Скачать fb2
Андрей Боголюбский. Русь истекает кровью

Андрей Боголюбский. Русь истекает кровью

Аннотация

    Середина XII века. Русь спускается в ад феодальной раздробленности, раздоров и междоусобиц – князья беспощадно режутся за власть, не брезгуя ни изменой, ни помощью «поганых», ни братоубийством, предав родную землю огню и мечу и сами умывшись кровью.
    Не минула эта смертная чаша и Андрея Боголюбского. Сын Юрия Долгорукого, выделявшийся ратной удалью даже среди бесстрашных Рюриковичей («Андрей любил забываться в разгаре сечи, заноситься в самую опасную свалку, не замечал, как с него сбивали шлем»), строитель Успенского собора во Владимире и церкви Покрова на Нерли, при других обстоятельствах он мог бы стать одним из лучших князей Древней Руси, но «прославился» не возведением храмов и мудрым правлением, а жесточайшим погромом Киева, от которого «мать городов русских» не оправилась даже век спустя, и закончил жизнь горько и страшно, зарезанный в собственной опочивальне изменниками-боярами…
    Читайте новый роман от автора бестселлеров «Князь Игорь», «Владимир Мономах» и «Мстислав Великий» – летопись одной из самых темных и трагических эпох нашей истории.


Василий Седугин Русь истекает кровью



I

    Два года в юности – большой срок! И Андрей был удивлен, как изменился за это время Федор, вышедший встречать его к воротам усадьбы. Они расстались, когда был тот долговязым, нескладным парнем, а теперь стоял перед ним широкоплечий, здоровенный мужчина на полголовы выше его и, оглядывая Андрея синими выпуклыми глазами, говорил солидным баском:
    – Ну наконец-то заявился. А я уж думал, что не увижу тебя в своих владениях!
    – Ну и как хозяйничается? Нравится или не очень? – спросил Андрей, вглядываясь в посуровевшее лицо друга. Дело в том, что имением Кучковичей распоряжался один из дальних родственников, боярин Ратша, назначенный опекуном после смерти родителей. Опекунство согласно русским законам продолжалось до пятнадцати лет, но только в двадцать опекаемый вступал в полные права и мог свободно распоряжаться своей отчиной. В свои двадцать два Федор был полновластным хозяином всего движимого и недвижимого имущества.
    – Забот – невпроворот! – скривив жесткие сухие губы, ответил тот и спросил из приличия: – Как добрался, благополучно?
    – Да что тут ехать? Утром снялся, а к обеду, как видишь, у тебя.
    – Тогда милости просим в терем! – широким жестом пригласил Федор княжича и его спутников, молодых дружинников.
    Терем был двухъярусный, сложенный из добротных дубовых бревен, и крыт деревянными досками с неизменным петушком на коньке. Крыльцо вело к переходной лестнице с навесом, покоившимся на фигурных столбах; двери резные, затейливой резьбой были украшены и наличники окон и дверей.
    Они поднялись на второй ярус и вошли в трапезную, просторную комнату, посредине которой стоял длинный стол, возле него суетились слуги, расставляя кушанье и питье. Ими руководил младший брат Федора – Яким, невысокий, худощавый, с глубоко посаженными, вдумчивыми глазами; их взгляд был приветлив и ласков, а на тонких губах таилась смущенная улыбка, будто он извинялся перед гостями, что еще не все готово к их приезду.
    – Садись, княжич, в это кресло, – проговорил Федор. – Ты мой желанный гость, возглавишь застолье.
    – Это дело хозяина – руководить пиршеством, – запротестовал Андрей. – Так что занимай свое место, а я примощусь рядом.
    – Нет-нет, не обижай нас, Андрей. Мы столько тебя ждали, так готовились, что заранее и место тебе почетное определили!
    Пришлось подчиниться.
    Хозяева расстарались. На столе были мясные и рыбные блюда, печенья и варенья. К уху Андрея наклонился Яким, спросил:
    – Может, что-нибудь по заказу пожелаешь, княжич?
    Они дружили с детства, обращались просто, но сегодня был особый день – встречали гостя! – поэтому Яким величал его по званию. Это польстило Андрею, и он ответил подобающим образом:
    – Хочу ухи свежесваренной с пирогами. Сможет твой повар приготовить?
    – Как скажешь, княжич. Мы знаем твою любовь к рыбным блюдам, так что повар выполнит твое любое желание.
    – А что ты можешь предложить?
    – Только слово молви, как перед тобой будет стоять любого вида уха: рядовая или красная, опеканная или черная, вялая или сладкая, пластовая или трехъярусная.
    – Принеси трехъярусную. Пусть сначала отварят ершей и пескарей и выбросят; потом положит сома и подлещиков, а уж напоследок кинут стерлядочку.
    – С пшеном или крупами?
    – С пшеном.
    – Класть шафран и корицу?
    – И то и другое.
    – А пироги с рыбной начинкой или кашей?
    – Давай с кашей.
    Яким распорядился, а пока Андрей налил себе в кубок вина, поднялся и провозгласил:
    – За хозяев этого гостеприимного терема. Пусть живет и здравствует род Кучки! Слава!
    – Слава! – дружно выдохнули гости.
    Все принялись за кушанья. Потом встал Федор, произнес:
    – А теперь выпьем за княжича Андрея, нашего давнего и надежного друга. Слава!
    – Слава! – вторили ему сидевшие за столом.
    За первыми кубками последовали другие. Слуги разносили кувшины с вином и пивом, разливали по желанию. Андрею поставили серебряную чашку, наполненную ухой. Он понюхал и зажмурил глаза от удовольствия. Потом стал не спеша хлебать. Яким спросил:
    – Ну как ушишка? Угодил повар?
    – Ум отъешь! – коротко ответил Андрей.
    Пир разгорался. К Андрею наклонился Федор:
    – Сегодня веселимся, а имение показывать буду завтра. Не возражаешь?
    – Нет, конечно.
    И, осматривая гостей, спросил, как бы мимоходом:
    – Что-то не вижу Улиты. Не приболела?
    – Эта шалопутная? – шутливо-ласково переспросил Федор. И тут же ответил: – Жива и здорова. Бегает где-то. А что, нужна?
    – Да нет. Просто так спросил. Хотелось бы увидеть, какой она стала.
    – Да все та же – шаловливая и озорная.
    Улита – сестра Федора и Якима по отцу. Братья относились к ней с большой любовью и участием, защищали от ребятишек, хотя она порой и сама не давала им спуску. У Кучковых в Суздале был свой терем, в нем братья и сестра выросли под покровительством суздальского князя Юрия Долгорукого. Андрей рос вместе с ними и, как водится, дружил и ссорился, участвовал в различных играх и проделках; от мальчишек не отставала и бойкая и неуемная Улита. Как не спросить о ней, тем более что целых два года не видел ее?
    Наутро пошли знакомиться с имением. Андрей, выше среднего роста, широкоплечий, склонив набок круглую голову и прищурив узкие раскосые глаза, бросал цепкие взгляды то на Федора, то на постройки, которые тот показывал.
    – Сначала пойдем к конюшне с конями для дружинников. Недавно заново перестроили и расширили, – с гордостью говорил Федор. – Посмотри, каких скакунов закупили мы с братом у половцев! Молодые, породистые, все как на подбор. Не стыдно будет появиться на смотре у князя.
    В конюшне пахло смолой и навозом. В денниках нервно переступали кони, стучали копытами в деревянный пол, диковато косили темными глазами.
    – Половецкие кони уступают нашим в росте и силе, зато превосходят в выносливости, – говорил Федор, заботливо и ласково поглаживая и похлопывая животных по бокам и спинам; некоторым, как видно самым любимым, совал ломти хлеба с солью. – За выносливость я их и люблю. В походе незаменимы. Сам знаешь, с кормежкой всегда трудно, а они бегут и бегут. Откуда только силы берутся?
    Потом повел на скотный двор. Коров не было, в просторном помещении суетилось несколько человек, выбрасывали лопатами навоз. Подбежал пожилой мужчина, поклонился.
    – Мой главный скотник, – представил его княжичу Федор. – Как, Миролюб, все коровы в целости и сохранности?
    – Живы, боярин. На луга выгнали.
    – Творог сварили?
    – Да, свеженький в избушке. Отведать не желаете ли?
    – Как-нибудь потом. Иди, занимайся делом.
    И, провожая удаляющегося скотника, сказал:
    – Повезло мне с работником. Заботливый донельзя, а уж как любит коровушек, слов нет. Пастухам нет от него житья. Проверяет, как пасут, ругается, если застает своих коров на избитой траве. Не ленится подкашивать для них зеленый корм. Подсаливает траву. Приказывает запаривать корма, рубить тяпкой – только бы поднимался надой. Коровы у меня здоровые, упитанные. Хочешь посмотреть? Они сейчас на лугах, в пойме Клязьмы пасутся.
    Только этого ему не хватало, чтобы из-за коров куда-то к черту на куличи тащиться! Андрей отказался.
    Федор повел его к свинарнику, потом курятнику, стал показывать помещения, где содержались овцы и козы.
    – А вон там, на берегу Клязьмы, я поставил сараи, где содержатся гуси и утки. Выйдешь к речке, а там такая благодать: плавает живность, нагуливает жир. Завел лебедей, но пока их мало…
    На обратном пути завернули в мастерские, в которых женщины сучили пряжу изо льна и конопли, на больших станах изготовляли полотна ткани.
    – По домам мужики и бабы шьют одежду и обувь, плетут лапти. Все для себя производим в своем хозяйстве. Ни в чем привозном не нуждаемся. Годами можно не ездить в Суздаль или Ростов. А Киев нам совершенно не нужен!
    Андрей слушал и молчал. Увиденное радовало его и в то же время тревожило. Радовало потому, что видел он, как в тишине и спокойствии растет благосостояние Суздальской земли. Не то что Южная Русь, которая разорялась феодальными смутами и половецкими набегами. Богател не только боярский род Кучковичей; заметно приращивало могущество все суздальское боярство, год от года лучше жили простые жители. А беспокоило его настроение в боярской среде, о чем не раз говорили в окружении отца. Бояре в своих имениях имели воинские отряды, охранников, сборщиков дани и управителей имений, свой суд, их владения пользовались особыми правами и были неприкосновенны для княжеской власти во многих сторонах жизни. Это были маленькие, крошечные государства в государстве. Вся Русь представляла собой совокупность нескольких тысяч таких мелких и крупных княжеских, боярских и монастырских вотчин, которые жили самостоятельной жизнью, мало сцепленные друг с другом и в известной мере свободные от контроля центральной власти. Каждый боярский двор был столицей такой маленькой державы.
    Конечно, Андрей еще не оценивал так определенно и ясно боярскую вотчину и ее опасную роль в усиливающейся от десятилетия к десятилетию раздробленности Руси – к этому он придет позднее. Но уже сейчас его раздражала самоуверенность Федора Кучки, его самонадеянность и желание выпятить свое богатство и противопоставить Суздалю и Киеву. Он пытался подавить досаду и недовольство, накапливавшееся в груди, но тщетно. Наконец не выдержал, прервал Федора:
    – Хорошо, я увидел главное, остальное потом поглядим. Вернемся в терем, а то жарко становится.
    Действительно, июльский день разыгрывался не на шутку. На небе ни облачка, солнце палило изо всех сил, надоедало тугое гудение мух и слепней, одолевавших возле скотных дворов с навозными кучами.
    – Хватит так хватит, – охотно согласился Федор. – Пойдем холодненького пивка из погреба попьем. Лещи вяленые висят в сарае, жирок с них течет, пальчики оближешь!
    Федор мимолетно взглянул на Андрея, глаза его при этом как-то странно блеснули, спросил:
    – Жениться не собираешься?
    – Что ты! Я еще ни с одной девушкой толком не дружил.
    – А я вот надумал. Даже самому не верится: скоро буду женатым человеком!
    Он вздохнул и стал смотреть вдаль невидящим взглядом. Потом заговорил, как бы беседуя сам с собой:
    – Важное дело затеваю, надо посоветоваться, да не с кем. Отца с матерью нет, а другим – кому я нужен?
    – Мне. Мне нужен, – сказал Андрей. – Мы с тобой друзья с детства.
    – Да. Но ты моложе меня. Еще больший несмышленыш, чем я.
    – Тогда к моему отцу обратись, он тебя воспитывал с малолетства.
    – Советы князя я всегда ценил, – как-то неопределенно проговорил Федор и замолчал, о чем-то думая. Андрей догадывался о чем: отец Федора был когда-то казнен по приказу Юрия Долгорукого, и хотя князь много сил и забот положил на воспитание его детей, все равно такое не могло забыться совсем…
    – А кто невеста? – спросил Андрей, чтобы прервать затянувшееся неловкое молчание.
    Федор встряхнулся, ответил:
    – Про боярыню Ефимию слышал? Соседкой мне приходится. Ее владения по ту сторону Клязьмы раскинуты.
    – Еще бы не слышать! Богатейшая боярыня, от нее чуть ли не самая большая дань в отцовскую казну поступает!
    – Вот! Представляешь, когда женюсь на ней, какие земли присоединю к своим!
    – Но ведь она намного старше тебя. Ей, наверно, под сорок!
    – Ну и что? Женщина она что надо, как говорят, в соку. Да и не столь важно, сколько ей лет. Главное, такие земли перейдут в мои владения! Я буду самым богатым человеком в княжестве! Не считая самого князя, конечно.
    – Погоди, погоди, – начал вспоминать Андрей, – но ты, я слышал, давно встречаешься с купеческой дочкой Анастасией. Как же она?
    – А что – она?
    – Ну, как вы с ней расстанетесь?
    – Да очень просто. Скажу, что собираюсь жениться.
    – И все?
    – А чего же еще?
    – Я думал – любовь… Да и потом – жить с нелюбимой. Это ничего?
    – А стерпится – слюбится, как говорят в народе. Разве мало случаев, когда родители женят детей не по любви, а ведь живут! И неплохие семьи получаются. У меня тоже не хуже будет. Зато с большим достатком!
    Когда подходили к терему, из двери выскочила девушка. Взметнув подолом, хотела убежать, но Андрей остановил ее:
    – Улита, ты?
    Да, это была она. Все та же резкая, порывистая, но изменившаяся, заметно выросшая; это был уже не тот подросток, каким он знал ее два года назад.
    Улита отчужденно взглянула на него, потом глаза ее потеплели.
    – Андрей, – протянула она удивленно. – А я тебя не признала. Ты стал такой большой!
    – Ты тоже вытянулась… И похорошела.
    Улита слегка смутилась, ее щеки покрыл румянец. Она была красива. Окружающие говорили, что красотой она пошла в отца, покойного Степана Кучку: большие, чуть навыкате, выразительные глаза, нос вздернутый, ротик маленький, а от лица веяло высокомерием, хотя она и говорила с Андреем тепло и дружески.
    – Ты куда идешь? – спросил он ее.
    – На речку. Жара такая! Искупаться хочу.
    Андрею вмиг расхотелось пить пиво.
    – Можно мне с тобой?
    – Жалко, что ли?
    Он обернулся к Федору:
    – Может, и ты с нами?
    – Что я – маленький?
    – Ну как хочешь.
    Они с Улитой пошли на Клязьму. Шагали не спеша, украдкой бросая друг на друга мимолетные взгляды.
    – А помнишь, как я тебя отватузила на дворе?
    Еще бы не помнить! Они играли и заспорили. Он не хотел уступать, она тоже уперлась на своем. Разгорячились, перешли на крик. Тогда она схватила его за волосы и давай трепать, он только ножками дрыгал, пока не вырвался.
    – Больно было?
    – Да нет. Так себе.
    – А чего не ответил? Мальчишки над тобой смеялись.
    – Как можно бить девчонку? У меня рука на тебя не поднялась.
    – Ишь ты какой!
    И, оглядев его с ног до головы, заметила:
    – Теперь с тобой не слажу.
    – И не надо. Я сам буду подчиняться.
    Они выбрали местечко на песке в стороне от мальчишек. Улита зашла за кустик, сняла платьице, осталась в одной нижней рубашке, он – в кальсонах.
    – Скупнемся? – спросил он ее.
    – Ты первый.
    – Побежала!
    С маху кинулись в теплую воду, начали нырять, плавать. Потом принялись играть в догонялки. Впрочем, Андрею ничего не составляло догнать ее, но он делал вид, что она во всем опережает.
    Наконец надоело. Они легли на горячий песок, с них струйками сбегала вода. Андрей взглянул на Улиту и заметил, как солнечный лучик блеснул в капельке, застывшей на ее щеке. Это было так необычно, что он залюбовался на какое-то мгновение, и вся она показалась ему какой-то новой, необычной и удивительно красивой, будто таинственный свет исходил от нее. Пораженный внезапным видением, он не мог оторвать взгляда от ее лица. Она тотчас заметила, спросила озадаченно:
    – Ты чего?
    И вдруг поняла каким-то особым, девичьим чутьем значение такого взгляда и проговорила изменившимся голосом:
    – Ну вот еще…
    Они некоторое время молчали. Потом она вдруг вскочила и кинулась к реке:
    – Догоняй!
    Они носились по воде как угорелые, брызгая друг в друга, ныряли, кувыркались. Вдруг Улита остановилась, вынула из воды ракушку и показала ему. И вдруг ни с того ни с сего они стали хохотать. Хохотали до слез, до умопомрачения. Ракушка была как ракушка, ничего особенного, тем более смешного, в ней не было, но они не могли остановиться и продолжали смеяться, пока Улита не опустила ее в воду. Но только вынула и на ладошке протянула к нему, как вновь ими овладел безудержный смех, и никакой мочи не было, чтобы удержать его.
    Наконец они устали и поплыли в разные стороны. Улита выгребла на мелкое место и начала наблюдать за ним – он лениво перебирал руками и ногами, держась на поверхности воды. Спросила:
    – Донырнешь до меня?
    Он примерился, ответил:
    – Если постараться…
    – А ты попробуй!
    Андрей несколько раз шумно вдохнул и выдохнул, проветривая легкие, и ушел под воду. Его долго не было. Наконец вынырнул прямо перед ней, жадно хватая широко открытым ртом живительный воздух. И в этот момент Улита плеснула ему в лицо горсть воды. Андрей судорожно дернулся и зашелся в кашле, а она стала звонко и заразительно смеяться.
    Наконец он прочихался, прокашлялся и сквозь слезы спросил:
    – Ты зачем это сделала?
    – А просто так. Интересно было поглядеть на тебя такого!
    Убежала на берег, улеглась на песок, подгребая его к бокам.
    Он постоял, а потом побрел за ней.
    Лежали молча. Андрей не знал, что сказать, а она упорно молчала. Наконец поднялась, проговорила, не глядя на него:
    – Мне надоело. Пошли домой.
    По пути не проронили ни слова. Перед расставанием она произнесла нарочито скучным голосом:
    – А у нас сегодня вечером на лугу молодежь собирается…
    – Ты придешь?
    Она пожала плечами, ничего не ответила и скрылась в тереме.
    На луг возле Клязьмы пришли парни и девушки Голубиного и окрестных селений. Едва скрылось солнышко, как зажглись костры, молодежь завела хороводы. Андрей ходил между гуляющими и высматривал Улиту. Он уже забыл про то, как она плеснула ему водой в открытый рот. В детских играх и не такое бывало!
    Она увидела его первой. Сорвалась с места, подбежала и, схватив за руку, повела в хоровод, на ходу выговаривая:
    – Не мог пораньше явиться…
    Он держал ее короткие, толстенькие пальчики в своей твердой ладони, смотрел на стройный стан, который облегало под цвет глаз голубое платье из дорогой материи, на точеную шею с завитками русых волос вокруг маленьких ушей, и она виделась ему самой привлекательной из девушек. У него сердце замирало при виде, как Улита ступает ножками в красных башмачках, как, склонив головку, старательно выводит песенную мелодию. Все пели в хороводе, но никто не пел так красиво, как Улита:
Хожу ль я вокруг городочку,
Хожу ль я, найду ль я
Ласкову себе невесту.
Ты будешь мне, красна девушка, невестой!
А я вью веночки, вью зеленочки!

    Потом они гуляли по лугу, прыгали через костер, загадав, будут ли жить всю жизнь вместе (конечно будут!), наконец как-то незаметно для себя оказались в темноте леса, обнялись и поцеловались. Все произошло неожиданно для обоих, они и не думали о поцелуях и были ошеломлены пьянящим чувством, обрушившимся на них.
    – Ты на меня не обижаешься? – вдруг спросила она.
    Андрей даже вздрогнул:
    – Что ты!.. Глупая… За что?
    – Да я тебе… водой.
    – Подумаешь, разок плеснула.
    – Я и сама не знаю, как получилось…
    – Глупая, глупая, – с умилением повторял он…
    – Мне кажется, что только сегодня тебя встретила, – говорила она, машинально поводя пальчиком по перламутровым пуговкам на его рубашке.
    – Я тоже как будто впервые увидел тебя на речке.
    – Я это отгадала по взгляду.
    – И что подумала?
    – Ничего. Просто сердечко вдруг екнуло и в пятки убежало…
    Вместо одной недели задержался Андрей в имении Кучковых на целый месяц. С Улитой встречался каждый день, выбирал укромные места. Федор, любивший сестру, благожелательно относился к их свиданиям. Только однажды сказал шутливо:
    – И чего ты особенного нашел в этой взбалмошной девчонке?
    Андрей только затаенно улыбнулся и ничего не ответил.
    Накануне отъезда они договорились с Улитой, что она следом за ним приедет в Суздаль, и он с легким сердцем покинул Голубиное. Во дворце его ждал отец, князь Юрий Долгорукий, высоченного роста, толстый, с коршунячьим носом и небольшой бородой. Андрей пошел не в него, а в мать, половецкую княжну, и поэтому кличка у него была «половец» – ею дразнили мальчишки, когда дело доходило до ссоры.
    Андрей коротко сообщил, что бояре Кучки платят дань исправно, все, что положено, он доставил в Суздаль, а потом, несколько засмущавшись, произнес:
    – Отец, не знаю, как ты к этому отнесешься, но все же скажу…
    – Говори, говори. От меня не надо ничего скрывать. Или какие нарушения нашел у своих друзей? Боишься выдать?
    – Да нет, не об этом… Жениться я надумал.
    Отец некоторое время строго разглядывал его, словно увидел впервые, отчего Андрей внутренне сжался, ожидая суровых слов, а может быть, и гнева.
    – И кто же она? – наконец спросил Юрий Долгорукий.
    – Улита.
    – Кучковна, что ли?
    – Да, из бояр Кучковых…
    Лицо князя тотчас смягчилось и разгладилось.
    – Дочь покойной Листавы, – с теплотой в голосе произнес он. – Мать ее была такой прекрасной души человек, какие не забываются… Когда-то я мечтал быть с ней вместе, она тоже любила меня, но все так закрутилось, завертелось и пошло прахом… Что ж, сын, одобряю твой выбор. Если мне не удалось породниться с этой семьей, то, может, ты найдешь свое счастье в браке с Улитой…
    – Значит, не возражаешь, отец? – еще не веря в свое счастье, спросил Андрей.
    – Почему я должен быть против? Меня женили, когда исполнилось двенадцать лет, тебе намного больше. Ты уже говорил с ней и вы все решили?
    – Нет, но я уверен, что она будет согласна!
    – Очень хорошо, что ты уверен в ее любви. Обговаривайте, как положено, а потом зашлем сватов. Осенью можно будет и свадебку сыграть!
    Андрей хотел уже убежать, как отец остановил его:
    – А я о тебе тоже не забывал и из Чернигова привез хороший подарок. Знаю, что любишь ты чтение, многие часы проводишь за летописями и священными писаниями. Так вот, заказал я монахам переписать книгу о хождении игумена Даниила в Святые места. Закончили они труд сей и вручили мне. Вот оно, это повествование!
    И Юрий Долгорукий одним движением снял тряпицу со стола, под ней лежала толстая книга в красочном переплете. Изготовлен он был из деревянной доски, обитой тонким листом железа. Андрей бережно погладил книгу ладонью и открыл. Появилась затейливая вязь из букв и рисунков, исполненных разноцветными чернилами на тонкой мягкой коже.
    – Мне можно взять книгу к себе в горницу? – с придыханием спросил Андрей.
    – Конечно. Ты будешь первым, кто во дворце прочитает ее, – с улыбкой ответил отец.
    Андрей ушел к себе, положил книгу на стол и уже собрался приступить к чтению, как вспомнил про Якима Кучку. Он был его лучшим другом. Наверно, сейчас дома, ведь они вместе возвратились в Суздаль, надо его пригласить. Вместе читать намного интересней!
    И точно: Яким с мальчишками играл на улице в козны. Разгоряченный, он не сразу понял, о чем речь, но когда Андрей пояснил ему, что их ждет захватывающее чтение о путешествии русского игумена в дальние страны, бросил все и поспешил в княжеский дворец. Здесь они, тесно прижавшись, уселись на скамейку и уткнулись в книгу. Чтение сразу увлекло их.
    – «От Царьграда по заливу идти триста верст до Средиземного моря», – шевеля губами, читал Яким и, оторвавшись от страницы, обратил восхищенные взоры на Андрея. – Представляешь, игумен был в Царьграде! Сколько я слышал об этом чудесном городе. Там, говорят, такие большие дворцы, что крышами чуть ли неба не достают!
    – Наверно, преувеличивают, но все равно хотелось бы побывать в ромейской столице. Так заманчиво пройтись по улицам незнакомого города!
    – «Здесь в пещере лежат тела семи отроков, которые проспали триста шестьдесят лет; они уснули при императоре Декии и проснулись при императоре Феодосии», – продолжал читать Яким, но Андрей перебил его:
    – Глянь-кось, это что же – триста шестьдесят лет они пролежали, а потом проснулись как ни в чем не бывало и снова занялись своим делом?
    – Выходит, так. Только я не хотел бы столько спать. Это весь белый свет проспишь и ничего не увидишь!
    – А с другой стороны, интересно узнать, что будет через столько много годов!
    – Ладно, читаем дальше. Давай я: «На Крите есть высокая гора, где царица Елена поставила большой кипарисовый крест на изгнание бесов и на исцеление всяких недугов, вложила в этот крест гвоздь, которым был прибит Христос при распятии. Бывают у этого креста и ныне знамения и чудеса. Стоит на воздухе этот крест, ничем не скреплен с землей, только духом святым держится на воздухе. И я, недостойный, поклонился этой святыне, видел ее своими очами грешными и походил по всему острову успешно…» Вот бы нам с тобой, Яким, побывать на этом чудном острове и повидать необыкновенный крест. Я бы, кажется, все отдал за это!
    – А давай отправимся! – тотчас загорелся Яким. – Тут совсем недалеко. До Киева дорога известная, а потом с купцами по Днепру и Черному морю к Царьграду приплывем. А от Царьграда до острова, судя по описанию, совсем близко. Зато сколько всего интересного и загадочного увидим!
    – А если спросят, кто мы такие, что будем отвечать?
    – Скажемся послушниками, собираемся иноческий обет принимать. А для этого, дескать, совершаем паломничество в Святые места.
    – Не поверят. Вернут к родителям, а те горяченьких всыпят, это у них быстро получается.
    – Сразу – и всыпят! Мы в монашеские одежды облачимся – кто дознается, кто мы такие? Послушники и послушники, Боговы люди…
    – Деньги понадобятся на дорогу. У тебя есть в запасе?
    – Я знаю, где у Федора лежат. А ты нисколько не сможешь достать?
    – Смогу. Отец свои сбережения от нас, сыновей, не таит. У него в горнице ларец стоит, в нем лежат золотые и серебряные гривны.
    – Тогда все в порядке. Возьмем на первый случай еды побольше, подготовим монашескую одежду и через неделю двинемся!
    – Так скоро?
    – А чего ждать? Пока лето, минуем Русь, а на юге всегда тепло, там будет легче.
    Андрей подумал, ответил:
    – Нет, через неделю не смогу.
    – Это почему?
    – Жениться решил.
    – Это на ком? Уж не на нашей ли взбалмошной?
    – На ней. На Улите.
    – Тоже мне невесту нашел! Конечно, она мне сестра, я ее люблю, но характер у нее!.. С выкрутасами она – нет-нет да отмочит чего-нибудь. Намучаешься с ней!
    – А мне нравятся ее причуды. Может, за них и полюбил.
    – Это дело твое. Значит, побег отменяется?
    – Женюсь, а там посмотрим.
    Через два дня из Голубиного вернулась Улита. Андрей с крыльца княжеского дворца видел, как она вышла из возка и – тонкая, худенькая, трепетная – направилась в терем. Он взгляда не мог оторвать от нее, ему казалась она какой-то неземной, будто исходило от нее чудесное сияние. Им овладело щемяще-радостное чувство, и те чарующие мгновения, когда она шла, показались долгими-предолгими, и потом он вновь и вновь воссоздавал их в своей памяти…
    На луг возле речки Нерли пришли парни и девушки всех окрестных селений. Едва село солнышко, как зажглись костры. Андрей проходил между гуляющих, и ему казалось, что он не идет, а плывет над травой и воздух напоен каким-то особым, загадочным, невидимым, но ощутимым светом, он входит в его сердце, сдавливает грудь, мешает дышать. И оттого на душе у него было беспокойно и сладостно-тревожно, и весь он был в ожидании чего-то чрезвычайно важного, необычного, которое внезапно появится перед ним и изменит всю его жизнь.
    И тут он увидел Улиту. Она стояла в кружке молодежи и беспокойно оглядывалась. Он направился к ней. Увидев его, она вздрогнула, прижалась к подруге, а потом вдруг схватила какого-то парня за руку и повела за собой в хоровод. Андрей почувствовал, будто чем-то острым резануло по сердцу. Но он сделал вид, что ничего особенного не случилось, неторопливым шагом прошел до реки, постоял, бездумно вглядываясь в ее темные текучие воды, повернул назад. Где теперь Улита, неужели с тем парнем? Да, она была с ним. Но кто он такой и почему она ушла к нему? Ведь она видела, как он подходил, и вдруг сорвалась с места, будто убегая от него. Чем он ее обидел? Недавно в Голубином они так хорошо простились, уговорились встречаться, признались в любви… И вот на тебе такое!
    К Андрею подошел Яким, увидел его удрученным, необидно улыбнулся:
    – Я же тебе говорил, что от нее всего можно ожидать.
    – А что это за парень? Она с ним раньше встречалась?
    – Да ни с кем она не дружила до тебя. Так, случайный подвернулся, Силантием звать, ты ее чем-нибудь обидел?
    – Да нет. После отъезда из Голубиного вообще не разговаривал.
    – Ну это на нее просто что-то нашло. Подожди немного, опомнится – сама подойдет.
    Но Улита не подошла, а после гулянья парень пошел ее провожать.
    Андрей не утерпел, отправился за ними. Сам понимал, что поступает глупо, но ноги сами несли его за Улитой. Яким шел следом.
    – Смазливенький такой, видно, маменькин сынок, – говорил он негромко. – Давай ему хрюкало начистим, чтобы неповадно было к чужим девкам приставать!
    – Он не приставал, она сама его утащила в хоровод.
    – Не все ли равно! Разок накладем как следует, потом дорогу к Улите забудет.
    – Вдвоем на одного – нечестно так…
    – Давай я один!
    – Ты-то при чем?
    – Ну вроде как за сестру заступаюсь.
    – Он ее вовсе не обижает.
    – Тогда ты.
    – Потом она мне не простит.
    – Ну как хочешь.
    Постояли, помолчали. Наконец Андрей спросил:
    – А этот Силантий – кто он такой?
    – Из новых бояр. Твой отец даровал его роду имение недалеко от Суздаля, вот он и заявился… на твою голову. Хочешь, с Улитой поговорю?
    – А о чем?
    – Ну так, о ваших отношениях.
    – Мне-то что. Валяй.
    На другой день Яким сказал:
    – Говорил я с сестрой.
    – И что?
    – Да ничего. Фыркнула, как кошка, и убежала. Может, сам подойдешь?
    Андрей подумал, ответил:
    – Погожу.
    А через неделю его позвал к себе Юрий Долгорукий и стал говорить:
    – Надумал я, сын, храм возвести во Владимире. Городок небольшой, но важный, пути с юга на Суздаль прикрывает. Народ там в основном мастеровой, особенно много каменщиков, недаром суздальцы в шутку называют владимирцев «наши холопы-каменщики». Это не бояре, от которых в любой момент можно ждать подвоха. Горожане – нам надежная опора. Есть там небольшая деревянная церковь Святой Богородицы, ее еще дед твой, Владимир Мономах, воздвиг. Но она уже не вмещает всех прихожан, жители города просят построить еще один храм.
    – На сей раз каменный?
    – Нет, пока опять деревянный. Средств маловато. Вот поднакопим, к каменному зодчеству приступим. Еще весной я говорил с посадником Терентием, он должен провести подготовительные работы. Приедешь во Владимир, он введет тебя в курс дела, потом возьмешь бразды правления в свои руки. Дело хлопотное. Надо и средствами умело распорядиться, и проследить, чтобы вовремя поставляли камни, бревна и чтобы подрядчики не обманули, не провели на какой-нибудь сделке. Вникай в каждую мелочь. Чуть что, ко мне, сам буду разбираться.
    На другой день к вечеру Андрей уже подъезжал к Владимиру. Город стоял на крутом берегу Клязьмы, был обнесен частоколом с единственной деревянной вратной башней. По узкой улочке, усыпанной навозом, золой, клочками сена и соломы, проехал к терему, подвернувшемуся слуге приказал известить посадника о своем приезде. Тот выскочил сломя голову, кинулся к возку княжича:
    – Да как же не предупредил заранее. Встретил бы у ворот, как подобает…
    В трапезной усадил в передний угол, под его строгим взглядом челядь носилась по терему, собирая ужин. Скоро стол был уставлен разнообразными яствами и питьем, хозяин и хозяйка наперебой предлагали гостю отведать блинцов с вареньем или медом, соленых грибочков, огурцов, а также сырники, хворосты, кисели, куриные пупки, шейки, печенки, сердца, рыбу соленую, копченую, жареную… Андрей ни от чего не отказывался и, к великой радости хозяев, пробовал все, что ему ни предлагали, ел охотно.
    На другой день после завтрака посадник пригласил в терем подрядчиков. Их оказалось с десяток человек. Терентий стал перечислять их имена, называть, кто какими делами ведает, что поставляет, за что отвечает. Андрей, видя молодых, здоровых мужчин, глядевших на него ясными, преданными глазами, не мог нарадоваться, что в его подчинении находятся работники, решившие все силы и умение отдать благородному служению церкви и народу.
    Побеседовав с подрядчиками, Андрей отправился на стройку. Вид ее порадовал. Там и сям высились сваленные бревна, тюкали топоры, белели срубы будущих стен церкви, в огромной яме укладывалось ее основание. В самом низу громоздились валуны, к ним подгонялись крупные камни. Копошились работники, орудуя кувалдами и ломами, били, колотили, в разные стороны летели каменистые осколки, пыль и искры. Другие в корытах месили известковый раствор, лица и одежду их покрывали белые пятна. Один из них, блестя озорными глазами, прокричал в рабочем азарте:
    – А что, княжич, слабо покидать растворчик?
    – Да не слабо! – в тон ему ответил Андрей, спрыгнул в яму, выхватил у него лопату и стал быстро переворачивать вязкую, текучую массу. Все остановились и с довольным видом наблюдали за его действиями. Через некоторое время работник мягким движением отнял у него лопату и проговорил покровительственным тоном:
    – Хватит, княжич. Видим теперь, что ты не только не гнушаешься нашей работой, но и умеешь управляться не хуже нас.
    Озорник, конечно, лукавил, говоря эти слова, но Андрею были приятны его похвалы и благожелательные взгляды тружеников, и он ушел со стройки в приподнятом настроении.
    Терентий определил ему горницу в своем тереме, питался Андрей вместе с его семьей. Каждый день выезжал на стройку, пару раз побывал в лесу, где валили деревья, обрубали сучья и на длинных телегах, запряженных парами коней, вывозили в город. Основание церкви было уложено, быстро росли стены. Андрей ходил веселый, хвалил Терентия и его подрядчиков.
    Однажды, когда возвращался со стройки в терем, за углом его остановил один из работников, сказал, опасливо оглядываясь:
    – Хочу я тебе, княжич, сказать кое-что…
    – Говори, – недовольно ответил Андрей, не очень-то любивший наушников.
    – Обманывает тебя посадник, вокруг носа водит, а ты и не замечаешь.
    – В чем это он меня обманывает? Все на виду, церковь на глазах поднимается…
    – Так-то оно так, да разворовывают Терентий и его родственники княжескую казну, на глазах расхищают. Все только в городе об этом и говорят, да, видать, до тебя эти слухи не доходят.
    – Как же они могут разворовывать, когда весь строительный материал у меня на виду и ничего не пропадает? – недоумевал Андрей, все с большим и большим подозрением относясь к добровольному послуху (свидетелю). Может, кто-то из недругов Терентия подослал, чтобы поссорить его, Андрея, с посадником?
    – Да не впрямую они воруют, а скрытно! Постороннему человеку не заметить, а мы-то, местные, видим!
    – Ладно болтать! – резко проговорил Андрей. – Или ты говоришь мне все как есть, или прикажу тебя выпороть так, что небо с овчинку покажется!
    – Хорошо, хорошо, княжич! Сейчас разложу по полочкам, сразу поймешь и разберешься.
    – Давай говори, а то у меня времени на тебя больше нет.
    – Значит, так. Скажу тебе, княжич, с чего начать. А начинать надо с подрядчиков, выясни непременно, кем они приходятся посаднику.
    – И кем же?
    – Вот это главное! Все они до одного – родственники Терентия или его жены!
    – Ну и что?
    – Как – что? – удивился доброхот. – Сговориться легче!
    – Да насчет чего договариваться? – теряя терпение, спросил Андрей.
    – Как казну грабить!
    – И как же?
    – А так! Один другому бревна передают, из одного склада в другой перекладывают и каждый раз цену на бревна набавляют. А набавлять не скупятся! И получается, что каждое бревно раза в два-три дороже обходится.
    – Не может того быть, – обескураженно сказал Андрей.
    – А вот может! Выстроил Терентий цепочку хапуг-посредников и доит себе казну. Народ-то не обманешь, народ все видит!
    – Ладно, проверю. Но если что не так, берегись: из-под земли достану!
    – Да что из-под земли! Во-он мой дом, заходи, княжич, в любое время, рады будем встретить тебя хлебом-солью.
    В раздвоенных чувствах возвращался Андрей в терем. С одной стороны, ему нравился Терентий, нравилось общение с его семьей, доволен был хлебосольной хозяйкой, он с удовольствием следил, как быстро росла церковь. Но, с другой стороны, из головы не выходили слова доброхота. Неужели этот улыбчивый, но с достоинством ведущий себя человек может обманывать и его, Андрея, и самого князя Юрия Долгорукого?
    Два дня ходил он в раздумьях, наконец вечером зашел в горницу к Терентию, поговорил о том о сем, а потом будто между прочим сказал:
    – Вот ты говорил мне, что ведешь записи приобретения материалов для храма. Нельзя ли их мне посмотреть?
    – А что, княжич, неладное на стройке заметил? – с тревогой в голосе спросил посадник.
    – Да нет, все в порядке, – поспешил успокоить его Андрей. – Просто хочется взглянуть на твои записи. Заодно приобщи и отчеты посредников.
    – Зряшное дело ты затеял, княжич, – пытался отговориться Терентий, чем вызвал еще большее подозрение Андрея. – Письмена мы выдавливаем на бересте, скопилось их преогромное число, порядка особого нет. Стоит ли возиться, время терять?
    – А ты в порядок приведи, все равно от князя приедет проверяющий, надо будет предъявлять.
    Берестяные грамоты, сложенные в корзину, Андрей отнес к себе в горницу и начал разбирать. То, что обнаружил, потрясло его. Доброхот был прав: цены на камни, добытые в каменоломне, и бревна, привезенные из леса, оказались завышенными в два-три раза! Он знал, что возчики просто сваливали их на стройке, а по берестам выходило, что их складывали для хранения в специальные помещения, нанимали сторожей‚ несколько раз грузили и перегружали. И за все это взималась плата из казны!
    Возмущенный, Андрей отправился к Терентию с серьезными намерениями. Но разговора не получилось. Посадник прервал его на первых словах и заявил:
    – Буду отчитываться только перед князем Юрием Долгоруким. А тебе, княжич, нечего соваться в наши дела!
    – Я немедленно еду к отцу и рассказываю о всех твоих жульничествах! – вгорячах проговорил Андрей.
    – Вот и поезжай! – напутствовал его Терентий и с показным видом отвернулся.
    Андрей, даже не позавтракав, поскакал в Суздаль. В обед он уже был у княжеского дворца. Отец оказался дома. Андрей выложил ему все как есть.
    Князь встал, молча походил по горнице, начал издалека:
    – Понимаешь, сын, в жизни все не так просто, тем более когда речь заходит о княжестве, да еще таком огромном, как наша Суздальская земля. Сегодня правишь спокойно, а завтра может случиться такое, что надо срочно собирать войско, вооружать его, снабжать продовольствием, разными припасами. А денег нет! Они растрачены по другим нуждам!
    – Надо сбережения иметь на такой случай, – перебил его Андрей.
    – Знать бы где упасть, соломку постелил, – спокойно продолжал Юрий, не обращая внимания на горячность сына. – Расходы княжества на месте не стоят, каждый день то одно надо, то другое. Вот заведешь семью, узнаешь: даже в домашнем хозяйстве без трат прожить невозможно. А что говорить о государстве? Те же ежедневные расходы, да еще в больших размерах!
    – Ну а при чем тут Терентий? – не выдержал Андрей.
    – А при том… – Юрий подошел к открытому окну, долго стоял, вглядываясь в даль. – Налетели как-то булгары, пограбили, разорили пограничные земли. Надо было срочно против них войско бросать, а в казне – шаром покати! Пришлось обратиться к состоятельным людям, к Терентию в том числе. Вот он долг себе сейчас и возвращает.
    – В который раз? Наверно, в несколько раз больше заграбастал, чем давал?
    – Тут уж как придется…
    Повисло тягостное молчание.
    Наконец Андрей спросил:
    – Как же мне быть?
    – А никак. – Отец повернулся к нему и улыбнулся, ласково и поощрительно. – Возвращайся во Владимир и сделай вид, что ничего особенного не произошло. Потому что если я накажу за лихоимство Терентия, то в следующий раз не только он, но и другие богачи денег не дадут. Мы от них зависим самым прямым образом. Мы служим им. Запомни это на всю свою жизнь!
    После разговора с отцом Андрей почувствовал такую усталость, будто в одиночку перетаскал все валуны, заложенные под строящуюся церковь. Он-то считал, что суздальский князь подчиняется только великому князю Руси, находящемуся в Киеве, что он является вершителем судеб всего княжества, что все повинуются и служат ему и нет человека выше его! А тут выясняется, что князь в своей земле неполный хозяин, что он всего-навсего слуга богачей, которые засели в своих теремах и жируют за счет грабежа не только народа, но и государственной казны. Неужели и ему, Андрею, когда он заступит на княжеский престол, придется терпеть подобную несправедливость?
    С такими тягостными думами он лег в кровать и тотчас уснул. Проснулся только утром другого дня с ясной и свежей головой. Юность легко расстается с мрачными мыслями, и он уже более не думал о владимирском посаднике; его интересовала Улита: где и с кем она теперь, может, во время разлуки вспомнила про него и захочет встретиться? И он побежал к Якиму.
    Встреча друзей была теплой. Перебивая друг друга, стали расспрашивать как провели это время, какие интересные события произошли. У Якима, оказывается, много важного случилось: в Клязьме заловил большущего сома, которого несколько дней караулил под корягой, он решил написать летопись Суздальской земли, вот только не знает, с чего начать, а главное, он, кажется, влюбился.
    – И кто же она? – замирая от любопытства, спросил Андрей.
    – Из посадских. Да ты ее знаешь – дочь ювелира Анна.
    – Самая красивая девушка города? И ты ее захомутал? Все парни возле нее увиваются! А как Федор к этому отнесется, ты с ним говорил?
    – Какое! Даже Анна ничего не знает о моем чувстве…
    – Ну ты даешь! – разочарованно протянул Андрей. – А я думал, что ты провожаешь ее домой и у вас взаимная любовь.
    – Надеюсь. Она на меня пару таких взглядов кинула!..
    Андрей помолчал, потом как бы вскользь:
    – Ну а Улита… Она встречается с этим Силантием?
    – Да кто их знает! Иногда вижу вместе, а чаще она одна.
    – Может, с другим любовь закрутила?
    – Да вроде нет.
    – А как бы ее повидать?
    – В Голубином она. У брата гостит.
    В Голубиное Андрей не поехал.
    По возвращении во Владимир разговор с Терентием шел только по делам: ни он, ни посадник к прежнему не возвращались, но Андрей замечал в глазах хитроватые и насмешливые взгляды, и это его коробило. Однако приходилось терпеть.
    Как-то Терентий спросил:
    – Не желаешь, княжич, мастерскую иконописи посмотреть? Новую возвели, теперь богомазы свои работают, владимирские!
    В большой, только что срубленной избе теснились столы, вдоль стен были сложены доски из различного дерева: липы, сосны, дуба, а также из привезенных с юга дорогих видов – сандала, источавшего тонкий аромат, и кипариса. Двое плотников маленькими пилками прорезали в них пазы и вставляли шпонки; сшитые таким образом заготовки помещали на столы, за ними трудились богомазы. Стоял густой запах лака, олифы, тухлых яиц.
    – Икону рисуют несколько мастеров, – рассказывал Андрею старший артели, высокий, полный монах с окладистой бородой. – Вот эти богомазы называются «доличниками» – они прописывают горки, палаты, одежды святых. За этой доской трудится «писчик», у него одна задача – сделать красивые надписи. А вот этот называется «кресчиком» – он быстро, единым росчерком кисточки должен начертить кресты. Только потом к иконе приступают «личники». Они пишут только лица. Их работа по праву считается самой трудоемкой и дорогой.
    Мастера работали в фартуках, волосы их были аккуратно перевязаны лентами. Между ними шныряли трое мальчиков.
    – Детей взяли в обучение, – продолжал рассказывать старший. – Лет через пяток-десяток выйдут они в «писчики», «кресчики» и «доличники», а самые способные и «личниками» станут.
    – А эта кем приходится? – спросил Андрей, кивнув на девушку, с задумчивым видом стоявшую перед готовой иконой.
    – Никем. Случайно забрела, с тех пор почти каждый день посещает, на иконы не может насмотреться.
    Андрей подошел к незнакомке, стал рядом. Ему виделся высокий лоб, чуть вздернутый прямой носик и припухлые губки. Приятная, даже красивая девушка. Она даже не взглянула на него, продолжая сосредоточенно рассматривать икону.
    – Нравится? – спросил он ее.
    – Не могу оторваться, – тихо ответила она. – Изображены аскетические, безжизненные, иссохшие лица, а от иконы веет несравненной радостью. Как этого можно достигнуть?
    Андрей долго смотрел на икону, но никакой особой радости не испытал. Видно, девушка умела чувствовать гораздо тоньше и проникновенней, чем он.
    А потом он пошел провожать ее. Стоял октябрь, неистовствовала золотая осень. Желтые и багряные листья трепетали на деревьях, шуршали под ногами, а по синему небу неслись рваные облака. Андрей часто взглядывал на спутницу и все больше поражался ее сосредоточенному виду. Взгляд ее больших голубых глаз, кажется, был устремлен не на окружающий мир, а в глубь себя, она думала о чем-то своем, сокровенном, и на губах ее бродила еле заметная улыбка. «Девушка не от мира сего», – решил он про себя и внимательно прислушивался к тому, что она говорила, стараясь сосредоточиться на ее словах и понять их.
    – …Как бы ни было прекрасно и светло явление чистой земной любви, – будто издалека доносился до него тихий голос девушки, – все-таки оно не доводит до предельной высоты солнечного откровения. За подъемом неизбежно следует спуск. Чтобы освободить земной мир от плена и поднять его до неба, приходится порвать эту цепь подъемов и спусков. От земной любви требуется величайшая из жертв: она должна сама принести себя в жертву. Вот почему в иконах возвышающийся над ложем храм освящает супружескую радость своим благословением…
    – Как тебя зовут? – спросил ее Андрей.
    – Софьей, – машинально ответила она, продолжая думать о своем.
    Они свернули за угол и почти наткнулись на троих парней. Самый высокий из них смерил Андрея презрительным взглядом и спросил:
    – Ты кто такой, чтобы к нашим девушкам приставать?
    – Не надо, Иван, – пыталась остановить его Софья. – Он приехал из другого города и ничего плохого никому не сделал. И ко мне он не пристает.
    – А то я не вижу, как он вьется вокруг тебя. Ну что, парни, проучим его?
    И внезапно ударил, целясь Андрею в голову.
    Андрей чуть уклонился в сторону и ткнул соперника кулаком в скулу. У того клацнули зубы, и он полетел на землю. Не давая опомниться, локтем двинул в ухо второму и напал на третьего, стоявшего в нерешительности. Тот не стал сопротивляться и бросился наутек.
    Все произошло так быстро, что девушка не успела даже испугаться. Она только отступила назад, удивленно наблюдая за схваткой. А когда опомнилась, Андрея уже не было. Парни поднимались с земли, ошеломленные и растерянные. Длинный, которого звали Иваном, спросил ее:
    – А кто он такой?
    – Богомазы сказывали: княжич из Суздаля.
    – Ух ты! – испугались парни. – Теперь влетит нам!
    – А лихо дерется! – смятенно, но с некоторой долей восторга проговорил второй парень.
    – Да, такой десятерых стоит, – подтвердил Иван.
    Андрей в это время направлялся к терему, думая на ходу: «С кем задумали тягаться мужики-лапотники! С самим князем! Да меня с малолетства приучали сражаться. Бился я и вооруженным, и безоружным, и не только против одного, но и троих-пятерых противников. И сколько раз хвалили дядьки-воспитатели за силу! Никто из сверстников не может так натянуть лук со стрелой, как я! А тут и драться-то не умеют, размахивают руками, как крыльями мельница!»
    Наутро, выходя из терема, он даже не вспомнил про вчерашний случай. Но у крыльца его ждали те трое драчунов. Стояли, понурив головы.
    – Прости нас, княжич, – выступив вперед, проговорил Иван. – Не знали мы, кто ты такой.
    – А раз не знали, так можно бить? – спросил Андрей, внимательно присматриваясь к кающейся тройке.
    – Дак все так делают – бьют залетных ухажеров…
    – Это верно, – охотно согласился Андрей и протянул руку: – Ну что, мир?
    – Мир, мир, мир, – загалдели те, облегченно вздохнув и несмело улыбаясь.
    С Софьей он стал встречаться. Обычно Андрей находил ее среди иконописцев, где она уже пыталась браться за кисть и делать первые робкие мазки. Не принято было, чтобы девушка занималась рисованием ликов святых: за ней, бросив свои занятия, следили все работники мастерской, кто с настороженностью, кто с интересом, а кто и с опаской: не принесла бы женщина беды в их обитель!
    Но рисовала она недолго, непривычное занятие быстро утомляло ее. Вымыв аккуратно руки, она подсаживалась к Андрею и начинала рассказывать про иконы. Раньше по содержанию различал он несколько икон: иконы Богоматери, Ветхого и Нового Завета, с изображением Иисуса Христа и святых русского народного календаря и, наконец, Страшного суда. А тут Софья только про иконы Богоматери рассказывала ему полдня. Она показала ему «Оранту», что означало «Взывающая», где Богоматерь была изображена в полный рост, с поднятыми в молитвенном жесте руками. Потом поведала о «Знамении», по рисунку близкого «Оранте», но изображение Марии было поясное, с медальоном Христа Эммануила (Христа в отроческом возрасте) на груди; икона олицетворяла пророчество о рождении Христа. Представила она Андрею «Великую Панагию», круглую икону, носимую на груди епископами как знак архиерейского достоинства, на ней Богоматерь была нарисована в рост с молитвенно поднятыми руками, как в «Оранте». Много говорила она об иконе «Одигитрия», что по-гречески означало «путеводительница». На этой иконе Богоматерь виделась зрителю сидящей на престоле, а по месту создания получили названия Смоленской, Киевской, Иерусалимской и других. Ряд икон относился к ранним периодам жизни Богоматери. На иконе «Умиление» Мария держала на руках своего сына, нежно припавшего к ее щеке. Этот образ Богоматери, тихо говорила София, всегда был воплощением тепла, нежности, доброты – всего того, что на Руси называли «милостью» и «благодатью»…
    Она рассказала ему об иконах «Рождества Богоматери», «Благовещение», «Покров Богоматери», «О тебе радуется», «Похвала Богоматери», «Троеручица», «Державная», «Семистрельная», «Страстная», «Неопалимая Купина»… Все эти иконы и много других были привезены во Владимир из разных мест – с них богомазы должны будут создать внутреннее убранство церкви. Софья пробудила в Андрее интерес к церковной живописи, который он пронес через всю свою жизнь.
    Потом они гуляли по улочкам Владимира, выходили на кручу, с которой видны были лесные дали и извивавшаяся среди лугов река Клязьма. Андрей все больше и больше привыкал к этой красивой и умной девушке. Отец ее был купцом, в свое время отдал дочь учиться к монахам, она знала летописи, жития святых, переводные греческие книги, и Андрею было о чем с ней говорить. Характер у нее был спокойный, выдержанный, не то что у взбалмошной Улиты, про которую он постепенно стал забывать.
    Наступила зима, приближались Святки. На этот праздник Андрей решил уехать в Суздаль, там намного было интересней, чем в захудалом и малолюдном Владимире.
    – Поедем со мной, – пригласил он Софью. – Посмотрим на ряженых, покатаемся на тройке, у нас отец любит запрягать ее по праздникам!
    Она неожиданно для него охотно согласилась.
    – У меня дядя живет в Суздале, у него и остановлюсь. Только переговорю с родителями, не думаю, что они станут возражать.
    Родители ее отпустили, и вот на санях они отправились в Суздаль. В день Святок на площади возле собора Рождества Богородицы, воздвигнутого Владимиром Мономахом, собралась большая толпа, очень многие были в масках: одни рядились под козла и барана, другие надевали бычьи рога, некоторые из молодежи преображались в стариков и старух. Звенели гусли, играли рожки и свирели, били барабаны, над толпой плыл праздничный шум и гул, люди были веселы и беззаботны. Благо погода была как на заказ – яркое солнце и высокое голубое небо!
    Люди ждали представления. Андрей и Софья, взявшись за руки, пробились вперед, стали смотреть. Вот в круг вошел молодец, наряженный под кузнеца, с большим деревянным молотом, лицо его было измазано сажей. Парни поставили посредине круга скамейку, накрытую цветным покрывалом. Кузнец начал обходить присутствующих и спрашивать:
    – Кто хочет перековаться со старого на молодого?
    От него шарахались, смеялись, девушки прятались за спинами своих подруг, отвечали:
    – Мы и так молоденькие!
    Наконец, из толпы он вывел одного из парней, ряженного под старика, который для вида посопротивлялся, но потом уступил силе кузнеца и подошел к скамейке.
    – Ну-ка ты, старый черт, полезай под наковальню, я тебя перекую! – повелел ему кузнец.
    Тот исполнил приказание.
    Кузнец замахнулся деревянным молотом и три раза ударил по скамейке. Потом произнес:
    – Был старичок, выдь молодой!
    И под восторженные крики толпы из-под скамейки вылез улыбающийся парень.
    Затем то же самое случилось еще с троими «стариками».
    После этого кузнец подошел к Софье и спросил:
    – Тебе, красавица, что сковать? Тебе, умница, что сковать?
    Софья зарделась от смущения и склонилась пылающим лицом к плечу Андрея. А кузнец между тем вынул из пришитого к поясу мешочка медовый пряник и подарил ей.
    – А теперь поцелуй меня, милая девушка! – сказал кузнец.
    Софья чмокнула его в щеку, а затейник тем временем успел-таки мазануть ее лицо сажей. Все вокруг засмеялись и захлопали в ладошки.
    Потом он таким же образом стал одаривать и других девушек.
    Андрей и Софья выбрались из круга, весело переговариваясь:
    – Ой как было интересно!
    – Надо же было такое придумать!
    Андрей вынул платочек и стал вытирать сажу на ее лице. Он близко увидел ее блестящие, широко открытые глаза, алые губки, и ему захотелось поцеловать ее. Он воровато оглянулся и прикоснулся губами к ее пылающим губам. Голову его слегка закружило. Она от неожиданности отпрянула, искоса взглянула на него и зарделась, произнесла:
    – Вон ты, оказывается, какой!
    Но она на него не обиделась!
    Едва они отошли от круга, как дорогу им преградила старушка, очень похожая на Бабу-ягу, считавшуюся мудрой женщиной.
    – Давайте погадаю вам, молодые люди! Святочное гадание самое верное!
    Андрей пошарил в кошельке, вытащил самую маленькую монетку – резану и отдал старушке. Она стала говорить, взглядывая то на ладони, то в их лица:
    – Соединится скоро ваша судьба, и будете жить вы долго-предолго, и деточки ваши уродятся хорошие-прехорошие, и будут радовать они вас до самой глубокой старости!
    – Спасибо, бабуля, – радостно проговорил Андрей. – А я и не сомневался в этом!
    От гадалки они направились к другому кругу. Там парень, надев на себя несколько одежек, толстый-претолстый, изображал из себя боярина. К нему подходил другой парень, одетый в кучера, они стали разговаривать между собой.
    – Хочу жениться, – говорил боярин.
    – Что-что? Я не расслышал, – вопрошал кучер.
    – Жениться, – повторял боярин.
    – Телиться? – под хохот толпы переспрашивал кучер.
    – Жениться, – настаивал боярин.
    – Ягниться? – снова выпытывал кучер.
    – Жениться! – внушал ему боярин.
    – Пороситься? – больше обращаясь к веселящейся публике, чем к боярину, снова задавал вопрос кучер.
    – Жениться! – горячась, произносил боярин.
    – Жеребиться! – уже выкрикивали из толпы.
    Наконец кучер подошел к народу и выбрал девушку.
    – Хочешь выйти замуж за боярина? – спрашивал он ее.
    – Нет, ни за что! – разыгрывая шутливый испуг, упиралась она.
    Тогда кучер вынул из-за пояса кнут и начал подгонять ее к боярину, приговаривая:
    – Благодари боярина, целуй боярина!
    «Боярин» дарил ей деревянную игрушку, она целовала его в щеку, а он в это время незаметно мазал ее лицо сажей. Хохот, смех, веселье… Среди скучной, однообразной жизни это было такое забавное развлечение!
    Разгоряченные возвращались Андрей и Софья с площади. Когда шли по улице, из-за забора вылетел башмачок и упал к их ногам. Андрей удивился:
    – Это кто же такой богатый, что выбрасывает такую добротную красивую обувь?
    – Не трогай, – остановила она его. – Какая-то девушка гадает. Вот подожди, сейчас выйдет.
    И точно. Почти тотчас из калитки выглянуло румяное личико, лукавый взгляд скользнул по ним, а потом упал на башмачок. Глаза ее вспыхнули радостью:
    – Теперь знаю, где живет мой суженый! – проговорила она и, схватив башмачок, скрылась в доме.
    – Выходит, девушке в этот год предстоит выйти замуж, – проговорила Софья.
    – Откуда знаешь?
    – Очень просто. Девушки на Святки кидают через забор башмачок. Куда он ляжет носком, в ту сторону она будет просватана. Если же башмак ляжет носком к воротам, значит, девушке в этот год жить дома и не выходить замуж.
    – Я столько гаданий знаю, а про это слышу впервые, – задумчиво проговорил Андрей и лукаво взглянул на нее. – Может, и тебе башмачок покидать?
    – Достаточно того, что нам гадалка нагадала, – ответила Софья, прижимаясь к нему.
    Они пошли дальше по улице. Ему нравилось идти рядом с ней и чувствовать, что хотя она и не смотрит на него и вроде не обращает внимания, но думает о нем, любит его, и на душе его было покойно и радостно.
    Они уже выходили к крепостной стене и собирались завернуть обратно, как из-за угла внезапно вывернулась Улита.
    Андрея будто холодом обдало, а сердце забилось медленно и тяжело. Все окружающее неожиданно потемнело и отодвинулось куда-то вдаль: он видел только Улиту, от нее будто исходило необычное сияние, а глаза ее притягивали к себе, и он не мог оторвать от нее взгляда.
    – Здравствуй, Улита, – сказал он и не узнал своего голоса.
    Она тоже не сводила с него взгляда, и в глазах ее он увидел тот блеск, который бывал в те времена, когда они встречались, когда она любила его, и в душе его вдруг вспыхнула надежда, что не все потеряно, и он стал с надеждой ждать, что она ответит.
    – Здравствуй, Андрей, – эхом ответила она, и они разошлись.
    Вот так, встретились мимоходом, ничего особенного не сказали друг другу, только поздоровались, но Андрей почувствовал себя оглушенным; он ничего не видел и не слышал, перед ним стояла Улита, как она появилась из-за дома, как произнесла слова приветствия, а он старался вникнуть, понять истинный их смысл: любит ли она его по-прежнему или забыла навсегда?..
    – Ну что ты, Андрей, – услышал он голос Софьи. – Я спрашиваю, спрашиваю тебя, а ты молчишь и молчишь!
    – Да так. Что-то задумался, замечтался…
    Она как-то странно посмотрела на него, но ничего не сказала, а он не знал, о чем говорить, и так шли они некоторое время молча.
    Наконец, он остановился и произнес с легкой, извиняющейся улыбкой:
    – На сегодня хватит, пора и по домам.
    – А я бы еще погуляла. Такой день замечательный! Все-таки праздник еще не кончился, народ гуляет и веселится.
    – Мне что-то не хочется, – усталым голосом продолжал он. – Столько было впечатлений! Для начала хватит.
    – Ну, хватит так хватит. Завтра встретимся?
    – Конечно! – как можно бодрее ответил он.
    Они расстались.
    Андрей возвращался во дворец в расстроенных чувствах, не зная, как быть и поступать дальше. Он старался избегать мыслей об Улите, но они настойчиво лезли в голову. «Что в ней хорошего? – спрашивал он себя. – Непостоянная, взбалмошная, к тому же не любит меня. Не то что Софья! Она настоящая красавица, много читает и знает, с ней есть о чем поговорить, с ней не стыдно появиться на улице. Я люблю только ее одну, и больше никого! – старался убедить он себя. – Завтра я иду к ней, мы славно проведем время, а об Улите я и не вспомню!»
    Придя в свою горницу, он почувствовал такую усталость, что сразу упал в постель и стал бездумно смотреть в потолок. Неожиданно явился Яким, проговорил шутливо:
    – Ну вот, валяется себе в кровати, как малое дитя, а по нему девушка сохнет!
    Андрей подумал, что друг ведет разговор о Софье, ответил нехотя:
    – Да я полдня с ней провел. С чего бы печалиться?
    – Не знаю, с кем ты там гулял. Но только под окном у тебя Улита стоит и хочет с тобой встретиться.
    Андрей недоверчиво скосил на него взгляд:
    – Разыгрываешь?
    – Еще чего! Вытащила меня из терема и чуть ли не силком отправила к тебе. Иди, говорит, братец, к своему другу, вызови его ко мне, жить без него не могу!
    – Так я тебе и поверил…
    – А ты взгляни в окно!
    Андрей открыл створку окна с цветным мозаичным стеклом и выглянул наружу. Перед дворцом, зябко кутаясь в шубенку, стояла Улита. Андрей опрометью кинулся в дверь.
    – Да ты хоть кафтан накинь, простынешь, полоумный! – крикнул ему вслед Яким.
    Андрей подскочил к Улите, схватил ее за плечи, худенькую, тоненькую, послушную, и, глядя в ее такие милые страдальческие глаза, выпалил:
    – Давно ждешь? Почему не зашла?
    – А где та девица, с которой ты шел? – спросила она капризным голосом.
    – Откуда мне знать! – беззаботно ответил он, радуясь, что наконец-то они рядом. – А ты-то как надумала прийти?
    – У тебя с этой девушкой любовь? – не переставала допытываться она.
    – Ай, да брось об этом! Как ты жила это время?
    – Не хочу с тобой разговаривать, – надув губки и полуотвернувшись от него, упрямо твердила свое Улита. – Ты изменил мне, я видела.
    – По-моему, ты мне первая изменила. Это ты ушла от меня к Силантию, – несколько остывая, проговорил Андрей.
    – Никуда я от тебя не уходила. С Силантием мы просто друзья.
    – Но почему тогда меня покинула?
    Она пожала плечами, нехотя ответила:
    – Сама не знаю. Нашло что-то…
    «Шалопутная она, наша Улита», – вспомнил он слова ее брата Федора. Ну и пусть непутевая, безрассудная, но она ему именно такой и нравится!
    – Ты замерзла совсем! – спохватился он. – Пойдем во дворец, у печи согреешься.
    – Нет, что ты…
    – Стесняешься, что ли? А помнишь, как в детстве вместе на печь залезали и под одеялом страшные случаи друг другу рассказывали?
    – Ну это когда? Давно было!.. Проводи меня.
    Он бережно взял ее под руку, и они пошли.
    – Ты вспоминал обо мне? – спросила она его.
    – Конечно. Еще как!
    – Я тоже. Так глупо все получилось.
    Ему хотелось еще раз напомнить ей, что она во всем виновата, что из-за ее непонятного каприза у них случилась размолвка, но не решился, потому что боялся – она может что-нибудь неожиданное выкинуть, и они вновь окажутся врозь.
    Возле своего терема она сказала:
    – Ладно, иди.
    Он нагнулся, чтобы поцеловать ее, но она вывернулась и, погрозив ему пальчиком, прошептала взволнованно:
    – На улице, на свету… Потом, потом!
    И скрылась за дверью.
    С этого дня они стали встречаться ежедневно: то гуляли по городу и катались на лыжах по окрестностям Суздаля, а то сидели в теплых горенках и светлицах. Андрей заметил, что раньше он легко и без каких-либо стеснений заходил в боярский терем Кучковичей, почти как в свой; теперь же он стал казаться каким-то таинственным, потому что в нем жила Улита, существо для него загадочное и дивное. Он и за ней обнаружил некоторое колебание, когда она подходила к княжескому дворцу, видно, и она переживала что-то подобное…
    О Софье он почти не вспоминал. Ну нет ее и нет, значит, так надо. Оно даже легче, что ни разу не встретил. Видно, разочаровалась в нем и вернулась во Владимир, ведь, как он помнит, и собиралась она в Суздаль ненадолго. Андрей даже порадовался, что сложилось все так гладко и не надо оправдываться…
    Вместо одной недели пробыл он в Суздале целых две. Когда вернулся во Владимир, строители уже возвели колокольню и начались внутренние работы. Однажды, возвращаясь со стройки, лицом к лицу столкнулся с Софьей. Встреча для обоих оказалась неожиданной, и они растерялись.
    – Софья, откуда ты? – наконец нашелся он что сказать.
    – От подруги, – ответила она, и он заметил, что голос у нее слабенький, а лицо исхудавшее, с синими кругами под глазами. – А ты со стройки?
    – Да, на сегодня хватит. Тебя проводить?
    Они пошли рядом. Она старательно глядела себе под ноги и молчала. Наконец спросила, пряча лицо:
    – Почему мне ни разу не сказал, что у тебя есть девушка?
    Слышать такое было неприятно, и он ответил вопросом на вопрос:
    – А как ты узнала?
    – Случайно увидела вас вместе. Ты что, родился таким хитрым обманщиком?
    Она крепко задела его этими словами, но он молча проглотил обиду, сказал:
    – Думал, что мы расстались с ней насовсем.
    Она кивнула головой, потом как-то отстраненно, будто о другом человеке, стала рассказывать:
    – А я не находила себе места, мне белый свет стал немил. Хотела наложить на себя руки, но потом решила уйти в монастырь. Даже наметила в какой – Андреевский женский монастырь в Киеве, который основала княгиня Анна Всеволодовна. Я узнала, что в том монастыре существует школа для девочек, где обучают писанию, пению, швению и разным ремеслам.
    – Но ты писать и читать умеешь. Чему тебе там учиться?
    – Я сама собиралась девочек учить.
    – И что, раздумала?
    – Нет, отец не пустил. А одной до Киева не добраться. Еще, чего доброго, к разбойникам или каким другим лихим людям угодишь и пропадешь, не живши веку.
    – А мы с другом Якимом хотели сбежать из дома и отправиться путешествовать в Иерусалим, – сказал он, чтобы отойти от неприятного разговора.
    – И что? Тоже родители не пустили?
    – Да нет, мы хотели тайно сбежать. Запастись продуктами, деньгами и, никому ничего не сказав, поплыть на лодке сначала по Днепру, а потом по Черному морю.
    – Здорово! Это даже интересней, чем я задумала.
    – А теперь что, замуж собираешься?
    – Нет, замуж я теперь не пойду.
    – Это почему?
    – Вам, мужчинам, верить нельзя. Все вы одинаковые, когда-нибудь да обманете. А я обмана не терплю. Я слово дала замуж не выходить.
    – И кому клялась?
    – Себе самой. Это самая крепкая клятва.
    Потом встретит он ее во Владимире – замужем, с кучей ребятишек, и они весело будут вспоминать свою юность.

II

    Федор лукавил, когда говорил, что может легко расстаться с Анастасией и меньше всего думает об этом; наоборот, эти мысли не выходили у него из головы с той самой поры, как он решил жениться на Ефимии. Он чувствовал, что любит ее, и был уверен, что и она любит его. Впрочем, убеждал он себя, любить-то они любят, но не так сильно, как кажется: он встретится с ней, они поговорят, разойдутся и забудут друг о друге. Надо просто пойти к ней и решить дело окончательно и бесповоротно. Но вот на этот последний шаг он никак не мог отважиться и откладывал встречу со дня на день.
    А все произошло случайно и неожиданно. Шел он по улице по своим делам и чуть ли не лицом к лицу столкнулся с ней. Они даже смешались на мгновение, а потом радостно заулыбались, обрадованные.
    – Ты куда пропал? Я жду, жду, а тебя все нет и нет!
    – Дела проклятые завертели совсем. Ты же знаешь, сколько у меня теперь хлопот!
    – Понимаю. Тут по дому иной раз дел всех не переделаешь, а попробуй-ка управиться в большом имении!..
    – Вот-вот! Встаешь утром и не знаешь, за что взяться, к чему руки приложить.
    – Ну и как, получается? Люди тебя слушаются?
    – А куда они денутся? Я их всех кормлю, одеваю, обуваю. Благодетелем своим считают.
    – А ты и есть их благодетель. Куда бы они без тебя? Одни тиуны и мытники княжеские с потрохами бы съели…
    Так шли они не спеша и разговаривали о том, что было уже давно переговорено. Федор изредка взглядывал на Анастасию, видел ее милое личико, доверчивый взгляд и никак не мог приступить к тому разговору, который подготовил многие дни назад. Наконец решился:
    – Что я хочу сказать тебе, Анастасия… В общем, изменения в моей жизни намечаются.
    – Уж не в военный поход тебя князь собирается отправить? – обеспокоенно спросила она.
    – Да нет, никакой войны пока, слава Богу, не предвидится.
    – Тогда задумал какое-нибудь строительство в далеких селах! – сделала она новое предположение. – Так обязательно ли тебе там присутствовать? Пошли вместо себя надежного человека, пусть расстарается. Не все тебе по разным стройкам да починкам мотаться!
    – Если бы! Все гораздо хуже, – гнул он свое.
    – Ну в чем дело? Не томи душу.
    – Женить меня хотят…
    – Кто?
    – Князь Юрий Долгорукий, – соврал он; признаться, что это было его собственное решение, ни сил, ни храбрости у него не хватило, и чувствовал он себя прегадко и препротивно и готов был хоть сквозь землю провалиться.
    – Но как он может распоряжаться твоей судьбой? – недоумевала Анастасия. – Ведь ты – боярин!
    – Он мой воспитатель. Я рос без отца и матери, и князь и княгиня заменяли их…
    Ему было противно говорить эти слова еще потому, что ни Юрий Долгорукий, ни Серафима никогда не принуждали ни его, ни Якима, ни Улиту к чему-либо, наоборот, поддерживали их самостоятельность и боярское достоинство. Дети Кучковы росли в своем боярском тереме и в то же время как бы под сенью княжеской власти, но их ни в чем не ущемляли и ни в чем не ограничивали.
    – И на ком же хочет тебя женить князь Юрий Долгорукий? – спросила Анастасия, и голос ее заметно задрожал.
    – На соседке. Может, знаешь такую – Ефимию.
    – На этой старухе?
    – Какая она старуха? Ей не больше сорока.
    – Для тебя она старая! Никак тебе не пара! Может, князь пошутил? Поговорит и забудет?
    – Нет, это решено. И я ничего не могу изменить.
    Анастасия зашла перед Федором и стала глядеть ему в глаза. По щекам ее потекли крупные слезы, она их не вытирала.
    – А как же я? Как же я, Феденька? Ведь я люблю тебя!
    У Федора забегали глаза, он отвел взгляд в сторону, пожал плечами. Ему было больно и стыдно за себя, за то, что сотворил.
    – Я человек подневольный. За меня князь все решил.
    Анастасия продолжала пристально смотреть ему в лицо, наконец стала говорить как-то отрешенно, будто не о нем, а о каком-то другом, постороннем человеке:
    – А ведь это не князь тебя заставляет жениться, нет. Это ты, Феденька, решил. Это твоя воля, твое желание. Потому что жадность тебя съедает. Житья не дает. За два года я до последнего ноготка тебя узнала. Не можешь ты спокойно спать, когда под боком такая богатая невеста объявилась. Состояние ее несметное хочется получить. Еще богаче стать. Но знай, Феденька, что алчность тебя погубит. Не будет тебе счастья в жизни. Потому что на чужом несчастье своего счастья нельзя создать. Поймешь потом, да поздно будет.
    Анастасия повернулась и медленно, будто слепая, пошла вдоль улицы. Федор смотрел ей вслед, растерянный и обескураженный.

III

    Яким посещал дом, расположенный недалеко от своего терема. Пришел с запозданием, когда вечеринка была уже в разгаре, присел на скамейку возле порога. К нему тотчас подскочила Авдотья. Она была влюблена в него и почему-то считала, что и он скоро влюбится в нее, надо только немного посодействовать этому. При каждой встрече старалась достичь этого различными способами и надоела ему хуже горькой редьки.
    – Как хорошо, что ты пришел, – тотчас начала она тараторить, ухватив его за руку и прижимаясь рыхлым телом. – Хочешь для тебя спою?
    Пела она прескверно, но считала себя лучшей певицей хоровода. И в остальном была на удивление самоуверенной и бесцеремонной.
    – Спой, а я послушаю, – сказал он, чтобы отвязаться.
    – Тебе нравится мое пение?
    – Я в восторге!
    – И Евдоким обожает. Он мне даже сказал однажды, что готов на мне жениться, только бы я дала согласие.
    И Авдотья заглянула ему в глаза. Она нагло врала, никогда Евдоким, неторопливый и вдумчивый сын кузнеца, не ухаживал за ней. Яким это хорошо знал, но не перечил: пусть потешится, пытаясь вызвать у него ревность; да и говорить было ей бесполезно, слова она пропускала мимо ушей и творила, что ей заблагорассудится.
    – Я погуляю на вашей свадьбе с Евдокимом, – проговорил Яким, чтобы хоть чем-то досадить Авдотье.
    – Негодный! Ты еще смеешь меня разыгрывать! – полушутя, полусерьезно стала она хлестать его пухлой ладонью. – Ты прекрасно знаешь, что ни за кого, кроме тебя, замуж не выйду!
    – Ну ладно, ладно. Иди и спой что-нибудь душещипательное, – примирительно проговорил он.
    Только она увлеклась пением, как он незаметно выскользнул из избы и пошел по улице. Он любил безлюдные улицы ночью – хорошо было прогуливаться по ним и мечтать о чем-нибудь своем. Мысли лезли разные, но чаще вспоминалась девушка, к которой на летних хороводах он так и не решился подойти. Наверно, слишком бойкая была, потому и отпугивала. И красивая. Наверняка у такой и парень должен быть смелым и отчаянным, а он, Яким, этими качествами не отличался, и он знал это, поэтому и наблюдал за ней только издали. Но проведал про нее многое. И что звать ее Ефросиньей и что она из семьи гончаров. Мастеровые в городах селились друг возле друга в основном потому, что умение передавалось из поколения в поколение, а также еще и по той причине, что так легче было найти поддержку. Здесь стояли группы домов, в которых жили только или гончары, или ювелиры, или оружейники, или кузнецы… Вот сейчас шли строения гончаров, значит, Ефросинья должна жить где-то здесь, и молодежь проводит вечеринки в какой-нибудь из этих изб.
    Он прислушался и тотчас услышал гомон, доносившийся из большого дома. Значит, в нем собрались парни и девушки, значит, здесь должна быть и она. Войти в дом он не решался, потому что знал: чужаков бьют. Явись он сейчас не в свой хоровод, его исколотят и даже имени не спросят. Так и они у себя на посиделках поступали с незваными гостями. На лугах – это пожалуйста, ухаживай за любой девушкой, а зимой будь добр каждый сиди в своем гнездышке. Правда, ходили они иногда по чужим посиделкам, но только сообща, когда соперникам затевать драку было опасно, могли и поколотить, но в одиночку лучше не являться. Поэтому он сидел на крыльце в надежде, что, может, она выйдет и он увидит ее лишний разок…
    На улице послышались шаги, подошла женщина, неся в руках кулечек, наверно, с солью, которую заняла у соседки.
    – Ты кого здесь караулишь? – спросила его не сердито.
    – Никого, – опасливо оглядываясь, ответил он.
    – Ну ладно, ладно, не скрывай. Поведай имя, я могу и вызвать.
    – Ефросинья, – вырвалось у него, и он тут же пожалел, что проговорился: она ни сном ни духом не знает о нем и неизвестно, как отнесется к его просьбе.
    – Хорошо, жди, – улыбнулась женщина одними глазами и вошла в дом.
    И тут Яким вновь испугался, что сейчас парни и девушки выйдут наружу и станут насмехаться над ним. Надо же было такое натворить! Все лето проходил вокруг да около, а тут вознамерился вызвать девушку с посиделок! Нет уж, лучше уйти от греха подальше, потом стыдно будет вспоминать, как над ним потешались!
    Он уже отошел на почтительное расстояние, как дверь избы открылась, вместе с паром наружу вырвался нестройных гул голосов и звуки музыки. По крылечку сбежала девушка:
    – Яким, подожди!
    Он остановился, вгляделся: она! И даже по имени назвала!
    – Ты чего хотел? – спросила она, приблизившись к нему.
    – Просто так, – растерянно ответил он. – А как ты узнала, что это я тебя позвал?
    – Больше некому, – весело проговорила она.
    При свете полной луны было видно, как глаза ее лукаво улыбались, и это его успокоило.
    – Прогуляемся? – спросила она.
    – Да, конечно.
    Город заливал лунный свет, возле домов и заборов таилась плотная темень, снег скрипел под валенками, будто свежая капуста, тишина умиротворяла и настраивала на неторопливую беседу.
    – Весело было на вечеринке? – спросил он.
    – Очень!
    – Жалко было уходить?
    – Да нет. С тобой интересней.
    Это ему польстило. Немного погодя спросил:
    – А как ты узнала мое имя?
    – Спросила у ваших девчонок.
    – Так ты заметила, что нравишься мне?
    – Конечно. И давно!
    – А я думал, что только один знаю, – растерянно проговорил он, и она засмеялась – засмеялась тихо, не обидно, как бы про себя.
    – А я все боялся подойти. Думал, вдруг прогонишь!
    – Ну и что! Мало ли ребят, кому девушки отказывают в ухаживании. Ничего обидного в том нет. Насильно мил не будешь.
    – Это верно, – проговорил Яким, вспомнив Авдотью.
    Они стали встречаться каждый вечер, и она даже привела его на посиделки. Парни встретили Якима настороженно, но рядом с ним постоянно крутилась Ефросинья, и никто не решился задраться: видно, она верховодила среди сверстников и ее побаивались!
    Когда он проводил ее до дома в третий раз, она, взяв ладонями за щеки, притянула его к себе и поцеловала в губы. У него закружилась голова, а улица полетела куда-то кувырком. Идя домой, он с ликованием в душе решил, что обязательно женится на этой замечательной девушке.
    Так уж сложилось в их семье, что Якиму его старший брат Федор был за отца, без его совета и одобрения он ничего не делал. Брата в Суздале не было, он недавно женился и уехал в имение своей жены. Якиму пришлось отправляться туда.
    Федора застал на скотном дворе, он распекал работника, который вовремя не задал корма коровам.
    – Где ты был утром во время дойки? – орал он на здоровенного, заросшего густой щетиной мужика. – Спал, наверно, под боком женушки и про обязанности свои забыл!
    – Да ить я… – начал было оправдываться тот, но Федор не давал ему спуску:
    – Сколько раз я тебя заставал спящим на скотном дворе? До каких пор будет продолжаться это безобразие? Сегодня же выкатывайся из моего имения со всеми пожитками и отправляйся на все четыре стороны!
    – Боярин, в последний раз! Буду изо всех сил стараться, живот положу ради скотины, только оставь Бога ради, не выгоняй!
    – И не проси! Сегодня же чтобы духу твоего не было!
    Когда вышли со скотного двора, Яким сказал Федору:
    – Что ты с ним так строго? Ну поругай, ну попугай еще разок, но выгонять из дома семейного человека?!
    – А что делать? Разленился совсем. Куда ни поставь, ничего не хочет делать. Вот бы лежать ему и днем, и ночью, а вместо него кто-нибудь трудился.
    – А жена что, лучше его?
    – Такая же лежебока. Удивляюсь, как она младенцев своих во сне не задавила. Два сапога пара!
    – И много у них детей?
    – Да как у всех, пяток, если не больше.
    – И куда они теперь пойдут?
    – Как куда? К Ефимии. Будут умолять, чтобы заступилась, а той только этого и надо. Любит быть добренькой и милостивой. Простит и этих. А ты чего приехал?
    – Разговор есть серьезный.
    – Ишь ты!
    Потом, кинув на него пристальный взгляд, произнес уважительно:
    – Вымахал ты за последнее время, совсем взрослым стал. Да, бегут года! Старые старятся, молодые растут. – И вздохнул притворно, видно подразумевая под старящимся человеком самого себя – ему же было тогда двадцать два года.
    Увидев в начале разговора хорошее предзнаменование, Яким не стал тянуть и сразу перешел к делу.
    – Жениться я надумал. Вот за советом к тебе приехал.
    – Жениться – это хорошо, – одобрительно проговорил он. – Я вот женился, совсем другим человеком стал. Намного серьезней и основательней. Все пустые мысли из головы вылетели. Но столько забот сразу наваливается, успевай поворачиваться. Что, и невесту подыскал?
    – А как же, есть и невеста.
    – Из богатых?
    – Не очень.
    – Это, брат, плохо. Любовь – она, конечно, великая вещь, но длится не больше пяти-шести лет. А вот богатство дается на всю жизнь!
    – У кого-то и любовь бывает вечной.
    – Ну, это ты сказки рассказываешь. Я же все больше вижу вокруг, как супруги ругаются и дерутся.
    – Милые ругаются, только тешатся.
    – Эко ты, брат, набрался разной ерунды, слушать тошно! Ну ладно, давай зайдем в терем, поедим поплотнее, разговор веселее пойдет.
    Челядь быстро собрала на стол.
    – А где Ефимия? – задал вопрос Яким.
    – К подруге укатила супружница, – скривив жесткие губы, ответил Федор и предложил: – Налить?
    – Нет, не хочется.
    – Совсем не пьешь или иногда пригубливаешь?
    – В рот не беру.
    – Это хорошо. А я, брат, стал баловаться. Как прибыл в это захудалое имение, как взялся латать в нем дыры, не могу обойтись без хмельного. Устаю к вечеру, хоть выжимай. А бокальчик-другой помогает.
    Выпил, принялся за еду. И почти тут же начал ворчать:
    – И приготовить не могут как следует. У нас какие наваристые шти готовят, блины какие пышные пекут, пирогами можно просто объесться! А тут то недосолят, то пересолят, то черт-те знает какую бурду наварят, в рот не возьмешь.
    – Ты, брат, просто придираешься, – сказал Яким, пробуя мясные шти. – По-моему, не хуже наших сварены, а мясо мне даже больше нравится. У нас его всегда переваривают, на вкус как мочало получается. А тут оно чуточку недоваренное, сочное, прямо пальчики оближешь!
    – Тебе всякое впору, только бы побольше! Ну ладно об этом. Ты мне лучше расскажи о своей невесте, кто такая, из какого роду-племени.
    – Да какого роду, коли из ремесленных…
    – Из ремесленных? Ты, родовитый боярин, собираешься жениться на незнатной? И каким же умом думал?
    – Я люблю ее.
    – Любит он! – всплеснул руками Федор. – Но хоть приданым ты интересовался? Сколько тебе дадут за нее?
    – Я достаточно богат и без этого.
    – Я тоже богат! – вскочил с места Федор и забегал по трапезной. – Наравне с тобой! Одинаковые у нас с тобой богатства – ни больше ни меньше! А ведь все время думал о приращении! И женился не на какой-нибудь захудалой девице, у которой выехать в честной народ не на чем, а взял богатую одинокую женщину с обширными землями и угодьями! Вот как я поступил. Так и тебе советую сделать!
    – Ты – это ты, а я – это я, – уперся Яким. – Все равно женюсь на моей Ефросиньюшке.
    – Не будет тебе моего благословения! А я тебе и отец, и мать в одном лице!
    – Обвенчают и без твоего согласия.
    Федор остановился посреди помещения, стал глядеть на брата. С детства знал его упрямый характер. Вроде и мягковат, и уступчив, но если что-то задумает, обязательно сделает по-своему, ни за что не переубедишь. Верхняя губа у него тонкая, а нижняя пухленькая, но когда заупрямится, они превращаются в узкую полоску, а взгляд темнеет и становится непроницаемым – все, близко не подходи! Это он и прочел сейчас на лице Якима. Поэтому сразу осекся, обмяк и неловко присел на место, принялся за хлёбово.
    Наконец спросил глухим голосом:
    – Давно хоть встречаетесь?
    – Пять дней.
    Федор кинул ложку, проговорил в сердцах:
    – Вот современная молодежь! Без ума, без соображения! Толком не узнал своей невесты, а туда же – жениться!
    – А ты совсем не дружил. Послал сватов и женился. Не так? – съязвил Яким.
    – Сравнил! Я в годах, мне уж сколько! И ей какие годки пошли? Она старше меня. Мы уж столько пожили, повидали.
    – И чего она повидала в здешних лесах? Медведей да волков? В Суздаль хоть приезжала разок? – продолжал язвить Яким.
    – Я тебе поговорю! Я тебе поговорю! Возьму ремень и, как в детстве, выпорю!
    – Ну, допустим, я уже тебе не дамся, – солидно проговорил Яким и повел плечами для убедительности. – Если ты стал взрослым, то и я не мальчик.
    – Ладно, ладно, – вдруг примиряюще проговорил Федор. – Погорячились, и хватит.
    Он уже понял, что с Якимом ему не совладать. Поступит так, как задумал, его не переубедишь. На худой конец, тайно обвенчается в одной из церквушек, и никто ему не сможет помешать. Если упираться и стоять на своем, совсем можно испортить братские отношения и только проиграть. Да к тому же, признал про себя Федор, брак по расчету очень тяжел. Так тяжел, что уже в первые недели человек еле несет его, и брак вот-вот может сорваться. Не лучше ли уступить в просьбе брата?
    И он сказал:
    – Раз надумал жениться, женись. Имение мы разделим пополам, будете жить не бедно. Только выполни одну мою просьбу.
    – Слушаю.
    – Дай слово не жениться полгода. Приглядитесь друг к другу, узнайте побольше. Может, это просто увлечение, месяцок-другой пройдет, оно и испарится. Успеете еще, наживетесь!
    – Я уже полгода в нее влюблен. Уверен – не разлюблю.
    – Вот и славно. К этому полугоду прибавь еще столько, вот тогда я без разговора дам свое благословение. Договорились? – И Федор, признавая независимое положение Якима, протянул ему через стол руку. Тот немного подумал и пожал ее.
    – Вот все и разрешилось, – с облегчением произнес Федор, как видно всерьез начинавший тяготиться напряженной обстановкой разговора. – А теперь расскажи, что там нового в нашем имении, что говорят в Суздале?
    Проводив брата, Федор улегся на кровать и задумался. А поразмышлять было о чем. Слова Якима разбередили его душу, на многое заставили взглянуть по-другому. Жизнь у него пошла не так, как он замышлял, не так, как ему хотелось. Думалось: женюсь, заграбастаю огромное состояние жены, присоединю к своему – и вот он, предел мечтаний! Самый богатый человек во всем Суздальском крае, живи спокойно и беззаботно, ни о чем не думая! А все получилось наоборот.
    Началось с того, что вскоре после свадьбы он невзлюбил свою жену. Ему противно было находиться рядом с ней, толстой, потной, неряшливой. Баню Ефимия не любила, и от нее сильно разило потом. По утрам она звала девок, и те подолгу с гребенками в руках искали в ее волосах гнид. От этой картины Федора чуть не тошнило. А ближе к ночи она приглашала его в свою светлицу гнусаво-приторным голосом:
    – Голубок, иди приголубь свою голубицу!
    В имении жены дел было невпроворот. Родители у Ефимии умерли, и она осталась единственной наследницей. Сначала по малолетству, а потом из-за незнания и лености она совсем не руководила хозяйством, и оно было запущено до невозможности. Когда он впервые подъехал к терему, то был поражен его жалким видом: стены с одной стороны были подперты бревном, тесовая крыша покрыта зеленым мхом и кое-где провалилась, а окна заткнуты тряпьем. Внутри тоже было не лучше, полы в ряде мест прогнили, а печь дымила, отчего потолок был черным от сажи. Когда они с женой улеглись в кровать, перина оказалась жесткой и неровной, от нее шел прелый запах, и Федор полночи не мог уснуть. И первое, что он приказал сделать наутро, – выкинуть ее на двор, вытряхнуть из нее трухлявые перья и сжечь, а вместо них наложить свежего сена. Потом прошелся по другим горницам и приказал проделать то же самое с остальными постелями.
    Потом в терем были согнаны дворовые девки: они под наблюдением Федора отскоблили и вымыли все полы, стены и потолки. Было вытащено много грязи и пыли, и в горницах, и светлицах стало легко дышать. Из Суздаля привезли цветное стекло и вставили в окна, в помещениях заиграли солнечные лучики.
    А потом Федор принялся за ремонт терема. Мужики доставили из леса деревья и напилили бревна. Пилы тогда были только поперечные, поэтому для изготовления досок применялся другой способ. Бревна с торца прорубались на толщину досок, а потом в полученные трещины вбивались клинья, которые гнались по всей длине бревна. Затем в дело вступали рубанки. И вот во дворе терема началось веселое оживление, а Федор ходил радостный и довольный: все это началось с его появлением, благодаря его повелению и настойчивости и скоро он сумеет так перестроить и преобразить все имение!
    За месяц управился с теремом, потом перешел на хозяйственные постройки. Заодно стал интересоваться работой приказчика и ключника. Ключник ведал внутренним хозяйством боярского терема, а приказчик распоряжался всеми земельными угодьями имения. Ключником был Захар, высокий, широкоплечий, с сильными руками сорокалетний мужчина с неугомонным характером, он бегал по двору спотыкающейся походкой, кричал и подгонял челядь и дворовых, пугал и ленивых работников, и степенных старушек, от него вихрем улетали куры. Захар был себе на уме, успел за время своего правления хапнуть немалый капитал, о чем говорил добротно выстроенный дом, но он нравился Федору тем, что старался навести порядок и умело помогал ему во всех начинаниях; если его сместить, думал Федор, то новый человек будет воровать еще больше, чтобы обогатиться, и он оставил его на прежней должности. Только пригрозил:
    – Буду проверять каждую циферку!
    Захар понимающе улыбнулся и тут же умчался подгонять своих подопечных.
    Кое-как наладив работу, Федор решил проехаться по всему боярскому владению жены, чтобы установить точное число домов и жителей, потому что на этом могли строиться злоупотребления приказчика. С удовольствием наблюдал, как на пути встречались новые селения – починки в один или несколько домишек; здесь люди пришли на землю недавно, здесь начиналась жизнь, которая будет продолжена последующими поколениями. Останавливался он на денек-второй в деревнях и селах, уже обжитых, с раскинувшимися вокруг пашнями, огородами и садами; на завалинках сидели старики и старухи, по улицам бегали голопузые ребятишки. Из бесед выяснялось, что многие отделялись из больших семей и заводили свое хозяйство, но больше приходили в эти края из Южной Руси, разоряемой половецкими набегами и междоусобными войнами князей. Всего этого не знала Суздальская земля, поэтому и манила к себе беженцев спокойной жизнью, возможностью трудиться, не боясь за собственную жизнь и жизнь своих домочадцев. И встречались в Суздальской земле названия новых городов и сел, принесенных переселенцами из родных мест Южной Руси: Киево, Киевцы, Переяславль, Звенигород, Перемышль, Стародуб, Вышгород, Галич, реки Лыбедь, Трубеж, Почайна…
    Как-то напал на большую группу мужиков, занятых вырубкой леса. Стучали топоры, визжали пилы, от многочисленных костров в небо поднимались клубы дыма. Федор подошел к одному из них. Сидело с полтора десятка человек, в большом котле варился обед.
    – Добрый день! – приветствовал он крестьян.
    – И тебе доброго здоровья, – за всех ответил высокий мужчина с жилистыми руками и корявыми пальцами. – Садись поближе к огоньку, гостем будешь.
    – Федором меня звать, – представился он крестьянам. – Боярином новым вам буду.
    – Ну что ж, нам что ни поп, тот батька, – кивнул головой мужик и назвался: – Меня Евдокимом кличут.
    – Что варите? – поинтересовался Федор.
    – Репу заправили, а к ней прибавили кусок дикого кабана. Тут наши охотники походили по лесу, напали на целое стадо. Так что с мясом сегодня.
    – И часто мясом пробавляетесь?
    – Не жалуемся. Зверья в лесу много, промышляй – не ленись. Ну и сам посуди, боярин, как без мяса при нашем труде? Дерево свалить да еще пень выкорчевать столько силы требуется! Нельзя нам без мяса, не справимся с работой.
    – Готовите новый участок под пашню?
    – Да, старый истощается. Может, еще пару лет послужит, а потом бросать придется.
    Знал Федор про тяжелый труд крестьян, живших подсечным земледелием. Брали они большие участки леса, спиливали и срубали деревья, выкорчевывали пни, сжигали в огромных кострах. Такая земля, удобренная полученной золой, давала хороший урожай четыре-пять лет, а потом приходилось перебираться на новое место и все начинать сызнова. Встречал на пути он немало пустошей, селищ, печищ – это места, где недавно жили и работали крестьяне, но вынуждены были бросить из-за истощения земель.
    – Слышал я о вашем тяжелом труде, – сказал Федор. – Да и видеть приходилось в своем имении. Вот только одно спросить как-то не удосужилось: что вы делаете с пнями из-под столетних деревьев, неужели выкорчевываете?
    На загорелом от солнечных лучей и пламени костров лице Евдокима появилась снисходительная улыбка, он ответил:
    – Да нет, боярин, тут наши деды и прадеды иной способ придумали. Складываем мы костры не где попало, а как раз на этих здоровенных пнях и выжигаем их так, чтобы корни не давали побегов. Ну а потом они сами в земле сгниют.
    – И какой урожай получаете? – продолжал допытываться Федор.
    – Да по-разному. Сначала, пока земля свежая да золы много, богатый урожай снимаем, по ржи сам-пятый, а то и сам-восьмой получается, а по овсу немного поменьше. Нам хватает и на еду, и на то, чтобы с податью расплатиться.
    В это время пожилая женщина стала разливать по глиняным чашкам варево. Евдоким предложил Федору:
    – Откушаешь с нами, боярин, не побрезгуешь нашей едой?
    – Не побрезгую, – с улыбкой ответил Федор и принял из рук женщины ломоть хлеба, чашку с наваристым хлебовом и куском мяса; тут же в чашке лежала деревянная ложка.
    Он пристроился поудобнее и стал есть. Рядом мощно, напористо гудел костер. Метались трепещущие языки пламени, в раскаленных вихрях клубился прозрачный дым, устремляясь ввысь. Взлетали горящие веточки, чертя дымные дуги; изредка на незащищенные места тела падали искорки и жалили тело. Буйство огня влекло к себе, и Федор невольно отрывался от еды и как зачарованный смотрел на костер.
    Еда ему понравилась. Он съел всю чашку, поблагодарил и собрался ехать дальше. Его провожал Евдоким. Попридержал за уздцы коня, пока Федор садился в седло, спросил с тревогой в голосе:
    – Подать, боярин, не собираешься повышать? Нет таких намерений?
    – С чего бы? Войны нас обходят стороной, в Суздальской земле тихо и спокойно. Вот, не дай Бог, война грянет!
    – А что, слышно что-нибудь?
    – Да вся Русь воюет. То половцы нагрянут, то князья между собой ссору затеют. А на каждую войну большие средства требуются.
    – Да уж, конечно…
    – Но, на наше счастье, князь Юрий Долгорукий тихо-мирно сидит в своем Суздале и в княжеские распри не вмешивается.
    – Вот бы ему и дальше так сидеть!
    – Я тоже так думаю! – весело проговорил Федор и хлестнул своего коня.
    Около месяца понадобилось Федору, чтобы объехать все селения. Наконец вернулся в терем, вызвал к себе приказчика и сказал:
    – Треть домов у тебя не учтена, треть подати боярская семья недополучала. Куда шли средства?
    Тот начал клясться и божиться, что трудится честно и бескорыстно, что знать не знал и духом не ведал о новых починках, потому что давно не ездил по боярским владениям из-за своей немощи и частых болезней. Вид у приказчика был цветущий, щеки расплылись от жира, а глаза превратились в узкие щелочки, поэтому Федор не верил ни одному его слову и тут же вынес решение: приказчик сдает все свои дела и отправляется на все четыре стороны.

IV

    – Кучковы мне – и Федор, и Яким, и Улита – как родные дети. Можно бы обойтись и без некоторых условностей. Но мы соблюдем все обычаи.
    И вот через неделю он сам отправился в терем Кучковых сватать невесту. К этому времени вызваны были из своих имений и Федор, и Яким, к встрече свата были проведены необходимые приготовления.
    Юрий Долгорукий, нагнувшись, шагнул в низкую дверь (ее специально делали такой, чтобы каждый, входя в горницу, делал поклон хозяину!), выпрямился и, поведя длинным коршунячьим носом, рачьими глазами стал оглядывать просторную горницу. Следом вынырнула невысокая, худенькая жена его Серафима, бывшая половецкая княжна. За столом сидели Федор и его тетка Аксинья, вызванная по этому случаю из далекого имения.
    – Мир дому вашему! – провозгласил князь и перекрестился на образа.
    – Милости просим, проходи, гость дорогой, присаживайся, будь как дома, – вскочив со скамейки и распушив свои широкие юбки, словно павлин перья, затараторила Аксинья. – Рады мы гостям хорошим, ничего не пожалеем для встречи, как говорят, чем богаты, тем и рады!
    Юрий Долгорукий не спеша прошелся в передний угол, водрузил свое грузное тело в кресло так, что оно затрещало, произнес густым басом:
    – Побывал я недавно вместе с сыном Андреем в Киеве, гостил у великого князя Мстислава. Достойно встретил нас мой братец!
    – Так и мы не лыком шиты, мы тоже кое-какой припас имеем… – вскинулась было неугомонная тетя, но Федор усмирил ее движением руки.
    – Прошлись мы с Андреем по киевским рынкам. Каких только товаров там не повидали! И византийские узорочья, и арабские драгоценности, и разноцветные каменья. Но, как ни искали, не могли мы найти по душе один товар. Говорят, что он хранится в тереме вашем. И вот пришли мы с супругой купить эту бесценную вещь для своего сына Андрея.
    – Не знаю, о каком товаре говоришь, князь, – тотчас встряла в речь Юрия Долгорукого Аксинья. – Вроде бы живем мы на виду у всех, ничего не прячем. Может, вы домом обознались, не в те ворота постучались?
    – В те, в те, – благосклонно говорил князь. – Только прячете вы этот товар за семью дверями и семью замками. Но, может, смилостивитесь, покажете вашу красу небывалую?
    – Если вы про Улиту говорите, то мала она еще, только-только ходить и говорить научилась, – с улыбкой сказал Федор. – Да и не больно она красива, на одну ножку хромает да на один глаз кривовата.
    – Может, и так. Но хотим с супругой взглянуть на нее да своими глазами увидеть.
    – Что ж, дорогие гости, ваша просьба – для нас закон. Эй, слуги, покличьте Улиту!
    Улита вошла в богатом платье, с заплетенными в косу волосами, от волнения ее щеки пылали, а глаза источали лучистый свет. Была она от природы красивой, но в эти мгновения она казалась особенно прекрасной в своей цветущей молодости, и все невольно залюбовались ею.
    Юрий Долгорукий крякнул и сказал растроганно:
    – Так оно и есть: нигде в мире не сыскать такой прелестницы! Так что, хозяева, продадите свой драгоценный товар? Купец у нас славный, состоятельный и щедрый, любые богатства отдаст!
    – Я согласен, – произнес Федор.
    – Я тоже, – поспешила поддержать его Аксинья.
    Тогда Юрий Долгорукий развернул полотенце и открыл принесенный им каравай хлеба; Федор и Аксинья подошли и разрезали его. Это означало их окончательное согласие на брак. Затем по мановению руки князя слуги внесли угощение, и началось предсвадебное веселье.
    Во дворец Юрий Долгорукий вернулся в благодушном настроении. Плюхнувшись в кресло, сказал Андрею:
    – Ну, сосватал я тебе Улиту. Будем готовиться к свадьбе.
    И потекли сладостно-тревожные дни, когда властная волна вдруг захватила Андрея и понесла по течению, а он только подчинялся ей, покорно и безропотно. Сразу после сватовства во дворец явились портные и сапожники, стали обмерять его с ног до головы, затем приносили пошитые изделия, прилаживали, подгоняли. Андрей крутился перед мастерами и так и эдак, а те ощупывали его вкрадчивыми пальчиками, что-то выспрашивали, что-то говорили, он им тоже отвечал, что-то советовал, на чем-то настаивал. Во дворце суетилась прислуга, мыла и скребла, всюду наводилась чистота: вытряхалась вынутая из сундуков одежда; варили, парили, жарили, в воздухе плавали аппетитные запахи; тенями метались по дому кошки, мешались между ног собаки.
    После сватовства Андрея повели в терем невесты на помолвку. Там произошел «свод жениха и невесты». Когда он вошел в светлицу, то сразу оказался между двумя рядами девушек. Они весело и задорно глядели на него и выкрикивали:
    – Найди свою суженую, найди свою любимую!
    Андрей был уже предупрежден, что Улита должна прятаться где-то среди них, поэтому попытался пройти сквозь тесные ряды подруг, но они его не пускали: девушки требовали выкупа. Пришлось лезть в пришитый к поясу кошелек, вынимать из него монеты и раздаривать. Только тогда перед ним расступились, и он увидел Улиту, радостную, сияющую, с устремленным на него влюбленным взглядом.
    Затем их окружили и девушки, и подошедшие взрослые, стали спрашивать:
    – Ответь нам, Андрей, нравится ли тебе твоя невеста?
    Он отвечал степенно:
    – Как батюшке и мамаше нравится, так и мне.
    Такой же вопрос был задан и Улите. Она ответила:
    – Как братьям моим нравится, так и мне.
    Их посадили на скамейку, застеленную шубой, вывернутой наружу – богато будут жить! – и на тарелочках подали чарки с вином. Они выпили, закусили пирожками. Тогда каждый из гостей стал подходить к ним с чаркой, выпивал вино, а молодые им кланялись.
    После этого молодежь с женихом и невестой остались веселиться в светлице, а родственники ушли в другое помещение, где за вином и едой стали оговаривать условия брака.
    Перед свадьбой в боярском тереме проходил «девишник», на котором Улита прощалась с подругами и, оплакивая свое девичество, голосила, а ее подруги исполняли грустные песни.
Ты коса ль, краса моя,
Краса бескручинная,
Коса беспечальная!
Как вчера русу косу
В парной бане парили.
А сегодня косу русу
Под венец поставили,
Женою называли:
Женою Андрея-князя,
Женою Юрьевича.

    Андрей в это время запряг тройку вороных коней и стал объезжать друзей, созывая:
    – Эй, друзья мои, приятели, поспешите ко мне во дворец на выпечку свадебного каравая!
    А возле печи уже суетились родственницы жениха и свадебные чины: дружки, сваха, дядько, бояре. Дружко церемонно просил Юрия Долгорукого и Серафиму дать родительское благословение на изготовление каравая. Получив его, начали замешивать тесто под пение хора девушек:
Заинька по полю рыщет,
Свашенька кочергу ищет,
Чем жар нагребать и каравай сажать…

    Тут же был поставлен лоток с закваской, а над ним зажжены три свечи. Выждав положенное время, дружко посадил каравай в печь, а потом все принялись за угощение. Застолье продолжалось, пока каравай находился в печи. Андрей сидел вместе со всеми, был весел и разговорчив, но им овладело какое-то странное чувство, будто все это происходит не с ним, а с кем-то другим, а он закроет глаза, встряхнет головой, и все пропадет, как какой-то необычный сон, и он вновь окажется один в своей горнице. Но все было явью, и ему было приятно, что действо совершается ради него и Улиты.
    Наконец каравай был готов. Девушки запели песню:
У Андрея во дворе свои кузни новые
И ковали молодые.
Вы берите молоты, разбивайте печеньку,
Доставайте каравай, доставайте каравай…

    Дружко заранее подготовленным деревянным молотом несколько раз несильно ударил по печи, а затем вынул каравай и уложил его в решето, посыпанное овсом, накрыл полотенцем и три раза обнес вокруг стола, после чего в сопровождении всех присутствующих вынес его в клеть. Там он должен был находиться до дня свадьбы.
    На другой день состоялось венчание. Андрей на коне первым прискакал к собору Рождества Богородицы. Следом на красочном возке подъехала Улита. По раскинутой цветастой дорожке прошли вовнутрь собора и остановились перед аналоем, устланным дорогой материей и соболями. Священник начал обряд венчания. И в самый торжественный момент, когда над женихом и невестой были водружены короны, Улита изловчилась и ущипнула Андрея за ягодицу. От неожиданной боли он вздрогнул и недоуменно взглянул на нее. Священник заметил это движение, на мгновение приостановил венчание. Но потом его опыт и выдержка сделали свое дело, и венчание завершилось так, как положено. Впрочем, почти никто из присутствующих не заметил этой небольшой заминки.
    Когда молодые выходили из собора, в них бросали овсом и ячменем, а некоторые и монетами. Андрей и Улита уселись в возок, устланный ковром и подушками, кучер хлестнул кнутом, и тройка коней рванулась с места; развевались по ветру разноцветные ленты, лисьи и волчьи хвосты, привешенные под дугой. Перед княжеским дворцом новобрачных с хлебом-солью и иконой в руках встречали Юрий Долгорукий и Серафима, благословили и повели во дворец; вокруг них крутились потешники, играли в сурны и бубны, строили уморительные рожи и кувыркались. Потом все уселись за стол, и началась свадьба.
    Посажеными отцом и матерью у Улиты были Федор и Ефимия. Перед этим они только что поругались. При выезде из имения Федор первым вскочил на возок, а жена долго и с трудом вскарабкивалась следом за ним, при этом под ее грузным телом повозка резко наклонилась, а Федора угораздило при этом подшутить над ней:
    – Смотри, на себя не опрокинь.
    Сказано это было тихим голосом, в котором она усмотрела язвительные интонации. Потная, тяжело дыша, она хрипло и ненавистно ответила:
    – Смотри у меня: двину локтем, с возка кувырком полетишь!
    Он захохотал, и это окончательно вывело ее из себя. Она втиснулась в спинку сиденья и, нахохлившись, просидела так до самого Суздаля. И теперь за столом она была злой и сердитой, не отвечала на его вопросы, намеренно старалась не замечать.
    За время совместной жизни он уже знал, что, как только ею овладевает дурное настроение, она начинает тянуться к вину. Так и на этот раз. Сначала Ефимия ждала, когда челядь нальет в ее чарку, но потом пододвинула поближе к себе кувшин с медовухой и стала наполнять ее самостоятельно.
    Федор положил на ее ладонь руку, сказал, склонившись к уху:
    – Воздержись немного, как бы плохо не стало.
    Но она сердито оттолкнула его и продолжала свое дело.
    «Ну и черт с ней, – подумал Федор. – Проспится, такая же будет».
    Опытным взглядом бывалого любовника он стал оглядывать гостей. Его, конечно, в первую очередь интересовали женщины, а точнее, женщины незамужние. Он их угадывал с первого взгляда по тому, как они смотрели на него. Если равнодушно, значит, занятые, но если с интересом и огоньком в глазах, значит, к таким можно смело подходить и заводить разговор.
    Почти тут же наткнулся на любопытствующий взгляд, направленный на него. Ага, птичка попалась в сетку, надо только умело ее достать оттуда. Он выпил еще чарку для храбрости, вышел из-за стола и направился к выходу, взглядом давая понять, что ждет ее улице. Она понимающе улыбнулась ему и тотчас зашепталась с соседками.
    Все складывалось вроде хорошо, но тут к нему подошел боярин Драгомил, успевший запьянеть, обнял за плечи, повел на крыльцо. Вот напасть, вроде и не родня и не такой уж большой знакомый, а отвязаться нельзя: обидишь, а потом вдруг нечаянно судьба сведет где-нибудь на крутом перекрестке!
    – Как живешь Федор, сын Степанов? – спросил его Драгомил, жарко дыша в лицо.
    – Живем, Богу не жалуемся, – ответил Федор, осторожно освобождаясь из его объятий.
    – Говорят, за женой большое имение отхватил? Или преувеличивают люди?
    – Правду говорят.
    – Молоток! И сестрицу за княжеского сына выдаешь?
    – Выдаю.
    – Завидую таким пронырливым и оборотистым. Сам бы хотел, да не получается!
    – А ты постарайся, – уже не скрывая своей неприязни, ответил Федор и намерился вернуться во дворец.
    – Постой, постой, – задержал его за рукав Драгомил. – А как ты соображаешь насчет вот этого?..
    – Какого – вот этого?
    – А такого! Ведь не кто-нибудь, а Юрий Долгорукий приказал казнить твоего и Улиты отца, боярина Степана Кучку. Как же ты отдаешь за его сына свою сестру? Или тебе княжеское имя память об отце замстило и совесть совсем потерял?
    Кровь бросилась в лицо Федора. Молниеносным, хлестким ударом от груди врезал он Драгомилу в челюсть; тот без звука отлетел на несколько шагов и распластался на земле.
    – Сучий потрох! – дрожа всем телом, проговорил Федор и, не разбирая дороги, попер куда-то в скопище домов и строений. Шел, спотыкаясь и натыкаясь на какие-то предметы, пару раз падал, вставал и снова шагал, изливая кипевшую злобу в бессвязных словах, срывавшихся с его уст.
    Наконец остановился и огляделся. При свете заходящего солнца увидел, что находится возле купеческого терема, в котором жила Анастасия. Не думал, не гадал о ней сегодня, ноги сами привели. Поднялся на крыльцо, постучал. За дверью – тишина. Он стал снова упорно и настойчиво бить кулаком. Наконец дверь приоткрылась, вынырнула лохматая голова, спросила:
    – Тебе кого?
    – Позови Анастасию.
    – Невозможно позвать. Она занята.
    – Тебе, холоп, что приказано боярином? Или вправить мозги через заднее место?
    Голова исчезла, долго никого не было. Наконец послышались легкие шаги, в проеме двери показалась Анастасия.
    – Федор, – шепотом спросила она, – зачем ты пришел? Да еще в таком пьяном виде.
    – Плохо мне, – закрутил головой Федор. – Побудь со мной хоть немного.
    – Что скажут родные? А если увидят соседи? Ведь меня недавно просватали…
    – Вот как? Что ж, поздравляю.
    – А что случилось? На тебе лица нет.
    – Боярин Драгомил обидел меня. Смертельно обидел. Ввек ему не прощу.
    – Сказал что-то?
    – Вот именно – сказал! Будто я в корыстных целях решил породниться с князем Юрием Долгоруким! Да у меня и в мыслях этого не было! Полюбили они друг друга – Андрей и Улита! Любовь у них настоящая! И решили они пожениться! Я-то здесь совсем ни при чем!
    – А Драгомилу этот брак почему белый свет застил?
    – Откуда знать? Видно, такой человек гаденький. Припомнил, что когда-то князь приказал моего отца казнить. И должен, дескать, всю жизнь мстить ему за это. А вправе ли я поступать так? Говорят, мой отец изменил князю, отказался идти с ним в поход. За измену казнят. И не только казнят, имение отбирают и семью по миру нищими пускают. Называется такое наказание «поток и разграбление». Статья в «Русской правде» есть. А как распорядился Юрий Долгорукий? Он даровал нам владения, построил терем в Суздале и был нам вместо отца родного. За что ему мстить? За то, что меня с Якимом и Улитой вырастил и воспитал? Как может рука моя подняться на него?
    – Ты прав, Федор. Не стоит на каждый чих «будь здоров» говорить.
    – Обидно! Может, и другие так говорят?
    – Пусть говорят. На каждый роток не накинешь платок.
    – Но что им до наших семейных дел? Сами, что ли, не сможем свои дела уладить?..
    Спервоначалу хотелось Анастасии выговорить Федору свои обиды, но увидела его, пьяного, беспомощного, обиженного, и сердце захлестнула бабья жалость, стала утешать и успокаивать. Долго он еще бурчал, жалуясь на несправедливость людей, долго еще уговаривала его Анастасия. Наконец, Федор утихомирился и отправился в свой терем.

V

    – Весть важная и значимая, – говорил он глухим голосом. – Брат мой Мстислав был точным подобием Мономаха, правил страной крепкой рукой, усмирял в зародыше всякие княжеские смуты, а половцев загнал так далеко и так запугал, что боятся они появиться близ русских границ. Недаром величали его «Мстислав Великий». Теперь на престоле его заменил брат мой, Ярополк. Ярополк храбр, отличился своими походами в степь. Но он недостаточно умен, у него нет той силы воли, которая была у отца и Мстислава. Да к тому же у него в последнее время сдало здоровье. Поневоле приходится думать о том, кто будет его преемником, кто сядет в Киеве.
    Чтобы понять тревогу Юрия, надо иметь в виду, что власть в Древней Руси не передавалась от отца к сыну, от сына к внуку, как это было заведено, например, в Западной Европе. Она делилась между родом Рюриковичей по старшинству. Самый старший владел страной и находился в Киеве. Это был великий князь Руси. Кто должен был заменить его в будущем, утверждался во втором по значению городе Переяславле. Князья помоложе владели сильными и богатыми княжествами; средние по возрасту распоряжались в средних по значению княжествах, а младшим доставались окраинные, самые захудалые владения. Кому ничего не оставалось, тех именовали князьями-изгоями. Такой порядок замещения княжеских мест (столов) назывался «лествицей».
    – Среди братьев моих вторым по старшинству идет Вячеслав, – продолжал Юрий Долгорукий. – Но он бесхитростный и наивно-доверчивый человек и никогда не станет добиваться киевского престола. Об Андрее не говорю, он совершенно не способен быть правителем страны – слабоволен, мягковат. Только я в состоянии сохранить целостность Руси, спасти ее от междоусобных войн и половецких разорений!
    Говоря это, Юрий внимательно всматривался в лица бояр, стараясь определить, как они относятся к его словам. Ведь от того, дружно ли они поддержат в предприятии или с прохладцей отнесутся к нему, считая пустой затеей, зависела дальнейшая его судьба. Без бояр не собрать ему войска. Именно они приводили воинские отряды из своих крестьян, вооружая их и снабжая провиантом, конями, транспортом. Но бояре молчали, будто затаившись, и невозможно было разгадать их мысли и намерения.
    – Итак, среди моих братьев нет мне соперников, – излагал свои мысли Юрий. – Но рядом Мстиславичи, дети почившего в бозе Мстислава Владимировича. Что у них на уме, не захочет ли кто-нибудь из моих племянников пожелать сначала переяславского, а потом киевского престола? А потому решил я упредить события, не ждать приглашения от Ярополка, а немедленно выступить с войском на юг и утвердиться в Переяславле. Так что, бояре, разъезжайтесь по отчинам и возвращайтесь в Суздаль с вооруженной силой!
    Бояре выходили из княжеского дворца, переговариваясь между собой:
    – Видно, закончились для нас спокойные времена!
    – Жили – не тужили, и вот на тебе!
    – Сколько средств надо будет ухнуть в этот поход, чтоб ему!..
    – Да уж, траты немереные. На чем-то сэкономишь, людскими жизнями расплатишься…
    Федор ехал в Голубиное, прикидывая в уме, во сколько обойдется затея князя. Согласно земельным угодьям надлежало ему привести с собой в Суздаль тысячу воинов. Это значит от деревенской работы придется оторвать тысячу мужиков, найти для них снаряжение и оружие, а потом неизвестно какое время кормить и поить. В поход целых двенадцать лет не ходили, панцири и кольчуги поржавели, многие из них требуют замены, выходит, придется платить кузнецам большие деньги; наверно, мечи и копья порасходовали, а может, и просто растащили, тоже к кузнецам обращайся и тоже монеты выкладывай… Заодно, боярин, раскрывай закрома, распахивай настежь двери амбаров, пеки хлеб и суши сухари, вяль мясо и рыбу, соли, копти… А телег сколько потребуется? Не на гумно или пашню съездить, поломалось колесо или треснула ось – ничего, как-нибудь до дома доберешься. За сотни верст через холмы, реки и бездорожье проляжет путь, значит, и колеса следует сменить на новые, и телеги подремонтировать… Это князю легко сказать: ведите войско! А боярину сколько хлопот-забот!
    Приехав в Голубиное, тотчас разослал Федор по селениям своих гонцов с приказом десятским и сотским готовить воинов к предстоящему походу, а потом отправился к жене. Ефимия лежала в своей светлице, кормила грудью дочку. После родов она еще больше растолстела, часто капризничала и охотно заливалась слезами, чем вызывала у Федора раздражение и досаду. Вот и сейчас, едва он сообщил ей о своем скором отбытии на юг, как по ее лицу потекли обильные слезы.
    – Ну ладно, ладно, ненадолго расстаемся, – успокаивал он ее. – Думаю, без битв и сражений обойдется. Как наша дочурка?
    Слезы перестали литься, Ефимия уже улыбалась.
    – Параня от груди не отстает. Аппетит у нее отменный.
    – Береги от сквозняков, от простуды. Здоровенькой будет расти.
    Два месяца ушло на сборы. В начале июля суздальское войско двинулось на юг. Недалеко от Переяславля Юрий Долгорукий соединился с войском своего брата Андрея, правителя Владимира-Волынского княжества. Братья обнялись и расцеловались. У Андрея были наивно-доверчивые глаза, а лицо светилось детской простотой.
    – Как давно я не видел тебя, брат! – говорил он взволнованно Юрию. – Судьба разбросала нас по разным землям. А я до сих пор помню, как мы с тобой предавались забавам и увеселениям, были такими беззаботными и беспечными!
    – Да, хорошее время – детство! – степенно отвечал Юрий, тоже искренне радуясь встрече с братом. – Да вот теперь тяжелые заботы на нас легли.
    – Бог даст, все образуется. Зайдем в Переяславль, сядешь на княжение, и все мы мирно разойдемся по домам.
    – Дай-то Бог, дай-то Бог!..
    Федор ехал в некотором отдалении от князей, ему было слышно каждое их слово, и он радовался их любви и согласию.
    Чем дальше двигались суздальские войска по Южной Руси, тем больше ужасала их страшная разруха, царившая во всем крае. Сожженные деревни, печные трубы и колодезные журавли, одиноко глядевшие в высокое небо, встречали их на своем пути; белели кости людей и животных, обдуваемые ветрами и обмываемые дождями. Народа почти не было видно, кое-кто укрывался в редких рощах и перелесках, встречавшихся в степи, а большинство, видно, навсегда покинули родные края в поисках безопасных мест. Порой вылезали из кустов, оврагов или балок жалкие, оборванные люди, глядели страдальческими глазами на проходивших мимо воинов, просили еды, защиты. Воины вздыхали:
    – Что сотворили с народом проклятые половцы…
    – Половцы что! Князья русские вцепились друг в друга, кровушки русской не жалеют…
    – Пропадает Русская земля!
    Вскоре показался Переяславль. Высились мощные стены и башни, возведенные Владимиром Мономахом, за ними виднелись золоченые купола Михайловского собора и церкви Богородицы. Ворота были раскрыты настежь, никакого подозрительного движения вокруг, даже охраны не видно.
    – Боярин, – обратился Юрий к Федору, – возьми своих людей и разведай, что там внутри крепости. Вдруг засада?
    Федор с десятком воинов поскакал к воротам. Что за черт, никого! Хоть голыми руками бери город!
    Миновали башню, въехали вовнутрь. И почти тут же наткнулись на вооруженных всадников. Их было много: одни вольно расхаживались по площади перед Михайловским собором, другие сидели на лужайке.
    – Вы кто такие? – спросил Федор.
    – Дружинники Всеволода Мстиславича, – обратившись к нему, нехотя ответил один из них.
    – А что вы тут делаете?
    – Как чего? На переяславский стол своего князя сажаем!
    «Вот тебе раз! – чертыхнулся про себя Федор, заворачивая коня назад. – Выходит, нас опередили!»
    Юрий, выслушав Федора, приказал воинам входить в город и окружить дружинников Всеволода.
    – А я попробую с племянником договориться! – заключил он.
    Захватив с собой десяток воинов, Юрий проехал к кафедральному собору Архангела Михаила. Как раз из него вышел сын Мстислава Великого – Всеволод, стоя на паперти, обратился лицом к храму и трижды перекрестился.
    – Князь, – приблизившись к нему, проговорил Юрий, – не по праву ты занял город сей. По старшинству он мне должен принадлежать!
    Всеволод взглянул на него. Был он высок, худощав, с испитым лицом схимника. При виде Юрия у него изумленно раскрылись глаза, тонкие пальцы забегали по цветастому кафтану, будто выискивая незастегнутые пуговицы. Наконец, он произнес растерянно:
    – Но как же, князь… Я ведь здесь тоже по праву…
    – И кто же тебе дал такое право?
    – Дядя мой, великий князь Ярополк…
    – Как же он мог перешагнуть через законы старшинства, завещанные нам самим Ярославом Мудрым? – грозно наступал Юрий, краешком глаза наблюдая за тем, как его воины со всех сторон обтекают дружинников новоявленного правителя.
    Как видно, и Всеволод заметил это движение и понял, что удержать город у него нет никаких возможностей. Он часто-часто заморгал белесыми ресницами, вымолвил покорно:
    – Помню Господне изречение: «Аше гонят вас из града сего, бегайте во другий».
    И, не прочтя в глазах Юрия никакого ответа на свои слова, добавил:
    – Яко Авраам изыде от земли своя, тако и я изыде из града Переяславля, а град оставляю дяде своему Юрию Владимиричу.
    Сказав это, незлобивый Всеволод сошел с паперти и двинулся к главной башне. Перед ним расступались воины – и дружинники его, и из войска Юрия и Андрея. За князем потянулись и его подчиненные, вскоре они скрылись за воротами крепости.
    И тогда началось ликование. К воинам скоро присоединились горожане. Они помнили Юрия, как он бегал по городу еще мальчишкой, считали своим, жали руки, обнимали. И он решил тряхнуть мошной. Пригласил торговцев хмельным, купил у них несколько бочек с вином и пивом и выкатил их на улицы. Пир пошел горой. В гриднице княжеского дворца, возведенного его отцом, праздновали бескровную победу дружинники во главе со своими князьями.
    – Нет, погляди, каких ты высот достиг за один день! – восторженно говорил Андрей, хлопая брата по широкой спине. – Два десятка лет таился в далекой глухомани, и тут на тебе – после великого князя вторым человеком на Руси заделался!
    – Еще один шаг – и ты великий князь! Хозяин земли Русской! – восхищенно глядя на своего господина, говорил подвыпивший Иван Симонович.
    – Ну, этот шаг еще сделать надо, – скромно отвечал Юрий.
    – Сделаешь! Мы поможем! Всем миром навалимся! – кричали вокруг.
    Федор искренне радовался успеху Юрия Долгорукого. Поход завершился, обошлось без кровопролития, скоро домой!
    Однако через неделю дозор принес весть: к Переяславлю со своим воинством направляется великий князь Руси Ярополк Владимирович!
    Юрий встретил его на крыльце княжеского дворца.
    – Приветствую тебя, великий князь! – сделав легкий поклон, приветствовал его Юрий.
    – И тебе здравствовать, князь Суздальский! – ответствовал Ярополк брату.
    Юрия резанули по сердцу его слова. Значит, не признал он его князем Переяславским и открыто, при всех объявил об этом. Но сдержал себя, гостеприимно указал рукой на дверь во дворец:
    – Милости просим к столу. Мы только что начали обедать.
    Некоторое время ели молча. Юрий изредка бросал взгляд на брата. Пошел он внешностью не в отца, а в мать, Гиту, невысокий, с тонким станом и женственным лицом. С детства отличался неуемной храбростью, чем и заслужил большое уважение в войсках. Юрий знал, что у Ярополка слово с делом редко расходилось, и поэтому приготовился внимательно слушать его.
    Выхлебав шти и отодвинув от себя глиняную чашку, Ярополк некоторое время посидел молча, видно, обдумывая свои слова, а потом решительным тоном проговорил:
    – В свое время обговорили мы со старшим братом Мстиславом одно важное условие и скрепили его крестным целованием. Согласно договору после Мстислава Киев должен перейти мне, а Переяславль – сыну Мстислава, Всеволоду. Тем самым предотвращалась смута, которую могли затеять Мстиславичи. Мы, сыновья Мономаха, владеем стольным городом, а Мстиславичи – вторым по значению Переяславлем. Повода к недовольству нет, значит, и на Руси будет спокойно.
    – А как же я? Значит, вы заранее отсекли меня от великого княжения?
    – Какое великое княжение? Ты что, уже похоронил меня и метишь на мое место в Киеве?
    – Пути Господни неисповедимы, – смешался Юрий. – Но всегда хозяин Переяславля становился хозяином земли Русской.
    – Это случится после нас. Мстиславичи молоды, за ними будущее. Они тоже из гнезда Мономахова. Значит, так, – твердым, не терпящим возражения голосом произнес Ярополк. – Возвращать Всеволода в Переяславль я не буду. Он уже в своем Новгороде, где до этого княжил, пусть там и остается. А в Переяславль я сажаю Изяслава Мстиславича, второго сына нашего брата. Раз он второй сын у него, на Киев никаких прав не имеет. Так что, как говорится, и волки будут сыты, и овцы целы. Никто из Мстиславичей не сможет заявить, что я обидел их род, но и ты, князь, тоже не должен зла на меня таить, Изяслав не закроет тебе дорогу в Киев.
    Юрий насупился. Он понял, что Ярополк обошел его. За потоком слов и увещеваний таилось одно намерение брата: не пустить его на великое княжение!
    На другой день Юрий вывел войска из города, но не покинул Переяславской земли. Он облюбовал небольшой Остерский Городец на самом севере княжества и закрепился в нем. Крепость была расположена в двух днях езды до Киева, и Юрий со своим воинством как бы нависал с севера над стольным городом, заставляя Ярополка постоянно чувствовать свое присутствие. Затем он вызвал к себе братьев Андрея и Вячеслава и провел с ними переговоры, после чего все трое отправились к Ярополку.
    – Переяславль должен принадлежать Мономашичам, – заявил он старшему брату. – Или ты передаешь город кому-нибудь из нас, или мы идем на тебя войной.
    Ярополк думал недолго. Изяслав был посажен князем в Туров, а Переяславль отошел Вячеславу.
    Однако на этом запутанная история не закончилась. Для простодушного Вячеслава правление в Переяславле оказалось непосильной ношей. Он добровольно покинул город и вернулся в Туров, выгнав оттуда Изяслава Мстиславича, а его место занял Юрий Долгорукий. Вновь Киев оказался в одном шаге от него.
    Тогда поднялись черниговские князья. Пригласив полчища половцев, они двинулись на Переяславль. Против них великий князь Ярополк двинул объединенные силы киевлян и своих братьев – Юрия и Андрея. Битва произошла летом 1135 года на речушке Супои, левом притоке Днепра.
    День был хмурый, задувал неприятный северный ветерок. От прошедшего накануне дождя зелень была блестящей, чисто вымытой, жаль было топтать ее конями. Разглядывая неприятельские войска, великий князь говорил Юрию и Андрею:
    – Как вы думаете, зачем явились половцы? Правильно: пограбить. Но пограбить так, чтобы остаться в живых, не подвергать себя смертельной опасности. Плевать им на наши дела, им бы с богатой добычей вернуться! И вот посуди сам, какие из них вояки на сегодняшний день? Ударю я по ним со своей киевской дружиной. Прогоню, а потом со спины врежу оставшимся. Как ты, Андрей, одобряешь мой замысел?
    Не имевший, как правило, своего мнения, Андрей тотчас ответил:
    – Конечно. Лучше не придумаешь.
    – А ты, Юрий?
    Долгорукий пожал плечами. Можно так и эдак, сам черт не разберет в этом скоплении войск. Помолчав для вида, спросил:
    – Сам встанешь во главе дружины или воеводе поручишь?
    – Тысяцкий Давыд Ярунович у меня головастый вояка. Вот он пусть и отличится на этот раз!
    – Ну тогда с Богом!
    Удар бронированной великокняжеской дружины был настолько силен, что легкая половецкая конница была смята и опрокинута; тысяцкий в азарте стал преследовать ее и вскоре исчез в клубах пыли. А в это время черниговские князья развернули свои силы и бросили в наступление. «И бысть брань была люта», – сообщает летопись. Ярополк с братьям вынужден был отступить, врагам достался даже стяг Ярополка.
    Когда тысяцкий Давыд Ярунович с киевской дружиной вернулся на поле боя, там он застал торжествующего противника. Ольговичи взяли в плен и Яруновича, и Станислава Тудковича по прозвищу Добрый и прочих бояр и многих воинов. Ярополк, Юрий и Андрей сумели ускакать от преследователей.
    29 декабря черниговцы вместе с половцами по льду перешли Днепр и стали громить киевские волости. Были разорены Треполь, Василев, Белгород и другие города. Подобного нашествия Киев не испытывал с 1096 года, когда «шелудивый» Боняк разорил Печерский монастырь.
    Озлобленность князей дошла до такой степени, что они не соглашались на мир, не хотели принять крестного целования. Только митрополиту Михаилу удалось помирить князей. 12 января 1136 года князья заключили мир. Ярополк передал Ольговичам земли с городом Курском, после чего черниговцы вернулись домой, а половцы с большой добычей ушли в свои степи.
    18 февраля 1139 года внезапно скончался великий князь Ярополк Владимирович. Его место занял Вячеслав, следующий по старшинству сын Владимира Мономаха. Юрий к этому времени уже жил в Суздальской земле, там ему пришлось находиться целых восемь лет, занимаясь делами княжества.
    Мало кто верил, что наивный, простодушно-доверчивый Вячеслав долго задержится на престоле. Так оно и случилось. Получив известие о смерти Ярополка, черниговский князь Всеволод Ольгович немедленно соединился со своим родным братом Святославом и двоюродным братом Владимиром и двинулся на Киев. 4 марта они подступили к столице и зажгли пригороды, чтобы нагнать страху на жителей и на самого великого князя, которому было предложено уйти «с добром». Тот, «не хотя крови пролития», по выражению летописца, согласился возвратиться в Туров. 5 марта 1139 года Всеволод Ольгович вошел в Киев и стал великим князем Руси.

VI

    Треть воинов потерял Федор в битве на реке Супои. Может, погибло бы и больше, не прояви он вовремя выдержку и самообладание, когда ударил противник с двух сторон. Казалось все, изрубят его тысячу в капусту, нет никакого спасения. Но вдруг увидел он обнаженный край у врага, крикнул во всю мочь и увлек за собой бойцов. Навалились они сбоку на увлекшихся успехом черниговцев, опрокинули и погнали. Сами вырвались из страшной мясорубки и остальным суздальцам помогли, за что хвалил его перед строем Юрий Долгорукий.
    Печальным и унылым было возвращение суздальцев в родные края. Горечь поражения на Супое нес в себе каждый воин. По исхлестанным проливными дождями дорогам медленно двигались конные и пешие, тянулись в обозе телеги.
    Грязный и завшивевший явился Федор в свой терем. Охнула и чуть не лишилась чувств, увидев его, Ефимия: раскрыв полные руки, поплыла навстречу, обняла, залив его грудь слезами. Тотчас метнулась к баням челядь, натопила, намыла и напарила и боярина, и его дружину. Рад был Федор, что снова оказался в родных стенах. Не нужны никакие походы, ни брани и битвы, ни захваченные у противника богатства. Сидеть дома да глядеть на супругу и дочку, подросшую за время его отсутствия. И нет для него большего счастья!
    Через месяц после возвращения из похода собрал у себя во дворце близких людей Юрий Долгорукий. Здесь были его сыновья – Ростислав, Иван и Андрей, тысяцкий Георгий Симонович‚ сын известного в Киеве боярина Жидислава Иванковича – Борис Жидиславич и двое Кучковичей – Федор и Яким.
    – Пригласил я вас по важному и неотложному делу, – не спеша начал князь, оглядывая всех холодным, немигающим взглядом. – События последних лет показали, что надо серьезное внимание уделить обороне рубежей Суздальской земли. В первую очередь следует озаботиться укреплению границы с Булгарским царством. Спор у нас непрекращающийся идет из-за пушных богатств северных лесов и торгового пути по Волге. А споры эти часто перерастают в кровавые столкновения. В 1088 году булгары разорили Муром, а весной 1104 года муромский князь Ярослав Святославич потерпел поражение от мордвы, союзников булгар. В 1107 году противник сумел прорваться к самому Суздалю, разграбил окрестные селения и с большим трудом был отброшен из наших пределов. Совсем недавно, в 1120 году, он вновь хотел повторить этот успех, но был остановлен под Гороховцом. Доколе будем терпеть подобное? Доколе граница наша будет уязвима для неприятеля?
    Юрий помолчал, и все увидели, как сжались его кулаки на подлокотнике кресла.
    – Намерен я серьезно заняться укреплением наших восточных рубежей. И пусть мой сын Иван направляется в Гороховец и возведет новые крепостные стены и башни взамен старых, ненадежных. Ростислава я посылаю на реку Унжу, пусть он подыщет там подходящее место и заложит новую крепость, которая вместе с Городцом надежно закроет наши восточные земли от набегов ворогов.
    Князь внимательно оглядел присутствующих и, прочтя в их глазах понимание и поддержку своим начинаниям, продолжал:
    – Теперь посмотрим на наши западные рубежи. Беспокойный сосед там новгородцы. Они тоже спорят с нами из-за пушных богатств двинских лесов и Заволочья, не раз покушались на наши владения. Не далее как год назад новгородцы совершили настоящее нашествие на наши земли, но у Жданигоры были разбиты и изгнаны прочь. Но можем ли поручиться, что они вновь не появятся возле наших пределов, да еще в союзе со смоленским князем? Никто такого ручательства мне не даст. Поэтому решил я создать здесь две оборонительные линии. Первая вберет в себя крепости и города Кашин, Кснятин, Тверь и Зубцов. Оборудованием старых крепостей займется боярин Федор Кучка. Многие стены и башни погнили и требуют основательной замены. Надо все самым внимательнейшим образом осмотреть, может, придется убирать не только отдельные бревна, но части стен и башен, а может, и целиком. На пути к Суздалю должна быть построена новая крепость, назовем ее Дмитровом, в честь святого великомученика Дмитрия Солунского. Возведением ее займется боярин Борис Жидиславич. Но этого, я считаю, мало. Надо выстроить и вторую линию, в основу ее встанет город Ростов, а подопрет вновь заложенная крепость Переяславль-Залесский. Этими работами займется сын мой, Андрей.
    – Оборона южных границ падает на мои плечи, князь? – спросил Георгий Симонович.
    – Да, от неспокойного юга должны нас прикрыть Владимир и Москва. Край наш богатеет, и великим князьям киевским все соблазнительней кажется затея подчинить его своей воле. В любое время могут появиться их войска вкупе с половецкими полчищами. Вот такие мои замыслы. А теперь давайте обсудим различные вопросы, связанные с укреплением наших рубежей.
    Так началось великое градостроительство в Северо-Восточной Руси, дело, которым обессмертил свое имя князь Юрий Долгорукий.
    Федор тотчас отправился к западным границам. Он хотел взять с собой Ефимию и Параню, но жена отказалась: она ждала второго ребенка.
    Прежде всего следовало объехать все крепости и определить величину работ. С этого он и начал. Занятие оказалось затяжным и нудным, приходилось осматривать чуть ли не каждое бревнышко и заносить в специально заведенную книгу. Помогали ему в этом воеводы и десятские, ведшие караульную службу. Федор тотчас смекнул: всех их – а это три десятка человек! – князь звать не будет, да если бы и позвал, то все равно не смогут упомнить они, где надо ремонтировать, подновлять и переделывать, а потому с самого начала стал увеличивать объем предстоящих работ, сначала немного, а потом в полтора и два раза. Вырисовывалась круглая сумма денег, которую можно было положить в свой карман.
    Федор был не один, кто воровал из государственной казны. Много мытарей и вирников моталось по княжествам, которые при сборе дани с населения брали мзду по поводу и без повода.
    В «Русской правде» все расписано, сколько они должны требовать с человека, но князьям шли жалобы, что бесчинствуют их доверенные, даже бьют батогами тех, кто пытается перечить им. Разговаривал как-то Федор случайно с полоцким князем Константином. Он сказал о своих тиунах – управителях княжеского хозяйства такие слова: «Тиун неправду судит, мзду емлет, людей продает, лихое все деет». И богатеют на глазах такие люди от прямого воровства и вымогательства, и ничего с этим невозможно поделать. Не приставишь же к каждому своего человека! Вот дядька Юрия Долгорукого – Георгий Симонович. Пришел гол как сокол, а что теперь? Тысяцкий, сборщик дани и богатейший человек земли Суздальской! Недавно пожертвовал в Печерский монастырь пятьсот гривен серебра и пятьдесят гривен золота, а потом добавил еще сто гривен золота. Этот дар бывшего дядьки равен годовой дани всего Смоленского княжества. Это только дар, а не все его богатство! Так что Федору далеко до таких, как Георгий Симонович.
    Как-то – это было в Кснятине – стоял Федор возле въездной башни. Все замеры были закончены, воевода и десятские ушли, он остался один. Всю зиму трудился он на четырех крепостях, сейчас можно было считать, что работы завершены, пора было приступать к найму работников, завозу материалов и строительным работам.
    Был дивный тихий вечер, один из тех, которые выпадают в начале весны. Небо было высокое, голубое и чистое, будто кто-то вымыл его заботливой рукой, а на закате оно пламенело ярко-розовым светом. С холма было видно, как темнела от проталин Волга, но лед еще держался крепкий и до ледохода было далеко.
    Федор стоял, ни о чем особом не думая, просто было хорошо на душе, и не хотелось идти в одинокую горницу, предоставленную ему в своем доме воеводой. Внезапно послышался женский голос:
    – Боярин, говорят, что ты летом ходил в поход на южные земли?
    Федор оглянулся. Рядом стояла женщина лет двадцати пяти, одетая в недорогую заячью шубку. Лицо приятное, глаза скорбные.
    – Да, был под началом князя Юрия Долгорукого.
    – Не знаешь ли чего о судьбе мужа моего, Степана Овражного?
    Федор подумал, ответил:
    – Не припомню. Кажется, не встречался такой. Да и водил я людей не здешних, а из-под Суздаля.
    – Ушел и не вернулся. И что с ним могло случиться?
    – Битва была жестокая. Много погибло наших.
    – С кем бились-то? С половцами, что ли?
    – Да нет, русы с русами сражались.
    – Как же до жизни такой дошли, что свои со своими бьются?
    – Князья никак землю поделить не могут.
    – Чего делить? Земли немерено. Во-о-он ее сколько лежит, нетронутой, безлюдной. Бери, сколько хочешь. Зачем воевать-то?
    Федор пожал плечами: сам задавал себе такой вопрос и не находил ответа.
    Женщина, понурив голову, ушла.
    На другой день Федор стал нанимать на работу пильщиков и возчиков. Надо было до таяния снега вывезти часть бревен и приступить к ремонтным работам на крепостной стене. Мужики до хрипоты спорили, настаивая на местных ценах; Федор гнул свое: ему надо было беречь княжескую казну, остатки будет легко присвоить, и он был неумолим.
    Потом три дня выбирали делянки для рубки. Наконец нашли рощу со столетними дубами. Весна затягивалась, поэтому удалось на санях вывезти до полусотни возов. Федор выехал в другие города, наладил работу и там.
    Когда вернулся в Кснятин, работа возле крепостной стены кипела вовсю. На большом пространстве были разбросаны ошкуренные бревна, было заведено несколько срубов. Стучали топоры, раздавались задорные голоса плотников. А в сторонке пылал большой костер, над ним был подвешен котел, в котором варился обед. Федор пошел на мясной запах. К его удивлению, возле костра орудовала та женщина, которая недавно интересовалась у него судьбой своего мужа. Сегодня у нее был совсем другой вид. Она стояла, раскрасневшаяся от огня, из-под косынки выбивалась прядь волос, голубые глаза лучились, и он не утерпел, спросил с улыбкой:
    – И чем кормишь работников, повариха?
    Она ответила улыбкой на улыбку, проговорила степенно:
    – Похлебка гороховая с мясом. Может, и тебе, боярин, чашку налить?
    – Не откажусь, коли от чистого сердца.
    – По-другому не умеем.
    Подходили плотники, она наливала им в чашки, они садились на разбросанные чурбаки, принимались за еду.
    Федор выхлебал чашку, поблагодарил:
    – Спасибо, хозяюшка. Готовишь очень вкусно.
    – А какие Авдотья пироги печет! Пальчики оближешь, – раздался голос одного из плотников.
    – А тебя потчевала? – спросил другой.
    – А как же!
    – Может, вы их вместе пекли?
    – Может, и так!
    Раздался хохот.
    – И-и-и, охальники! – устыдила их Авдотья. – Несете такое, слушать противно! И не стыдно наговаривать на человека?
    – Да полно тебе, Авдотья, – миролюбиво проговорил один из работников. – Чего с нас взять? Мужики и есть мужики. Язык-то без костей!
    Федор усмехнулся и пошел по своим делам, а перед глазами стояла ладная фигурка Авдотьи, и мысли невольно вновь и вновь возвращались к ней. Он вдруг почувствовал смутное влечение к этой женщине. Что значит долго не видел жены!
    На другой день он вновь заявился на обед, бочком-бочком подступил к поварихе, сказал игриво:
    – Понравилось мне вчера твое варево. Не против бы похлебать с тобой из одной чашки!
    У нее на щеках выступил багрянец, а глаза потемнели. Она ответила глухо:
    – Небось боярин развлечение ищет? Так лучше бы с кем-нибудь другим позабавился.
    Кровь бросилась в лицо Федору. Он пробормотал что-то невразумительное, съел свой обед в сторонке ото всех и больше к костру не заявлялся.
    Целый месяц мотался он от города к городу, вникал в дела, поторапливал, подгонял, распекал нерадивых. Он уже успел забыть про этот случай, как неожиданно под вечер, возвращаясь к дому воеводы, услышал знакомый голос:
    – И что боярин обходит нас стороной? Аль чем обидели невзначай?
    Федор оглянулся: Авдотья! Такая же стройная и ладная, только еще более красивая лицом в трепетном свете заходящего солнца. Он почувствовал, как грудь его стала заливать нежность, но не подал вида, ответил:
    – Замотался совсем. А ты мужиков ужином накормила?
    – Ужинают они по домам. Я только обед им готовлю.
    – Я до сих пор твой гороховый суп вспоминаю…
    – Ишь ты! Даже не ожидала, какой уважительный у нас боярин.
    – Да что – уважительный! Я правду говорю.
    Он хотел было добавить, что будет не против, если она пригласит его к себе отужинать, но побоялся обидеть и промолчал.
    Она некоторое время постояла, потом, чуть вздохнув, проговорила:
    – Что-то заболталась, меня ведь дети ждут.
    И ушла.
    И вот с этого момента стал думать о ней Федор все чаще и чаще. Узнал, где стоит ее дом (в маленьком городке это было сделать нетрудно), часто – надо и не надо – проходил мимо, надеясь нечаянно встретить. Порой совсем было уже решался зайти, но в последний момент передумывал и завертывал обратно.
    В конце мая, в последний день Ладиной седмицы по старой вере и в день поминовения святых Бориса и Глеба по христианской вере, собрался и стар, и млад на лугу возле Волги. Располагались на лужке семьями, раскладывали еду и питье, варили на кострах различное кушанье, праздновали, веселились. Молодежь завела хороводы.
И пришла Волыня Свароговна,
И едва на качели встала —
Поднял Ра на небо качели.
Поднял выше гор Алатырских,
Выше облаков поднебесных,
Выше птиц под небом летящих…

    Со скуки пошел на луга и Федор. Не спеша прогуливался, поглядывал на народ. Его звали то к одной семье, то к другой. Он не отказывался; отдав должное, шел дальше. И вдруг словно по сердцу:
    – Боярин, загляни и к нам, не побрезгуй угощением!
    Так и есть: Авдотья! На травке разложена цветная скатерть, на ней хлеб, жареная рыба, кусочки мяса и глиняный кувшин, наверняка с вином или медовухой. Рядом с ней резвились два мальчика.
    У него от выпитого вина, а больше от ее ласкового, приветливого взгляда приятно закружилась голова и теплом обдало грудь. Он чуточку поколебался, почему-то опасаясь первого шага, но потом решительно направился к ней.
    – Мир вашему семейству! Принимайте гостя.
    – Присаживайся, боярин. Чем богаты, тем и рады. Дети, угощайте дядю.
    Младший тотчас стал накладывать перед Федором всякой всячины, но старший набычился и отвернулся.
    Они с Авдотьей выпили, стали закусывать.
    – Славная у тебя медовуха! – похвалил Федор.
    – Тогда наливай еще.
    – Я уже достаточно захмелел. Много знакомых пришлось встретить, прежде чем увидел тебя.
    – По тебе незаметно.
    – Перепьешь, завтра тяжело будет на работу являться.
    – Денек дома отдохнешь. Кто над тобой стоит? Сам себе хозяин.
    – За работниками глаз да глаз нужен. Дело-то государственное!
    – Мужики стараются. Хвалят тебя, боярин. Говорят, хоть и требовательный ты с ними, но справедливый.
    Чувствовал Федор, что немного привирает Авдотья, стараясь угодить, но была приятна ее лесть, и он не стал возражать, а принялся в свою очередь хвалить ее угощение.
    Разговор у них получился непринужденный и простодушный, будто были они знакомы друг с другом давным-давно. Стало уже темнеть, когда он спохватился:
    – А где твои дети?
    – Вот те раз! – удивилась она. – Я их к родителям отправила. Неужто не помнишь?
    – Видно, разум вино застило, – смущенно оправдывался он. – Провал в памяти случился.
    – Тогда пора домой собираться.
    – А чего собирать? Все кушанье съели, осталось кувшин с бокалами в скатерть завернуть.
    – Вот какие мы с тобой, боярин, хорошие едоки!
    – Глянь: и народ почти весь ушел. Одна молодежь гуляет.
    – Может, и нам похороводиться?
    – А что ж! Душа молодая.
    – Да нет уж. Отошло наше время – хороводы водить!
    Пошли в город, поддерживая друг друга. Возле своего крыльца Авдотья на мгновение замешкалась, но потом легонько подтолкнула его к двери дома, сказав:
    – Ладно, входи, чего уж там…
    На другой день со всеми своими пожитками Федор перешел к ней. С младшим сыном, пятилетним Петром, он быстро сдружился, но старший, семилетний Игнатий, долго дичился его и не хотел разговаривать. Авдотья как-то сказала:
    – Отца своего очень любил. Забыть не может.
    Разъезжая по городам, Федор обязательно заворачивал на рынки, покупал что-нибудь повкуснее для ребятишек, баловал игрушками, приобретал одежонку. Постепенно и Игнатий в своих отношениях с ним заметно оттаял, перестал бычиться. Впрочем, мать вскоре объявила:
    – Договорилась я с сапожником Ведомыслом, берет он его к себе в ученики. Научится, место отцовское в мастерской займет.
    Во дворе у них стояла избушка, в которой трудился Степан Овражный, бывший хозяин дома, тачал обувь. Сейчас она вместе с сапожным инструментом была закрыта, ждала нового мастера – старшего сына Игнатия.
    Игнатий безропотно отправился на обучение. Возвращался он поздно вечером усталый, молча ужинал и тотчас ложился спать. Ученичество оказалось очень тяжелым занятием.
    Авдотья с утра пораньше садилась за прялку.
    – Мы со Степаном отдыха не знали, – говорила она. – Чуть свет, он в свою избушку идет, а я прясть начинаю. В округе столько ткацких станков, только успевай повертываться, пряжу готовь. Заказами завалили. Подсчитать невозможно, сколько полотна выткано из моих ниток, сколько человек я одела, а Степан мой обуть успел. Жили мы в достатке. Проклятая война все понарушила…
    Теперь о достатке семьи заботился Федор, средств не жалел, и жили они хорошо.
    Зимой из Суздаля пришло ему известие, что Ефимия собирается рожать и просит приехать домой. А Федор и забыл о ней, даже во сне не снилась. Но делать нечего, пришлось закладывать зимний возок и отправляться по первопутку в далекую дорогу.
    К его приезду Ефимия уже разрешилась от бремени сыном. Встретила его, лежа в постели на пуховой перине, обложенная подушками. Она осунулась, под глазами темнели круги, но взгляд был веселый и радостный.
    – Посмотри, какого сына могучего я тебе подарила! – сказала она.
    Рядом с ней лежало крохотное существо со сморщенным красным личиком. Никакой любви к нему Федор не испытывал, но сказал как можно более прочувственным голосом:
    – Истинный богатырь! Достойным наследником будет.
    – Настоящий красавец, весь в тебя! – тотчас встрепенулась Ефимия.
    – Да, красотой его Бог не обделил, – подтвердил Федор и чмокнул супругу в пухлую, теплую щечку.
    Долго в светлице Ефимии он не задержался. За время отсутствия отвык от нее, и казалась она ему чужой и далекой, и невольно приходила в голову мысль: неужели это моя жена, на всю жизнь данная? Это походило на какой-то дурной сон, хотелось освободиться от него и вновь почувствовать себя свободным, неженатым парнем, снова начать жизнь и по-новому определить свою судьбу. От Ефимии Федор поехал к Якиму. Брат жил с женой в имении, приняли они его искренне, душевно. Яким почти не изменился, был все тем же ласковым и даже немного застенчивым, преданно глядел в глаза Федора и старался угодить чем мог. Жена его тоже не отставала. Она отослала слуг и сама накрыла на стол. Затем села рядом с супругом и, подперев кулачком щеку, с улыбкой стала глядеть в лицо Федору, в каждое мгновение готовая вскочить с места и выполнить любое его желание.
    Яким начал выспрашивать, как идет ремонт крепостей, а Федор интересовался делами в их имении. И тут выяснилось, что ничего толкового Яким сказать не может, а вместо него отвечала жена. Всеми делами заправляла она, а он возился с летописями, что-то переписывал, что-то подправлял и даже приступил к освещению событий Суздальского края.
    – Нет у нас своей летописи, – жаловался он брату. – В Киеве имеется, Новгород давно свой свод завел, даже в Смоленске и Чернигове монахи над книгами летописными корпеют, а до нашего края никому дела нет! Решил я восполнить этот пробел, стал собирать кое-какие сведения, обобщать и приводить в порядок. Думаю начать с того времени, как Святослав пришел впервые со своим войском в землю вятичей и заставил платить дань Киеву. Непокорным оказалось лесное и дикое племя вятичей, не раз бунтовало, жило старыми обычаями, поклонялось языческим богам. Прислал к ним Владимир Святой монаха Киево-Печерского монастыря Кукшу с учеником Никоном, чтобы приобщить лесной народ к христианству, но те по наущению своих жрецов отрубили им головы. Владимир Мономах несколько раз ходил походами против вятичей, приводил их к повиновению…
    – А как тебе удалось узнать столько много о нашем крае? – искренне удивился Федор, с восторгом глядя на брата. – А я жил здесь с самого детства, слышал, конечно, кое-что, но чтобы представить все цельной картиной, мне и в голову не приходило!
    – Просьба у меня к тебе, – горячо проговорил Яким. – Расскажи о походе Юрия Долгорукого на Переяславль, про битвы и сражения. А я уж постараюсь написать в летописи как можно красочней!
    – Красивого мало в войне, – удрученно ответил Федор. – Тем более что при речке Супои наши войска подверглись такому разгрому, что еле ноги унесли.
    – Все равно! И об этом надо писать. Нестор в «Повести временных лет» не только о победах рассказывает, но и наши беды не обходит стороной. Так поделишься, брат?
    Несколько дней пожил Федор у брата. И все с большим удивлением замечал, что в семье не он, а его жена верховодит. Ефросинья за короткое время возымела над супругом такую власть, что постоянно одергивала его: то не так сел, то не так встал, то с грязной обувью попер в горницу, а то и вовсе отругает ни за что. И, самое удивительное, Яким ей подчинялся и не перечил.
    Наконец, Федор не выдержал и, когда они остались с ним наедине, сказал с обидой в голосе:
    – Это что ты так распустил свою жену? Нет бы приструнить как следует, во всем ей потакаешь!
    – А мне нравится, как она мной командует.
    И, подумав, добавил:
    – Я у нее в эдаком радостном подчинении!
    Федор хмыкнул и больше говорить не стал ничего. И уже потом, когда прошло некоторое время, неожиданно позавидовал брату: они с женой любят друг друга, ведут себя так, как им нравится, у них мир и согласие, а вот он, Федор, мыкается по свету как неприкаянный и нет у него теплого прибежища. Ефимия ему безразлична и даже противна, с Авдотьей он живет потому, что она на время дала кров и делит с ним постель. Но ему хочется большего, ему нужна любовь. Ему тоже хотелось бы быть у кого-нибудь в радостном подчинении!
    И тут он вспомнил про Анастасию. Сказали ему, что вышла она замуж и уехала в Ростов, живет теперь в боярском тереме, окружена вниманием и почетом. Выходит, и она забыла их любовь, не вспоминает о нем, а вот он ее забыть никак не может. И ему вдруг неодолимо захотелось увидеть ее. Посмотреть хоть издали, хоть краешком глаза, мельком, взглянуть напоследок и больше не показываться ей на глаза. И он по пути в пограничные города заехал в Ростов.
    В Ростове Федор был несколько раз, любил этот древний город, который помнил еще князей Гостомысла и Рюрика. Стены деревянные, из толстого дуба, окружали княжеский дворец и терема бояр и купцов, дома зажиточных горожан; над ним высились золотые купола каменного собора Успения, возведенные великим Мономахом.
    Терем боярыни Анастасии отыскать не составило никаких трудов, не так уж много боярских строений было в каждом городе, их знали все жители. Федор сунул мальчишке-слуге самую маленькую монету – резану и попросил вызвать боярыню, а сам отошел за угол ближайшего дома и стал ждать. Времени прошло немного, открылась резная, и на крыльцо вышла Анастасия, стала оглядываться, видно, выискивая, кому она понадобилась. Федор чуть выступил вперед и дал знак рукой. Увидев его, Анастасия сорвалась с места и опрометью кинулась к нему, повисла у него на плечах.
    – Приехал забрать меня?
    Федор был обескуражен ее страстью, повергнут в смятение ее горящим, преданным взглядом, поражен ее красотой, которую раньше, видно, не сумел рассмотреть как следует. Но, главное, его смутил ее вопрос. Он не знал, что на него ответить, поэтому в свою очередь спросил:
    – Как ты живешь? Говорят, как блин в масле катаешься…
    После его слов у нее навернулись слезы. Она ответила:
    – Ох, не спрашивай! Ничего не мило у нелюбимого мужа. Ни богатства не надо, ни почета. На крыльях бы улетела к тебе!
    – Неужто так плохо? Забижает тебя супруг твой?
    – Посмел бы! Он дышать на меня боится. Только с лаской ко мне относится. Да горше всякой обиды ласки его. Терплю, потому что деваться некуда. А ты-то как? Какими судьбами в Ростове оказался?
    – Послал меня Юрий Долгорукий крепостные стены на западной границе перестраивать. Год без малого пробыл там, вот снова возвращаюсь. По пути завернул.
    – Забрал бы меня с собой. Жили бы с тобой на окраине княжества, в стороне от людских глаз. Любились бы да миловались, больше ничего не надо!
    – Вот так сразу нельзя. Подумаю, присмотрюсь, может, тогда…
    – Обманешь, поди? Тогда не обещай, не обнадеживай.
    – Нет-нет, жди меня. До весны вернусь. Правду говорю.
    Федор в это время и впрямь верил, что возвратится в Ростов и заберет Анастасию с собой. Так она ему была мила, так была красива, так тянулась к нему и телом, и душой. Не мог устоять он против ее порыва, совсем смутила она ему душу. Забыл и про жену, и про ее земли: смотрел на любимую и не мог насмотреться и чувствовал, что только с ней его счастье, что только она наполнит его жизнь радостью и блаженством.
    – Смотри же, не обмани, – сказала она.
    – Но если приеду, бросишь ли ты своего мужа и терем свой?
    – Только пальчиком помани. Кину все, не раздумывая!
    На этом они расстались. Всю дорогу до Кснятина ехал в приподнятом настроении и не переставал размышлять над тем, как объявит о разводе Ефимии, как потом будет навещать своих деточек, чтобы они всегда помнили и знали своего отца, и как ладно заживут они с Анастасией; он у нее будет в радостном подчинении!

VII

    Место строительства нового Переяславля-Залесского вместе с Андреем поехал выбирать сам Юрий Долгорукий. Поздней осенью, когда закончился листопад и землю сковал морозец, прибыли они в город Клещино, расположенный на высокой горе, которая называлась Ярилиной плешью; по преданию, здесь когда-то находилось древнее языческое святилище. Расположенный на высоком обрывистом берегу озера Клещино, он имел удобные естественные укрепления и надежно прикрывал водные пути, ведшие в Залесскую Русь с Верхней Волги по реке Нерли.
    – Зачем искать новое место? – проговорил Андрей, когда они с отцом и воеводой Добраном обошли городские укрепления. – Лучшего, чем это, все равно не найти. Надо разобрать старые стены и башни и возвести новые, а городу дать другое название – Переяславль.
    – Да, это самая высокая гора в округе, – поддержал его воевода. – Кругом раскинулись низменные и болотистые равнины, для строительства крепости непригодные. Мы живем на высокой площадке. Воздух у нас здоровый. Нет ни гнуса, ни комара, их уносят свежие ветры.
    – Кто обитает в городе? – поинтересовался Долгорукий.
    – По большей части ремесленники, но некоторые занимаются хлебопашеством. Ну и воины, конечно, со своими семьями, которые несут охрану крепости.
    – А пришлых много? Приходили сюда переселенцы из Южной Руси?
    – Можно сказать, нет таких. Народ коренной, с устоявшимся населением. Особо не подсчитывал, но примерно половина славян, половина из племени меря.
    – Дружно живут между собой?
    – А чего делить? Землю? Вон ее сколько! Бери любой лесной участок, руби деревья, корчуй, сжигай на кострах и обрабатывай пашню. Многие так и поступают.
    – Кто в городе настоящий хозяин? Ты, воевода, или вече?
    – Хозяином являюсь я. Но в решительные моменты, когда вопрос затрагивает всех жителей, последнее слово остается за вече, и я обязан ему подчиняться.
    – Вот то-то и оно, – многозначительно протянул Долгорукий и больше по этому поводу не сказал ни слова…
    Сначала со всех сторон осмотрели озеро. Потом обследовали вытекавшую из озера реку Нерль Волжскую до того места, пока дорогу не преградили непроходимые заросли. После этого Долгорукий приказал вернуться на берег озера и остановился в устье небольшой речушки. Долго молча ходил по песчаной отмели, размышляя и прикидывая. Наконец произнес решительным голосом:
    – Здесь будем возводить Переяславль, точное отображение Переяславля южного, где я провел детство и юность. А речушку эту назовем Трубеж, в честь маленькой речки, в которой я когда-то купался и ловил рыбу.
    – Но, отец, – тотчас возразил Андрей, – это же гиблое место! Низина, никакой естественной защиты. Здесь комарье заест!
    – Покусает, но авось не съест, – пошутил Долгорукий. – Город населю выходцами из Южной Руси, они будут преданы мне и станут выполнять любое княжеское указание. Никаких вече, только власть моего наместника – воеводы. Он будет оплотом княжеского влияния в крае и центром княжеской власти! А теперь прикинем, где будут располагаться стены, крепостные башни, определим место княжеского дворца. Остальные постройки бояре и купцы себе наметят.
    Деревья в лесу стояли темные, с редкими желтенькими и багряными листочками, дрожавшими на холоде и ветру; на земле густо лежала смерзшаяся листва, шуршала под ногами; кое-где валялись упавшие замшелые деревья, устремив в небо черные корни. Лес продувался ветрами, было зябко, неуютно. Но Долгорукий вымеривал большими шагами, неутомимо и настойчиво, остальные еле за ним поспевали.
    – Будет всего двенадцать башен, – сказал он, остановившись. – Точно столько, сколько в прежнем Переяславле. Вот здесь будет стоять особая башня. В ней вырыть колодец, он напоит защитников в случае осады. Валы делать высокие. Где местность на подъем, сажень пять-шесть, а в низинах поднимайте на все семь-восемь. Стены тоже возводите мощные. Точно такие, как мой отец, Владимир Мономах, построил в южном Переяславле. Славный город получится, я уверен!
    И начались для Андрея большие хлопоты. По совету воеводы занялся он строительством домов для работников.
    – Без них не перебьемся, – говорил Добран. – Зимой укроемся от холодов, а летом от комара и гнуса. А как закончим возведение крепости, приспособим под жилье воинов. Не быть крепости без охраны!
    Освободившись от летних работ, на стройку охотно шел сельский народ.
    – Все чего-нибудь заработаем, чем лежать на печи, – говорили эти люди.
    Вскоре берег Клещино ожил. Звенели пилы, стучали топоры, падая на землю, шумно ухали деревья. Постоянно горели костры, на них варили обед, возле них грелись, когда вплотную подступила зима. Андрей любил стоять в кружке мужиков, которые, чтобы скрасить бытие, часто шутили или рассказывали забавные истории.
    – Иду я как-то вдоль берега Клещина, – начал свой рассказ красивый мужчина лет тридцати. – Солнце за лесом только что скрылось, темнота ложится, все кругом еще хорошо просматривается… И вижу: стоит среди кустов девица невиданной красы. Волосы до самых пят, платье легкое, воздушное, а от самой сияние исходит. Богиня любви Лада! Я не хочу идти, а ноги сами несут меня навстречу к ней. Обняла она меня так ласково и в чащу повела. И пробыли мы с ней вместе до самых первых петухов…
    – И она тебя отпустила? – замирающим голосом спросил парень.
    – Коль не отпустила, не стоял бы перед вами!
    – Вот чудеса-то! А сказывают, будто боги никого не освобождают, себе служить заставляют…
    – Да не слушайте вы этого балаболку! – вмешался рыжеволосый мужик с бедовыми глазами. – Врет он все! К Параньке-Лесничихе ходил, ночь с ней проваландался, а утром как к жене заявляться? Вот он про Ладу и сочинил! А мы все уши развесили, верим…
    – Нет, братцы, хоть новая вера и не признает лесных духов, а они существуют, я это на себе испытал, – когда все отсмеялись начал свое повествование низкорослый мужичишка. – Ехал я как-то чащей, к вечеру время клонилось. И вот выезжаю на небольшую полянку, а там посредине пень высокий стоит, а на том пне кикимора пляшет перед лешим…
    – И ты видел их обоих? – не утерпел кто-то.
    – Зенки мои повылази, коли вру! Как тебя вот вижу, так и их наблюдал. Кикимора такая маленькая, с длинным носом и проваленным старушечьим ртом, а леший огромный, весь зарос волосами, и лапищи все в волосах. Зыркнул на меня желтым огненным глазом, гаркнул что-то неразборчивое, да так, что даже деревья зашумели. Тут мой конь как даст стрекача, а я чуть с возка не слетел!
    Тотчас раздались сочувственные голоса:
    – Это ты дешево отделался…
    – Мог бы схватить и в болоте утопить…
    – Для лешего это – милое дело…
    Некоторые селяне были христианами, но большинство придерживались старой языческой веры, однако и те и другие беспрекословно принимали за истину существование тех сил, которым преклонялись предки. Да и сам Андрей не чурался различных предрассудков, верил в приметы и предсказания.
    Когда дела на стройке наладились, решил он съездить домой, наведать семью. Едва вдали показались крепостные стены и башни Суздаля, у него аж сердце захолонуло: так соскучился он по Улите…
    Увидев ее спускающейся по лестнице со второго яруса терема, схватил в охапки, прижал к себе, намереваясь поцеловать. Но она фыркнула и вырвалась из объятий.
    – Фу, дымищем от тебя разит! Где ты так прокоптился? – капризным тоном проговорила она, недовольно глядя на него.
    – Возле костров. Без костров в лесу замерзнешь! – ласково объяснял он ей и вновь потянулся к ней с объятиями.
    – Ладно, ладно, – оттолкнула она его руки. – Иди скорей в баню, после этого и заявляйся в трапезную. А я пока распоряжусь обед для тебя на стол поставить.
    Скрепя сердце Андрей отправился в свою горницу, переоделся и отправился в баню. Вот все-таки какой своенравной чертовкой бывает Улита! Нет бы встретить, как подобает доброй жене, – приветить, приласкать своего мужа, пару теплых слов вымолвить. Нет, обязательно оборвет, найдет, к чему придраться, а то и выбранит, будто находит в этом какое-то наслаждение, душу, что ли, отводит. И за что только он ее любит?..

VIII

    Кроме того, почувствовав приближение смерти, он заставил киевлян целовать крест на верность своему брату Игорю. Даже Владимир Мономах заключал с киевлянами договор, испрашивая их согласие на правление, а тут князь не стал считаться с их мнением и навязал свою волю. К голосу вече надо было прислушаться, большую силу оно заимело во времена княжеских усобиц…
    30 июля 1146 года великий князь Всеволод скончался, и почти тут же в Киеве начался бунт. Были разгромлены дворы и Ратши, и Тудора, а вече постановило посадить на престол сразу двух князей – братьев Игоря и Святослава.
    Беспорядками решил воспользоваться Изяслав Мстиславич, объединил недовольных князей и двинул войска на Киев. Народ киевский поддержал его, братья были изгнаны, а Игорь попал в плен. Он постригся в монахи, показав тем самым, что отрекается не только от власти, но и от всякой мирской жизни. Но Изяслав продолжал держать его в темнице Федоровского монастыря. Половцы, пользуясь очередной смутой, опустошали пределы Руси.
    В начале 1147 года Юрий Долгорукий получил послание от новгород-северского князя Святослава Ольговича: «Брата моего Всеволода Бог взял, Игоря Изяслав захватил. Иди в Русскую землю, в Киев! Помилосердствуй! Вызволи брата, а я буду тебе, надеясь на Бога и силу животворящего, помощником».
    Святослав приходился Юрию Долгорукому троюродным братом. Кроме того, их связывало важное для обоих событие: когда-то они ездили в Половецкую степь сватать ханских принцесс, потом в один день венчались и играли свадьбу. Давно это было! С тех пор не виделись. Каким он стал, Святослав Ольгович, сильно ли изменился этот стеснительный и мягкий характером юноша? Он зовет на войну, а это не какое-нибудь сватовство или пир и гулянье: там убийство, смерть, там важны мужество и самоотверженность, верность заключенным союзам и просто крепкая мужская дружба. Способен ли этот человек с добрыми глазами, обрамленными по-девичьи загнутыми ресницами, на это? Можно ли ему доверять? Ведь в случае ошибки пострадает не только и не столько он, князь Юрий, а может подвергнуться разорению вся Суздальская земля. Да, нужно встретиться со Святославом Ольговичем и решить вопрос с глазу на глаз. Лучшего места, чем Москва, расположенная на равном удалении и от Суздаля, и от Новгород-Северского, на самом перекрестке дорог, по-видимому, не найти. И Юрий направляет послание Святославу: «И прислав Гюрги, рече: «Приди ко мне, брате, в Москов». Это и есть та историческая фраза, в которой впервые упоминается Москва в русских летописях.
    Встреча князей произошла 4 апреля 1147 года, в пятницу, в канун праздника Похвалы Святой Богородицы. В Москву приехали Святослав со своим сыном Олегом и племянником Владимиром Святославичем. Юрий глядел на высокого, красивого лицом мужчину, стараясь разглядеть в нем черты двенадцатилетнего подростка. Разве что глаза выдавали некоторую мягкость его характера, а в остальном это был закаленный в боях и сражениях князь, смелый и прямодушный, честный и искренний. Именно такой, каким хотел его видеть Юрий.
    – Возмужал, в пору вошел, – восторженно говорил он, не отрывая взгляда от смущенного лица Святослава. – Эдак встретились бы где-нибудь в Киеве, не признал, право слово, не признал!
    – Да и ты вон какой вымахал! – отвечал явно довольный похвалой Святослав. – В твоих руках любой меч, наверно, игрушкой кажется!
    – Может, и так, но нам с тобой, князь, в битвах не столько мечом приходится махать, сколько мозгами шевелить.
    Они сели за стол, выпили по бокалу вина, пожелав здоровья друг другу, и продолжили разговор.
    – Двинул великий князь Киевский против меня свои войска, – повествовал Святослав. – Во главе войска поставил Изяслава Давыдовича, моего двоюродного брата. Мелкий это человек да к тому же тщеславный и жадный. Бахвалился, что легко одолеет меня в бою и приведет связанного по рукам и ногам в Киев, а имение мое отберет. Встретились мы с ним под городом Карачевом. Ну, думаю, чего ты такое удивительное припас? Бросил он на меня конницу берендеев. Рассчитывал, видно, сокрушить одним ударом, а потом добить киевской дружиной. Тут я ему и преподнес подарок. Ударил бронированной дружиной в бок нестройной толпе степняков, смял и погнал прямо на киевлян. Те растерялись, расстроили свои ряды, пропуская конников, а я, не мешкая, врезался в самую их середину! Что тут было! У противника мешанина, а мои молодцы так навалились, что все вражеское войско в бегство ударилось. Не стал я его преследовать, пожалел неудачливого, без того достаточно страху нагнал. Не скоро опомнится!
    – Ничего, объединим наши силы и тряхнем хорошенько самого великого князя Изяслава Мстиславича! Ну да ладно, все о войне да о войне. Расскажи, как живешь с половецкой княжной, в мире ли, в ладу?
    – Ушла она от меня, – мрачно ответил Святослав. – Собралась наскоро и укатила с любовником.
    – Как так? Неужто такое возможно?
    – Все может быть в жизни нашей. Приехали половцы в гости, ну она и схлестнись с молодым князьком. Что я мог поделать?
    – Экая, брат, незадача… Так ты женился? Или только собираешься?
    – Не могу ни на кого смотреть. Только о ней и думаю. Видно, однолюб я, никак не могу забыть мою Доминику. А как твоя семейная жизнь? Ладно ли все?
    – Да уж двое внуков появилось на свет: у старшего, Ярослава, народился Мстислав, а у Андрея – Изяслав. Чудное это явление – внуки! Кажется, крепче, чем детей, никого невозможно любить, но по внукам я чуть не с ума схожу, такие они хорошие, такие пригожие!..
    Так говорили они, выпивая чарку за чаркой то вина, то медовухи и закусывая различными яствами, которые в изобилии выставили на стол слуги Юрия Долгорукого. «Повеле Гюрги устроити обед силен, и створи честь велику им, и да Святославу дары многы с любовию, и сынове его Олгови, и Володимиру Святославичю, и муже Святославе учреди, и тако отпусти их», – писал летописец.
    Изготовились войска Юрия и Святослава для наступления на Киев, но хитрый политик и умелый полководец Изяслав Мстиславич опередил их: натравил новгородцев и смолян на суздальские и новгород-северские земли. Тогда двинул свои полки Юрий Долгорукий на запад, захватил крупный новгородский торговый город Новый Торг и Помостье (земли по реке Мсте), а Святослав развернул военные действия в Смоленском княжестве. Ему тоже сопутствовала удача. Он повоевал верховья Протвы, причем захватил в плен и вывел в свои владения проживавшее там балтийское племя голядь.
    И тут из Киева пришли трагические вести. Горожане, пользуясь отсутствием великого князя Изяслава, на вече приняли решение расправиться с плененным Игорем и огромной толпой направились к Федоровскому монастырю, где он содержался. Разъяренные люди выволокли бедного князя из церкви, где он молился, и растерзали, а прах отвезли на Подол, на торговище, где и бросили на поругание.
    Весть о гибели Игоря вскоре дошла до Святослава Ольговича. Он созвал свою дружину и со слезами на глазах объявил им о случившемся. «И тако плакася горько о брате своем», – отмечает летопись. Горе Святослава было поистине безмерным. Погиб последний и самый близкий к нему из всех его братьев. До конца своих дней он будет почитать Игоря и хранить память о нем – Изяслав Мстиславич стал для него смертельным врагом.
    В 1148 году Изяслав Мстиславич вторгся в его пределы. Святослав запросил помощи у Юрия Долгорукого, и суздальский князь направил к нему дружину своего старшего сына Ростислава. И тут случилось непредвиденное: Ростислав, домогавшийся у отца выделения удела и не получив его, со всей дружиной перешел на сторону врага; Изяслав щедро наделил беглеца, передав ему Бужск, Мехибожье и другие города, а также важную крепость на Днепре – городок Остерский.
    Получив весть об измене сына, Юрий на несколько дней заперся в своей горнице и никого к себе не впускал. После этого явился в трапезную хмурый, озабоченный и заговорил с сыновьями как ни в чем не бывало, только Андрей заметил у него седую прядь на виске.
    – Изяслав заметно окреп, – сказал Юрий. – Не получив нашей поддержки, черниговские князья переметнулись на его сторону. Только троюродный брат и милый сердцу друг Святослав Ольгович остался верен.
    Подумав, добавил:
    – Надо ждать вторжения сил Изяслава в Суздальскую землю.
    Между тем Изяслав объединил под своим началом киевские, смоленские, новгородские полки, на помощь ему пришли псковичи и карелы; с юга подпирали черниговские князья. Почитай, половина Руси исполчилась против Юрия Долгорукого. В конце зимы 1149 года огромное войско двинулось по Волге, жестоко разоряя по пути Суздальскую землю. «И начаста городы его жечи, и села, и всю землю воевати обаполы Волгы (то есть по обеим сторонам Волги. – В.С.) и поидоста оттоле на Угличе поле, и оттуда идоста на устье Мологы», – сообщает летописец.
    Федора об опасности предупредил гонец от Юрия Долгорукого:
    – Готовься к обороне города, боярин. Сила тяжкая движется со стороны Новгорода, ведет войска сам великий князь Изяслав.
    Федор спросил, когда он может рассчитывать на помощь.
    – Ничего не говорил об этом князь, но велел держаться до последнего.
    Приказ князя понятен. Но для этого надо собрать все силы, какие только можно найти под рукой. Сначала надо известить десятских и сотских, чтобы вели своих воинов с пограничной округи в города. Затем поднять дворян и бояр, те должны вооружить крестьян для отпора врагу. Коли не сделают этого, строго накажет их князь: дворян лишит земли, а боярам и смертный приговор грозит. Приказал Федор ударить в вечевой колокол, по его звону быстро сбежались жители Кснятина, на лицах тревога: давно их не звали на площадь, видно,