в государственные заботы. Сначала надо было восстановить военный порядок. Издревле земля племени славен делилась по числу воинов: десяток воинов управлялся десятским, уезд с сотней воинов подчинялся сотскому, а с тысячью – тысяцкому. Все эти должности избирались народом, но работали при поддержке князя. После прихода норманнов это устройство перестало действовать. Его надо было восстановить в первую очередь, и Гостомысл вплотную занялся этим. Он ездил по селениям, беседовал с военачальниками, требовал вернуться к исполнению своих обязанностей, обещал помощь. Важным вопросом было снабжение оружием. Кузнецам следовало платить, потому что им приходилось покупать железо, содержать подручных, нести другие расходы. Но средств у Гостомысла не было, приходилось выдавать берестяные грамоты, в которых расчет откладывался до того времени, когда будут изгнаны норманны и в казну потечет дань от населения.
    До холодов удалось объехать околоневские земли. Созданные им вооруженные отряды прогнали норманнов, некоторые из них попали в засады и были уничтожены. Когда выпал снег, Гостомысл со своими воинами перешел на лыжи, это позволило им проникнуть в самые глухие места. К весне удалось продвинуться к самим Новгороду и Ладоге; норманны были заперты в двух крепостях, при попытках выйти из них в поисках продуктов их отряды уничтожались.
    Тогда Гостомысл решил отправиться к Хвалибудию. Они обменивались посланниками и гонцами, но теперь нужна была личная договоренность.
    Хвалибудий со свитой встретил его далеко от Смоленска. Они сошли с коней, обнялись, оглядели друг друга.
    – А ты возмужал за год, – уважительно и в то же время с некоторым удивлением проговорил Хвалибудий. – Хоть мы и ровесники, но чувствую себя намного моложе тебя. Видно, крепко досталось за морем?
    – Всякое бывало, – усмехнувшись, ответил Гостомысл. – Ты-то как этот год провел?
    – Женился! Закончилась беспечная юность. Кроме государственных дел, навалились и семейные.
    – Ну, это только цветочки. Вот дети пойдут, появятся и ягодки!
    – В общем, не до рыбалки теперь!
    Так, шутливо переговариваясь, миновали они крепостную башню и подъехали к княжескому терему. Там их ждали дружинники, слуги, челядь, а также собравшиеся по такому поводу жители города Смоленска. Для Гостомысла были постелены ковры, по которым он вместе с Хвалибудием проследовал во внутренние покои. Едва успел расположиться в горнице, как пригласили в баню, для дорогого гостя она была протоплена заранее; дружинникам были приготовлены другие бани.
    А вечером начался пир, на котором прозвучали приветственные речи, князья обменялись ценными подарками.
    – А знаешь что, – обратился Хвалибудий к Гостомыслу, когда завершился установленный торжественный обряд, – у меня в конце лета был Сюкора.
    – И что нужно было этому негодяю?
    – Подбивал на совместное выступление против норманнов.
    – Ну и?..
    – А что я скажу человеку, который единожды предал своего союзника?
    Гостомысл потемнел лицом, произнес с силой:
    – Попадется под руку, пощады от меня не будет!
    – Я пытал его насчет обстоятельств, при которых ты попал в плен. Говорит, что тебя продала какая-то женщина.
    – Так оно и было. Только подозреваю‚ что без него не обошлось.
    Они помолчали. Потом Хвалибудий вдруг встрепенулся, сказал, кривя губы в едкой усмешке:
    – А ты знаешь, что предлагал он в случае победы над норманнами?
    Гостомысл поднял брови, задавая безмолвный вопрос.
    – Ни мало ни много, но обещал отдать мне половину Новгородского княжества с Ладогой.
    – А себе, стало быть, собирался забрать Новгород с окрестными землями?
    – Ты угадал!
    Лицо Гостомысла передернуло, он сказал глухо:
    – Погоди. Этот Сюкора еще дохитрится на свою шею!
    На другой день Гостомысл и Хвалибудий стали вести переговоры относительно совместного выступления против норманнов.
    – Положение на сегодня таково... – Гостомысл перевернул две глиняные кружки, из которых они только что выпили настой трав, и поставил на разные края стола. – Перед нами Новгородская земля, а эти две кружки – Новгород и Ладога. В них мы заперли и держим в осаде около двух тысяч норманнов. У противника начинается голод. Пытаются они достать продовольствие в окрестных селениях, но мы их отряды уничтожаем. Врага можно взять измором, в конце концов они выйдут из крепостей и преклонят колени. Но все знают, насколько жестоки и беспощадны скандинавы. И я боюсь, что они будут обирать жителей городов, моих соотечественников, доведут их до голодной смерти, возможно, даже уморят, и не только взрослых, но и детей, и только потом сдадутся.
    – Если сдадутся вообще.
    – Да, и такое может быть. Народ воинственный, сражаются до конца, до последнего человека. Поэтому и с ними следует поступать твердо и без колебаний. Думаю, надо в ближайшее время пойти на приступ сначала Новгорода, а потом и Ладоги. Только так можно покончить с захватчиками!
    – Согласен, – чуть подумав, произнес Хвалибудий. – Я подойду со своим войском к Новгороду примерно через месяц. Как реки войдут в берега, установятся дороги, можно будет пройти по низменным местам. Об этом дополнительно сообщу через своего гонца.
    – А я к этому времени постараюсь построить несколько таранов, длинные лестницы, а также метательные приспособления.
    – Понадобится смола в небольших бочках...
    – Сделаем, все сделаем!
    Они помолчали, взглянули друг другу в глаза, улыбнулись.
    – Я думаю, мы одолеем врага! – сказал Хвалибудий.
    – Не сомневаюсь, – ответил Гостомысл.
    – Только вот какой вопрос напрашивается, – отводя взгляд в сторону, проговорил Хвалибудий. – Небольшая просьба к тебе у меня.
    – Давай выкладывай, что там накопилось?
    – Мои купцы хотели бы получить кое-какие послабления...
    – Ну-ну, договаривай!
    – Как прогоним разбойников, разрешил бы ты им провозить свои товары через княжество и морские пристани без пошлины.
    У Гостомысла взметнулись вверх брови.
    – Вон как!
    Дело было нешуточное. Во всех странах купцы платили десятую часть стоимости своих товаров, эти поборы являлись хорошим пополнением в казну. Теперь он, Гостомысл, лишался таких средств, и это в тот момент, когда надо было восстанавливать страну после норманнского нашествия. Но делать нечего, надо было соглашаться. И поэтому, глядя в плутоватые глаза кривичского князя, он ответил спокойно:
    – Твои купцы будут освобождены от пошлины. Через Новгород за моря они будут провозить свои товары бесплатно.
    – Вот спасибо! Вот удружил! – обрадовался Хвалибудий. – А ты во мне не сомневайся, подопру тебя всеми своими силами!

III

    Ривеське переживала тяжелые времена. Такого с ней еще не было: ее бросил мужчина. Бросил открыто, нагло, нисколько не считаясь с ее чувствами. А она любила, страстно любила викинга Вилибальда, предводителя войска норманнов, и готова была пойти на все, чтобы остаться рядом с нам. Такого с ней еще не было никогда. Да, раньше влюблялась, страдала, забывала, снова влюблялась; мужчины оставляли ее, и она уходила от них, но все это происходило как-то легко, будто само собой. Даже когда муж, с которым она прожила целых три года, погиб в пучинах моря, она недолго горевала. Поплакала пару месяцев – и забыла. А сейчас сходила с ума. Какая-то властная, неодолимая сила тянула ее ко дворцу, чтобы хоть издали, хоть краешком глаза взглянуть на него, ослепительно красивого, сильного, неотразимого мужчину. Это было выше ее сил, и она шла, караулила Вилибальда, пыталась подойти к нему, но телохранители грубо отгоняли ее. Однако она снова возвращалась, мучительно переживая свое унижение и не в силах побороть свое чувство. Порой ей казалось, что она сходит с ума.
    Ривеське видела, как по ночам светились окна княжеского дворца, как там происходили попойки ее любимого со все новыми и новыми женщинами, и сердце ее разрывалось от горя. Но вот гулянья стали все реже, а потом совсем прекратились. К Новгороду подошли воинские отряды славен и перекрыли все дороги; в городе наступил голод. В доме Ривеське исчезли все продукты, и она, как и другие обитатели, стала приглядываться к собакам и кошкам. Когда же и их выловили и съели, в подполе пришлось ставить капканы на мышей и крыс. Горожане толпами начали покидать Новгород, и Ривеське в один из весенних дней ушла с ними. Домой она возвращаться не хотела, жизнь в рыбацком поселке не прельщала; ее тянуло к тем, кто имел власть и богатства. Она поехала к Сюкоре.
    Ее приезд изумил Сюкору. Как так, только что она предала его, из-за нее он чуть не расстался с жизнью, и вдруг является как ни в чем не бывало! Он к этому времени перебрался в племенной центр, проживал в захудалом княжеском дворце вместе со своим братом, потому что норманны были окружены в новгородских крепостях и им было не до него.
    – Ривеське! – воскликнул он в непритворном удивлении. – Ты что, за своей смертью ко мне явилась?
    – Почему за своей смертью? – невозмутимо ответила она, скидывая верхнюю одежду и присаживаясь на скамейку. – Я вернулась к тебе, как к своему бывшему другу.
    – Которого ты бессовестно предала! – не выдержал Сюкора.
    – Как будто ты агнец невинный! Вспомни, сколько человек предал! Разве Гостомысл не на твоей совести? Или новгородского князя Буривого вместе с войском не ты подвел под смертную черту? Молчишь? Вот так-то. Одинаковы мы с тобой, поэтому и приехала. И не гляди на меня такими ужасными глазами. Я тебе еще пригожусь. Подумай сам, кто еще на свете так умело сможет выполнить твои поручения? Никто, кроме меня, и ты это прекрасно знаешь. А у тебя в голове сидит не одна хитрая и коварная задумка. Не отказывайся, все равно не поверю, потому что хорошо тебя знаю.
    – А Вилибальда почему оставила? Я ведь знаю, какая страстная любовь у вас была!
    У нее на глазах навернулись непритворные слезы, она их не вытирала. Ответила, горестно поджав сочные губки:
    – Бросил он меня. На других поменял. Ненавижу его. Больше всех на свете.
    – Слышал, слышал, что любовь и ненависть рядом живут. Это меняет дело.
    Сюкора хмыкнул, стал ерзать в кресле, так что кресло затрещало под его грузным телом, потом проговорил с некоторым удивлением:
    – Ну и бестия же ты! Самая настоящая плутовка и пройдоха! Ты и в огне не сгоришь, и в воде не утонешь, везде найдешь выход!
    – Вот то-то же! Равной мне ты не найдешь. Говори лучше, куда ехать и с кем говорить.
    Сюкора пожевал толстыми губами, поглядел светло-синими глазами сначала в потолок, потом прошелся взглядом по комнате, почему-то вздохнул и ответил устало:
    – Ты права, надо предпринимать важные шаги, иначе нам грозят большие беды. Норманнам в Новгородской земле дни сочтены, зря я в этой большой игре поставил на них. Проиграли они, и безнадежно проиграли. А когда Гостомысл и Хвалибудий выгонят их, то возьмутся за меня. Гостомысл никогда не простит мне гибель своего отца. Вот я и придумал, как вернуть его расположение и снова сделать своим союзником.
    – Ну и как же? – придвинулась к нему Ривеське.
    – Я знаю тайный ход из крепости. Если Гостомыслу раскрыть тайну, то взять Новгород будет легко и без больших жертв. Для него это сейчас самое главное, ради захвата стольного города он пойдет на все.
    – И где же этот тайный ход?
    – Так я тебе и рассказал! Сначала поедешь к Гостомыслу и Хвалибудию, поведаешь о нем, заручишься их согласием простить меня, а уж потом я раскрою секрет.
    Ривеське откинулась назад, холодно взглянула на Сюкору.
    – Чтобы я и подставила свою шею под топор? Да меня Гостомысл тотчас казнит, как только увидит. Забыл, что я его в рабство продала? Не на ту нарвался, поезжай сам! Так что пока не раскроешь место входа, я не сдвинусь с места!
    – Ага, значит, пока ты знаешь, где тайный лаз, он тебя не тронет?
    – Конечно.
    Сюкора снова задумался. Сказал:
    – Пожалуй, ты права. Слушай внимательно. – И он подробно рассказал, как среди кустарников отыскать потайную дверь.
    – Теперь вот еще что, – добавил он. – Как приедешь, сразу со скрытным местом не знакомь. Воспользуется Гостомысл тайным ходом, а потом со мной расправится.
    – По-моему, ничем помешать мы ему не сможем.
    – Сможем! Среди славян крепко сидит обычай: если они дают клятву богу Перуну, да еще на мече, то никогда ей не изменяют. Иначе, как они считают, на том свете их ждут страшные муки веки вечные. Поэтому, прежде чем открыть ему тайну, заставь поклясться! Обещаешь?
    – Конечно. Возвращаться сюда?
    – Нет. Я буду находиться в доме няни Млавы.
    – Кто это такая?
    – Гостомысл знает, кто такая няня Млавы и где она живет.
    – А мне как найти?
    Сюкора рассказал.
    Отдохнув ночь, Ривеське отправилась в обратный путь. Но она и не собиралась являться к Гостомыслу. Узнав о тайном ходе из Новгорода, она сразу смекнула, что ее известие будет важным для Вилибальда. Еще бы, он со своим войском заперт в крепости, его ждет или плен, или гибель. Другого исхода нет, родины ему не видать. И вдруг она привезет ему избавление, он сможет вырваться на свободу! И это сделает она, Ривеське! Разве он оттолкнет, по-прежнему не будет замечать ее существования? Нет и нет! И она вновь окажется рядом с ним!
    К Вилибальду ее долго не пускали. Но она упорно не уходила от дворца, твердя, что у нее имеется очень важное известие для ярла. Наконец охрана разрешила войти во дворец.
    Вилибальд встретил ее неласково. Пока она не видела его, он сильно похудел, щеки ввалились, глаза лихорадочно блестели.
    – Чего тебе? – хмуро спросил он ее.
    – Ты не забыл меня? – тихо, вкрадчиво ступая, направилась она к нему. – У тебя осталось хоть чуточку любви ко мне?
    – Какая любовь? – неприязненно проговорил он. – Мы расстались давно, пора бы забыть меня. С чем явилась? Выкладывай, а если нечего сказать, то проваливай на все четыре стороны.
    Боясь, что прогонят, Ривеське стала торопливо говорить:
    – Я только что разговаривала с Сюкорой и выведала у него важную тайну.
    – Какую такую тайну?
    – Я знаю способ, как спасти тебя от гибели.
    – С чего ты взяла, что меня ждет гибель? Мы еще поборемся!
    – Город окружен. Славен очень много. Прорваться тебе не удастся. Но если даже и сумеешь пробиться, то в бескрайних лесах враги уничтожат всех твоих людей и тебя самого. Я об этом слышала от многих людей.
    – И как ты можешь помочь мне?
    – Я знаю, где расположен тайный ход из крепости.
    Вилибальд тотчас встрепенулся. Он, военный человек, сразу понял важность сообщения.
    – Сведения точные? – живо спросил он.
    – Точнее не бывает. Сама видела дверь в него.
    – А почему Сюкора доверил тебе эту тайну?
    – Он поручил мне связаться с Гостомыслом и Хвалибудием, поделиться с ними, а взамен получить прощение за свое предательство.
    – Так-так-так, рассказывай дальше.
    – Чего рассказывать? Я все сообщила.
    – Ходила ли ты к Гостомыслу? Виделась ли с ним?
    – Нет, конечно. Я сразу явилась к тебе.
    – Значит, он ничего не знает?
    – Конечно.
    – Ну, а потом что? Каким образом собирается действовать Сюкора?
    – Он намерен встретиться с Гостомыслом, а может, и с Хвалибудием.
    – Где? Когда?
    – Сюкора будет ждать их в условном месте.
    – В каком?
    – Недалеко от Новгорода. Надо переехать через Волхов и дойти до ближайшего селения. В одном из домов и назначена встреча.
    – И ты знаешь этот дом?
    – Смогу найти по описанию.
    – Так-так-так... – Вилибальд в волнении начал ходить по горнице. – Значит, все князья собираются в одном месте на важное совещание, чтобы добиться согласия в боевых действиях. Лучшего случая не может представиться! Можно накрыть их разом и лишить племена их вождей! Ай да Ривеське, ай да молодец!
    Он поднял ее на руки и стал кружить по помещению, беспрерывно целуя в щеки, глаза и губы. Наконец опустил на скамейку. Она покачнулась и чуть не рухнула на пол от избытка чувств. Как она мечтала снова оказаться в его крепких и ласковых руках, и вот это свершилось!
    Он сел напротив нее, стал говорить, горячо и настойчиво:
    – Ты меня не только спасла, но дала в руки победу, которую я не упущу. Теперь ты должна внимательно слушаться меня и действовать строго по моим указаниям. А я тебе обещаю, что мы больше с тобой не расстанемся никогда! Ты понимаешь, о чем я говорю: я тебя ни на кого не променяю!
    Она часто-часто закивала головой в знак согласия, не спуская сияющего взгляда глаз с его лица.
    – Ты пойдешь в этот дом и станешь ждать Сюкору. Как только он там появится, сразу вернешься в город и сообщишь об этом мне лично. Все, на этом твое участие в этом деле заканчивается. Останешься при мне, отныне ты будешь моей женой. Поняла?
    У Ривеське от счастья по щекам текли слезы.
    – Дальше будет все просто. Я пошлю своих викингов к дому, они сядут в засаду и будут ждать появления Гостомысла и Хвалибудия. А когда они появятся, уничтожат всех троих князей разом! Ну как, здорово придумано?
    – И ты никогда не оставишь меня? – кладя ему руки на плечи и влюбленно глядя в глаза, спросила она.
    – Конечно, любимая! Разве я смогу бросить такую красивую, умную и хитрую женщину? А теперь ты должна немедленно отправиться к Гостомыслу.
    Шатер Гостомысла стоял недалеко от леса, на виду города, поэтому Ривеське знала, что Вилибальд с крепостной башни наблюдает за ней. Но это не прибавляло ей сил, теперь помочь он был не в силах. А она понимала, что подвергает себя смертельной опасности. Гостомысл может казнить ее, даже не выслушав. Но она верила в свою звезду и надеялась, что и на сей раз сумеет как-нибудь выкрутиться. По опыту знала, что главное в таком положении сказать нужные слова, сказать смело и убедительно! Это ей удавалось всегда и везде, поэтому в свои находчивость и сообразительность она верила твердо, и они ее никогда не подводили. Да и выхода другого у нее не было, как идти к новгородскому князю, на своей спине она чувствовала взгляд норманнского ярла, он проследит за ней до самого шатра!
    Гостомысл только что закончил совещание с военачальниками, когда ему доложили о приходе женщины, которая должна сообщить чрезвычайно важные сведения. Он отпустил соратников, присел в походное кресло. В вошедшей женщине он уловил что-то знакомое, забытое, напоминавшее неприятное в его жизни, на какое-то мгновенье тревожно сжалось сердце, будто предупреждая о надвигающейся опасности. Когда же вошедшая сняла платок и открыла лицо, он тотчас узнал Ривеське, потому что слишком часто в рабстве перебирал в памяти обстоятельства, при которых был захвачен норманнами. Такое не забывается!
    Глаза его потемнели, он спросил с угрозой:
    – Зачем ты явилась? Хочешь прямиком отправиться в преисподнюю?
    Она взглянула на него. В ту ночь она его плохо разглядела и, если бы где-нибудь встретила, не узнала. Зато теперь при солнечном свете, пробивавшемся через полотно шатра, он был хорошо виден. Гостомысл стоял в княжеском одеянии – в доспехах, высоких сапогах из добротной кожи, на плечи был наброшен белый плащ, окаймленный красным шитьем, светлые волосы волнами ниспадали на спину. Лицо его было красиво и величественно, но особенно приковывали глаза, неправдоподобно синие, точно небо поздней осени, их взгляд обволакивал ее, завораживал, и она мельком, как-то некстати, подумала, что если бы тогда она увидела эти глаза, то ни за что не продала в рабство, а, скорее всего, попыталась околдовать своими чарами, влюбила в себя и оставила рядом с собой.
    Она усилием воли стряхнула с себя оцепенение и ответила тихо, покорно:
    – Я виновата перед тобой, князь. И теперь пришла, чтобы искупить свою вину.
    – Искупить вину? Разве можно простить то, что ты сотворила?
    – Не спеши с решением, князь. Я принесла тебе очень важную весть. Она поможет тебе взять Новгород без большой крови.
    Она заметила, что лицо Гостомысла дрогнуло, и в груди ее затеплилась надежда на удачный исход разговора.
    – Каким образом? – спросил он, голос его уже не был столь жестким. Сберечь жизни своих соотечественников было у него всегда на первом месте, он постоянно прикидывал и так и эдак, чтобы как можно меньше потерять людей. Поэтому не следовало спешить, решая судьбу этой женщины.
    Она долго думала над тем, знает ли он о существовании тайного хода или он ему неизвестен. Странно было бы, если б он не знал. Но тогда почему не воспользовался? Ведь давно можно было через подземный коридор просочиться в город, накопить большие силы и внезапно ударить по норманнам. Гостомысл этого не сделал. Стало быть, секрет был ему неизвестен, заинтересованное выражение лица князя подтверждало ее догадку.
    – У новгородской крепости есть тайный ход, – пытливо заглядывая в глаза Гостомысла, медленно проговорила она.
    О подземном ходе Гостомысл слышал от отца. Но Буривой, как и всякий родитель, по-видимому, считал своего сына еще маленьким, оберегал его от тяжких государственных дел, думал, что успеется. К тому же сам был еще молодым и собирался долго править... Так или иначе, но в текучке дел тайна осталась тайной, и теперь, как видно, представлялась возможность ее заполучить. Значит, женщина должна остаться в живых. Пока.
    – Ты знаешь, где находится вход в него? – сузив глаза, спросил он.
    Вот он, тот ответственный момент, когда может решиться ее судьба, жить ей или она будет казнена! Это зависит от того, как она сумеет ответить на вопрос князя. Чуть ошибись, и голова с плеч! Но она, Ривеське, не из глупеньких, она в решительные минуты всегда бывает хладнокровной и трезвомыслящей, и ее ответ будет взвешенным и точным.
    Она сказала:
    – Место потайной двери знает Сюкора. Тебе, князь, он сообщит в условленном месте.
    – Сюкора? Снова вынырнул этот пройдоха? А что он хочет взамен?
    – Прощения.
    Наступило долгое молчание. Гостомысл взвешивал в уме все доводы за и против. Конечно, за предательство чудского князя следовало наказать, что и готовился он сделать, как только изгонит из страны норманнов. Военный поход в земли эстов, грабеж и разорение будут достойной платой за измену, а если попадется в плен сам Сюкора, то и казнить предателя прилюдно. Но если он получит секрет тайного входа в крепость и удастся малой кровью взять Новгород, да еще подойдет на помощь войско чуди, ему, новгородскому князю, придется задавить свою ненависть и жажду мести, потому что государственные интересы превыше личных.
    И Гостомысл ответил:
    – Будет ему прощение. Говори, где назначена встреча?
    – Нет, князь, сначала ты поклянешься на мече Перуна, что не станешь мстить ни мне, ни Сюкоре.
    Гостомысл задумчиво прошелся по шатру, кивнул:
    – Хорошо.
    Он взял длинный меч с инкрустированной рукояткой, воткнул его в ковер, расстеленный на полу, положил на него обе руки, произнес твердо, решительно:
    – Клянусь именем бога-громовержца Перуна не подвергать гонениям и преследованиям Сюкору и Ривеське, если они сообщат мне секрет тайного хода Новгородской крепости.
    После этого взглянул в лицо Ривеське. Взгляд его был ясен и чист и не таил никакого подвоха. Так поняла его Ривеське, и она сказала:
    – Сюкора будет ждать тебя в доме, где проживает няня Млавы.
    Гостомысл вздрогнул: с именем ладожской боярыни Млавы в нем всколыхнулось недавнее прошлое. Где теперь та, которая свела его с ума ради потехи? Первая любовь, наивная и глупая, но она и сейчас согревает сердце!
    Ривеське уже уходила, когда Гостомысл задержал ее вопросом:
    – Скажи мне честно, женщина, это Сюкора тебя подговорил продать меня норманнам или ты действовала самостоятельно, только ради денег?
    Она посмотрела на него долгим взглядом, ответила глухо:
    – Сюкора.
    И бесшумно скрылась за пологом шатра.
    «Сюкора, Сюкора, – думал он, вышагивая по шатру. – Все равно когда-нибудь ответишь за свои злодеяния! Обернутся боком для тебя коварство и вероломство. Невозможно всю жизнь лицемерить и оставаться безнаказанным, расплата настигнет тебя!
    Ривеське вышла на вольный воздух и только тут вздохнула свободно. Спина ее покрылась испариной, а ноги стали как ватные. Еще бы, только что прошла по лезвию ножа, только что ощутила она холодное дыхание курносой. И все же она вывернулась!.. И тут же про себя подумала, что в последний раз искушала судьбу. Как только вернется к Вилибальду, то навсегда прекратит свои опасные похождения и превратится в хорошую, добропорядочную жену достойного человека.
    Ривеське по описанию Сюкоры быстро нашла дом няни Млавы. В селении никого не было, жители давно разбежались или по лесам, или в дальние поселки. Она прибрала в избе, в печке разожгла огонь, сварила пшенную кашу на воде, поела. Все это делала бессознательно, непроизвольно, все ее мысли были возле него, Вилибальда. Она была полна счастья от всепоглощающей любви к нему.
    Вечерело. Ривеське уже собиралась ложиться спать, как явился Сюкора. Она его не ожидала и даже несколько растерялась.
    – Что так быстро?
    – А ты почему здесь, а не у Гостомысла? – подозрительно спросил он.
    Она тотчас нашлась.
    – А чего мне возле него делать? Тут рядом, за Волховом, его шатер стоит. Передала ему твои слова и сюда скорее. А то еще взбредет что-нибудь ему в голову, ног не унесешь!
    – Как он принял тебя?
    – А как ты думаешь? Плохо, конечно, пока дело не изложила. Взять без потерь Новгород для него – самое главное.
    – Когда обещал быть?
    – Не уточнил. С чего ему доверять мне?
    Сюкора прошел в передний угол, сел на скамейку, искоса взглянул на Ривеське, проговорил недовольно:
    – Какая-то не такая ты сегодня. Вроде как светишься изнутри. Ничего не случилось?
    – А что может случиться? – стараясь изо всех сил удержать свое волнение, как можно спокойнее ответила она. – Слава богам, мужики не приставали, а это главное сейчас для нас. Столько вашего брата шатается вокруг! И все такими голодными глазами глядят. Жены-то далеко, а я совсем беззащитный человек.
    – Ну ладно, ладно, обошлось ведь...
    Ривеське подошла к двери, выглянула наружу, спросила:
    – А с тобой что, только трое приехало?
    – Хватит пока. Завтра явится еще десяток. Отстали в дороге, дела задержали. Позови-ка этих троих!
    Вскоре в избу вошли сопровождавшие Сюкору воины. Он приказал одному встать снаружи и охранять дом, а двоим приготовить еду. Увидев наваленные на столе куски мяса, жирных осетров, пучки зеленого лука, а главное – кувшины с вином, Сюкора тотчас повеселел.
    – Устроим пир на весь мир! Присаживайся, Ривеське, у нас есть свободное время, а главное – еда и питье!
    Ривеське почувствовала, как у нее засосало в желудке от голода. Она охотно взяла из рук Сюкоры кружку с вином и залпом выпила. Посидела некоторое время неподвижно, чувствуя, как горячая волна разливается по всему телу, принялась за еду.
    – Ничего, Ривеське, дай время, мы с тобой такое сотворим! Против нас никто не устоит! Правду я говорю?
    – Правду, – ответила она, ощущая, как ее все больше и больше клонит в сон.
    – Давай еще выпьем! Хочется мне отдохнуть после забот и волнений последних дней.
    – Не стану я пить. Мне сегодня в Новгород надо вернуться.
    – Чего тебе там делать, кто тебя ждет? Останешься здесь, завтра не поздно.
    – Как раз поздно. Могут хватиться.
    – Уж не Вилибальд ли? – подозрительно сузив глаза, спросил он.
    Она испугалась, что тайна ее может быть открыта, и поспешно ответила:
    – Какой такой Вилибальд! Он меня и близко не подпускает. Девчонками молоденькими окружил себя, забавляется от всей души. Больно я ему нужна!
    – Ну тогда пьем.
    Ей пришлось выпить. И тотчас почувствовала, что не сможет устоять против навалившегося на нее сна. Еле перебирая ногами, с трудом добралась до кровати, рухнула в постель и будто провалилась в темную пропасть.
    Она проспала целые сутки. Сказались лишения последних недель, недоедание, волнения, усталость от постоянных переездов и просто недосыпание. А за эти сутки произошло следующее. Вилибальд напрасно прождал ее до ночи. Он предположил, что Сюкора со своими людьми уже приехал, а на другой день должны появиться Гостомысл и Хвалибудий. Теперь главное – не упустить их. Поэтому в ту же ночь через тайный ход он направил в селение большой отряд викингов с задачей уничтожить отряд военных, как только он появится возле дома.
    Норманны прибыли в полной темноте, спрятались в кустах вокруг дома и затаились. В полдень к дому подъехала десятка вооруженных всадников. Это были воины Сюкоры. Но викинги не могли знать, кто они такие. Выполняя приказ своего ярла, они напали на них, заодно поразив пиками и мечами тех, кто находился в доме. Сюкора пытался сопротивляться, но скандинавы быстро справились с ним. Что касается Ривеське, то она приняла смерть во сне, не испытав ужаса предсмертных мгновений.

IV

    – Здесь, насколько я помню, бревна были подгнившие. Мы с покойным Буривым собирались их заменить, положить дубовые, даже подвезли и уложили, но норманны помешали. Думаю, надо здесь наносить основной удар, а в других местах – вспомогательные.
    Так и решили. Подвезли три тарана, укрытых мокрыми шкурками зверей, чтобы враг не сумел их поджечь факелами и огненными стрелами, и стали бить в деревянные укрепления. Глухие удары поплыли по округе. Одновременно подкатили метательные снаряды, стали кидать зажженные бочки со смолой, стараясь попасть в помосты, на которых стояли норманны; туда же летели и длинные жерди с зажженными смолянистыми паклями. В небо потянулся черный дым, густо запахло смолой и горелым. Войска сколотили лестницы и готовились по первому слову своих военачальников броситься на приступ.
    Целый день били тараны. А утром следующего дня в том месте, на которое указывал Ратибор, произошел обвал стены. Дело в том, что крепостные стены на Руси возводились из деревянных срубов вроде тех, из которых строятся деревянные дома. Эти срубы ставили плотно друг к другу и заполняли землей. И вот когда таран переломал подгнившие бревна, наружу вместе с норманнами вывалилась земля. Смешно было видеть, как в земляном потоке беспомощно кувыркались окованные броней викинги. Это вызвало панику среди оборонявшихся, чем и воспользовались славянские войска. Не теряя времени, они с шумом и криком бросились в пролом. Ошеломленные норманны на первых порах не оказали никакого сопротивления; они только торопливо карабкались по земляной насыпи, стремясь вновь оказаться наверху. В спину им ударили славяне, смяли и, разгоряченные схваткой, ворвались в город. Гостомысл и Хвалибудий, наблюдавшие за приступом со специально построенного помоста, тотчас послали в прорыв новые силы. Но и Вилибальд кинул в сражение запасные подразделения. Завязался жестокий бой, в котором не было единой линии обороны и не выстраивались ряды; бились группами и в одиночку; где-то норманны языком вклинивались в гущу славян, а где-то, наоборот, славяне рассекали их на части. Этот водоворот разъяренных людей колыхался, сдвигался в ту или иную сторону, и было не ясно, на чьей стороне перевес. Но постепенно становилось очевидно, что успех склоняется на сторону нападавших. Их было больше, они горели страстным желанием освободить родной город от ненавистного врага и упорно наседали. Сражение переместилось на улицы города. Каждый дом, каждый терем брался с боем. Наконец остатки норманнов укрепились в княжеском дворце. Он был окружен плотным кольцом войск. Видя бесполезность сопротивления, норманны выбросили белый флаг.
    Гостомыслу хотелось взглянуть на Вилибальда, виновника гибели отца. Как с ним поступить, он еще не решил, но миловать не собирался.
    Подойдя к сбившимся в большую кучу вражеским воинам, он громко крикнул по-скандинавски:
    – Кто из вас Вилибальд? Выходи!
    Однако на его зов никто не откликнулся.
    Тогда Гостомысл повторил свой приказ. Но и на сей раз ему ответило молчание.
    – Он что, боится, что ли? – насмешливо спросил Гостомысл рядом стоявших норманнов, рассчитывая задеть самолюбие ярла.
    По толпе скандинавов прошло волнение, наконец кто-то выкрикнул:
    – Вилибальда нет среди нас!
    – Наверно, его следует искать среди убитых, – сделал предположение Хвалибудий.
    Но и среди убитых его не оказалось.
    Только потом, через несколько дней, стало известно, что ярл вместе с ближайшими военачальниками тайным ходом успел выйти из города и скрыться в лесах. Его видели жители окрестных селений. Но сумел ли он добраться до своей родины, осталось загадкой. Некоторые делали предположение, что ему удалось достигнуть побережья, на прихваченные ценности купить судно и уплыть в Скандинавию. Другие высказывали сомнение, что небольшая группа норманнов сумела пройти через непроходимые леса и болота, да еще в окружении враждебного населения. Тогда по княжеству бродили шайки норманнов и просто разбойников, их вылавливали и уничтожали; возможно, среди них попался и Вилибальд со своими сподвижниками. Так или иначе, но на Руси о нем больше никто никогда не слышал.
    Дав два дня отдыха, Гостомысл двинул войска на Ладогу. Перед отправлением заглянул к Раннви, которая жила вместе с ним в шатре. Поцеловал, глянул на округлившийся живот:
    – Дождешься или родишь без меня?
    Она слабо улыбнулась припухшими губами:
    – А как долго будешь в походе?
    – Постараюсь побыстрее обернуться.
    – Тогда успеешь...
    – Кого бабки-повитухи обещают, сына или дочь?
    – Видишь, живот лезет на нос? Мальчик родится.
    – Как решила назвать?
    – Вместе будем думать. Твой выбор. Ты отец, тебе и решать.
    – Нет, имя вместе выберем. Какое тебе понравилось в нашей стране больше всех?
    – Все красиво звучат. Не знаю, какое выбрать.
    – Тогда давай вместе. А вот! Вместе выбираем, пусть и имя ему будет – Выбор!
    Наскоро поцеловав Раннви еще раз, он вышел из шатра и вскочил на коня. Надо было торопиться, пока норманны не изготовились к сражению. Через пять переходов он был у стен города. При появлении новгородцев ворота крепости открылись, и оттуда высыпал народ. Люди кидались к воинам, обнимали, целовали, изливали свою радость. Оказывается, как только весть о падении Новгорода пришла в Ладогу, норманны не стали испытывать судьбу, быстро погрузились на суда и отплыли восвояси.
    В Ладоге ликование было неописуемое. Воинов растащили по домам, их поили и кормили, водили в баню и укладывали спать. Гостомысл смотрел на все это, и голова его легонько кружилась, точно он выпил хмельного. Еще бы, о таком признании народном, любви народной может только мечтать правитель страны!
    Его кто-то легонько тронул за локоть. Гостомысл обернулся и увидел рядом с собой Млаву.
    – Спасибо, князь, за счастливое избавление, – проговорила она воркующим голосом. – Мы так ждали твоих воинов и так им рады!
    Рядом с ней стоял высокий, здоровенный парень с каменным выражением лица.
    – Боярин Радогост, – представила она, тая под ресницами растекающийся взгляд. – Мой муж. Мы с ним прошлым летом сыграли свадьбу.
    «С таким мужем ты, милая, с другими мужчинами не заиграешься», – подумал Гостомысл и улыбнулся боярину. Тот ответил едва заметной улыбкой на тонких жестких губах.
    – А ты, князь, еще не встретил свою половинку? – спросила она лукаво.
    – Я тоже женат, – как можно строже ответил он. – И в скором времени жду пополнение семьи.
    – А нам богиня Лада что-то не дает такого счастья, – притворно вздохнув, произнесла Млава и взяла мужа под руку. – Ну, прощай, князь. Дай бог тебе счастья и благополучия.
    – И тебе, боярыня.
    «Млава, первая любовь... Кажется, как давно это было! А ведь прошел с тех пор всего один год...»
    Норманны разграбили и увезли все, что можно. Для восстановления города нужны были топоры, пилы, рубанки, стамески и другой плотницкий инструмент. В большом количестве и сразу. С такой работой местные кузнецы не могли справиться. И тогда Гостомысл отправился за помощью к Хвалибудию.
    Князь и на этот раз встретил его очень радушно. Чтобы подчеркнуть уважение к гостю, обслуживала их за столом не свора слуг, а сама княгиня Живана, маленькая, пухленькая, с приветливой улыбкой на кругленьком личике.
    – Такая заботливая! Вокруг меня так и вьется. А твоя как?
    – Рожать собирается. Жду известий со дня на день.
    – Дай-то, богиня Лада, удачи ей!
    Когда выпили и закусили, Гостомысл приступил к самому главному, из-за чего приехал.
    – Выручай, князь, мое княжество еще раз. Начисто выгребли норманны, столько судов нагрузили, почитай, голым оставили народ. Но сейчас нам позарез нужны плотницкие приспособления. Без них не отстроиться, крепостей не восстановить.
    У Хвалибудия забегали хитроватые глазки. «Соображает, сколько с меня содрать», – подумал Гостомысл и не ошибся.
    – Да ведь и моим мужикам по плотницкой части нелегко, – издалека начал тот. – Весна была засушливой, пожары замучили. Столько поселков и селений выгорело! И даже городов пожары не обошли стороной. Прямо-таки беда какая-то, словно кару небесную Перун-громовержец наслал!
    Гостомысл молчал, с усмешкой наблюдая за уловками Хвалибудия.
    – Но ладно, выручу я тебя, хоть и самому нелегко. Отгружу несколько подвод и с плотницкими орудиями, и с металлом. Только на следующий год, как положено, в полтора раза больше воротишь. Тут уж такой обычай, не взыщи!
    – Спасибо тебе, добрый человек, – язвительно сказал Гостомысл. – Щедрый ты, однако!
    – Чем могу, – скромно ответил Хвалибудий, будто не заметив издевки князя.
    В Новгороде на крыльце дворца Гостомысла встретила мать, раньше его прибывшая из Смоленска. По ее щекам текли слезы, а глаза радостно лучились.
    – С наследником тебя, – говорила она, обнимая его. – Внучок мне родился, такой славненький, такой расчудесный! Я просто без ума от него! Говорили мне, что внуков любят больше, чем своих детей. Я не верила, а теперь вот и сама убедилась в этом. Да! – остановила она его. – Везешь ли ты Раннви какой-нибудь подарок по случаю рождения сына?
    Гостомысл растерянно молчал. Ему как-то в голову даже не пришло, что жене надо что-то дарить.
    – Все вы мужики одинаковые. Нужен любой, пусть пустяшный подарок. Он так важен для нее, она так будет рада!
    Она постояла немного, приложив палец к губам, потом сказала решительно:
    – Пойдем. У меня что-то для нее есть!
    Она провела его в свои покои, раскрыла сундук и стала выкладывать из него различные вещи. Наконец нашла ларец, богато инкрустированный драгоценными камнями. Взяла его в руки, открыла, вынула из него ожерелье тонкой работы.
    – Покойница свекровь мне дарила к рождению первенца, то есть тебя. А теперь вот и я обрадую свою невестку. Бери, и поспешим в светлицу, где отдыхает твоя половина.
    Первое, что бросилось в глаза, когда он вошел в светлицу, было лицо Раннви, бледное, усталое, и радостные, светящиеся счастьем глаза, устремленные на него.
    – Гостомысл, сын у нас! – не утерпев, слабым голосом произнесла она.
    Тогда он стремительно шагнул к кровати и упал на колени перед ней, поцеловал безвольную худенькую руку. А потом стал смотреть на нее, в волнении не зная что сказать.
    – Подарок, подарок, – шепотом подсказала ему мать.
    Он встрепенулся, вынул из кармана ожерелье и, приподняв с пухлых подушек голову Раннви, надел ей на шею.
    – Вот, от нас с мамой! – выдохнул он.
    Мать за спиной недовольно зашевелилась, и он понял, что сделал что-то не так, но не стал вникать, а сел на подставленный стул и стал расспрашивать Раннви о ее самочувствии.
    – Все хорошо, – отвечала она, не сводя с него влюбленного взгляда. – Я ведь выросла на море, закалилась среди бурь и ураганов – что мне будет? Скоро поправлюсь и встану.
    – И не вздумай! – из-за спины Гостомысла строго сказала княгиня. – Мало у нас слуг?
    – Да, да, слушай, что мама говорит, – заторопился Гостомысл. – Она зря не посоветует.
    – Пусть будет так, как вы скажете, – покорно ответила Раннви, но в ее глазах он разглядел бесенят и понял, что она поступит по-своему.
    Выбор рос здоровым и крепким пареньком, вокруг которого суетились много тетушек и няней, не говоря о матери и бабушке. А через год родилась девочка, которую назвали Нежаной. Раннви была снова на седьмом месяце беременности, когда с берегов Невы сообщили о новом нападении норманнов. Гостомысл, наскоро поцеловав жену и детей, с дружиной помчался на спасение селений от разграбления. На сей раз на помощь ему со значительным войском вышел брат Сюкоры, Куяр. Был Куяр довольно безликим, даже бесхарактерным, недаром Сюкора оставил его вместо себя на временное княжение. Но, как говорят, нет ничего постояннее, чем что-то временное. Куяра признали в княжестве эстов и даже полюбили за спокойный, незлобливый характер. Зажиточных он устраивал тем, что совсем не притеснял и не вымогал богатства, а простой народ избавился при нем от многочисленных поборов и повинностей в пользу государства. Гостомысл быстро нашел с ним общий язык, Куяр без каких-либо условий или хитросплетений участвовал в совместном истреблении морских разбойников, охотно помогал, чем мог. И на этот раз отряды чудского ополчения очищали свое побережье от норманнов, а с востока им помогали дружинники Гостомысла.
    Борьба с норманнами была изнурительной и тяжелой, Гостомысл измотался, гоняясь за мелкими отрядами из одной местности в другую. Наконец все было кончено, последние трупы морских разбойников были брошены в ямы и закопаны. Он отдал приказ возвращаться в Новгород. И вдруг почувствовал, что силы оставляют его. Он еле сполз с коня и упал в ближайшую телегу, прямо на наваленные мешки с каким-то скарбом. И тотчас уснул, будто поглотила его черная бездна. Сколько спал, не ведал. Но перед самым пробуждением приснился ему сон, будто родилась у него прекрасная станом и лицом дочь, сразу взрослая, зрелая, хоть сейчас замуж выдавай. И, как это бывает во сне, он этому нисколько не удивился. Дочь пошла легкой, неслышной походкой и вдруг воспарила в воздухе, а из ее чрева произросло у всех на глазах дерево великое и плодовитое и покрыло весь Новгород. И люди возрадовались этому и стали срывать с него плоды и насыщаться ими...
    Проснулся Гостомысл и долго не мог понять, к чему мог присниться вещий сон. И решил по приезде в столицу обратиться за разъяснением к кудеснику.
    Едва подъехал к своему дворцу, как навстречу выбежала бабка-повитуха, принимавшая роды еще у матери Гостомысла и пользовавшаяся уважением в округе. Широко раскинув руки, она прокричала в восторге:
    – Дочка, князь, родилась! Такая пригожая, такая умильная!
    – Как Раннви себя чувствует?
    – Благополучно все обошлось, слава матери-заступнице Ладе!
    – Как дочь назвали?
    – Пока никак. Тебя, князь, ждем. Как скажешь, так и назовем. Но такая миловидная, такая умильная!
    – Умильная, говоришь? Вот Умилой и назовем! К матери можно пройти?
    – Конечно, конечно! Проходи, князь, погляди на свое прекрасное дитя!
    Раннви лежала в постели, усталая, но счастливая. Рядом приткнулось маленькое тельце, завернутое в белое льняное полотно, виднелось сморщенное красное личико. Ребенок спал. Раннви слабо улыбнулась Гостомыслу, вопросительно взглянула ему в глаза, видно, спрашивая, понравилась ли ему дочь. Он поцеловал ее во влажный лоб, еще раз взглянул на красное сморщенное личико новорожденной и, хотя не увидел в нем ничего красивого, сказал с наигранным восхищением:
    – Просто красавица!
    Раннви расцвела лицом.
    Затем Гостомысл отправился в боковые покои дворца. Там в отдельной горнице жил старый кудесник, славившийся своими предсказаниями. Никто не помнил, сколько ему лет, да и сам он затруднялся ответить на этот вопрос. Седые волосы его спадали ниже пояса, длинная борода закрывала грудь, но из-под мохнатых бровей глядели на мир полные ума и задора глазки. Старик сидел в кресле, в его руках был посох с замысловатой резьбой, изображавшей загадочных животных.
    – Доброго здоровья тебе и долголетия, уважаемый Огнеслав, – произнес Гостомысл, входя в горницу и низко кланяясь у порога. – Все ли хорошо у тебя, нет ли каких жалоб на слуг, приставленных к тебе?
    – Спасибо, князь, что почтил меня своим посещением. Спасибо за твои заботы. Живу хорошо, как сыр в масле катаюсь. Всем доволен, всем рад. А у тебя дочь родилась, и ты пришел узнать о ее судьбе.
    – Разве тебе уже сказали о разрешении от бремени моей жены? – удивленно спросил Гостомысл.
    – Мне не надо сообщать, я сам все знаю. На то я и кудесник. Так что тебя тревожит?
    И Гостомысл поведал о вещем сне.
    Старец на некоторое время ушел в себя. Гостомысл сидел, боясь пошевельнуться и нечаянным движением помешать течению его мыслей. Наконец кудесник открыл глаза, глянул на него ясным взглядом и произнес:
    – Радуйся, князь, ибо родит твоя дочь наследника престола твоего, и земле Новгородской будет угодно его княжение, а народ возрадуется правлением его, и будет его правление долгим и счастливым.
    Гостомысл невольно отшатнулся, будто его ударили.
    – Чудное говоришь, старче! У меня есть сын, боги дадут, родятся новые. Им быть наследниками моими!
    – Не знаю, князь. Я говорю так, как велят силы небесные. А они вещают, что наследником твоим на Новгородском престоле будет внук твой.
    В недоумении и расстройстве ушел Гостомысл от кудесника, несколько дней ходил сам не свой. Но потом слова его стали забываться, а когда через год Раннви родила второго сына, он и вовсе забыл и успокоился.

V

    Шли годы. Однажды собралась семья на завтрак. Гостомысл сидел во главе стола, напротив – Раннви, а по бокам расположились дети. У Гостомысла было уже трое сыновей и три дочери. Старший сын, Выбор, был малоразговорчив и скрытен, упорен и настойчив. В свои семнадцать лет он с отцом уже несколько раз ходил в военные походы и проявил себя отважным воином и осторожным военачальником. Одобрительно поглядывая на него, князь думал о том, что у него есть кому передать свою власть и он может быть спокоен за будущее своего княжества.
    В трапезную ворвалась Умила, она, как всегда, опоздала. Растолкав братьев и сестер помладше, уселась за стол, схватила ложку и начала хлебать шти из глиняной, украшенной орнаментом чашки.
    – Где тебя носило? – нарочито ворчливо проговорила мать, искоса поглядывая на свою любимицу.
    – С мальчишками в войну играли, – беззаботно ответила та.
    – Тебе уже шестнадцать. Пора бы и бросить мальчишеские забавы да начать хороводы с подружками водить. Парни, поди, засматриваются...
    Пошла Умила и станом и характером в мать, только глаза взяла у отца – неправдоподобно синие, с длинными, красиво изогнутыми ресницами.
    – А ну их! – отмахнулась она. – Один тут дернул меня за косу, я ему так врезала, что он под дерево кувырком полетел. Тоже мне жених нашелся!
    За столом засмеялись. Гостомысл, утирая слезы, спросил:
    – А правда, что на спор выше всех на дерево залезала?
    – Было такое, папа, – не отрываясь от еды, тотчас отозвалась она.
    – И в кого такая отчаянная родилась? – с притворным удивлением произнес Гостомысл, хитровато поглядывая на Раннви. Та ответила ему сияющим взглядом. – Я до сих пор не могу забыть, как некая девушка, повиснув на канате, парила над бездной бушующего моря. У меня, как вспомню, до сих пор сердце в пятки уходит от страха за нее.
    – Значит, мама в молодости безрассудно смелой была, а меня за шалости ругает? – спросила Умила.
    – Тебе надо расти степенной девушкой, как старшая сестра Нежана, – наставляла мать.
    Нежана красотой пошла в бабушку, в свое время бывшую первой красавицей Новгорода, но была очень стеснительной. Вот и сейчас, услышав свое имя, она непроизвольно покраснела и опустила голову, не решаясь поднять взгляда. Видя это, мать тотчас перевела разговор на другую тему.
    – А что, малышня, – обратилась она к другим детям, – купались сегодня в Волхове? Или вода холодная?
    – Купались... Теплая водичка... Терпеть можно, – вразнобой ответили те.
    – А няня вас сопровождала?
    – С нами была, – ответила младшая дочь, десятилетняя Чеслава.
    – И как она поучала перед входом в воду?
    – Дай я скажу! – встрепенулся средний сын Вольник, предчувствуя, какой отзыв он услышит на свои слова. – Она нам кричала: «Если утонете, домой не приходите!»
    Все засмеялись. О таком необычном наставлении все давно знали, но каждый раз оно вызывало веселое оживление. Причем никто не знал, всерьез говорит няня эти слова или в шутку, и не пытались узнать, потому что тогда прекратились бы забавы, хоть немного скрашивавшие житейскую скуку.
    В трапезную вошел гридень, поклонился, произнес:
    – Князь, явился срочный гонец от бодричского правителя Велигора.
    – Веди в мою горницу, – распорядился Гостомысл.
    Гонец, припорошенный дорожной пылью, сказал усталым голосом:
    – Князь бодричей Велигор велел передать тебе, князь славен, свой поклон и сообщает, что на границу нашего племени выходит большое войско франкского короля Карла. Его поддерживают саксы. Силы идут великие, велел отметить он, поэтому племя нуждается в срочной помощи.
    В тот же день Гостомысл объявил трехдневный сбор. К Выбору подошла Умила, начала подлизываться:
    – Выборчик, миленький, окажи мне небольшую услугу.
    – О чем ты? – недовольно спросил он, зная, что по пустякам сестра не станет просить и от него потребуется ответственное решение.
    – Тебя отец берет с собой?
    – Берет. Ну и что?
    – Попроси за меня.
    – О чем просить?
    – Чтобы и мне разрешил идти с вами.
    У Выбора от удивления округлились глаза.
    – Ты что, очумела? Кто же девушек берет в военный поход?
    – Почему такая несправедливость? Мужчины идут воевать, а нам, женщинам, остается сидеть в четырех стенах!
    – На то мы и мужчины. Наш удел – воевать, а вам править хозяйством и воспитывать детей.
    – Не желаю такой судьбы! Я тоже хочу сражаться!
    Брат обидно усмехнулся:
    – Иди и продолжай с мальчишками играть в войну!
    Умила фыркнула, как кошка, и ушла. Но через некоторое время подошла вновь и стала канючить:
    – Ну, Выборчик! Ну, золотце! Ну, возьми с собой! Ну, хоть возчиком в обозе! Я буду коней погонять, ты знаешь, я умею это делать не хуже иного мужика!
    – Отстань раз и навсегда! Не будет этого! Слышишь? Не будет, и закончим разговор на этом! Иди к отцу и просись, чего ко мне пристала?
    – Отец не возьмет...
    – А я тем более!
    Умила, понуро опустив голову, побрела прочь.
    На четвертый день десятитысячное войско выступило из Новгорода. Народ провожал его далеко за околицу. Были и цветы, и добрые слова напутствия, были и слезы...
    Разведку и передовой полк Гостомысл поручил опытным воеводам, сам возглавил основные силы, а во главе засадного полка, замыкавшего походный строй, поставил Выбора: еще молодой, пусть набирается опыта.
    Путь сначала пролегал через литовские племена. Их вожди и старейшины были заранее предупреждены о новгородском войске, поэтому встречали тепло и приветливо, охотно продавали различные продукты питания. Впрочем, мало кто их покупал, у каждого воина был обязательный десятидневный запас пищи. Затем начались земли поляков, народа славянского, братского.
    Выбор с «копьем» – десятком воинов – ехал последним, чтобы лучше видеть обстановку в рядах войска. Его помощник Ломир, двадцатипятилетний парень, высокий, белокурый красавец, лихо гарцевал рядом с ним на молодом, сильном жеребце. Но в последнее время он стал беспокойно оглядываться, наконец, не выдержал, произнес:
    – Кажется, нас кто-то упорно преследует.
    – Что за глупости? Мы едем последними.
    – Какой-то всадник.
    Выбор подумал, приказал:
    – Сделаем засаду.
    Десятка рассредоточилась по обе стороны дороги, затаилась. Действительно, через некоторое время на дороге показался верховой на белом коне. Всадник приблизился, и Выбор узнал в нем... Умилу. Это было столь неожиданно, что сначала он не поверил. Но скоро сомнения развеялись, это была его сестра. Его обуяла такая злость и досада, что он изо всех сил ударил плетью коня и выскочил навстречу. Перед самым носом ее лошади он осадил его, конь взвился свечкой.
    – Какого черта ты тут делаешь? – в сердцах закричал он.
    – Вместе с вами еду на войну, – спокойно ответила она. – Чего ты разорался? Я двигаюсь самостоятельно, никому не мешаю, тебя тоже не обременяю.
    – Еще как обременяешь! – не успокаивался он. – Как только в голову пришло отправится в путь одной?
    – Что такого? Следую за войском, все принимают меня за отставшего воина, кормят, поят и даже ночлег предоставляют. Чем плохо?
    – Но ты девушка! Мало ли какие мужчины могут встретиться на пути!
    – А меня все считают парнем. И еще ахают и охают, что такой молоденький едет на войну.
    – Ну, Умила! Ну, Умила! – сокрушенно качал головой Выбор. – Правильно отец говорил, что ты в маму уродилась. Такая же отчаянная и бесшабашная!
    – А я рада, что такая! – гордо подняв курносый носик, с вызовом ответила она.
    В душе Выбор был горд за сестру и восхищался ее храбростью. Ни одна из его знакомых девчонок не решилась бы на такой поступок. Он даже был рад, что она оказалась рядом с ним. Он любил ее братской любовью, всегда тепло относился к ней, в ее присутствии чувствовал себя свободно и легко. И вот теперь, когда она внезапно появилась, в груди у него стало светлее и радостней. Но в то же время к этому чувству прибавилось чувство тревоги и беспокойства. Он понимал, что вся ответственность за безопасность сестры ложится на него, потому что отцу при его занятости будет не до дочери.
    На ночлег остановились в какой-то роще. Умила сбросила на землю седельный вьюк и спрыгнула с коня. Она проделала это довольно лихо, но Выбор заметил, что ступала она с трудом. Он много ездил на лошадях, привык к конным переходам, и все равно у него довольно сильно болели ягодицы. Каково же ей, редко ездившей верхом?..
    Разожгли костер. Воины быстро сварили кашу, вскипятили воду. Все принялись за еду. Умила полулежала на походном одеяле, медленно подносила ко рту ложку с кашей, вяло жевала. Глаза ее устало смотрели на огонь.
    Выбор спросил тихо, участливо:
    – Ягодицы болят?
    – Не твоя забота.
    – Волдыри вздулись или еще нет?
    – Еще нет, – ощерилась она.
    – Возьми мазь. Помогает.
    – Обойдусь.
    – Бери, бери. Никто не узнает.
    – Я никого не боюсь.
    – В этом деле храбрость неуместна.
    Она взяла берестяную коробочку.
    – Держись около меня. Мало что может случиться в дороге, – шепотом говорил он ей.
    – Хорошо.
    – Я теперь ответственен за тебя перед всей семьей. Это-то хоть понимаешь?
    – Понимаю.
    – Ну вот и хорошо.
    Спать легли под открытым небом. Ночь выдалась тихой, звездной и теплой.
    – Всю жизнь мечтала спать на вольном воздухе, – говорила она, укладываясь недалеко от него. – Знаешь, как было завидно, когда мальчишки уходили в ночное стеречь коней? Я чуть не ревела, когда они на другой день рассказывали, как разводили костер, как у кого-то угольком прожгло штаны, какая была вкусная еда, приготовленная на костре...
    – А вой волков, а уханье филина, – вздохнул Выбор, вспоминая детство...
    – Хоть в походе сумею насладиться вольготной жизнью! – произнесла Умила и тотчас уснула.
    Утром Выбор внимательно посмотрел на нее. Он думал, что она проснется с негнущимися суставами и с синяками под глазами. Но Умила выглядела свежей и хорошо отдохнувшей. Взгляд ее, как обычно, блестящих глаз был уверенным, на щеках играл румянец. Выбор не сомневался, что ягодицы у нее нестерпимо болели, но она вскочила в седло, ничем не выдав своих мучений.
    Он заметил, что Ломир стал заглядываться на его сестру. «Попробуй только позволить себе что-то лишнее, я тебя так проучу, что на всю жизнь запомнишь!» – думал про себя Выбор.
    В полдень они остановились на привал возле реки. Он занялся костром, а Умила отошла за поворот и решила искупаться. Скинув одежду, осталась в одной сорочице и вошла в воду. Теплая вода приятно обволокла ее, охладила разгоряченное тело. Волосы от пыли стали как прутки, надо было хоть немного их вымыть. Она погрузилась в воду с головой и долго пробыла там, наслаждаясь блаженной невесомостью. Вынырнула, отфыркиваясь, поплыла по течению. Недаром столько времени провела в детстве на Волхове, плавала она легко и свободно.
    Внезапно почувствовала на себе чей-то взгляд. Сердце тревожно сжалось: кто это может быть? Чужой или свой? Может, крикнуть? Брат рядом, примчится мигом. Лучше чуть подождать, чем создавать преждевременную панику, потом смеяться будут. Она внимательно вгляделась в кусты и заметила какое-то шевеление. Все-таки в них кто-то прятался.
    – Эй, кто ты? – негромко крикнула она.
    Прошло некоторое время, потом из кустов показалась голова Ломира. Красивый парень, она еще раньше это заметила. Но какой-то вычурный, будто ненастоящий, все у него на выхвальбу, каждое движение такое, будто он хочет сказать: «Вот какой я замечательный! Лучше меня нет на всем белом свете!» Нет, такой не по мне. И вообще, к чему они, эти парни? Говорят про какую-то любовь. А с чем ее едят, эту любовь?..
    – И чего тебе нужно? – спросила она его.
    Он пожал плечами.
    – А ты знаешь, что самое плохое дело для парней – это подглядывать за девушками?
    – Знаю, – хриплым голосом ответил тот.
    – Знаешь, а подглядываешь! – укорила она его. – Понравилась, что ли?
    Он закивал головой.
    – Не нужен ты мне, – резко сказала она. – Так что проваливай, пока брата не позвала. – И, делая широкие взмахи руками, поплыла в сторону.

    На земле поморян и лютичей новгородцев встречали с восторгом. Еще бы! Их воины только что отправились на войну с франками и саксами.
    Объединенное войско всех племен, когда-то входивших в состав государства Русиния, сосредоточилось вокруг столицы княжества бодричей Рерика. Стояли недолго: король Карл вторгся в земли племени. На коротком совещании князья договорились, что общее командование будет в руках Велигора.
    Через день неприятельские войска встретились на широком поле, кое-где перерезанном полосами лугов. Солнце перевалило через полдень, начинать сражение не имело смысла. Поэтому воины обеих сторон расположились на отдых.
    И тут случилось неожиданное. Велигору сообщили, что в тылу у них объявились значительные силы саксов. Становилось ясно, что враг брал их в клещи, положение славянского войска становилось чрезвычайно опасным, даже угрожающим. На совете князей еще раз допросили начальника разведывательного отряда.
    – Ты точно видел, что это саксы, а не варанги, к примеру? – задал вопрос Велигор.
    Варанги – иллирийское племя, когда-то было сильным и могущественным, с успехом боролось как против германцев, так и против славян. Но в последнее столетие дух племени был надломлен, часть варангов германизировалась, другая ославянилась, а большинство ушло бродить по свету, основав в других странах свои поселения; многие стали наемниками. В Византии их так и называли – варанги, а на Руси – варягами. Постепенно это название перешло на всех наемников, пришедших на Русь с запада, в том числе и на норманнов.
    – Нет, князь, варангов я хорошо знаю и по одежде, и по построению. Движутся в нашу сторону саксы, это точно.
    – Как много их?
    – До десяти тысяч.
    – Могут появиться к вечеру, самое позднее – завтра утром.
    Разведчика отпустили.
    – Что будем решать, князья? – задал вопрос Велигор.
    Наступило долгое, тягостное молчание. Наконец князь лютичей Задора предложил:
    – Надо немедленно, но скрытно снять часть полков и двинуть против обходящих нас саксов. Упредить их, навязав бой. Иного решения я не вижу.
    – Верно, конечно, что врага надо бить по частям, – промолвил князь поморян Рача. – Но вот что я думаю. Как только часть наших сил уйдет, Карл ударит всей мощью, он этого только и ждет!
    – Но я уже сказал, что надо незаметно отвести часть сил, – снова вступил в разговор Задора. – Только подумать надо, кто сумеет проделать это умело и искусно.
    – Я попробую, – вызвался Гостомысл. – Большая часть моих сил расположилась за лесом, вне видимости неприятеля. Уход их будет незаметен. Остальные отойдут, не вызвав подозрений у короля.
    – Пусть поможет тебе бог войны Перун, – невесело проговорил Велигор; чувствовалось, что он не очень верит в успех предприятия.
    Гостомысл времени не терял. Скоро его всадники уже пылили по проселочной дороге. Далеко впереди маячили разведчики.
    Солнце клонилось к краю неба, когда показались большие военные силы. Увидев их, Гостомысл остановил свои полки и начал развертывать их по обе стороны, заступая врагу дорогу. Видя, как исполняется его приказ, стал размышлять над тем, то ли ударить сейчас, то ли отложить сражение до утра. Если повременить ночь, то саксы могут воспользоваться этим, обойти его войско и соединяться с франками. Если же напасть немедленно, то есть какая-то возможность разгромить противника до темноты и отбросить назад.
    Он решил совершить нападение безотлагательно.
    Подъехали по его зову военачальники, сотские и тысяцкие, он стал объяснять задачу каждому из них. И в это время от саксов в сторону новгородцев поскакала группа всадников. Разговоры смолкли, все стали внимательно наблюдать за ними. Вот они подскочили на расстояние полета стрелы, стали кричать:
    – Мы хотим переговорить с вашим полководцем!
    Военачальники переглянулись. Один из них сказал:
    – Князь, тебя просят.
    – Нельзя тебе ехать. Может быть засада, – возразил другой.
    – И то верно. Но нельзя упускать случая. Может, удастся избежать кровопролития. Я поеду.
    Возвратился Велигор быстро, сказал недоуменно:
    – Я не все понял, но ясно одно: эти саксы ненавидят франкского короля Карла и идут на соединение с нами, чтобы сражаться на нашей стороне.
    – И ты не почувствовала никакого подвоха? – спросил Гостомысл.
    – Нет, князь. Не похожи они на обманщиков.
    Гостомысл немного помедлил, затем сказал решительно:
    – Я сам еду на переговоры.
    С собой он взял только двоих воинов, как почетное сопровождение. Саксы встретили его настороженно, но не враждебно. Одеты они были в шкуры животных, которые связывались металлическими застежками на груди, на головах – островерхие шлемы с выбивавшимися косичками. Некоторые были бритыми, другие носили бороды и вислые усы. В руках прямоугольные щиты, немного расширенные по краям, вооружение составляли мечи, пики и топоры с привязанными к ним веревками. «Для того чтобы бросать в бою, а потом возвращать их обратно», – догадался Гостомысл.
    – Я князь Гостомысл, – представился он. – Возглавляю войско. С кем могу говорить?
    Из отряда саксов выступил вперед пожилой воин в кольчуге, с красочно разрисованным щитом, проговорил солидно и не спеша:
    – Старейшина рода Эшерих. Я привел с собой тех соплеменников, которые не покорились франкским завоевателям и продолжают борьбу за свою свободу.
    – А кто те саксы, которые сейчас входят в войско короля Карла?
    – Изменники во главе с предателем родины Видукиндом.
    Гостомысл тотчас вспомнил все подробности того злополучного дня, когда Видукинд перекинулся на сторону франков. Он думал, что вместе с ним сложили оружие все саксы, однако вышло так, что мужественное племя не переставало бороться против могущественного врага, и сейчас значительная часть его шла на соединение со славянским войском.
    Гостомысл протянул руку Эшериху, крепко пожал:
    – Будем соратниками в общей борьбе!
    Саксы это пожатие встретили криками восторга.
    Гостомысл послал нарочного к Велигору, чтобы сообщить радостную весть. Появление саксов в стане славян было встречено с большим воодушевлением. На вечернем совете князей Эшерих попросил поставить его воинов против своих соотечественников – саксов, они будут биться с ними не на жизнь, а на смерть. «По сути страна поделена на две части, – добавил он, – и между ними идет гражданская война, самая кровопролитная и беспощадная из всех войн. Мы сражаемся против франков и их приспешников во главе с предателем Видукиндом».
    Было решено, что завтра утром войска встанут таким образом: центр займут бодричи, левое крыло было отдано поморянам и саксам, а правое – лютичам. Новгородцы были оставлены в запасе.
    – У тебя лучшие по вооружению воины, – сказал Велигор Гостомыслу. – Предполагаю по прежним битвам, что Карл в решающий момент сражения двинет свою бронированную конницу. Только на тебя вся надежда, только ты сможешь остановить ее.
    Действительно, Гостомысл, в прошлый раз насмотревшись на франкское войско, за все эти годы не жалел средств для закупки кольчуг, панцирей и металлических шлемов, одев в броню каждого воина. Не удалось всех лошадей покрыть металлической защитой, но передние ее имели. Кроме того, много занятий было проведено, чтобы приучить дружинников сражаться строем. Он помнил слова, мимоходом сказанные кем-то из бодрических военачальников, что строй укрепляет силу войска, и настойчиво добивался поставленной задачи. Ему было приятно, что Велигор заметил его старания.
    После совещания они с Велигором прошлись по лугу, обсуждая некоторые вопросы предстоящего сражения. К ним подошел юноша лет двадцати двух – двадцати трех в княжеском одеянии.
    – Папа, – обратился он к Велигору, – дозволь мне завтра со своим стягом встать в первый ряд.
    Войско бодричей строилось по старинке: самую малую единицу составляло «копье» из десятка воинов, пятнадцать «копий» составляли «стяг»; в полку насчитывалось от трех до пяти «стягов».
    – Нет, сын, ты останешься при мне, – твердо проговорил Велигор. – Мне нужны надежные помощники, на которых бы я положился во время сражения. Это придаст мне уверенности в руководстве боем.
    – Ты просто боишься за меня, – обиженным голосом проговорил сын. – Почему другие рискуют головой и идут впереди своих воинов, а я должен оставаться назади?
    – Годолюб, я так решил! Не смей перечить мне, да еще накануне сражения!
    «Годолюб! – вспомнил Гостомысл имя княжича. – Тот самый мальчик, которого я видел в прошлый приезд. Он еще тогда не мог выговорить слово «гнилой», а произносил «глиной». Как вырос! И какой красавец! Таким сыном князь может заслуженно гордиться!»
    Они пошли дальше, а Годолюб, надувшись, зашагал в сторону костров, разожженных воинами для приготовления ужина. Возле одного из них он увидел двух совсем юных ратников. Одному было, наверно, лет семнадцать, а второму и того меньше. Какими ветрами их занесло на поле брани? В медном котелке у них варилось что-то мясное. Чтобы завязать разговор, он спросил весело:
    – По запаху чувствую, варите что-то вкусненькое. Не угостите?
    Оба с интересом взглянули на него. Старший ответил:
    – Присаживайся. На всех хватит.
    Поблагодарив, Годолюб присел на корточки, при свете костра стараясь разглядеть новых знакомых. Оба были одеты в белые рубашки, окаймленные золотыми и серебряными вышивками; на головах боевые платки. Младший был удивительно, по-девичьи красив. Ему бы хороводы водить, а не воевать, подумал он.
    – Вижу, издалека прибыли? – спросил он.
    Старший метнул на него цепкий взгляд, ответил вопросом на вопрос:
    – Как догадался?
    – По вышивке. У наших племен таких нет. Не из славен?
    – Они самые.
    – Бояре?
    – Может, и так. А тебе что?
    Годолюб пожал плечами, сказал пренебрежительно:
    – Наверно, в запас поставлены?
    – Ну и что? – уже с раздражением спросил старший.
    – Да так. Только завтра будет грандиозное сражение. Самый тот случай, когда можно отличиться. Я встану в первом ряду.
    – А он задается, – тонким голосом пропищал младший.
    – Да так откровенно! – подтвердил старший.
    И тут они, к удивлению Годолюба, стали разговаривать между собой, будто его и не было рядом.
    – Помнишь Кнаха, который считал себя лучше всех? – сказал младший. – Такой зануда, такой высокомерный! На корове не подъедешь.
    – И как мы его проучили? – весело поддержал его старший. – Поставили на четвереньки и все по очереди прыгали через него.
    – А потом под зад коленкой! Так он бежал от нас, а мы ржали ему вдогонку!
    – Ну меня-то вы на четвереньки не поставите, – вставая во весь рост, гордо произнес Годолюб. – Как бы я вас строем по одному не поставил!
    – Но-но! Не на тех нарвался, – лицо старшего напряглось, было видно, что он готов вступить в драку.
    Только этого еще не хватало, чтобы накануне сражения сцепиться с кем-то! Годолюб презрительно хмыкнул и медленно, с достоинством стал удаляться. Вслед ему прозвучал обидный смех. «Пусть смеются, щенята, – подумал он. – Они еще в лицо врага не видели, чего с них взять!» Себя он считал опытным, бывалым воином.
    Утро выдалось ясным, солнечным. Оба лагеря пробудились рано, воины позавтракали и начали выстраиваться в боевые линии. Годолюб стоял рядом с отцом и изнывал от нетерпения. В ушах у него продолжал звучать обидный смех тех двоих славен, ему начинало казаться, что они смотрят ему в спину и издеваются над ним; хвалился, что встанет в первый ряд воинов, а сам ошивается вокруг отца. Трепачишка, да и только!
    Но вот отец дал ему указание перевести из задних рядов в передние стяг Будимира. Он, Годолюб, выполнит приказ немедленно, но останется с воинами и назад не вернется!
    Встав впереди рядовых ратников, рядом с командирами копий, Годолюб почувствовал большое облегчение. Наконец-то он занял подобающее ему место. Теперь никто не посмеет смеяться над ним! Он поправил на себе снаряжение, вынул из ножен меч, стал оглядывать поле предстоящего сражения.
    Зрелище было грандиозным. Сошлись два громадных войска, линии построения растянулись в обе стороны на сотни шагов. Колыхались многочисленные разноцветные стяги, блестели на солнце начищенные до блеска щиты, мечи и наконечники пик, холодно отсвечивали панцири и кольчуги.
    Вот ударили барабаны, взревели трубы. В груди Годолюба будто что-то зажглось, пламя кинулось в лицо и голову, мутя рассудок. Ни страха, ни сомнения он не испытывал; оставалось одно желание: быстрее, как можно быстрее схватиться с противником! И он, повинуясь этому могучему чувству, вдруг закричал что-то невразумительное, вскинул над собой меч и что есть силы побежал вперед, на врага...
    Первый натиск был отбит. Огрызаясь, воины отступили на прежнюю позицию. Тогда, не дав им опомниться, Карл бросил свои войска в наступление. Теперь на той стороне раздался воинственный клич, его поддержали рев труб и бой барабанов. Стройными рядами франки двинулись вперед. Вновь закипел свирепый бой.
    Велигор внимательно следил за ходом сражения, изредка взглядывая на далекую фигурку франкского короля, за многие победы и большие завоевания прозванного к этому времени Карлом Великим. Рядом с ним реяло цветное знамя с крестами. Князь невольно взглянул вверх. Над ним на ветру развевалось знамя с изображением стремительно летящего сокола – племенного знака бодричей.
    Долгое время ни одна из сторон не могла взять верха. Но вот саксы во главе с Эшерихом начали теснить своих сородичей. Казалось, вот-вот наступит перелом, и можно будет бросить в прорыв конницу Гостомысла... Но враг выстоял. Однако усталость воинов брала свое, франки отступили.
    С полчаса обе стороны отдыхали. К Велигору подскакал князь лютичей Задора. Панцирь и лицо в крови, глаза бешеные. Прокричал:
    – Срочно нужна помощь, Велигор! Хотя бы тысячу! Иначе не выстоим!
    – Держаться надо, князь! Насмерть стоять, но ни шагу назад!
    – Король бросил против нас бронированные силы, истребил множество воинов!
    – Отдаю личный отряд! Упрись, но не пропусти франков, князь!
    – Невмоготу, князь! Сила силу ломит!
    Понимал Велигор, что мала помощь в сто пятьдесят воинов, но что делать? Если он израсходует сейчас свой резерв, то можно заранее считать, что битва проиграна. Побеждает тот, кто до последних минут сохранит в запасе большее число полков.
    Он хотел дать приказ о нападении, но Карл Великий опередил его. Франки медленно и молча двинулись вперед. Они ступали уверенно, твердо, не сомневаясь в своей победе. Над полем повисла тишина, предвестница смерти, нарушаемая лишь равномерными шагами тысяч воинов. Наступал решающий переломный момент в битве.
    Это понимали все, сознавал и Велигор. Он глянул на небо. Солнце стояло в зените, и он удивился этому: ему казалось, что прошло не более полутора-двух часов, а миновало уже полдня! Так стремительно несется время во время битвы!
    Подпустив поближе, славяне стали осыпать королевские войска тысячами стрел, но те неуклонно продвигались вперед, а потом разом, дружно бросились на противника. Бой развернулся по всей линии.
    Новый натиск воины выдержали. Но Велигор все с большей опаской посматривал на свое правое крыло. Лютичи – лютые воины, смелые до безрассудства, дружные и сплоченные, отличные вояки. Они мужественно, не щадя себя боролись с превосходящими силами неприятеля. Но слишком были неравны силы. Франки были закованы в броню, их одевало, обувало и вооружало огромное государство, а славяне содержались за счет пожертвований родов, по старинной, уже изжившей себя системе. Их вооружение и снаряжение устарело, они воевали как столетия назад, пусть смело, не щадя себя, но отжившими методами и приемами. И это особенно стало сказываться там, куда Карл Великий бросил свои отборные части. Большая часть лютичей была истреблена, остальные, истекая кровью, начали постепенно, медленно отступать. Напрасно, искровенив железными удилами губы боевого коня, метался с одного места на другое князь Задора, ратники его были бессильны остановить мощный натиск врага.
    И Карл Великий, как видно, понял, что здесь можно добиться победы. Он бросил против лютичей свою бронированную конницу. Красиво огибая разрозненные толпы противника, она широким фронтом охватила весь правый край славян и приступила к его истреблению.
    Только тогда Велигор дал знак коннице Гостомысла. Большую часть своих всадников новгородский князь укрыл за перелеском, на виду оставив лишь незначительные силы. Поэтому появление больших масс конницы славян было для франков полной неожиданностью. Тем более конница уже втянулась в сражение с пешими воинами и оставила свой бок незащищенным. В него-то и ударили всадники Гостомысла. В одно мгновение все смешалось, закрутилось, завертелось, перепуталось. Длинными языками конница новгородцев рассекла противника на части, и началась безжалостная рубка.
    Карл Великий понимал, что надо было на помощь коннице кинуть запасные войска, но их у него не оказалось, весь резерв он уже израсходовал. Ему оставалось только наблюдать, как перемалываются его лучшие части, и надеяться на какой-то счастливый случай. Однако судьба его ему не подарила, и франки по всей линии начали отступать, скоро это отступление перешло во всеобщее бегство...
    Преследование противника продолжалось до темноты. А потом на поле при свете костров до самого утра продолжалось всеобщее пиршество. Вином, пивом, хмельным снималось страшное напряжение и усталость, топилось горе по погибшим, приглушались боли и страдания покалеченных и изуродованных. Утром стали хоронить погибших.
    Столица бодричей Рерик встречала победителей восторженными криками и женским плачем. Гостомысл находился рядом с Велигором. Ехали сумрачные, победа досталась дорогой ценой, многие соплеменники и братья по оружию не вернулись домой. Чтобы как-то отвлечься от горестных мыслей, он говорил негромко новгородскому князю:
    – Наш стольный город Рерик назван в честь сокола, самой быстрой и смелой птицы на земле. Молодежь забыла, но старики вспоминают, что раньше сокола звали рериком. Его изображение вышито на нашем знамени, под знаком рерика мы одержали много славных побед. Я думаю, дух нашего родоначальника витал вчера над нами во время жестокой битвы и помогал одержать верх над сильным и могучим противником.
    Подъехал Годолюб, переодетый в обычное княжеское одеяние, плечо у него было перевязано.
    – Отец, гридница готова принять военачальников! – весело проговорил он, красуясь на резвом скакуне, и Гостомысл невольно залюбовался им: княжич был статен и красив. – Столы уставлены едой и питьем, слуги на своих местах!
    Велигор хмуро глядел на него. Он не мог простить своеволия, когда сын сбежал от него в пекло сражения. Слава богам, что все благополучно обошлось, получил лишь ранение, а не остался на поле брани, как тысячи других воинов.
    – Ступай, – досадливо буркнул он.
    Годолюб тотчас развернул коня и поскакал по направлению к княжескому дворцу. Он не очень расстроился неласковым отношением отца к себе. По-другому поступить не мог, а отец подуется, но потом все равно прежним останется!
    В гриднице собирались гости. Здесь были военачальники племен, их жены и взрослые дочери; в языческие времена женщины пользовались большой свободой и вместе с мужьями за одним столом сидели на пирах и гуляньях. И вдруг Годолюб увидел девушку, невысокую, с удивительно статной, гибкой фигурой и толстой косой, ниспадавшей ниже пояса. «Если она еще и такая красивая лицом, то я обомру и упаду перед ней без чувств», – шутливо думал он, пробираясь среди гостей и стараясь зайти к ней спереди. Но пока он обходил кучками стоявших людей, девушка куда-то исчезла. Годолюб с досады даже расстроился, будто потерял что-то важное, дорогое. «Ладно, – решил он. – Если она здесь, то никуда от меня не денется».
    Вошел Велигор, поприветствовал присутствующих, сел во главе стола, вокруг него расположились князья Задора, Рача и Гостомысл, а также старейшина саксов Эшерих. Гости рассаживались, кто где хотел, не считаясь со званиями и заслугами.
    И тут Годолюб снова увидел ту девушку. Она выбрала место на другой от него стороне стола и, отвернувшись, о чем-то разговаривала со своим соседом, парнем в богатой княжеской одежде. Ему бросилось в глаза мягкое очертание свеженького личика, длинная шея и небольшое ушко с золотой сережкой.
    Недолго думая Годолюб растолкал сидящих на скамейке и расположился напротив нее. Пара продолжала разговаривать между собой, и он с удивлением узнал в ее собеседнике того воина, с которым чуть не подрался накануне битвы. «Только этого не хватало! – с раздражением подумал он. – Как видно, на пир явилась со своим женихом. Но кто она? Знатных девушек в Рерике я знаю всех. Выходит, приехала из земли поморян или лютичей».
    Девушка между тем закончила разговор и принялась за еду. Велигор уже провозгласил тост за победу, все принялись пить и закусывать, а Годолюб продолжал довольно бесцеремонно рассматривать неизвестную. Да, у нее было приятное лицо с небольшим курносым носиком, тонкие губки, пухленькие щечки. Ничего особенного, таких девушек в столице много. Ему даже стало казаться, что где-то он ее видел... Хотя нет, просто похожа на кого-то, а вот на кого, вспомнить не мог. Возможно, попадалась на глаза, когда они с отцом посещали соседние племена? Или она заезжала в столицу?...
    Встречались и встречались, подумаешь, важность какая! Обычная девушка. Наверно, он подойдет к ней сегодня, а может, и нет. У него сложилось мнение о ней, и он хотел уже приняться за еду, как вдруг она взглянула на него. У нее были удивительные глаза – неправдоподобно синие, с длинными, изящно изогнутыми ресницами, от них исходило сияние, которое закрыло весь мир, они притягивали, путали мысли, заставляли забыть обо всем. Он бессилен был оторвать свой взгляд от них и стал непроизвольно улыбаться, чувствуя, как внутри его нарастает жаркая волна небывалого счастья и ликования.
    Она опустила взгляд, щеки ее порозовели. И вдруг снова взглянула ему в лицо, прямо и открыто. И они слились взглядами, забыв обо всем. Ушли в сторону все люди, все шумы и музыка игравших в гриднице музыкантов. Они остались одни на всем белом свете...
    Наконец она склонилась над своей тарелкой, потом что-то стала шептать своему соседу, но не удержалась и обратила сияющий взгляд на него. А он уже не скрывал своих чувств и не отрываясь смотрел на нее, наслаждаясь каждым ее жестом, каждым движением.
    Громче заиграли музыканты, гости поднялись и образовали хоровод. И они тоже встали в круг и стали танцевать, обмениваясь сияющими взглядами. Сколько времени прошло, они не знали, но, как-то не сговариваясь, вышли на вольный воздух и пошли по улице. Солнце садилось в море, была удивительная тишина, какая иногда устанавливается в конце дня. Чистое багряное небо чертили в разных направлениях редкие птицы, готовящиеся на ночной покой.
    Они шли молча. Наконец он произнес:
    – Какой сегодня необыкновенный вечер...
    – Чем же он необыкновенен? – спросила она, старательно глядя под ноги.
    – Ни ветерка. Даже листья деревьев не шелохнутся.
    – А бывает по-другому?
    – Еще какие ветры с моря налетают! – оживился он, обрадованный тем, что нашлось о чем говорить. – Недавно ураган пронесся, крыши срывало.
    – У нас тоже бури иногда свирепствуют, но чтобы крыши срывать...
    – А ты где проживаешь? Разве не у берега моря?
    – Нет, море от нас далеко. Вокруг нас леса и болота. Ну и реки, конечно...
    – Так, попробую отгадать. Наверно, ты из лютичей, но у них болот почти нет. Да и рисунок твоих вышивок меня смущает. Отличен он от лютических...
    – Ты прав. Я приехала издалека, от Ильменского озера.
    Годолюб остановился, встал перед ней, спросил удивленно:
    – Так ты из племени славен? Из тех, что когда-то ушли из наших краев далеко на восток?
    – Из них, князь.
    – Зови меня Годолюб. А как тебя звать?
    – Умила.
    – Какое замечательное имя! Теперь я буду постоянно повторять его про себя!
    Умила низко наклоняла голову, чтобы скрыть свое смущение. Ей нравились его слова, нравилось, как он говорит, она готова была идти рядом с ним далеко-далеко... Такого с ней никогда не бывало!
    – Так, значит, ты живешь возле Ильменского озера. Говорят, там много пушного зверя, даже простой народ одет в шубы из соболей и куниц.
    – Так оно и есть. Их добывают в лесу, обрабатывают и шьют повседневную одежду.
    – А мне почему-то взбрело в голову, что я где-то тебя встречал. Надо же! Видно, ты на кого-то похожа, вот я и спутал.
    – Нет, князь, мы виделись с тобой. И совсем недавно. На днях.
    – Не может быть! Я бы запомнил. У меня хорошая память на лица.
    – И не только виделись, но и разговаривали.
    – Исключено! Ты меня хочешь ввести в заблуждение!
    – Вспомни ночь перед битвой. Ты подошел к нашему костру...
    Он взял ее за плечи и развернул к себе, некоторое время вглядывался в улыбающееся лицо. Наконец произнес с крайним удивлением:
    – Так этот подросток, что сидел с парнем... это была ты?
    Она пожала плечами.
    Он хлопнул себя ладонью по лбу и простонал:
    – О балбес! Какой я балбес!
    Она тихонько, будто про себя, смеялась.
    – Как же я сразу не догадался! И личико, и голосок... Ну конечно же, это была девушка! – продолжал терзаться Годолюб, хотя ему было приятно, что у костра была она, Умила, и что он не узнал ее.
    – Вот такие вы, мужчины, ненаблюдательные. Мы, девушки, сразу замечаем все мелочи, и нас не проведешь!
    – Сдаюсь, сдаюсь! – наконец произнес он, и ей понравилось, что он не упрямился, не настаивал на своем, а сразу признал свой промах. И вообще ей с ним было легко и приятно.
    – Папа тоже в свое время не узнал в моей маме девушку, тоже посчитал за мальчика-подростка.
    – Твоя мама была такой же отчаянной, как и ты?
    – Да, она была рыбачкой. С детства ходила в море, испытала и бури, и ураганы.
    – Тогда понятно, почему ты оказалась далеко от своего дома да еще в одежде воина. У тебя это наследственное!
    Они продолжали идти по улицам, занятые только самими собой, и не замечали ничего вокруг. Умила удивлялась себе. Раньше она почти все время проводила с мальчишками, днями и вечерами была с ними, но ни к одному не испытывала никакой привязанности. Некоторые из них предлагали ей дружбу, а двое даже начинали разговор про любовь, но она только смеялась над ними. А теперь ей было приятно идти рядом с этим незнакомым парнем, у нее сердце замирало от его голоса, и жаркая волна прокатывалась по всему телу, когда он нечаянно касался ее руки.
    Вернувшись в светлицу, Умила долго сидела у открытого окна и глядела в высокое звездное небо. Спать не хотелось, ею овладело доселе не испытанное блаженство, хотелось вскочить, кинуться куда-то вдаль, упасть в пропасть и кричать, восторженно кричать о своем счастье!.. Уснула под утро. Но что это был за сон! Она будто не спала, а колыхалась в зыбком, сияющем тумане, сердце тревожно и сладко ныло, а перед ней плавал образ Годолюба, такой красивый, такой притягательный, такой милый...
    На второй вечер на условное место она шла, боясь, что он не придет. Но Годолюб уже ждал ее, побежал навстречу, и они невольно, сами того не ожидая, обнялись, а потом, тесно прижавшись друг к другу, до утренней зари прогуляли по городу. Проговорили, кажется, обо всем на свете. На прощание он ее поцеловал, нежно, ласково. Но от этого поцелуя у нее так закружилась голова, что она чуть не лишилась чувств...
    На третий вечер Умила пришла расстроенной.
    – Годолюб, через три дня наше войско отправляется на родину, – проговорила она в отчаянии. – Мы скоро должны расстаться!
    – Как это неожиданно, – растерянно проговорил он, собираясь с мыслями. – Ты это точно знаешь?
    – Точнее некуда! Отец распорядился... Надо что-то делать. Придумай что-нибудь!
    – Что можно придумать? Я буду приезжать к тебе в Новгород...
    – Ты шутишь? Мы добирались к вам целых полмесяца, прошли через столько племен и народов!
    Он помолчал немного. Потом его осенило:
    – А давай поженимся. Тогда нас никто не разлучит!
    – Ты говоришь серьезно? Мы тогда станем мужем и женой?
    – Конечно. И будем постоянно жить вместе!
    – Как это неожиданно и необычно...
    – Ну так что? Решаешься или как?
    Она качнулась к нему всем телом и проговорила без колебаний:
    – Конечно, согласна! Я на все согласна, лишь бы остаться рядом с тобой!
    На другой день Умила вкрадчивой походкой вошла в покои отца. Князь давал наставления тысяцкому по поводу предстоящего долгого пути на родину. Когда военачальник ушел, она села к нему на колени, поцеловала в щеку, сказала воркующим голосом:
    – Папа, я тебя очень люблю.
    – И я тебя тоже, дочка, – думая о своем, озабоченным голосом ответил он.
    – Я так скучаю, когда тебя долго нет...
    – Но я же рядом.
    Он взглянул в ее лицо, спросил:
    – Тебе что-то надо?
    – Да, папа. У меня к тебе серьезный разговор.
    – Ну, ну, выкладывай.
    Она села напротив и долго смотрела ему в глаза. Потом, встрепенувшись, быстро проговорила:
    – Что ты скажешь, если я останусь здесь, в Рерике, в княжестве бодричей?
    У него брови полезли вверх. Спросил недовольно:
    – Что за причуда? Одна думала или с братом?
    – Нет, не с братом. С другим человеком.
    – Это с кем еще?
    – С Годолюбом, сыном бодричского князя Велигора.
    Гостомысл начал догадываться. На губах у него появилась легкая улыбка. Спросил, медленно растягивая слова:
    – Ты встречалась с ним эти дни?
    – Да, папа.
    – И вы надумали... вы решили пожениться?
    И тут она не выдержала, кинулась ему на грудь и зарыдала. Напряжение последних дней, предстоящее расставание с отцом, которого она безумно любила и обожала, невозможность вернуться на родину – все это накопившееся в ней вдруг выплеснулось наружу в судорожном плаче.
    – Ну полно, ну хватит, – успокаивал он ее, гладя по спине. Но она не могла остановиться, то громко всхлипывала, то вновь заливалась в плаче. Наконец стихла и стеснительно взглянула ему в лицо заплаканными глазами.
    – Ты не будешь против, папа? – наконец спросила она.
    Он улыбнулся, ответил, вздохнув:
    – Ну что ты, глупышка. Разве я буду возражать против вашей любви? Жаль, конечно, расставаться с тобой. Но что поделаешь? Сам когда-то увез твою маму из Скандинавии... Ну что, будем ждать сватов?
    Сваты прибыли на другой день. Долго торговались. Расхваливали своего купца, любовались товаром, долго спорили насчет приданого. Наконец срядились, ударили по рукам. Гуляли, согласно обычаям, три дня с истинно славянским размахом.
    На прощанье Гостомысл сказал Умиле:
    – Ничего, дочка, крепись на новой родине. Мать твоя тосковала по Скандинавии два года, а потом семья и дети перебороли душевные грусть и уныние. Может, тебе удастся вырваться в Новгород... А я обещаю наведываться изредка.
    Он подумал, добавил:
    – Доля княжеской жены тяжела и ответственна. Все заботы и тревоги государственные будут и на твоих плечах. Будь тверда и мужественна, дочь.
    Она теснее прижалась щекой к его груди, ответила тихо:
    – Я буду стараться, папа.

VI

    – Пешим ходом идут или на конях? – спросил Гостомысл гонца.
    – На лыжах. На широких лыжах, на каких наши охотники промышляют. На лошадях в лесу не пройти.
    Да, в Скандинавии зимы бывают снежными, это он слышал, поэтому норманны хорошо ходят на лыжах.
    – И с какой же целью они туда направились? – спросил Гостомысл пожилого карела, принесшего эту весть.
    – Не иначе как за пушниной, – высказал тот догадку. – Больше там делать нечего, князь.
    Гостомысл подумал, согласился.
    – Да, там много селений охотников, складов промышленников с пушным товаром. Есть чем поживиться. Много бед они натворят, большие убытки народу принесут. Остановить их надо.
    – Вряд ли удастся, князь. Пока я добирался до Новгорода, далеко они ушли.
    – Выходит, остается только перехватить на обратном пути... Хорошо, иди.
    Гостомысл вызвал к себе Выбора, рассказал о норманнах. Сын тотчас загорелся.
    – Поручи мне, отец! Я возьму с собой дружинников из числа бывших охотников. Хороших лыжников. Мы настигнем грабителей, где бы они ни находились!
    – Надо быть очень осторожным, сын. Норманны – отличные воины, легко их не взять.
    – Я буду полагаться на чутье следопытов. Они привыкли выслеживать чуткого лесного зверя, а уж людей-то обведут и выведут!
    – В любом случае избегай опрометчивости, – напутствовал напоследок отец.
    До Ладожского озера ехали на лошадях, а потом, когда начались труднопроходимые чащи, перешли на лыжи. Держали направление на север, выспрашивая по пути охотников и местных жителей про норманнов. Наконец в одном из селений узнали, что те недавно прошли в сторону Сегозера.
    – Много ли их? – спрашивал Выбор.
    – С полста наберется, – ответил степенный мужик. – Крепкие, рослые, выносливые. Особенно их предводитель. Такой богатырь, что, наверно, один десятерых стоит. Товарищи его Кроком кликали.
    – Крок так Крок, – раздумчиво проговорил Выбор, прикидывая, как перехватить неприятельских воинов. – Ты вот что мне скажи, есть ли тропка надежная к Сегозеру?
    – А как же! Есть, конечно. Норманны про нее не знают, глушью идут. Тяжеловато, конечно, им. Кабы знали...
    – Но на Сегозере, наверно, им кто-то проговорится, а может, и проведет по ней.
    – Почему нет? Могут, конечно. Позарятся на хорошую плату, возьмутся провести.
    – Тогда ворогов следует на тропке поджидать, – уверенно проговорил Выбор. – Награбят вороха пушнины, на себе не унести. Один выход: купят или заберут силой лошадей, навьючат и станут возвращаться тропой. Кроме как по ней, на лошадях им не пройти. Проведешь до места, где можно устроить засаду?
    – Конечно, о чем речь? Скажи, когда выходить.
    – А вот завтра и выступим.
    Мужик привел их к лесной избушке, прятавшейся среди густых зарослей елей.
    – В избушке пусть больные и ослабевшие набираются сил, – посоветовал он. – А вы стройте шалаши и закрывайте еловыми лапами. На подстилку тоже пойдут. Пока морозы несильные, перебьетесь.
    Выбор вошел в избушку. Она была без окон. Он достал трут, нашел сухие дрова, в очаге, сложенном из дикого камня, разжег огонь. Дым по потолку потянулся в дверь. Бревенчатые стены были закопчены, низкий потолок тоже был черным. Половину помещения занимала лежанка из жердей, в углу стоял небольшой стол, возле него кое-как сколоченная скамья. Скоро в избушке стало тепло, здесь действительно можно положить троих-четверых простуженных воинов.
    Выйдя из избушки, Выбор направил дозор в сторону Сегозера. Остальные принялись за разные дела. Для костра натащили березового сухостоя, который не давал дыма и не мог раскрыть норманнам их местонахождение, растопили снег и сварили кашу, изготовили еловый отвар. Быстро были возведены шалаши, их поставили в таком месте, что они сливались с еловыми зарослями. После этого принялись подпиливать высокие густые деревья, стоявшие возле тропы; в случае необходимости их можно было легко свалить и перекрыть путь норманнам. Вся подготовка была проведена быстро и организованно, оставалось дождаться незваных гостей.
    Потянулись томительные дни. Тишина стояла такая, что звенело в ушах. Только иногда с ветки срывалась птица, слышалось хлопанье крыльев, звук пропадал вдали. Или где-то протрубит олень, призывая олениху, а то вдруг раздастся протяжный волчий вой. И снова все замирало.
    На третий день прискакал дозорный и сообщил: слышен многоголосый шум. Все заняли свои места, приготовились к бою. Наконец на лесной тропе показался человек на лыжах. Судя по всему, проводник из славян. Следом тоже на лыжах двигался норманнский воин, под уздцы он вел коня, груженного пухлыми мешками. За ним следовали все новые и новые скандинавы с лошадьми. Это были те, кого они ждали.
    Как только передние миновали лесную избушку, Выбор взмахнул рукой. Раздался сильный треск, и тропку крест-накрест перекрыли три дерева. Тотчас вдали послышался приглушенный шум падавших деревьев. Норманны оказались в ловушке. Не успели они осознать свое положение, как из леса выбежали новгородские воины и стали разить их стрелами, мечами и пиками. По всей линии тропы завязалось сражение.
    Выбор с близкого расстояния метким выстрелом из лука сразил норманна и, выхватив меч, кинулся на второго. Тот бестолково закрутился на месте, пытаясь освободиться от ременной уздечки, конец которой намотал себе на руку. Пока он это делал, Выбор успел ткнуть его кончиком меча в подреберье и, не оглядываясь и не видя, как он падает, метнулся к третьему. С тем пришлось долго побороться. Низкорослый, но юркий и увертливый, он поднырнул под брюхо коня и, отбежав на некоторое расстояние, неожиданно повернулся и сам напал на Выбора. Противник хорошо владел коротким мечом, делал ложные выпады, подманивал обманными движениями, стараясь уловить момент для нанесения решающего удара. Выбор чувствовал, что встретил более опытного бойца, чем он сам, у него холодок пробежал по спине, когда тот чуть не достал его мечом, прижав к дереву. Как он увернулся от удара, Выбор сам не понял, но снова встал в боевую стойку и продолжал отражать сыпавшиеся на него удары.
    И вдруг норманн как бы застыл на месте, а потом рухнул на снег. Выбор оглянулся. Недалеко стоял его дружинник с луком. Криво улыбаясь, спросил хриплым голосом:
    – Ну, как я его?
    – Умелый был чертяка, – произнес Выбор и, вытерев со лба пот, кинулся в новую схватку.
    Норманны были разгромлены, все кони с поклажей захвачены. Однако некоторые из скандинавов бежали в лес, среди них оказался и предводитель Крок.
    – Их надо обязательно догнать и уничтожить, – вгорячах проговорил Выбор. – Иначе они будут нападать на мирное население, грабить и убивать, чтобы наверстать потерянное, захватить хоть сколько-нибудь пушнины. Назначаю вместо себя десятского Венда, поведешь захваченных коней с грузом и пленными в Новгород, а я с двадцаткой воинов отправлюсь в преследование.
    Наскоро покидав в котомки ломти хлеба, сыра, сала и копченого мяса, они на лыжах углубились в чащу леса, стараясь идти по лыжным следам. Скоро следы стали расходиться в разные стороны, воинам тоже пришлось разбиться на мелкие отряды. Постепенно они потеряли друг друга из виду.
    С Выбором осталось двое дружинников, молодых и сильных парней. Они выбрали след, по которому, судя по всему, шел один человек. Лыжня то ныряла в овраги, то скрывалась в мелколесье, и приходилось продираться сквозь чащу молодых деревьев; порой она выходила на поляны, а возможно, болота; зимой болот можно было не опасаться, они были покрыты толстым слоем льда и снега.
    В первый день преследования догнать норманна не удалось. Поздним вечером возле столетнего дуба расчистили место до земли, развели костер, вскипятили воду и поужинали. Затем натаскали еловых веток, уложили толстым слоем, завернулись в полушубки и заснули. Ночью приходилось вставать, подбрасывать сушняку в огонь, он немного согревал и отгонял диких зверей.
    Наутро, хорошо позавтракав, продолжали преследование. Часа через два напали на место, где ночевал норманн. Он тоже разгребал снег и застилал землю еловыми лапами, только спал не около толстого дерева, а среди низкорослых развесистых елей.
    – Опытный, гад, – проговорил Вышата, двадцатилетний здоровяк с большими навыкате глазами. – Но все равно догоним, от меня ни один зверь в лесу не уходил, а уж человек тем более.
    Но в полдень он беспомощно лежал с вывихнутой ногой. Светило яркое солнце, отражаясь в мириадах снежинок, слепило глаза. И Вышата, как видно, не разглядел глубокого оврага и с ходу кинулся с обрывистой кручи. Все бы ничего, но по пути попался небольшой кустик, за который зацепилась лыжа... А дальше Вышата ничего не помнил. Очнулся с сильной болью в ноге, хотел было встать, но невыносимая острая боль кинула его на снег.
    – Что будем делать? – растерянно спросил Выбора второй дружинник, которого звали Волотом.
    – Ничего, – ответил Вышата. – Немного полежу и сам пойду.
    – Лежи уж, куда тебе, – ворчливо проговорил Выбор. Он не мог сдержать раздражения: из-за неосторожности и горячности дружинника срывалась поимка опасного разбойника. Таких он бед теперь натворит!..
    Из лыж они соорудили санки, положили Вышату. Тащить было тяжело, особенно в гору. Они задыхались, вспотели, наконец, совсем выбились из сил. Под вечер уже хотели готовить место для ночлега, как вдруг Волот произнес, принюхиваясь:
    – Чую дым. Где-то рядом должно быть жилье.
    И действительно, через полчаса они прибыли в небольшое селение, попросились в ближайший дом. Их тепло приняли. Хозяин, благообразный старик, прикрикнул на женщин, те быстро соорудили постель на широкой лавке, на нее уложили Вышату, а Выбору и Волоту определили место на полатях. Скоро пришла старуха, стала колдовать над ногой Вышаты, потом, произнесла: «Потерпи чуточку, милок», вдруг дернула ее на себя. Вышата коротко вскрикнул от боли и в бессилии опустился на подушку. Лоб его покрыла испарина, но он начал улыбаться: боль ушла.
    – Полежит несколько дней и будет как новый, – шутливо сказала старуха.
    – А завтра никак нельзя, бабуся? – с надеждой спросил Вышата.
    – Никак, милок, – ответила та. – А то можешь лишиться ноги совсем.
    Утром, оставив Вышату на попечение сельчан, Выбор и Волот отправились дальше. Плотно слежавшийся снег хорошо держал их и лишь изредка проседал под лыжами. Все дни стояли солнечными, бесснежными, поэтому кое-где след от норманна оставался заметным. Нужно было только нагнать потерянное время, и они старались изо всех сил.
    Три дня шла настойчивая и упорная гонка. Ночами они спали как убитые, но утром вставали свежие, полные сил и продолжали преследование. У Выбора почему-то стали болеть глаза, из них лились обильные слезы, мешали движению. Волот внимательно осмотрел их, сказал:
    – Это от солнца и ослепительного снега. Беда поправимая. Раньше приходилось лечить.
    Он достал кусок кожи, сделал в ней два узких отверстия и ремешками приладил на глаза. Действительно, резь скоро прошла, слезы прекратились. Можно было продолжать погоню.
    Наконец на четвертый день ранним утром наткнулись на ночлег норманна; значит, он был близко от них. Волот указал на следы от валенок:
    – Смотри, какие большие. Видно, здоровенный чертяка!
    Выбор промолчал. Но у него еще раньше родилось подозрение, что они преследуют главаря норманнов Крока.
    Снова пустились в гонку. Стоял звонкий морозный день, солнце скользило между верхушками голых деревьев. Начали спускаться в широкую лощину, заросшую дубняком и мелколесьем. И вдруг Выбору стало как-то не по себе, муторно и нудно на душе. Он приостановился, настороженно осматриваясь вокруг. Что вызвало его беспокойство, он не понимал, но тревога не проходила. Вдруг он понял причину беспокойства: в густых зарослях шевельнулась ветка.
    – Берегись! – успел крикнуть он и, сбросив лыжи, рванулся в сторону.
    Просвистела стрела, громко вскрикнул Волот.
    Выбор сорвал с себя лук, быстро наложил стрелу и тут же послал ее в потревоженный кустарник. Там раздался какой-то шум, Выбор, опасаясь новой стрелы, несколько раз перевернулся и в этот момент почувствовал укол в левую руку. Мельком взглянул и увидел торчащую стрелу, вгорячах выдернул, даже не почувствовав боли, потом, уже не таясь, вскочил и кинулся на врага, обнажая на ходу меч.
    Когда забежал в заросли, никого не увидел. Только на снегу виднелись следы лыж да капли крови. Видно, стрелой он все-таки достал норманна, и тот бежал, не решаясь продолжать схватку. Враг не из трусливых, стало быть, рана у него оказалась серьезной.
    Он вернулся к Волоту. Тот лежал, ткнувшись лицом в снег. Выбор перевернул его. Глаза воина безжизненно смотрели в небо. Выбор некоторое время постоял около него, с трудом постигая происшедшее. Итак, сподвижник погиб, он остался один. «Буду преследовать, пока не уничтожу», – зло сощурив глаза, проговорил он про себя.
    И тут почувствовал боль в руке. Снял полушубок, вязаную фуфайку, разорвал рукав рубахи. Стрела прошла вскользь, не задев кости, но вытекло много крови. Достав из заплечного мешка чистую холстину, перевязал рану. Боль поутихла.
    Теперь надо было похоронить Волота. Выбор насобирал сломанные ветки, мечом срубил несколько сухих деревцов, свалил в кучу и положил на нее Волота. Затем достал трут, разжег и запалил костер. Пламя стало жадно пожирать сушняк и вместе с ним погибшего воина...
    Когда пламя стало постепенно утихать, Выбор поклонился покойному, встал на лыжи и двинулся по следам норманна. Сначала шагалось легко, но потом почувствовал судорожную, звенящую пустоту в голове и медленно охватившую тело слабость. Сразу понял: это от потери крови. Он сбавил шаг, стараясь сберечь силы. Местность пошла ровная, деревья не захламлены кустарником, не надо было прорубаться мечом или делать далекие обходы, это облегчало движение.
    Наскоро пообедав сушеным мясом и сыром, Выбор продолжал преследование. Слабость все более и более одолевала его, повязка намокла от крови, пришлось остановиться, чтобы перевязать рану. К вечеру он окончательно вымотался и свалился возле большого дерева, еле переводя дыхание. Чуть передохнув, соорудил лежанку, костер, вскипятил воду и жадно попил горячий еловый навар.
    Ночью он замерз. Холод, кажется, пробирался до самого сердца, не давал заснуть. Когда чуть рассвело, попытался встать и не смог: тело стало будто не его, оно совсем закоченело. С большим трудом сумел разогнуться, потом встать на ноги. Надо было двигаться, но не было ни желания, ни сил. Он подумал о том, что, вероятно, придется прекратить преследование и уйти в какое-нибудь селение. Но тут же представил, как освободившийся от погони норманн тотчас начнет врываться в дома местных жителей и творить что душе заблагорассудится. Большие страдания приносили норманны, но еще страшней смертельно раненный зверь, каким сейчас стал преследуемый им разбойник. Нет, нельзя оставлять его одного, надо гнать и гнать, пока есть силы. И Выбор надел лыжи и двинулся дальше.
    В полдень он впервые увидел своего врага. Тот поднимался по пологой горе, едва передвигая лыжи. Хотя до него было очень далеко, Выбор все же отметил, что это был сильный, рослый, богатырского телосложения мужчина. Теперь Выбор уже не сомневался, что он преследует Крока.
    Крок, как видно, почувствовал, что за ним наблюдают, остановился и повернулся к Выбору. Выражения лица норманна Выбор не разобрал, но ему почему-то показалось, что оно было хмурым и измученным. Как видно, рана была серьезной, и он хотел только одного: уйти от преследования и спастись. «Вот этого я тебе и не дам», – злорадно подумал Выбор и заскользил вниз по горе.
    Еще одну ночь пришлось провести на снежной постели. Утром Выбор думал, что не сможет встать. Каким-то чудом ему это удалось. Кое-как разжег костер, попил горячего отвара, потом стал разогревать на огне мясо.
    И тут случилось неожиданное. Из кустов вышел Крок, без меча и лука. Он жадно глядел на поджариваемое мясо. Потом кинулся к костру, упал перед ним на колени, трясущимися руками схватил кусочки и стал запихивать в рот, задыхаясь, давясь и кашляя. Выбор смотрел на него, не зная что предпринять. Ясно было одно, что он не мог поднять руку на безоружного человека.
    Крок съел все мясо, жалко улыбнулся Выбору и отполз в сторонку. И тут его вдруг перегнуло, и он стал кататься по снегу, суча ногами и подвывая. С полчаса продолжалась эта агония. Наконец Крок затих и стал медленно расправлять ноги и руки, голова его при этом судорожно повернулась набок и застыла, глаза стеклянно смотрели в небо. Выбор подошел, некоторое время глядел на него. Крок был мертв. Видно, после разгрома каравана он ушел в лес без пищи, получил ранение и, истощенный от потери крови и недоедания, окончательно выбился из сил. Голод и страдания довели его почти до безумия. Почувствовав запах мяса, он забыл про все, стараясь лишь спасти свою жизнь. Но мясо оказалось смертельным для его оголодавшего организма.
    Выбор обшарил свой вещевой мешок, а потом выбросил. Продуктов не осталось, а тащить ненужную, даже такую легкую вещь стало не под силу. Впереди был пологий холм, и он со страхом смотрел на него: хватит ли сил подняться? Как взбирался, плохо помнил. Нестерпимо ломила рука. Повязка на ней давно набухла от крови, но он не менял ее, потому что не было сил. «Приду в селение, люди перевяжут», – думалось ему. Он надеялся, что как только взберется на холм, так его взгляду откроется человеческое жилье, и это будет его спасением. Задачу свою он выполнил, уберег людей от разбойника, теперь люди должны были выручить его.
    И верно: после долгих усилий он все-таки достиг вершины холма и с его высоты увидел беспредельное море и просторный залив; возле залива ютилась небольшая деревушка. При виде ее у него из глаз непроизвольно потекли слезы...

VII

    – Сговорились саксы и датчане напасть на племя бодричей. Собираются большие силы, одному племени не отбиться, – говорил торопливо гонец. – Просит князь помочь, прислать новгородское войско.
    – А что другие славянские племена – поморяне и лютичи? Неужели остаются в стороне от давнего противостояния славян и германцев? Всегда они приходили на помощь друг другу.
    – Не всегда, князь. Далеко не всегда. Спорят оба племени, какое из них сильнее, кто должен быть первым на Балтийском побережье, кому суждено создать новое славянское государство взамен распавшейся Русинии. Вот и сейчас схватились поморы и лютичи в смертельной борьбе и не хотят уступать. А германцы решили воспользоваться раздором среди славян и вознамерились покорить княжество бодричей. Беда большая надвигается на нас, князь.
    – Понимаю, понимаю, – задумчиво проговорил Гостомысл. – Не выстоять бодричам в одиночку. К тому же саксы покорены королем Карлом. У них за спиной теперь мощь и богатство огромного Франкского государства, к ним перешел военный опыт, а главное – улучшилось вооружение воинов. Я своими глазами видел франкское войско. Если и саксы получили помощь, то их одолеть теперь будет намного труднее.
    – Истинно, князь. Саксонское войско теперь превосходит нас в вооружении. Последние стычки на границе убедили нас в этом.
    – Почему же вы ничего не делаете, чтобы не отставать от противника?
    – А что можно поделать? Саксов теперь вооружает государство, а у нас по старинке этим занимаются старейшины родов. Богат род, заботлив старейшина – и отряд воинский у него на высоте. А коли наоборот, то сам понимаешь, что получается...
    – Да, невеселые у вас дела... Но ничего, ильменские славене не оставят в беде своих братьев. Сейчас же прикажу начать сборы, и на днях выступим в поход. А теперь скажи мне, как поживает моя дочь Умила? Здорова ли сама, ее дети?
    – Все живы-здоровы, князь. Дочь ваша велела кланяться тебе и сказать, что очень соскучилась.
    – Отправляйся в обратную дорогу и передай и князю Годолюбу и княгине, что скоро свидимся!
    Новгородское войско выступило через два дня. Гостомысл торопил своих воевод, понимая, что дорог каждый день. Когда проходили по землям поморян и лютичей, тяжело было видеть разоренные селения и города, опустошенные поля, только из-за того, что князья этих племен не могли решить, кто из них главнее на Балтийском побережье. Может ли привести к добру вражда братских народов в то время, когда с запада усиливают натиск германские племена?..
    При подходе к стольному городу бодричей Рерику прискакал гонец:
    – Беда, князь! Неприятелю удалось заманить в ловушку и уничтожить княжескую дружину, а князь Годолюб был захвачен в плен и по приказу датского короля Зигфрида расстрелян на виду жителей Рерика. Враги готовятся к решающему приступу, а защитников осталось очень мало, им не устоять против объединенных сил саксов и датчан. Поспешай, князь, на выручку бодричам! Они находятся в отчаянном положении!
    Гостомысл тотчас приказал конникам выдвинуться вперед и следовать как можно быстрее, не жалея лошадей. Весть о том, что жители столицы находятся в безнадежном, безысходном положении, быстро облетела все войско, и воинов не надо было подгонять. Сам Гостомысл мчался на коне впереди дружины.
    Когда вырвались на просторную равнину перед столичными укреплениями, увидели: саксы и датчане строились в боевые порядки, готовясь пойти на приступ. Появление большого новгородского войска настолько обескуражило воинов противника, что они на некоторое время замерли в растерянности. Пользуясь этим, Гостомысл кинул конницу по обе стороны крепостных стен, в центр двинул пешцев и таким образом окружил силы врага. Наступило затишье, которое предшествует