Скачать fb2
Ангел-хранитель

Ангел-хранитель

Аннотация

    Новое расследование харизматичного, обладающего уникальными дедуктивными способностями и знаниями сыщика Викентия Петрусенко на сей раз приводит его к загадке. Можно ли объяснить феномен сомнамбулизма? Особенно если ходить и говорить во сне начинает здоровый мальчик. Только вот одна деталь: малыш – наследник огромного состояния, и по воле случая его опекает родная, любящая тетка, которая души в нем не чает…
    Внезапная болезнь – игра судьбы или злой, коварный замысел, который не снился даже корифеям преступного мира?
    Петрусенко бесстрашно встает на защиту ребенка, по ходу следствия сталкиваясь с тайнами, достойными пера Александра Дюма и Артура Конан-Дойла! И нет никаких сомнений в том, что все они будут раскрыты!


Ирина Глебова Ангел-хранитель

I

    Викентий Павлович вышел из березовой рощи на самый край пригорка и повернулся, чтобы посмотреть в сторону реки. Солнце брызнуло ему прямо в глаза, на миг ослепило. Он быстро натянул ниже козырек своей охотничьей шапочки. Пойнтер Тобик подбежал на минуту, глянул на хозяина, задрав вверх симпатичную вислоухую морду, и вновь нырнул в рощу, зашелестел там листьями. Ни пес, ни Петрусенко охотниками не были, несмотря на свой явный охотничий экстерьер. Они просто гуляли.
    Речка Сушка, красиво изгибаясь, текла внизу. Сверху, сквозь негустые деревья, ее было хорошо видно – блестящая, чистая, местами набирающая скорость, но потом вновь переходящая на тихий бег. Чуть левее русло поворачивало, оставляя место широкому полю. Там, по траве, поросшей колокольчиками и лютиками, бежали мальчик и девочка. Они держались за руки, смеялись, подпрыгивали.
    «Как красиво, – подумал Викентий Павлович. – Был бы я художником…»
    Краем глаза он уловил в стороне еще какое-то движение. И верно, на небольшом холме с другой стороны поля появился всадник. У Петрусенко было отличное зоркое зрение, и он почти сразу понял – это не всадник, а всадница. Еще минуту назад там никого не было, и конь, и приподнявшаяся над седлом фигура женщины как будто появились из ниоткуда. Несколько долгих минут всадница оставалась неподвижной, и Викентий Павлович ясно видел – она смотрит на бегущих по полю детей. Потом, резко натянув поводья, женщина поскакала вниз, к прогалине, уходившей куда-то за лес.
    Викентию Павловичу отчего-то стало тревожно. Подумалось: хорошо, что она его не видела – с той стороны его прикрывали деревья. Он стал спускаться по тропинке, огибающей холм. Шел медленно. И потому, что спешить было некуда, и потому, что инстинктивно старался ступать осторожно. Он, конечно, уже не хромал, но нога, простреленная год назад, все же давала о себе знать.
    Он уже спустился к густым кустам боярышника, когда услышал, что с другой стороны сюда же подбежали те двое детей.
    – Стой, стой, Лодя! – воскликнула девочка. – Не беги дальше! Пора возвращаться.
    Голос у нее был мелодичный и взрослый.
    – Ты видела? Видела? – возбужденно говорил запыхавшийся мальчик. – Следит за нами!
    – Видела. – Это уже девочка. И добавила с непонятной интонацией: – Беспокоится, как бы с тобой чего не случилось…
    – Беспокоится, точно! Чтоб ты меня не украла.
    Мальчик говорил немного странно, словно бы с иностранным акцентом. Его слова заставили Викентия Павловича удивленно качнуть головой. Девочка, похоже, тоже удивилась.
    – Откуда ты знаешь? Что-то слышал?
    – Слышал-слышал! Она своей фам де шамбр говорила: «Ох, не сделала ли я ошибку, взяв малышу такую юную гувернантку. В девятнадцать лет еще нет настоящего чувства ответственности. Как бы не произошло несчастье!»
    Мальчик забавно имитировал голос взрослой женщины. Викентий Павлович догадался, что речь идет о той самой всаднице.
    – Значит, ты подслушивал разговор тети с ее горничной? Хорошо ли это, Лодя?
    – Да я случайно, правда-правда! И потом, она ведь так не думает, притворяется, что переживает.
    – Однако поехала за нами, проверила…
    Девочка хотела еще что-то сказать, но не успела. В этот момент примчавшийся от реки Тобик проскочил мимо Викентия Павловича, обогнул куст и выбежал, виляя хвостом, прямо к детям. Петрусенко поспешил выйти вслед за псом.
    – Не бойтесь, – сказал. – Он у нас добрый, даже не подозревает, что можно кусаться.
    Он уже раньше, из разговора, понял, что та, кого он принял за девочку, – юная девушка. Ее русые волосы растрепались от бега, рассыпались по плечам. Большие серые глаза внимательно смотрели на пришельца. Брови и ресницы были темнее волос, почти черными, и от этого глаза казались еще более глубокими, прозрачными.
    Пойнтер прыгал вокруг детей, а мальчик, присев на корточки, пытался схватить его и погладить по коричневой голове.
    – Я не боюсь!
    Мальчик поднял вверх лицо. У него тоже были серые глаза под темными бровями, русые волосы, густые и волнистые, красиво обрамляли лоб и щеки. Их можно было бы принять за брата и сестру. Но Викентий Павлович уже понял: это воспитательница и воспитанник.
    – Как его зовут?
    – Лорд Тобиас. Но откликается на Тобика. Правда, дружок?
    Пойнтер еще раз крутанулся вокруг людей и умчался в сторону реки.
    – Вы охотитесь?
    Мальчик поднялся, отряхивая коленки.
    – Нет. – Викентий Павлович пожал плечами. – Как видишь, оружия у меня нет. Да и Тобик не приучен к этой забаве, хотя кровей он, конечно, охотничьих. Просто гуляем.
    – Вы, наверное, живете где-то здесь?
    Это уже спросила девушка. Петрусенко повернулся к ней. Невысокая, гибкая, в легком синем платьице на пуговицах, с круглым воротничком, под поясок… Ей трудно дать девятнадцать лет. Шестнадцать-семнадцать. Но взгляд, выражение лица… Да, и в самом деле старше. Он улыбнулся девушке.
    – Я гощу у родственника, неподалеку – в том поместье, что за мостом.
    – Я слыхал! – воскликнул мальчик. – Там живет военный доктор.
    – Верно. Вот у него я сейчас в гостях, отдыхаю. А вы откуда?
    Девушка взяла мальчика за плечи, легонько поставила перед собой.
    – Это князь Всеволод Берестов, – сказала она. – Живет с дядей и тетей в своем имении «Замок».
    Мальчик вскинул подбородок и сделал красивый жест в сторону своей спутницы:
    – Моя гувернантка, мадемуазель Элен.
    – Рад знакомству, – Петрусенко пожал ладошку юному князю. – Меня зовут Викентий Павлович. Приходите к нам в гости. Здесь со мной сын Саша. Он немного постарше, но, думаю, вы могли бы подружиться, вместе играть.
    – Это здорово! Но… – мальчик посмотрел на гувернантку, она слегка кивнула головой. – Но пусть он лучше приходит ко мне. Вы ему передадите приглашение? Мой дом вон за тем леском, недалеко!
    – Он придет с удовольствием, – заверил Викентий Павлович. И попрощался с детьми. Они, держась за руки, пошли через поле в другую сторону. «Совсем не как ученик и воспитательница, – подумал Петрусенко, с улыбкой глядя им вслед. – Видно, эта девушка стала мальчику хорошим другом. Ну и слава Богу!»
    Он уже понял, с кем случайно познакомился: история семилетнего Всеволода, князя Берестова, все еще оставалась самой памятной из происшествий последнего времени.

2

    От дороги, ведущий из Серпухова в Рязань, почти сразу за Серпуховом уходил в сторону хорошо наезженный тракт. Он вел к поместью «Бородинские пруды». Здесь прошло детство Людмилы – жены Викентия Павловича. Сама-то она давно оттуда уехала, и ее родители (теперь уже покойные) последние свои годы прожили в других местах. А в «Бородинских прудах» обосновался брат Людмилы, Вадим Илларионович Бородин, военный врач в отставке. Был он намного старше сестры, но все еще холостяк, и одиночество, похоже, его не тяготило. Молодость и зрелые годы он провел в войсковых соединениях. Когда шли сражения – в санитарных обозах и полевых госпиталях, в мирное время – в полковых лазаретах. Всегда среди людей, в заботах. Аскетом не был, но жениться так и не женился. Считал, что отсутствие свободного времени и вечные переезды не способствуют семейной жизни.
    Три года назад Вадим Илларионович вышел в отставку. Но когда сестра Людмила стала наседать:
    – Тебе здесь так одиноко, Вадим! Неужели у тебя нет на примете женщины, которая тебе нравится? Женился бы. Если даже на ребенка не решишься, то жили бы вдвоем… – Вадим засмеялся:
    – Это ты на что, сестренка, намекаешь? Напрасно! Я в свои неполных пятьдесят легко могу стать отцом. Бог здоровьем не обидел, лет до семидесяти надеюсь прожить. А значит, и ребенка мог бы вырастить, на ноги поставить.
    – Так в чем же дело?
    – Устал я, Люсенька, от общения с людьми. Сколько лиц у меня перед глазами промелькнуло, сколько судеб. Теперь хочу только покоя. И об одиночестве давно мечтал. Но ты ведь меня знаешь, я не затворник. Помогаю, по мере возможности, всем, кто ко мне обращается.
    Людмила знала, что к ее брату за врачебной помощью приезжают не только из соседних деревень, – бывает, что и из Серпухова за ним посылают… Одиночество для него – это душевный покой, свободное время, природа, а вовсе не отрешенность от людей. Вот и ее семейству Вадим очень обрадовался. Он давно звал их к себе, да им все было некогда – у Викентия все время работа, и очень интересная. Люся всегда с таким восторгом вникала во все дела, которые расследовал Викентий, так ждала его рассказов, что он и вправду привык всем с ней делиться. Рассказывал жене и словно заново прокручивал в памяти все события, анализировал. И не раз бывало: именно во время этих бесед внезапно озаряла нужная догадка…
    Этим летом семья Петрусенко все-таки выбралась к Вадиму в «Бородинские пруды». Два года подряд они ездят отдыхать вместе – небывалое дело! Не было бы счастья, да несчастье помогло: прошлым летом Викентий был ранен в ногу, задерживая преступника. Когда рана подзажила, они поехали долечиваться на курорт в Германию. Теперь, почти через год, в августе, начальство настояло, чтоб Викентий Павлович вновь взял отпуск: нога еще побаливала. И они решили – бог с ними, курортами и заграницами, поедем в родные места, к Вадиму.
    Викентий Павлович и Тобик вернулись с прогулки как раз к обеду. У Вадима Илларионовича не было псарни – один Тобик, если не считать парочки дворняжек, вольно бегающих по двору, которых подкармливали конюх и кухарка. Но Тобика единственного пускали в дом, он был любимец: ласковый, послушный, умный. Вот и теперь он первый вскочил на крыльцо, носом и лапой распахнул двери и помчался прямиком в столовую – на вкусные запахи.
    Когда все семейство уже сидело за столом, Викентий Павлович спросил:
    – Чем занимались сегодня? А, Саша?
    Одиннадцатилетний сын чуть насупил брови, пожал плечами.
    – Да так… Ничего особенного… На речку ходил. Вода уже холодновата. – И пробурчал себе под нос, но так, что все услышали: – Это ведь не Крым…
    Саша изо всех сил старался быть вежливым и не огорчать гостеприимного дядю. Но обида на отца и мать, настроение протеста все еще не улеглись в его душе, а притворяться он не умел. Зато малышка Катюша была всем довольна и щебетала как птичка:
    – Папочка, папа, а мы с мамочкой кормили курочек и цыплят. Они такие хорошенькие, но не ловятся, убегают! А гуси страшные. Я хотела с гусеночком поиграть, а большой гусак шею вытянул, за платье меня схватил! Меня мамочка спасла.
    Вспомнив ужасное происшествие, Катюша уткнулась кудрявой белокурой головкой матери в бок. Люся прижала к себе дочку и, смеясь, сказала мужу:
    – Это она сейчас вспоминает, и ей страшно. А тогда не испугалась. Гусь, с нее ростом, тянет ее за платье, а Катенька его хворостиной, хворостиной, и кричит: «Пусти сейчас же, порвешь!»
    – Вот какая у меня, оказывается, отважная племянница!
    Катюша быстро вскочила, обежала стол и забралась к Вадиму Илларионовичу на колени, лукаво поглядывая на отца. Викентий Павлович был рад, что Люся и пятилетняя дочка по-настоящему наслаждались жизнью в поместье – природой и простыми деревенскими хлопотами. Саша же с самого начала ехал сюда неохотно. И хотя, похоже, ему в «Бородинке» тоже нравилось, он изо всех сил старался этого не показать. «Ничего, – подумал Петрусенко, – скоро все изменится».
    – А у меня сегодня на прогулке была интересная встреча. И знакомство, – сказал он, принимая из рук слуги Максима блюдо со вторым. – Встретил в поле, что за холмами, юного князя Берестова с гувернанткой. Очень славный мальчик, так мне показалось. Мы познакомились, и он пригласил тебя, Александр, к себе в гости. В имение «Замок».
    – Князя Берестова? – Люся всплеснула руками. – Это что же, Викентий, того самого? Который полгода назад сиротой остался?
    – Именно так, его. А что, Вадим, у Берестовых здесь владения? Я не знал.
    – Да. – Бородин задумчиво покачал головой. – Верно, я и забыл. У Берестовых здесь близко родовое имение. Старинное. Дом хоть и красивый, но мрачный какой-то. Там много лет никто не жил. Я и не знал, что он теперь обитаем…
    – Я извиняюсь, но вы же, господин доктор, соседями не интересуетесь.
    Ловко собирая тарелки, слуга Максим иронично покачал головой.
    – Зато ты все знаешь, – ответил ему Бородин.
    – Знаю, – согласился тот. – Да об этом все вокруг знают. Молодого князя привезли из самого Парижа месяца два назад. Господин Коробов, двоюродный брат покойного князя Берестова, и его жена, опекуны молодого князя, решили, что мальчику после трагедии полезно пребывание на природе.
    – Я вижу, Максим у вас источник самой полной информации, – пошутил Петрусенко. – Ну и что говорят о мальчике, как он себя чувствует?
    – Что ж, – Максим уже расставил чайные приборы. – Ребенок есть ребенок, горем долго жить не может. Да и полгода уж прошло, как сгорели его родители.
    Доктор Бородин не согласился.
    – Не скажи, Максим! Детская душа подчас сложнее взрослой. Горе может не проявляться внешне, но уйти в подсознание. И когда ребенок, казалось бы, все забыл, весел, доволен, вдруг начинаются осложнения с характером или нервной системой. Взрослые не понимают, в чем дело, им кажется это необъяснимым. А причина – в загнанном в глубь памяти горе.
    – Вам виднее, конечно, вы доктор. А я человек простой…
    – Да ладно тебе иронизировать! Знаю я твою простоту.
    – Вот уж право, ваше благородие, вы слова какие-то говорите, мне непонятные.
    – Это он-то не понял слово «иронизировать»! – Вадим Илларионович кивнул сестре, призывая в свидетели. – Всю библиотеку мою перечитал, а все в простачка рядится…
    Викентий Павлович наслаждался этой шутливой перепалкой. Он хорошо знал, что между хозяином и слугой существуют давние «неуставные» отношения. Корни их – в военном прошлом обоих, когда Вадим Бородин был полковым врачом, а Максим – его денщиком.
    Рядовой Максим Мельников попал к доктору Бородину молодым солдатом. И сначала – на операционный стол. В феврале 1904 года, в самом начале Русско-японской войны, он служил в конноартиллерийском отряде генерала Мищенко – заряжающим при орудийном расчете. Они получили приказ произвести рекогносцировку Северной Кореи. Разъезды продвинулись вперед на сто верст и почти не обнаружили неприятеля, но несколько мелких стычек все же произошло. В одной из них Максима ранили. Отряд отошел к границе с Китаем, к Ялу, там в госпитале Максиму решили ампутировать ногу – начиналась гангрена. В то время там как раз служил Вадим Илларионович Бородин. Он увидел солдата Мельникова уже на операционном столе и в самый последний момент отменил операцию. Сам прочистил и обработал рану и потом много дней следил за состоянием Максима, лечил. Когда уже выздоравливающего, но слабого и прихрамывающего солдата хотели отправить в обоз, тот попросил оставить его денщиком при докторе Бородине – выяснил исподволь, что такового у доктора нет. С тех пор Максим бессменно при Вадиме Илларионовиче.
    Жена Викентия Павловича постоянно переписывалась с братом, встречалась с ним чаще, чем Петрусенко. Именно от нее он знал историю дружбы доктора и его денщика. Всего лишь через два месяца после госпиталя Мельников пошел со своим «господином доктором» в неравный и жестокий бой под Тюренченом. Сам Бородин не любил об этом вспоминать. Отдавая дань храбрости русских солдат и офицеров, он всегда с горечью ругал бездарное руководство армией. Ведь генералу Засуличу было приказано не вступать в бой с «превосходящими силами». И когда в апреле слабый авангард армии Куроки подошел к Ялу, генерал побоялся ослушаться приказа и дать бой. Мало того, под прикрытием этого отряда японцы навели мост. Когда подошла основная армия и стала переправляться, об этой переправе наши узнали только по грохоту колес о настил моста! И пришлось принять бой всего лишь двумя русскими полками против трех дивизий армии Куроки. Именно в одном из них, 11-м Восточно-Сибирском полку, служил военврач Бородин. Когда в бою погиб командир, впереди солдат стали полковой священник и полковой врач, а музыканты заиграли марш. Так они и пошли в атаку, штыками пробивая кольцо врагов. И тут же, рядом со своим «господином доктором», не отставая ни на шаг, дрался и Максимка. Вадим рассказывал сестре, что не раз в этом немыслимом бою денщик отбивал штыки, направленные в грудь доктору. Героизм воинов не спас их от разгрома. Но и доктор, и денщик сумели не попасть в плен и остаться почти невредимыми – мелкие ранения никто не считал.
    С тех пор они не расставались. Уходя в отставку, Бородин вызволил со службы и Максима. Как-то незаметно их отношения из дружеских перешли почти в родственные. Часто даже было непонятно, кто кого опекает.
    Викентию Павловичу нравился Максим. Сухопарый, высокий, с мягкими волосами цвета пшеницы, коротким носом и такими светлыми бровями, что их почти не было видно. Он казался молодым, но разбегающиеся от уголков глаз морщинки и слегка запавшие щеки все же выдавали его возраст: тридцать пять лет. Максим и вправду всегда все обо всем знал. Петрусенко уже понял, что это определенный склад натуры: очень общительный и отзывчивый человек притягивает к себе людей – к нему идут за советом, помощью, просто выговориться.
    – А что, Максим, – спросил он, – у Всеволода Берестова тетя и дядя – что за люди?
    – Господин Коробов большой чин по линии просвещения, начальник городского присутствия в Москве. Так себе господин: с виду важный, но по характеру – ни то ни се. Всем заправляет госпожа Коробова. Она дама важная, но хозяйка – плохая.
    – Вот как? – удивился Петрусенко. – Это-то ты откуда знаешь?
    – Да вот сад у них запущенный стоит. Раньше никто не жил, оно понятно. Но сейчас приехали, мальчонку привезли. Она наняла было садовника, он начал там прибираться, да успел только одну клумбу разбить, как госпожа забрала его из сада на другие работы.
    – А ты, значит, с садовником этим знаком? – улыбнулся Викентий Павлович.
    – Верно. Да это Степан, вон, из Енино. За Лушей ухаживает, бегает к ней из «Замка» вечерами.
    – Постой, Максимка! – вмешалась в разговор Людмила. – А мне только вчера кухарка наша говорила, что тебе нравится из села Енино девушка Луша. Уж не она ли?
    – Она, – махнул рукой Максим. – Так ведь совсем молоденькая девчонка, и Степан молод, хороший парень. Пускай себе…
    – Так что, папа, это тот самый мальчик, о котором писали газеты? Чьи родители погибли во время пожара во Франции?
    Саша оживился, глаза у него заблестели.
    – Да, это он. Его зовут Всеволод.
    – И я завтра к нему поеду в гости?
    – Ну, раз он тебя пригласил – поедешь.
    – Отлично! А где это?
    – Это недалеко, – сказал Вадим Илларионович. – Максим тебя отвезет в двуколке. А хотите, можете и верхом.
    – Верхом поедем! – воскликнул Саша. Он менялся на глазах, вновь становился веселым, открытым и восторженным мальчуганом, каким и был всегда. – А сколько лет Всеволоду? Кажется, он моложе меня…
    – Да, ему лет семь, – кивнул Викентий Павлович. – Но знаешь ли, когда человек много пережил, он всегда взрослее своих лет. И потом, у него есть гувернантка, совсем молоденькая девушка. Думаю, тебе с ней тоже будет интересно общаться. Мне она понравилась. Я даже принял ее сначала за сестру мальчика.
    – Нет, – опять вмешался Максим. – У молодого князя нет ни сестер, ни братьев. Хотя когда-то у него сестричка была, да только умерла в младенчестве.
    – Как же, как же, – оживился Бородин. – Помню я эту историю. Много лет назад княгиня Берестова именно здесь, в имении «Замок», родила ребенка, который и умер сразу после родов. Помнишь, Люся? Ты тогда тоже жила у родителей здесь, в «Бородинке», писала мне даже об этом?
    – Помню, – кивнула Людмила. – Родилась девочка и сразу умерла.
    – Вот они, Берестовы, с тех пор и перестали сюда приезжать совсем, – добавил Вадим Илларионович.
    – Так и было, – подтвердил Максим. – А девочка та похоронена на кладбище при женском монастыре. Монашки за могилкой и приглядывают. Я слыхал – особенно одна послушница старается.

3

    Сестра Аглая пришла на монастырский погост как всегда днем, перед вечерней. Маленькая могила, над которой склонился мраморный ангел, была почти скрыта разросшимся барвинком, а в изголовье Аглая посадила куст шиповника. Он за три года разросся и теперь нависал над печальным ангелом словно страж, густо обсыпанный уже красными плодами. По весне же он цветет чудесными розовыми цветами – такими нежными, как ее чувства к несчастной малютке, покоящейся здесь.
    Три года назад она пришла в этот монастырь, жила здесь сначала белицей, потом стала послушницей, приняла имя «сестра Аглая». Ей нравилось ее новое имя: звучало по-иному, но напоминало ее настоящее, мирское. Горько пришлось ей в жизни, прежде чем привела судьба сюда, к Святым воротам Владычного монастыря. А в чем она была виновата, за что обошлись с ней так люди? За то, что полюбила? Так обвенчаться должны были они, кто же знал, что заберут суженого в солдаты так внезапно! Скончался царь Александр III, на престол готовился взойти наследник, ожидалось не только народное ликование, но и народные беспорядки. Вот и прошел этот стремительный набор рекрутов…
    Аглая хорошо помнила, как пришла к матери своего жениха. Шестнадцатилетняя девчонка, испуганная, но полная надежды. Стройная… Четыре месяца беременности еще никак не отразились на ее фигурке. Дом, на крыльцо которого она поднялась, был добротным, с богатым двором и дворовыми постройками, обнесенный высоким, без единой щели забором. Двери открыла ей одна из невесток – жена старшего брата. Прыснула, оглядев ее, хотя девушка и надела свое лучшее платье и единственные башмачки.
    – Мамаша! – крикнула в глубь дома. – Тут явилась эта… Пустить?
    Жених много рассказывал ей о своем семействе. О старших уже женатых братьях, о покладистом, покорном отце и суровой матери. Да и кто ж у них в деревне не знал Лютую Стешку? Лютая – это была ее девичья фамилия. Еще в девках Степанида отличалась как броской внешностью, так и самодурным нравом. Тогда и приклеилось к ней это прозвище, которое, впрочем, было ее настоящим именем. Видно, Господь знает, как кого назвать, чтоб людям сразу суть человеческая видна была! Выйдя замуж, родив трех сыновей, Степанида так для всех и осталась Лютой Стешкой. Теперь девушка и сама стояла перед дородной женщиной в большой комнате с чудесным деревянным полом, а не земляным, какой был в ее домишке. Вдоль стен выстроились разные шкафчики, а в них, за стеклами, много красивой посуды…
    – Зачем пришла? – спросила, не поднимаясь с кушетки, женщина.
    Девушка сжалась от мрачного голоса и пронзительного взгляда, сердце заколотилось так сильно… Но деваться было некуда, и она сказала. Сказала, что они с ее сыном заручились – он надел ей на палец серебряное колечко, как своей невесте. А теперь у нее будет ребенок:
    – Ваш внук…
    Вот тут Стешка Лютая вскочила, затопала ногами, закричала:
    – Ах ты мерзавка, голь перекатная! В богатый дом втереться хочешь, мужичка! Еще неизвестно, с кем байстрюка нагуляла! Так мы тебе и поверили!
    Вбежали обе невестки, завизжали, замахали руками:
    – Поди прочь! Поди прочь!
    Домой она еле дошла. Слезы перехватывали горло, не давая дышать, голова кружилась. Дважды резко полоснуло болью по низу живота. Дома, упав на кровать, горько рыдая, она все рассказала бабушке.
    – Глупенькая ты моя, горемычная! – приговаривала старушка, гладя внучку по голове и плечам. – Если бы я знала, не пустила бы тебя в тот дом. Ты сирота, у тебя только и есть я, старуха, да эта халупка. Мы для Стешки Лютой никто, босота. Двоих сыновей она на богатых женила, а твой сосвоевольничал – отказался от Наташки Рындиной, богатой невесты. Тебя выбрал. Вот и отыгралась она на тебе. Люди поговаривают, сама сына в солдаты отдала.
    – Как же это? Не может быть! – Девушка подняла заплаканное лицо, испуганно посмотрела на бабушку. – Ведь мать она ему!
    – Знать, конечно, точно об этом никто не знает, – вздохнула бабушка. – Да только человек она недобрый, ни к мужу, ни к детям своим. Могла и так сделать, чтоб наказать за непослушание, чтоб на тебе не женился… И то сказать: захотела бы – выкупила из солдатчины. Денег ведь куры не клюют…
    Через два месяца бабушка заболела и умерла. Старенькая была, все время хворала. Да только и позорная слава внучки, о которой Лютая Стешка раструбила на всю деревню, добила бабушку. Похоронив ее, Аглая ушла из деревни в город.
    Там ей сначала повезло: сумела попасть в училище белошвеек, жила в приюте при училище. Но скоро стала видна ее беременность, и мастерица, как только это обнаружила, доложила начальнице. Аглаю выгнали – в училище строго следили, чтобы девушки вели себя как подобает. После этого она нищенствовала до самых родов, жила в богадельне. Там же начались и родовые схватки. Сердобольные соседи довели ее до больницы для бедных. Там она и родила, почти в беспамятстве. Когда очнулась только на второй день, врач сказал, качая головой:
    – Ты сама еще ребенок, организм у тебя неокрепший, истощенный. И переживала, видно, много, бедствовала. Все это отразилось на твоей девочке…
    – Она… умерла? – прошептала еле слышно.
    – Сутки пожила, – сказал врач, – умерла полчаса назад. С самого начала не жилец была на этом свете… Не переживай, мы ее похороним за счет больницы.
    – Я хочу взглянуть…
    – Да ты сама чуть жива, лежи. Незачем смотреть, расстраиваться. Ничего теперь не поделаешь…
    Доктор ушел, но Аглая встала, пошатываясь, развязала узел со своей одеждой, лежащий возле кровати. Когда она, не замеченная никем, вышла через черную лестницу на задний двор больницы, в лицо ударил холодный порыв ветра – слишком холодный для сентября. Он чуть не сбил ее с ног. Но тут она увидела, как из ворот выезжает телега. На ней, за спиной кучера, сидит больничная сестра, придерживая плетеную корзину, закрытую крышкой. Сердце у Аглаи остановилось, а потом забилось так сильно, что она вскрикнула. Каким чудом поняла она, что это увозят ее дочь, объяснить невозможно. Да только спросила у дворничихи, смотрящей вслед телеге:
    – Что это? Куда?..
    Та ответила охотно, даже не глядя на спрашивающую:
    – Младенец умер намедни, девчушка. Той самой молоденькой роженицы, что из богадельни. Вот, хоронить повезли.
    Потом все же повернулась в сторону Аглаи, но тут же стала мести двор. Не узнала, видимо, в этой изможденной, замученной женщине «молоденькую роженицу». А Аглая поспешила за телегой: догнать, хотя бы разок взглянуть на дочку, попрощаться… Поспешила – это только так говорится. Когда, спотыкаясь и задыхаясь, она дошла до поворота, куда раньше завернула телега, то увидала… Что же это? Какая-то женщина торопливо берет из рук санитарки корзину, сует деньги и быстро уходит прочь. Господи, куда это она? Зачем?..
    Телега быстро укатила вперед, а незнакомка с корзиной свернула на тропу к березовой рощице. Аглая сама не знает, откуда вдруг у нее взялись силы. Она пошла, почти побежала в ту же сторону. Когда пробежала рощу насквозь, увидела: женщина с корзиной уже садится в красивую карету. Одиноко стоящий на пустынной дороге экипаж явно поджидал ее. Вот она, накинув на голову капюшон плаща, сама забралась на место кучера, тронула вожжи, и экипаж промчался мимо, увозя неизвестно зачем и куда тельце ее, Аглаи, новорожденной дочери. Мелькнул перед глазами герб на темной дверной полировке – врезался в память до самой последней черточки…
    Она вышла из больницы и стала работать на соляном складе – расфасовывала с другими женщинами в разные упаковки соль. Соль разъедала руки, они покрылись до локтей трещинами и язвами. Долго ли она выдержала бы, кто знает, но тут ее нашел один славный человек, позвал работать к себе.
    – Я знаю, – сказал, – что вы пережили горе, потеряли ребенка. А у нас с женой есть маленькая девочка, ей нужна няня. Может быть, присматривая за ней, вы найдете утешение, хотя бы немного.
    Откуда он узнал про нее? Аглая не спрашивала – какая разница. Этому человеку, единственному, она рассказала историю загадочного похищения своей умершей девочки. Он слушал внимательно, но словно без удивления. Ей тогда даже показалось – не поверил.
    Аглае хорошо жилось в этой семье, и девочку, которая при ней делала первые шаги и лепетала первые слова, она полюбила. Но какая-то тоска все чаще и чаще подступала к сердцу, душа томилась желанием что-то делать, идти, искать… Через год она ушла. Хозяин, похоже, понимал ее. Расплатился с ней и на дорогу дал хорошие деньги. Взял с нее обещание писать ему. Как где-нибудь надолго найдет приют – пусть даст весточку: жива-здорова, пребываю там-то… Она пообещала, ведь именно он обучил ее читать и писать. И вообще, Аглая уходила от этих славных людей окрепшая и физически, и духовно. А после, поскитавшись по стране, много работая, узнавая разных людей, она и сама стала другой – сильной, уверенной. В монастырь пришла не от слабости, а от убеждения, что рука Божия ведет ее по жизни. И только подойдя к Святым воротам монастыря, вдруг осознала, что вновь вернулась в родные места. Словно завершая некий круг.
    Она давно не писала тому человеку, которому обещала подавать о себе весточки. Здесь же, в тихой обители, вспомнила – написала. Он ответил ей: «Неисповедимы пути Господни! Ты пришла туда, куда и должна была прийти. Я расскажу тебе то, что знал давно, а теперь пришло время узнать и тебе…»
    Это письмо, наконец, дало ей истинное успокоение и даже радость. Вскоре она попросила мать-игуменью позволить ей ухаживать за детской могилкой на монастырском кладбище. И настоятельница, и инокини знали, что у сестры Аглаи когда-то давно умерла новорожденная дочь. Потому никого не удивляли ее ежедневные походы к могиле. Часто Аглая думала о словах своего благодетеля, сказанных в том письме: «Может быть, когда-нибудь к тебе придет моя дочь. Расскажи ей обо всем, о чем когда-то рассказала мне. И помоги…» Что ж, наверное, так и должно когда-то произойти. Божья справедливость и Божий суд восторжествуют. И она, если понадобится, выполнит все, о чем ее просил тот, кто помог и поддержал в самый трудный час…
    Августовское полдневное солнышко так жарко припекало, что сестра Аглая, наверное, слегка вздремнула на скамейке у могилы. И вздрогнула, когда увидела прямо перед собою мальчика и девушку.
    – Бонжур, госпожа монахиня, – сказал мальчик, подошел и стал рядом с ней. – Вы хранительница этой могилы?
    – Я ухаживаю за ней, – подтвердила сестра Аглая.
    Большие серые глаза мальчика смотрели приветливо и доверчиво. Женщина, поддавшись странному чувству, протянула руку и взяла его ладошку. Он улыбнулся в ответ и присел с ней рядом на скамью. Девушка тоже подошла ближе, учтиво склонила голову в приветствии. Она остановилась у изножья могилы, внимательно рассматривая беломраморного ангела, изображенного печальным кудрявым младенцем. Потом стала читать надпись на плите.
    – Здесь лежит моя сестричка, – сказал мальчик. – Она умерла сразу, как родилась. Давно уже. А то бы была сейчас совсем большой, как мадемуазель Элен, наверное.
    Сестра Аглая поняла, что он говорит о девушке. Та повернула к нему голову, улыбнулась, но промолчала.
    – Значит, вы молодой господин, князь Берестов? – спросила монахиня.
    – Да. А здесь похоронена княжна Берестова. У нее даже имени нет, не успели окрестить.
    Сестра Аглая чуть слышно вздохнула. Потом спросила:
    – А как же ваше имя?
    – Всеволод.
    Мальчик немного помолчал и вдруг сказал тихо, почти шепотом:
    – Наверное, хорошо, что сестричка умерла маленькой. А то бы она пошла с папой и мамой в театр. И сгорела бы, как они… Мучилась бы…
    – Господь упокоит их души… Не плачь, милый, за свои мучения они теперь любимы Богом…
    Сестра Аглая, как и другие обитатели монастыря, слышала историю гибели князя и княгини Берестовых, правда, без подробностей. За границей, в Париже, во время представления начался пожар в театре. Они оказались среди тех, кто не сумел спастись… Послушница прижала мальчика к себе, что-то ласково ему шепча, но взгляд ее был обращен к маленькой могиле. Туда же смотрела и девушка, мадемуазель Элен. Она знала то, что знала эта женщина – сестра Аглая. И очень хорошо понимала, как тяжело хранить такое знание в тайне.

4

    – Да, мадам.
    Тамила Борисовна жестом пригласила девушку подойти. Алена приблизилась, внимательно склонила голову, готовая слушать хозяйку.
    – Присядьте.
    Госпожа Коробова сама села на софу и указала на стул напротив. Гувернантка скромно присела на краешек, сложив ладони на коленях. Черная юбка, не закрывающая щиколоток, бледно-голубая блузка, шелковая, скромно-элегантного покроя. «Под цвет глаз, – невольно подумала хозяйка. – У девочки есть вкус…»
    – Я довольна вами, дорогая, – сказала она приветливо. – Князь Всеволод к вам привязался. И вы правильную тактику избрали: бедному мальчику очень нужен сейчас друг.
    – Да, мадам. И мне нравится князь Всеволод. Он очень милый.
    – Как воспитательница вы тоже себя хорошо проявили. Мальчик стал спокойным, даже веселым. И его русский язык намного улучшился.
    – Должна сказать, мадам, что здесь мне не пришлось много трудиться. Он и без меня неплохо знал родной язык. Рассказывал мне, что родители постоянно разговаривали с ним по-русски.
    – Вы скромны, это хорошо, – похвалила Коробова. – Но теперь он не должен забывать и французский.
    – Ни в коем случае. Мы говорим с ним и по-французски.
    Девушка вскинула ресницы и встретилась взглядом с хозяйкой. А та вдруг испытала странное чувство смятения – на одно мгновение. Но тут же взяла себя в руки, удивляясь: что это с ней?
    – Вот и хорошо. Я напишу графине Гагиной, поблагодарю ее за то, что она рекомендовала мне вас… И вот еще что! Что это за разговоры о ночных походах в рыцарскую башню?
    Гувернантка легко засмеялась:
    – Это наш истопник Варфоломей рассказал князю местное предание о привидении в рыцарской башне. Всеволод мальчик смелый и с воображением. Ему очень хочется увидеть привидение.
    – Что за фантазии! – пожала плечами Тамила Борисовна. – Я сделаю Варфоломею выговор.
    – Таинственные сказки привлекают детей, – возразила серьезно девушка, сама еще похожая на ребенка. – Мы с князем не раз ходили в башню днем. Но днем привидение там не появляется. – Она улыбнулась. – Он хочет пойти туда ночью, в новолуние. Но я, конечно, запретила.
    – Правильно, никаких ночных прогулок! К тому же… – Коробова сделала паузу, словно внезапно что-то вспомнила. Но девушке показалось, что пауза наигранная. – Вы, мадемуазель, спите рядом, в смежной с князем комнате. Не замечали вы по ночам каких-нибудь странностей в его поведении?
    – Странностей? – Во взгляде гувернантки появилась озабоченность. – Нет, мадам, ничего особенного. Мальчик спит крепко. Не всегда спокойно, это да. Иногда, видимо, ему снятся тяжкие сны, он ворочается и вскрикивает. Но это редко и недолго. Я подойду, поглажу его по волосам, и он успокаивается.
    – Вот-вот, я боюсь этих тревожных снов. Как бы они вновь не ввергли его в лунатическое состояние…
    Девушка растерялась.
    – Но почему… Неужели вы хотите сказать, что Всеволод ходит во сне?
    – К сожалению, это так. Его мать, наша кузина, писала мне из Франции незадолго до гибели, что мальчик страдает сомнамбулизмом. От других она скрывала это, чтоб не травмировать случайно ребенка. Но мы – самые близкие родственники, от нас у князей Берестовых секретов не было… Ах! – Мадам расстроенно прикрыла ладонью глаза. – Княгиня Елена словно предвидела, что мне нужно будет знать о мальчике все…
    Мадемуазель Элен заметно опечалилась, прошептала:
    – Бедный малыш… Но я ничего такого не замечала. Может, у него все прошло? Мне приходилось слышать, что от сильных потрясений нервные болезни не только возникают, но и проходят.
    – Вы умная девушка… Дай Бог, чтоб все прошло. Но знаете, сомнамбулизм имеет обыкновение возвращаться. Так что следите хорошенько за вашим воспитанником.
    Госпожа Коробова жестом отпустила девушку. Но когда та была у двери, вспомнила и вновь окликнула:
    – Да, еще… Этот мальчик, который приезжал сегодня, мне представили его – племянник нашего соседа господина Бородина… Каков он? И как с князем, сошлись они?
    – Воспитанный и добросердечный мальчик, – оживилась гувернантка. – Они понравились друг другу. Играли в мяч, беседовали. Князь рассказывал о Франции, а мсье Петрусенко – о Малороссии, где он живет. Всеволод пригласил его приехать и завтра.
    – Что ж, – протянула задумчиво Тамила Борисовна. – Бородины – достойная фамилия. Думаю, князю можно дружить с племянником Бородина.
    Она махнула рукой, отпуская гувернантку.
    Алена аккуратно прикрыла массивную дверь кабинета и, отодвинув темно-вишневую бархатную портьеру, вышла в холл. Двадцатый век называли веком электричества, но сюда оно еще не добралось. Когда поместье перестраивали последний раз, об электричестве еще не слыхивали, так что обширный холл первого этажа освещала только люстра с масляными светильниками. Стены были обшиты панелями орехового дерева, пол устлан мягким ковром такого же, как и шторы, темно-вишневого цвета. Девушка стала подниматься по широкой лестнице, тоже покрытой ковром, потом повернула направо и оказалась на просторной полутемной лестничной площадке – здесь горели всего три свечи в подсвечнике на стене. Она двинулась дальше, по коридору, в который выходило множество дверей. Одну из них девушка отворила и вошла. Здесь в нише тоже горела масляная лампа, в круглой печке, в углу, уже разгорелся огонь. Еще стояло лето, и днем от солнца трещинами покрывалась земля. Но каменные стены замка уже как бы предчувствовали приближение осени, пропитывая комнаты зябкой прохладой. И неделю назад госпожа Коробова отдала распоряжение отапливать жилые помещения.
    Это была ее, Аленина, комната. Кровать, дубовый стол, встроенный в стену платяной шкаф, кресло, ковер на полу, бархатные шторы на окне… Госпожа Коробова как-то сказала, что ей не нравится «Замок»: мрачный, старомодный, а множество плюшевых и кожаных диванов и тяжелые бархатные портьеры вызывают у нее отвращение. А вот девушке дом нравился. Он не казался ей мрачным. Таинственным – да! Но красивым и уютным. Родным. Ей казалось – она помнит его какой-то прапамятью… Но, конечно, этого быть не могло.
    В ее комнате было три двери. Одна входная, из общего коридора, вторая – в ванную, и третий дверной проем, закрытый тяжелой портьерой, – прямо в комнату маленького князя Всеволода. Лоди…
    Алена взяла подсвечник с зажженной свечой и осторожно вошла туда. Лодя уже спал. Сегодня он как никогда набегался со своим новым приятелем из «Бородинских прудов», потому лег вовремя, не капризничая и не пускаясь на хитрости. Обычно он старался оттянуть время сна, просил то почитать, то поесть или попить, или подольше поплескаться в ванне. Сегодня он уже крепко спал, безмятежно и умиротворенно. Девушка наклонилась над ним, отводя свечу так, чтоб пламя не светило в глаза, не тревожило мальчика.
    «Какой он красивый, – думала она с нежностью. – Говорит, что похож на отца».
    Она посмотрела на фотографию на прикроватной тумбочке. На ней были запечатлены князь, княгиня и пятилетний Лодя. Высокий, подтянутый мужчина в клетчатом, спортивного покроя костюме и кепи, со светлой русой бородкой, мягким взглядом и обаятельным лицом. На его руку опиралась княгиня – женщина со строгими серыми глазами, очень красивая, хотя и слегка располневшая. Лодя, несомненно, был похож на отца, но глаза – с густыми темными ресницами – явно материнские.
    – Это мы в Булонском лесу, – объяснил он Алене, когда она впервые увидела фотографию. – Мы туда любили ходить гулять.
    Сам он, стоящий между матерью и отцом, казался на фото совсем ребенком. За последнее время он сильно повзрослел. Но сейчас, спящий, снова был такой же беззаботный и беззащитный, маленький…
    Девушка подоткнула сползшее одеяло. На плече мальчика, ближе к лопатке, было родимое пятно – светлое, но хорошо заметное. Она уже видела его: словно неровный треугольник с мягкими, сглаженными углами. Лодя с гордостью говорил ей, что такое же было и у его отца.
    – И у сестрички тоже, но она умерла сразу, как только родилась.
    У той самой сестрички, на чью могилу накануне их возил к монастырю в коляске Степан.
    Алена поставила свечу на маленький столик, присела у кровати. Что-то не давало ей покоя. Вообще-то она постоянно жила в состоянии тревожной настороженности, но сейчас было иное… что-то конкретное… Да, разговор с мадам о сомнамбулизме. Лодя ходит во сне? Все может быть, но она не поверила в это. Во-первых, она три месяца рядом с мальчиком – и днем, и по ночам. Когда она его впервые увидела, со времени смерти его родителей прошло всего два месяца, и мальчик был растерянный, угнетенный, часто плакал. Но и тогда по ночам он спал, – пусть неспокойно, но чтобы ходить во сне?.. Потом из Москвы они приехали сюда, он успокоился, ожил, стал обычным ребенком. Не было и намека на сомнамбулизм, так что девушка не поверила госпоже Коробовой. Была у нее и другая причина не верить. Почему мадам вообще заговорила на эту тему? Неужели началось?..
    Она встала, неслышно покинула комнату мальчика и вновь вышла в коридор. Немного дальше коридор под прямым углом поворачивал и выходил к черной лестнице. Алена спустилась по ней прямо в кухню. Там было светло, уютно и жарко от еще не остывших больших печей. За длинным деревянным разделочным столом, уже чисто вымытым и выскобленным, сидели кухарка Пелагея Никитична, Варфоломей и Степан. Это был их обычный поздний ужин. Девушку встретили приветливо.
    – А вот и наша Аленушка, красавица! – захлопотала кухарка. – Сейчас я тебя накормлю.
    – Садись сюда, деточка, – подвинулся старик Варфоломей.
    – Тетушка Пелагея, – попросила девушка, – я не голодна. Мне бы только вашего чаю на травках да пирожок с вязигой.
    Алена ужинала три часа назад за господским столом, как и полагалось гувернантке. Но она давно уже полюбила попозже, когда воспитанник засыпал, приходить сюда, в кухню. Ей нравились эти простые добросердечные люди. Но была у нее и своя цель. Слуги любят поболтать и посудачить о господах. Скоро перестав стесняться «образованную барышню», они откровенно разговаривали, обсуждали, жаловались. Алена очень надеялась, что в нужный момент она услышит нечто важное, что поможет ей, предостережет…
    – Боюсь я, дядя Варфоломей, рассчитает меня хозяйка, останусь без работы, – обиженным тоном протянул Степан, симпатичный веснушчатый парень лет двадцати пяти.
    – Да что ты все переживаешь. Ведь ты все время при деле, вот Никитичне помогаешь, да мне, да на конюшне, и за кучера ездишь.
    Варфоломей был старик, но еще крепкий, с мощными сутулыми плечами и сильными руками. Он помнил князей Берестовых, работал в «Замке» при них. Говорил он степенно, рассудительно. Но Степан все равно огорченно крутил головой:
    – Нет, меня ведь брали сюда садовником, чтоб я сад обустроил. Да потом госпожа раздумала.
    – Но ведь держат тебя, находят дело. А саду и правда уход нужен. Вон сколько лет за него не брались, совсем одичал.
    – А что, Аленушка, – спросила кухарка, – господа собираются сюда и на следующий год приезжать?
    – Как будто да, поговаривали, – сказала девушка.
    – Ну вот, – обрадовался Варфоломей. – Коль будут приезжать, то сад до ума довести придется. Так что тебе еще помощников накажут подобрать.
    – Не-ет! – Степан упрямо покрутил головой. – Вон вчера госпожа самолично по саду бродила, осматривалась, а на клумбу мою даже не глянула. Не нравится ей, видно…
    – Как же такая красота может не нравиться! – всплеснула руками Пелагея Никитична.
    Клумба, которую разбил Степан на месте, указанном самой госпожой Коробовой, Алене тоже очень нравилась. Степан высадил разные цветы-летники по спирали, великолепно подобрав оттенки.
    – Когда, ты говоришь, мадам в саду гуляла? – спросила девушка.
    – Так вчера, пополудни часа в три. Госпожа вернулась с прогулки верхом, велела Варфоломею коня своего на реку повести искупать, а меня на почту послала, за газетами и письмами. Да я на полпути почтаря встретил, взял все и быстро воротился. Хотел через сад пройти, гляжу – а она ходит там. Стала как раз недалеко от клумбы и каблучками о землю притоптывает. Чудно… Смех меня разобрал, так я быстренько и шмыгнул прочь, чтоб не увидала. Боюсь, когда она сердится…
    Алена вспомнила, что вчера, как раз в это время, они с Лодей играли в поле за перелеском, встретили Сашиного отца, господина Петрусенко. И видели мадам верхом на коне. Она поглядела на них и ускакала. И пошла, значит, в сад? Дома, получается, никого не было, только Никитична готовила на кухне обед. Да кухня совсем в другом крыле дома, далеко от сада. А Тамила Борисовна одна ходила в саду… Странно это все.
    Девушка допила чай, попросила:
    – Пелагея Никитична, налейте еще чашечку. Такой вкусный у вас чай! Вы, наверное, все травы вокруг знаете?
    – Знаю, милая, много травок целебных, верно. Матушка моя еще меня учила. Но не все, нет. Все знать – это трудная наука: какая травка от какой хвори лечит, а какая – калечит.
    – Да разве в этих краях вредная трава есть? – удивилась Алена. – Я слыхала, что в тропических странах, в Южной Америке да Африке есть ядовитые растения. А у нас, наверное, нет.
    – Как же нет! Имеются. Только их знать надо.
    Кухарка присела рядом, тоже прихлебывая чай. Сказала, таинственно приглушив голос:
    – Есть у нас тут на хуторе лесном женщина одна. Все знают – колдунья. И мать ее, и бабка, и прабабка тоже… колдовали. Вот она все травы знает. И такие, что убьют сразу и без следа, или станут мучить хворью долго, а то – и в дурман вводят.
    – Это ты, Никитична, о Сычихе говоришь? – оживился Варфоломей. – Госпожа наша тоже о ней меня расспрашивала. Что, да как, да где живет. «Я сама, – говорит, – в это не верю, да местные предания интересно послушать».
    – Вот как? – Алена усмехнулась странно, недобро. – А сама вас за сказку о рыцарской башне ругала…

5

    – Может, я, Викентий, и старомоден, – говорил он, – да только никуда меня больше не тянет. Зачем? Ведь здесь – такое приволье! То смешанный лес, полный грибов и ягод, то он вдруг расступится, и прямо перед тобой – луг, степная трава по пояс, а от запахов голова кружится! Речушка бежит, над ней ивы склонились, за речушкой, на высоком берегу, сосновый бор. Пройдешь его, и откроется вдали, на холме, церквушка старинная… Что там Италия! У нас своей старины столько! Ценить вот не научились… Нет, я отсюда никуда не уеду.
    Викентий Павлович слушал шурина с улыбкой, попыхивая своей трубочкой. Можно было подумать, что Вадим только и делает, что гуляет по окрестностям. Вовсе нет! Он, конечно, большой знаток своего края, но есть у него страсть, которая затмевает все. Техника – вот чем занялся доктор Бородин, выйдя в отставку. Не избери он в свое время медицину, стал бы отличным инженером, изобретателем. Вот ведь какую мастерскую оборудовал! Но самая большая гордость доктора – вот он: беспроволочный радиотелеграф! Новейшее изобретение нового века, до сих пор поражающее воображение людей. Еще не в каждом крупном департаменте появился радиотелеграф. А доктор Бородин в своем загородном доме имел его! Он выписывал несколько технических журналов – отечественных и зарубежных, и по приведенным там схемам сам сконструировал сложный аппарат. И теперь каждый день, в определенные часы, связывался по радиотелеграфу с несколькими такими же энтузиастами в Москве и Санкт-Петербурге. Еще не успевала прибыть в «Бородинку» почта со свежими газетами, а Вадим Илларионович уже знал все самые последние новости.
    После вечернего чая Бородин и Петрусенко приходили в мастерскую, сидели, беседовали. «Мужские посиделки» – смеясь, называла их уединение Люся.
    – Всего лишь неделя, как мы здесь, у тебя, а так славно отдохнули!
    – Но вы не собираетесь так скоро меня покинуть? – обеспокоился доктор.
    – Ну уж нет! Здешний воздух, настоянный на разнотравье, вымывает из организма всю дрянь. А какой покой входит в душу… Так что, Вадим, терпи нас до сентября, до десятого числа у меня и у Саши вакации.
    – Вот и славно! Жаль, что Митенька не приехал. Но он уже самостоятельный юноша. Сколько ему? Семнадцать?
    – Да, семнадцать исполнилось. Знаешь, когда он решил ехать в Крым, я поддержал его.
    – Что ж, верно, верно… Дань памяти родителям…
    Митя Кандауров, племянник Викентия Павловича, вырос в его семье, как сын. Мальчик остался сиротой в восемь лет. Когда Викентий Павлович встретил маленького князя Берестова, он вспомнил своего племянника: у мальчиков были одинаковые судьбы – гибель одновременно обоих родителей в катастрофе. Митин отец, Владимир Кандауров, был инженером, специалистом по организации железнодорожного сообщения. Когда в Крыму, на Байдарском перевале, стали прокладывать паровозные пути, его назначили одним из руководителей строительства. Через некоторое время, узнав, что муж приболел, к нему поехала туда Екатерина – сестра Викентия Павловича. Маленький Митя остался в семье Петрусенко – временно, как предполагалось. Но случилась трагедия. Оползни – частое явление в горной местности. Но такого огромного и страшного оползня в Крыму давно не помнили. Лавина сошла с гор днем, услышав грохот летящих со страшной скоростью каменных валунов и вывороченных с корнями деревьев, многие люди бросились бежать. Кое-кто успел спастись. Но поселок строителей и часть дороги, где шли работы, накрыло, погребая заживо людей. Среди них были и Кандауровы – Владимир и Катя.
    Это случилось девять лет назад. Тогда Викентий ездил на Байдарский перевал, прощался с сестрой и зятем. Родственники погибших решили не тревожить их общую могилу – разбирать завал было невероятно сложно. Потом, дважды в разные годы, уже с женой и подросшим племянником, он приезжал на это место. Крымский наместник распорядился устроить могилу, и холм был уже обнесен красивым сквером. На вершине холма простирался в небо обелиск, а у подножия была вмурована в грунт мраморная плита с именами погребенных. Строительство дороги со времени трагедии долго не возобновлялось не только из-за происшествия: началась война, внутренние беспорядки, бунты. И только год назад железная дорога через перевал вновь начала строиться по несколько измененному, обходному маршруту. И вот этим летом, окончив курс гимназии и сдав на «отлично» экзамены в юридическую академию, Дмитрий Кандауров, теперь уже студент, заявил дяде и тете:
    – Я завербовался строителем на байдарскую железную дорогу. Поеду, поработаю там до начала занятий.
    Он не стал ничего объяснять, все было ясно. Продолжение строительства трассы означало, что его родители отдали свои жизни не зря. И он, их сын, хотел продолжить дело не только символически, но и конкретным трудом. Викентий Павлович сказал ему тогда:
    – Это хорошая мысль, дорогой. Конечно, поезжай.
    Но когда сын Саша узнал, что «Митенька едет работать в Крым», стал горячо проситься отпустить его вместе с братом. С малых лет он рос рядом с кузеном, ходил за ним хвостиком, каждый вечер старался улечься спать в комнату «к Митеньке», повторял за ним словечки и выражения. Он совершенно искренне считал, что будет Мите в Крыму помощником. Но Викентий Павлович и Людмила отлично понимали, что Митя едет трудиться по-настоящему, что работа на строительстве тяжела и не оставляет свободного времени. Мальчишка станет брату обузой. Митя уехал, конечно же, один, а разобиженного и недовольного Сашу родители повезли в гости к дяде Вадиму…
    В эти час-полтора времени «мужского уединения» Вадим и Викентий говорили не только о семейных делах. Всегда разговор поворачивался к тем событиям, что происходили в стране и в мире. Вот и теперь, глянув на клубок телеграфной ленты у буквопечатающего аппарата, Викентий спросил:
    – Что слышно из внешнего мира? Какие последние новости тебе передал твой московский собеседник?
    Два часа назад Вадим Илларионович провел последний сеанс связи со своим коллегой-радиолюбителем.
    – Затишье, – он пожал плечами. – Все отдыхают, как и мы. Самый большой смутьян, наш Реформатор, слава богу, тоже еще у себя в Колноберже пребывает. Надеюсь, государь и вправду даст ему другое назначение, как поговаривают со слов Витте.
    Вадим Илларионович был идейным консерватором и, как все консерваторы, резко не принимал всех нововведений Столыпина.
    – Но, Вадим, ты разве забыл: Столыпин в марте сам подавал в отставку, а государь не принял ее.
    – Принял бы, если бы не вдовствующая императрица Мария Федоровна. Это она уговорила сына.
    – И очень хорошо! Такими светлыми умами нельзя разбрасываться. Премьер-министр делает все возможное, чтоб увести Россию с гибельного пути бунтов и революций. Разве не прекрасно он сказал: «Вам нужны великие потрясения, нам нужна Великая Россия»!
    – «Великая Россия»! Поза, все поза! – воскликнул сердито Бородин. – Он сам же провоцирует эти великие потрясения. Еще министром внутренних дел был, а уже прикидывал, как бы распустить Думу. И взлетел наверх как раз на гребне той волны, что погребла под собой Думу! А следом новая волна пошла – террористов и боевиков с бомбами и пистолетами!
    – Вадим, разгул террора начался раньше! Уж я-то об этом знаю лучше тебя. С февраля девятьсот пятого, когда московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича убили. После этого, чуть больше чем за год, – пятнадцать покушений на губернаторов и градоначальников. На генерал-адъютанта Дубасова, на военного прокурора Павлова, на начальника главного тюремного управления Максимовского… И на самого Столыпина – да, уже после роспуска Думы.
    – Разве этого не следовало ожидать? Согласись, Викентий! Но как человеку, я искренне сочувствую Петру Аркадьевичу. Как ужасно пострадали его дети, сын маленький и девочка! Сколько ей было тогда? Четырнадцать? Я согласен – Столыпин смелый человек. Помнит, что ходит как под приговором, но не уступает. Но как политика я его не принимаю, нет! Вот уже и новую Думу он подмять под себя хочет или опять же разогнать. К власти единоличной рвется наш премьер-министр, диктатором стать желает.
    – А я другое вижу, милый мой доктор. – Викентий Павлович получал удовольствие от их дискуссии. – Своими реформами Столыпин тщится поднять одновременно и промышленность нашу, и сельское хозяйство. А в итоге – всю Россию.
    – Как же, поднять! Запустить сюда иноземный капитал, чтоб заграничные магнаты скупили все наши богатства на корню! А теперь еще замахнулся на основы основ Российского державоустройства – на крестьянскую общину!
    – Да, дорогой, многие бы с тобой согласились. Но я, прости, другого мнения. Еще пятьдесят лет назад, после отмены крепостного права, крестьянину – каждому! – нужно было дать возможность лично распоряжаться своей собственной землей. Я уверен: оттого и бунты начались, и погромы помещичьих имений, что крестьянин интуитивно чувствует – с ним поступили несправедливо. Община тяготит его, давит. Вон Европа! Хоть и тоже пережила всякие катаклизмы, но обошлась без социал-революционеров, подобных нашим. А секрет в том, что там крестьянин делом занят на своей собственной ферме.
    Вадим Илларионович уже успокоился, однако сказал Викентию сердито:
    – Россия – не Европа, известное дело. Что нашему человеку хорошо, то немцу – смерть. И вот что я думаю. Если начнет Столыпин все-таки общину крестьянскую ломать, то мы еще не таких катаклизмов дождемся! И голода, и бунтов страшных. Не дай Бог, конечно!.. А ты, Викентий, меня удивляешь: чиновник полицейской службы, и – либерал!
    – Ну, положим, не либерал. Но именно служба позволяет мне видеть такое, что заставляет понимать: многое в нашей державе менять надо… Впрочем, как говаривал Цицерон: «Harum sententiarum quae vera sit, deus aliquis viderit» – Какое из этих мнений истинно, ведомо одному только Богу… Ладно, дорогой, времени, поди, уж много. Люся детей уложила, пойдем, погуляем вместе с ней в саду.
    Вторая дверь из мастерской выходила прямо на террасу. Там, в кресле, сидела Людмила.
    – Наконец-то! – воскликнула она. – Наговорились?
    – Прости, дорогая!
    Мужчины подхватили ее под руки с двух сторон и пошли по тополиной аллее через сад вниз, туда, где блестела вода одного из прудов.
    – Что Саша? Завтра снова к Берестовым поедет? – спросил Викентий.
    – Да, непременно. Он подружился и с маленьким князем, и с его воспитательницей. Они звали его. – Люся засмеялась. – Я его спать укладываю, а он все рассказывает, как они в какую-то рыцарскую башню ходили, да что по ночам там привидение бродит…

6

    Сын того человека с собакой, которого они встретили на лугу, прибыл в «Замок» на следующий день. Он приехал верхом на спокойной лошадке в сопровождении слуги. Мальчик сразу понравился Алене: крепенький, крутолобый, как бычок, с веснушками, открытой улыбкой и доверчивыми глазами. Он учтиво представился хозяйке дома. Господин Коробов был в Москве, на службе, и ожидался только завтра – на выходные дни. Мадам Коробова поздоровалась с мальчиком и отпустила их играть.
    Всеволод сразу повел Сашу на поляну перед домом. В одном ее конце была устроена небольшая площадка, разрисованная белой краской: какие-то круги и большой квадрат. У одной из линий высился столб, а на его верхушке торчала прибитая странная корзина – без дна. Другая корзина, обычная, стояла на земле. Из нее Всеволод достал красивый кожаный мяч, оранжевый.
    – Вы, Саша, умеете играть в баскетбол? – спросил он гостя.
    – Баск-кетбол? – Саша запнулся на необычном слове. – А что это? Это ведь не футбол?
    – О, вы еще не слышали? – обрадовался мальчик. – Так я вам расскажу. Эту игру недавно придумали. В американском городе Спрингфилде, сами ребята из колледжа со своим учителем мистером Нейсмитом. Я уже видел в Париже, как настоящие команды играли, французская и американская. Нужно две корзины, с двух сторон – как в футболе двое ворот. И мяч вот так «ведут».
    Он побежал по площадке, ударяя по мячу ладошкой, и вдруг схватил его в руки и бросил мадемуазель Элен. Та, наверное, этого ожидала, потому что сразу поймала, повернулась и бросила прямо в корзину. И попала!
    Саша аж подпрыгнул от восхищения:
    – Ловко! Я тоже хочу попробовать! Можно?
    Сначала он учился попадать в корзину, и смеясь, и сердясь, и смущаясь. Но скоро у него уже получалось. Потом они стали играть: Саша и Всеволод против гувернантки. Уставшие и веселые, пришли на веранду, где их ожидал кувшин со сладким морсом и вазы с грушами, яблоками и малиной – пуар, пом и фрамбуаз, как говорил маленький князь.
    В первый день Саша побыл в гостях недолго и вернулся домой с Максимом, который провел это время на конюшне со Степаном и Варфоломеем. Но князь Берестов, с разрешения своей тети, пригласил Сашу приехать назавтра на весь день. Потому утром, сразу после завтрака, Максим отвез мальчика в «Замок» в двуколке, сам вернулся в «Бородинку», договорившись, что приедет за ним часам к шести вечера.
    На этот раз мальчики встретились, как старые друзья. И почти сразу перешли на «ты». Причем Саша узнал, что Лодя и гувернантку свою тоже зовет на «ты» и по имени – Аленка. Но только тогда, когда этого не слышат взрослые.
    Они сразу побежали на площадку с корзиной и играли в баскетбол, пока их не позвали полдничать. На веранде стояли плетеные кресла и плетеный столик, накрытый полотняной вышитой скатертью. Ребят уже ждал горячий шоколад со сливками и блюдо с еще горячими хрустящими печеньями, которые Лодя называл «брийош», а Алена – «хворост». С аппетитом все уплетая, они весело болтали. Но вдруг Лодя понизил голос и наклонился ближе к Саше:
    – Знаешь, у нас здесь есть привидение! Я раньше думал, что призраки водятся только в старинных французских замках. Мы были с папой и мамой в гостях у графа де Шамбертона в его замке на Луаре, там жил призрак одного предка графа, которого отравили ядом. Но мое имение тоже называется «Замок», и здесь тоже есть свой призрак!
    – Вот здорово! – восхитился Саша. – Я никогда не видел привидений! Это, наверное, жутко страшно, но интересно. Я бы посмотрел. А ты видел?
    – Не-е-ет… – Лодя глянул обиженно на свою гувернантку. – Оно ведь днем скрывается, а ходит только по ночам. А ночью мне не разрешают пойти туда. Но я когда-нибудь дождусь новолуния, притворюсь спящим, все заснут, и я проберусь в рыцарскую башню!
    – В рыцарскую башню? А где это?
    – Пойдем, покажу! – Лодя выпрыгнул из кресла. – Там и днем интересно, только призрака нет.
    Мальчики вприпрыжку, болтая, побежали через старый сад. Алена пошла за ними по новой тропе. Проходя мимо клумбы, она непроизвольно замедлила шаг, как делала все последние дни. Что-то ее тревожило, но девушка никак не могла понять – что же? Вдруг Саша споткнулся, упал, тут же вскочил, потирая колено и сердито глядя под ноги. Потом махнул рукой:
    – Коряга какая-то!
    И побежал догонять Лодю.
    Алена подошла и тоже поглядела – обо что же зацепился мальчик? Толстый изогнутый корень слегка выступает из травы, прямо на тропе. Мало ли их здесь! Да, но рядом нет деревьев: с одной стороны кусты жасмина и одичавшей малины, с другой – новая клумба. Девушка пригляделась, и ей показалось, что земля в этом месте не так сильно утрамбована. Она оглянулась на дом, на ближайшие кусты. Никого… Тогда быстро стала на колени и ощупала руками место на тропе вокруг торчащего корня. Не сразу, но ее чуткие музыкальные пальцы нащупали чуть заметный выступ, побежали по его периметру… Круглая крышка! Скорее всего, закрывает какое-то отверстие. Яму или колодец. Лежит плотно и совершенно незаметно. И никто из живущих в доме о ней не знает…
    Никто?.. Похоже, недавно кто-то ее трогал. Но главное – клумба разбита на месте старой дорожки через сад. И потому появилась новая – как раз по верху этой незаметной и никому не ведомой крышки. А клумбу разбили по приказу госпожи Коробовой. Алена помнила, как они приехали из Москвы сюда, в имение, как через несколько дней мадам заявила, что надо привести в цивилизованный вид старый заброшенный сад. Кухарка посоветовала ей хорошего садовника Степана из близкой деревни Енино. Но сказала:
    – Он хоть парень и молодой, да один не справится – уж так все заросло! Пусть возьмет двух или трех мужиков себе в помощь.
    – Я выпишу ему помощников из Москвы, специалистов по устройству парков, – возразила на это хозяйка. – Пусть пока начинает сам работать.
    Когда же Степан пришел, она вывела его в сад, объяснила:
    – Здесь очень мрачно, нужна яркая цветочная клумба. Самое подходящее – вот это место.
    Она указала на поляну, прямо по середине которой проходила тропа. Место и правда было хорошее для клумбы – открытое, солнечное, хорошо видное из окон второго этажа.
    – А дорожка может проходить рядом, вот здесь…
    И хозяйка сама первая прошлась по тому месту, где сейчас и в самом деле протянулась уже натоптанная тропинка.
    «Об этом надо поразмышлять, обязательно, сегодня же!» – подумала девушка и поспешила за мальчиками. Тропа, пересекая сад, переходила в липовую аллею, спускавшуюся к реке Лопасне. Вот там, на нижней береговой террасе, и стояла «рыцарская башня», а по сути, каменный флигель с мезонином. Мезонин был стилизован под средневековую башню: узкая ротонда с островерхой ребристой крышей, окошками-бойницами. Когда-то во флигеле располагался чудесный маленький зимний сад, в аркадных нишах стояли статуи римских богов. Еще сохранились здесь мраморные основания для кадок под деревья, но самих растений давно не было. Во флигель теперь сносили старые предметы мебели, и когда Алена вошла вовнутрь, мальчики уже стояли на коленях у раскрытого сундука, перебирали его содержимое: старые журналы, клетку для птиц, сломанную подзорную трубу… Схватив эту трубу, они по винтовой лестнице устремились наверх. Оттуда Лодя позвал:
    – Аленка, иди к нам! Мы будем высматривать врага.
    – Да, – подхватил Саша. – Мы Ланкастеры, клан Алой Розы. Наш замок хотят взять штурмом Йорки…
    Обедал Саша Петрусенко за общим столом, в большой гостиной, вместе со всей семьей. К обеду как раз приехал господин Коробов, и мальчик был представлен ему. Веселый приветливый мужчина расспрашивал Сашу о дяде Вадиме Илларионовиче, передавал ему привет. Однако Саша заметил, что он посматривает на жену с каким-то беспокойством, словно хочет о чем-то поговорить. Но госпожа Коробова этого не замечает, улыбается племяннику и ему, Саше, все предлагает то одно блюдо, то другое.
    Максим уже прикатил за ним, ждал в двуколке, а Лодя все никак не отпускал Сашу. Да и тому еще не хотелось уезжать. Наконец они уговорились, что завтра Саша приедет тоже с утра пораньше.
    К ужину Саша опоздал. Все уже допивали чай, когда он, умывшись и переодевшись, явился к столу. Потому отцу и дяде он успел только рассказать о замечательной игре в баскетбол. Потом мужчины ушли в мастерскую дяди Вадима, а Саша еще долго рассказывал маме о своих новых друзьях.
    – Знаешь, мы с Лодей и Аленкой…
    – Ты зовешь взрослую девушку, воспитательницу, просто «Аленкой»? – удивилась Людмила.
    – Но, мама, князь, то есть Лодя, сам ее так зовет, но только чтоб никто-никто этого не слышал. Это их секрет, как будто они члены какого-то тайного общества. И мне тоже разрешили.
    – А ты нам всем секрет и выдал! – подразнила его Люся.
    – Но, мама! – Саша покраснел, одновременно смутившись и рассердившись. – Вы – другое дело! Ведь вы там не живете! И потом… вы же не выдадите нас?
    – Конечно нет, милый, я шучу. Все твои секреты никто у нас никогда не выдаст, ты же знаешь…
    Когда мальчик наконец уснул, уговорив разбудить его пораньше, она пошла в сад встретить мужчин. Вместе они спустились к пруду. Этот пруд, как и несколько других, образовался после того, как на реке Сушке была построена плотина – лет полтораста назад, при знаменитых фабрикантах братьях Николае и Василии Кишкиных. Их парусиновая фабрика в Серпухове была крупнейшей в России, соперничая с полотняным заводом Гончарова. Там на 250 станках работали более пятисот человек, столько же вырабатывали пряжу по домам. В Серпухове и сейчас стоит грандиозный дворец фабрикантов Кишкиных, в котором они принимали однажды императрицу Екатерину II. Потом, правда, братья рассорились, учинили раздел своей парусиновой империи, и к концу восемнадцатого века незаметно и загадочно вся династия куда-то исчезла. А их дворец приобрели городские власти, и теперь там размещаются присутственные места: полиция, уездный и земский суд, архив, дворянская опека, казначейство, магистрат, зал дворянского собрания. А в первом этаже – еще и винные погреба. Доктор Бородин хорошо знал это здание. Он вообще интересовался историей родных мест, а братьями Кишкиными – особенно: его родные «Бородинские пруды» возникли в результате деятельности энергичных фабрикантов. Когда они разворачивали вовсю свое дело, то в городе им стало тесно. Они купили несколько окрестных сел и здесь, на Сушке, поставили плотины. На них устроили водяные толчеи пеньки и бумажную фабрику с молотами для глажки разных номеров бумаги. Да, когда-то здесь кипела бурная жизнь. Сейчас лишь несколько почти сровнявшихся с землей кирпичных островков напоминают об этом да одинокая каменная церковь за прудом, над оврагом. Но Вадим Илларионович рад спокойствию и тишине. Лишь кузнечики стрекочут, воды пруда мерцают, отражая крупные августовские звезды и тонкий серп молодого месяца.
    – Новолуние, – тихо сказала Люся. – Время привидений.
    – Да, так что там за призрак бродит по «Замку» князей Берестовых? – подхватил ее реплику Викентий.
    – Маленький князь рассказал Саше, что по рыцарской башне бродит дух его далекого предка. Когда-то он служил при государе и был у того любимцем. Влюбился во фрейлину царицы, однако царь ему жениться запретил.
    – Почему? – спросил заинтересованно Викентий.
    – Об этом или легенда умалчивает, или мальчиков этот момент совсем не интересовал… Так вот, влюбленный рыцарь обиделся на царя и стал ни много ни мало разбойником. Грабил царские обозы, царских слуг убивал. Мстил, одним словом.
    – Неплохо! И что дальше?
    – А дальше его поймали и привели к царю. «Повинись, – сказал государь. – Стань передо мной на колени, и я тебя прощу».
    – Значит, все еще любил своего фаворита? А тот, похоже, не повинился?
    – Нет, не повинился. И царь его казнил.
    – Что и следовало ожидать, – подвел итог Викентий и поцеловал жене руку – полусерьезно, полушутливо. – А что же рыцарь-разбойник, вернее, его неугомонный дух, ищет в родных краях? Почему он не бродит по царским палатам и там не наводит на всех леденящий душу страх?
    – Наверное, там хватает других привидений. А здесь тихо, спокойно. Может, он тоже хочет обрести покой?
    Вадим Илларионович с улыбкой слушал веселый диалог сестры и Викентия. Потом взял их обоих под руки.
    – Я эту сказку уже и раньше слышал. Она не так глупа, как может показаться. В ней – отголосок настоящих событий и настоящих лиц. Да ты, Люся, должна тоже помнить! Один из предков мальчика, Всеволода, был декабристом. Прадед его, Дмитрий Урбашев.
    – Вот это уже интереснее! Расскажи, Вадим, – попросил Петрусенко.
    Они сели на скамью, стоящую на горке над прудом, и доктор Бородин рассказал историю, имевшую прямое отношение к имению «Замок».
    В двадцатые годы прошлого века усадьба «Замок» принадлежала молодому капитану кавалерийского полка Дмитрию Урбашеву. Он вступил в Северное тайное общество в 24-м году. 12 декабря 1825 года он был одним из тех, кто находился в квартире Кондратия Рылеева, когда приехал князь Трубецкой с известием об отказе Константина от престола и назначенной на 14 декабря переприсяге царю Николаю Павловичу. У Рылеева на его «Русских завтраках» постоянно собирались соратники-заговорщики. Сам хозяин был в тот день болен, лежал в жару, с ним сидел, меняя ему на лбу мокрые салфетки, князь Евгений Петрович Оболенский. Услыхав от Сергея Трубецкого весть, они тут же решили: именно 14 декабря и надо начинать мятеж. Рылеев, Трубецкой и Оболенский вышли из кабинета к друзьям и объявили о решении. Среди всеобщего ликования Дмитрий Урбашев попробовал было сказать:
    – Но ведь мы еще окончательно не выработали ни одного Закона для будущего благоустройства России! Не на пустом ли месте начинаем?
    Но его обнимали, хлопали по плечам друзья:
    – Главное – тирана свергнуть! Демократия и народу, и образованным людям мила! Потом государственный устав примем быстро!
    А утром следующего дня получил Дмитрий Урбашев весточку из подмосковной родовой усадьбы «Замок»: его старый отец при смерти… Он был любящий сын, все бросил и поехал из Санкт-Петербурга в Серпухов, в «Замок». Застал отца живым, а через час тот скончался у него на руках.
    Вот так и получилось, что капитан Урбашев на Сенатской площади в тот несчастный день не был. Товарищи, припомнившие его сомнения, высказанные накануне, решили, что он отступился от них. Но когда начались повальные аресты членов тайных обществ, Урбашев тоже был взят и попал под следствие. Он мог бы повиниться, но отказался стать на колени перед императором. Был направлен на Кавказ, в Таманский полк, через два года заболел лихорадкой и умер. Была у него невеста – и в самом деле одна из фрейлин двора. Да после всех событий она скоро вышла замуж за другого. Урбашев, как и многие декабристы, был лишен дворянского звания. А поскольку и умер бездетным, его княжеский титул и состояние перешли к двоюродному брату, Берестову…
    Становилось свежо. Люся поеживалась под легкой шалью, наброшенной на плечи. Середина августа – это все же не разгар лета. Собеседники встали и тихо пошли к дому.
    – Мне эти ребята сразу понравились, – сказал Викентий Павлович, вспомнив свою встречу на лугу. – Как их Саша называет? Лодя и Аленка… Не часто бывает такая дружба между учеником и наставницей…

7

    – Мой папа – следователь по особо опасным делам. Он очень хороший следователь, его и в Москве знают, и в Санкт-Петербурге. А в прошлом году он сам задерживал одного убийцу и был ранен!
    Алена вспомнила встречу с господином Петрусенко – он представился Викентием Павловичем. Ей тогда сразу понравился этот мужчина. У него было приятное открытое лицо, светлые усы, обаятельная улыбка и веселые, добрые глаза. У его пса Тобика тоже такие же глаза – веселые и добрые. Но у господина Петрусенко еще и очень внимательные.
    Весь вечер она и Лодя провели с господами Коробовыми: ужинали, рассказывали о своих дневных занятиях, слушали рассказы Георгия Васильевича о московской жизни. Все это время девушка не позволяла себе думать о происшествии в саду. Боялась, что взглядом или выражением лица насторожит мадам. Она ведь была для этих господ наивной девушкой – скромной, хорошо образованной, в меру неглупой… И только. Ей не хотелось посеять хоть какое-то сомнение на свой счет.
    Только за полчаса до того, как маленькому князю нужно было ложиться спать, они с мальчиком остались одни в библиотеке. Он любил перед сном почитать, вот и теперь сидел с ногами в огромном плюшевом кресле и читал «Робинзона Крузо». Канделябр с пятью свечами ярко освещал небольшое пространство вокруг мальчика. Алена пристроилась сбоку, уже в тени. Она вспоминала, анализировала, оценивала…
    Когда-то отец сказал ей: «Тот человек, кто один раз решился на преступление ради определенной цели, но цели не достиг, уже остановиться не может. Особенно если остался безнаказанным. Это психологический закон. В глубине его души уже всколыхнулись темные силы: злость, азарт и жгучая неудовлетворенность. Он обязательно захочет добиться своей цели и пойдет на повторное, на третье преступление – до конца!»
    Отец был очень умным и проницательным человеком. Потому Алена, оказавшись здесь, в этом доме, называемом «Замком», жила в постоянном напряженном внимании. Ах, как это тяжело! Никто ведь не должен замечать ее настороженности. А она – не пропустить ни одного намека на угрозу маленькому Всеволоду, князю Берестову…
    Что это за яма на дорожке в саду, закрытая крышкой? Случайно ли именно поверх нее проложена новая дорожка? Если нет, значит, приказ разбить клумбу там, на месте старой тропы, – это злой умысел! А если просто случайность? Ведь крышка совершенно незаметна за густым утрамбованным дерном. Может быть, это какой-то старый колодец, о котором уже никто не помнит, а может, там совсем неглубокая выемка, не опасная… И что теперь ей делать с этой находкой? Если все только случайность, надо рассказать. Люк откроют, проверят, яму засыплют – и все, никакой опасности. Но… если предположить злой умысел? Как тогда правильно поступить? Тоже можно рассказать и тем самым расстроить преступный план. Но тогда через некоторое время появится новая ловушка, о которой она, Алена, может и не догадаться. Значит, промолчать и наблюдать? Пристально, очень пристально…
    Она посмотрела на мальчика. Он почти утонул в большом мягком кресле. Сбросил башмачки, одну ногу поджал под себя, вторую, в белом носочке, положил на подлокотник. Читал, чуть заметно шевеля губами. Книга была на русском языке. Алена улыбнулась: Лоде значительно проще было бы читать по-французски, но «Робинзон Крузо» его так увлек… Еще немного времени пройдет, и для него уже не будет разницы – русский, французский. Но надо, чтобы это время никто у него не отнял, не прервал…
    Что это за странный разговор с ней вела вчера мадам? О том, что Лодя – сомнамбула! Но ведь она за три месяца все особенности мальчика изучила. Мгновенная смена настроения: от веселого смеха до резкой, буйной вспыльчивости с рыданиями. Обидчивость, которую трудно предугадать – на совершенно обычное слово и поступок. Но и щедрость необыкновенная, и ласковость, с которой вдруг прижмется, обхватит за шею – до слез… Во сне он тоже поначалу, бывало, и плакал, и вскрикивал. Но теперь, в последнее время, Лодя стал ровнее, спокойнее, непосредственным и даже просто веселым мальчиком. И спит крепко, хотя, конечно, именно по ночам воспоминания все еще возвращаются к нему. Что делать – это надолго. Но чтоб он вставал и ходил, как лунатик, – нет, этого нет. Да и было ли когда-нибудь?
    Дверь библиотеки скрипнула, заколыхалась тяжелая темно-вишневая бархатная штора. Вошла Тамила Борисовна в зеленом капоте, с чашкой в руке.
    – Какая идиллическая картинка, – сказала с легкой усмешкой. – Однако час поздний, князю Всеволоду пора в постель.
    Мальчик вскинул на нее умоляющие глаза и в первую минуту хотел, видимо, просить еще почитать. Но после мгновенной паузы вздохнул, закрыл книгу и протянул ее гувернантке.
    – Ты, мой друг, сегодня много бегал, – продолжала мадам, наклоняясь к мальчику и трогая его лоб. – Мне кажется, у тебя небольшой жар.
    – Да нет же, ма тант, – нетерпеливо ответил Лодя, тряхнув головой. – Я себя хорошо чувствую. Это у вас ладонь холодная!
    Но Тамила Борисовна встревоженно наморщилась:
    – Вот видишь, ты возбужден! А это признак жара. Но ничего, не страшно. Я принесла тебе напиток – очень хороший. Он успокоит тебя и вылечит. Утром встанешь бодрый, веселый. Выпей прямо сейчас.
    Она протянула мальчику чашку – небольшую, темно-синего фарфора, такого тонкого, что края, куда не подступала жидкость, прозрачно засветились в отблеске свечей. Алена, как только мадам вошла в комнату, встала и теперь видела, что жидкость в чашке густая, темно-коричневая и горячая – легкий парок туманным облаком стоял над ней.
    – Это что такое? – Лодя взял чашку двумя ладошками, понюхал. – Ой, как приятно пахнет!
    – Травяной настой? – вежливо спросила Алена. – Пелагея Никитична заваривала?
    Ей вдруг захотелось забрать у мальчика чашку. Но как бы она это объяснила? А мадам, коротко глянув на гувернантку, ответила:
    – Да, кухарка сделала травяной чай. Она разбирается в травах.
    И что-то было в ее взгляде: самодовольство какое-то или даже торжество. Но всего лишь миг. Потом приветливая улыбка осветила ее лицо.
    – Вы, мадемуазель, когда проводите князя ко сну, спуститесь в мой кабинет, поговорим… Ну что, дружок, выпил?
    Лодя глубоко вздохнул, переводя дух, протянул пустую чашку тете.
    – Здорово, – сказал он. – Немножко горько, но вкусно.
    У него сразу раскраснелись щеки, заблестели глаза. Он спрыгнул с кресла, засмеялся:
    – Ой, голова кружится! Сейчас полечу!
    И раскинул руки, как крылья. Мадам тоже засмеялась:
    – Вот видишь, какой целебный чай. Но все – спать, спать!
    Ванну мальчик принял еще перед ужином. Поэтому сейчас только почистил зубы мятным порошком. И если по лестнице наверх бежал вприпрыжку, то сейчас, в комнате, раздевался полусонный, глаза слипались. Девушка помогла ему натянуть пижаму, уложила. Когда накрывала одеялом, Лодя уже крепко спал.
    «И вправду целебный настой», – подумала она. Но все же перед тем, как идти к госпоже Коробовой, спустилась по боковой лестнице в кухню.
    – Пелагея Никитична, – спросила кухарку. – Вы травку настаивали для князя?
    – Я, деточка, я, а кто ж еще! Хозяйка сказала: забегался он, может простудиться. Я и заварила мать-мачеху, да чабрец, да душицу, мяту, конечно, и листик смородиновый… Милое дело! А что, выпил он? Понравилось?
    – Да, очень понравилось. – Алена успокоилась.
    – Попьешь с нами чай? С пирожками?
    – Может, попозже. Сейчас мадам меня к себе звала.
    – Ну, тогда у нее и почаевничаешь, – закивала кухарка. – Я ей только что отнесла большой чайник заварочный, свежего, крепкого чаю сделала. А в кабинете у нее на столике уже две чашки приготовлены, печенье.
    – Это она, наверное, для себя и Георгия Васильевича приготовила, – усомнилась девушка.
    – Да барин уже спит, – сказала кухарка. – Притомился с дороги.
    Когда Алена, постучав, вошла в кабинет госпожи Коробовой, та ждала ее на стуле у чайного столика с приборами, по-домашнему: в том же капоте, приветливо улыбаясь. Повинуясь приглашению, Алена села на такой же стул с высокой резной спинкой. Это было впервые, чтобы хозяйка усадила гувернантку с собой чаевничать. Но мадам сразу объяснила:
    – Я все три месяца присматривалась к вам, Елена. Боялась, не слишком ли вы молоды, сумеете ли завоевать авторитет у князя Всеволода. Он ведь ребенок своевольный, избалованный. Однако теперь вижу, что вы девушка серьезная, оказываете на него хорошее влияние, и он вас слушается. Думаю, со следующего месяца мы повысим вам жалованье.
    – Спасибо, мадам. – Алена скромно опустила глаза. – Я рада, что вы мною довольны. И что князь Всеволод понемногу забывает о страшной трагедии. Если позволите, я скажу… Вы совершенно правильно сделали, решив привезти его сюда. Здешний воздух и природа оказались для мальчика благотворны.
    – Он спит?
    – Да, заснул мгновенно. Травяной чай Пелагеи Никитичны просто волшебный.
    – Вот и отлично, – сказала мадам. – Давайте и мы с вами выпьем чаю. Не травяного, правда, а настоящего английского, собранного на Цейлоне.
    Она налила в две красивые чашечки янтарного цвета горячий напиток, подвинула приветливо девушке сахарницу и вазу с печеньем. Первая отхлебнула:
    – Чудесно!
    Поднеся чашечку к губам, Алена ощутила приятный, но незнакомый ей аромат. В сознании тревожно дернулась постоянно натянутая струна-предостережение. Она сделала вид, что отпила, сама же лишь обмочила губы, стараясь понять вкус. Чай был приятный, но непривычно-незнакомый. Мадам должна была ожидать удивленного вопроса, и девушка так и поступила.
    – Что это? – спросила. – Я такого чая никогда не пила.
    – Нравится? – улыбнулась Тамила Борисовна.
    – Да-а, как будто… Непривычно только.
    – Конечно, вы такого не пробовали, – согласилась Коробова. – Это чай с бергамотом. Цитрусовое растение оттуда же, из Цейлона. Точно не знаю, но, кажется, корочку плодов тонко нарезают, сушат и смешивают с лучшими сортами чая. У нас в России это еще новшество, но в Англии и Франции чай с бергамотом пьют давно. Мы и привезли его из Франции. Пейте, не стесняйтесь…
    Алена вновь пригубила чашку, делая вид, что пьет. Но вдруг озабоченно напряглась, словно прислушиваясь.
    – Простите, мадам, – сказала, отставляя чашку. – Мне хочется поскорее подняться к себе, проверить, все ли в порядке с князем. Позвольте, я допью этот чудесный чай у себя в комнате?
    Коробова слегка нахмурилась, но тут же улыбнулась:
    – Похвально, похвально, вы заботливая воспитательница. Что ж, идите… И знаете, прихватите с собой весь поднос – чайник, печенье. – Тамила Борисовна игриво покачала головой. – Я знаю, вы подолгу читаете перед сном. Это приятнее делать, попивая чай с печеньем.
    Поблагодарив, Алена взяла поднос и вышла из кабинета. Поднимаясь по покрытым ковром ступеням на второй этаж, она шла, вскинув подбородок и крепко сжав зубы. Вкус чая с бергамотом был ей прекрасно известен. То, что налито у нее в чашку и в заварочный чайник, и близко похоже не было!
    Отец Алены именно во Франции полюбил вкус чая с небольшой добавкой бергамота. У себя в городе, в единственной лавке колониальных пряностей, он заказывал цейлонский чай с бергамотом. Они жили достаточно обеспеченно и могли позволить себе эту роскошь – отменный чай.
    Занеся поднос к себе в комнату, девушка быстро и бесшумно закрыла дверь на ключ. Что же она пила? Отраву? Но зачем? Напиток может быть отравлен только в единственном случае: если мадам знает, кто есть гувернантка и зачем она здесь. Но Алена убеждена совершенно: этого знать госпожа Коробова не может. Но даже и тогда… Смерть девушки ведь надо как-то объяснить! А это – переполох, внимание полиции. И тогда главной своей цели госпожа Коробова не добьется. Но, может… Ах ты господи, ведь Лодя тоже пил какую-то траву!
    Девушка распахнула штору, разделяющую ее комнату и спальню князя. На мгновение показалось: мальчик не дышит! Но тут же увидела – он спокойно спит. Села в кресло рядом с его кроватью, взяла себя в руки.
    – Во-первых, успокоиться, – сказала сама себе. – И обо всем хорошо подумать…
    Она отпила чаю совсем немного, но вдруг, вздрогнув, поняла, что чуть было не заснула. Ресницы тяжело опускались, закрывая глаза, голова клонилась к плечу.
    «Вот и ответ, – поняла Алена. – Это снотворное. Значит, сегодня ночью я должна крепко спать. Зачем?»
    Она встала, быстро прошла в ванную комнату, умылась холодной водой, сильно растерлась полотенцем. Мысль заработала четко, энергично. И сразу же девушка вспомнила рассказ Степана о «танцующей» в саду мадам Коробовой. О том, что она пристукивала каблучками на тропинке, напротив клумбы. Похоже, как раз там, где Алена сегодня обнаружила какую-то яму, закрытую крышкой…
    Что же делать, на что решиться? Может быть, попросить у кого-то помощи? И вновь она подумала о господине Петрусенко – «очень хорошем следователе», как сказал его сын. И который самой Алене тоже симпатичен. Но что она ему скажет: яма в саду, странный вкус чая… «И что?» – пожмет тот плечами и будет совершенно прав. Рассказать о другом, о самом главном? Нет! Она к этому еще не готова. Да и тогда госпожа Коробова может вывернуться, может! Есть лазейка…
    Так ничего и не решив, девушка встала, бесшумно прошлась по комнате. «Ладно, – подумала, – это все подождет. Сейчас главное – не спать. Ведь недаром чай со снотворным дан мне именно сегодня». Страха не было, только сосредоточенность и тревога: сумеет ли она в нужный момент все сделать так, как надо?
    Алена подошла к двери, выходящей из комнаты мальчика в коридор. Она не запиралась. В первый же день их приезда в «Замок» мадам сказала:
    – От этой комнаты нет ключа. Можно заказать новый, но я считаю – он не нужен. Дверь в комнату ребенка не должна закрываться, мало ли что может случиться! Потребуется быстро войти к нему, помочь…
    Но Алена придумала кое-что. Каждую ночь, когда Лодя уже спал, она приносила и прислоняла к двери железный совок от каминного прибора. Камин в ее комнате не топился, но подставка с приборами при нем имелась. Совок девушка пристраивала у двери. Если бы кто-то пытался ночью войти в комнату или даже просто заглянуть, совок бы с грохотом упал. А спала Алена чутко. Однако этого ни разу не произошло.
    Девушка взяла в своей комнате совок, но вернуться в комнату мальчика не успела. Чуть слышный шорох отворяемой двери заставил ее замереть у шторы, разделяющей их две комнаты. «Ударю совком!» Страха не было, только напряжение и злость. Она чуть отодвинула штору, но увидела лишь слегка приоткрытую дверь. Через несколько мгновений дверь осторожно медленно закрылась. Кто-то поглядел на спящего мальчика – и все.
    Алена продолжала стоять, не шевелясь, сжимая в руке совок. И услыхала, как по коридору кто-то прошел несколько метров – от комнаты Лоди до ее комнаты. Теперь осторожно подергали ее дверь. Но та была заперта.
    – Мадемуазель Элен! Мадемуазель Элен! – послышался голос, негромко зовущий ее. Зинаида, старая служанка мадам, ее доверенная особа! Конечно же, Алена не подала ни звука: она ведь сейчас должна крепко спать, напившись чаю.
    Грузная и уже старая служанка старалась идти бесшумно, но у нее не получалось. Но вот ее шаги совсем затихли. Алена осторожно вошла в комнату Всеволода, вновь села в кресло у кровати, не выпуская из рук совка. Значит, все-таки сегодня! Что-то произойдет этой ночью. Господи, как страшно! И как одиноко. Но она предупреждена. «Praemonitus praemunitas – Кто предупрежден, тот вооружен», – говорил ее отец.
    В этот момент мальчик поднялся. Только что спал и вдруг резко, молча сел, глядя на нее. «Лодя!» – хотела воскликнуть она, но в тот же миг поняла, что он смотрит не на нее, а как бы сквозь. И вообще ее не видит. Широко открытые, неподвижные глаза мальчика были прикованы к окну. Там, сквозь прозрачные занавеси, светил тонкий, но очень яркий серп месяца.
    – Ле нувель Люн…
    Губы мальчика шуть шевельнулись, но в тишине его голос прозвучал ясно.
    – Иль вьяндра… А ля тур…
    «Новолуние… Он придет – в башню… – повторила мысленно за ним Алена. – Господи, что же это?..»
    Босые ноги мальчика выскользнули из-под одеяла, медленно опустились на пол.
    «Он спит! – поняла Алена. – Сомнамбула!»
    Сердце сжалось от страха и от жалости к малышу. А Лодя уже ступил шаг, второй. Руки вытянуты вперед – он идет к двери.
    Бесшумной тенью метнулась мимо него девушка, неуловимо быстрым движением вставила железный совок в массивную, гнутую дверную ручку. С легким лязгом совок опустился до упора, прочно заклинив дверь. И почти сразу руки мальчика коснулись двери, нащупали ручку, толкнули ее раз, другой… Потом он так же медленно прошел сквозь штору в комнату гувернантки, попробовал открыть ее двери. Вновь вернулся к себе, вновь попытался выйти…
    Девушка тихо ходила следом, отступив два шага. Она знала: во время снохождения нельзя окликать человека, трогать его, пытаться разбудить.
    Через некоторое время мальчик вернулся к постели, забрался под одеяло, лег, подсунув ладошку под щеку, и закрыл глаза. Мгновение спустя он спал обычным сном, ровно дыша. Алена стояла над ним, до конца не веря, что все кончилось. Вдруг поняла, что дрожит, лоб покрыт испариной, а ноги подкашиваются. Она опустилась в кресло, стала дышать глубоко, ровно, чтобы успокоиться. Мысли, смятенные, лихорадочные, постепенно выстраивались в логическую цепочку.
    «Вот, значит, как! Нас опоили! Чтоб я спала непробудно, а он – проснулся. Но не просто, а сомнамбулой. В этом состоянии люди стремятся к недостижимой мечте. Что ж, Лодину мечту предсказать не трудно, все дни он только и твердил: «Хочу в рыцарскую башню, увидеть призрака!» Значит, пока я сплю, он выходит в парк, на тропу…»
    Алена не сдержала легкий стон. Все-таки ловушка – на тропе? А может, в самой башне? Ведь лунатику нетрудно забраться на самый верх, а там – стоит лишь его испугать, окликнуть, он просыпается и падает!..
    Голова раскалывалась. Лишь в одном девушка не сомневалась: сегодня ночью Лодя должен был погибнуть – словно бы случайно. И обвинить можно будет лишь ее: гувернантка проспала, не уследила! А мальчик был лунатиком – этот факт наверняка известен многим: госпожа Коробова постаралась!
    Так что же за траву она дала Лоде? Страшное зелье, вводящее человека в сомнамбулизм! Уж конечно не настой, что делала Никитична. Добавила в него что-то? Или…
    Алена вдруг вспомнила: буквально вчера кухарка рассказывала о колдунье… Сычихе, кажется. Которая умеет и лечить, и болезни напускать травами. Уж не оттуда ли питье для Лоди?
    Она сидела у постели мальчика, изможденная физически, но собранная, напряженная, готовая в любой момент вскочить. Не замечала, как летит время. Серые сумерки, чуть подкрашенные предутренней зарей, уже вливались в комнату, когда из сада, близко, раздался крик. Протяжный, полный ужаса.

8

    Обе женщины тогда были молоды. Княгине Елене только исполнилось 25 лет. Тамила – на три года старше, и у нее уже рос пятилетний сын. Правда, его она не взяла с собой в «Замок»: мальчик очень резвый, игривый, бегает – вдруг случайно налетит на беременную женщину, травмирует или испугает! Он остался в Москве с няньками. Княгиня Елена во всем доверяла подруге: ведь та уже рожала, знает множество вещей, необходимых беременной и роженице…
    Страх перед родами сделал Берестову пугливой и суеверной. Вот тогда-то от нее Тамила и услыхала о колдунье.
    – Страшно мне, колдунья по ночам над домом летает! Не к добру это!
    Князь Роман стал подсмеиваться над женой, стараясь шутками отогнать страх.
    – Это кто же летает? Пресловутая Сычиха? С детства помню всякие небылицы про нее. Еленушка, голубушка, это все сказки крестьян да дворни!
    Княгиня Елена в «Замок» приехала всего лишь второй раз. Первый, сразу после свадьбы, Берестовы заезжали сюда лишь на неделю. Тогда она ничего о колдунье не слыхала. Когда же, в середине срока беременности, у молодой женщины начались неврозы и приступы депрессии, врачи посоветовали ей уехать в тихое место, на природу. Муж привез ее в родовое имение «Замок». Здесь княгиня Елена ожила, повеселела. Но с приближением родов вернулись пугливость, нервозность. Ежедневно князь посылал в Серпухов коляску за доктором. Поначалу-то они приехали сюда со своим доктором, но тот, пожив немного и убедившись, что с княгиней все в порядке, запросился обратно в столицу – там ждали другие пациенты. Перед отъездом сам нашел в Серпухове очень хорошего и опытного врача. Именно его и привозили ежедневно в «Замок», а князь Роман уговорился, что дня за три до предполагаемых родов врач поселится в «Замке». И вот теперь Елена от кого-то узнала о колдунье…
    – Да что же ей летать! – шутил князь. – Ведь теперь не май, не Вальпургиева ночь, ведьмы не собираются на шабаш!
    – Но я сегодня видела! Сама! Ночью, когда ты спал, душно стало, я вышла на веранду. Тень огромная скользнула над крышей и – к лесу.
    – Так ведь сова, наверное, – успокоила ее Тамила.
    – Или аэроплан, – засмеялся князь.
    Княгиня посмотрела на них укоризненно.
    – Да, конечно… Сова размером с человека… И аэроплан – ночью, бесшумно…
    С тех пор Тамила Борисовна не вспоминала ни о какой колдунье. А вот оказалась в «Замке», и в памяти всплыл тот разговор. Энергично заработало воображение. Очень ей нужно было решить одну проблему – затем и приехала сюда, в «Замок», воспитанника привезла. И план конкретный уже был, только детали еще до конца не продуманы, не решены. А детали в таком деле – очень важны…
    Стала она расспрашивать слуг – как бы ненароком. А Зинаиде своей поручила у сельчан из близких деревень поразузнать побольше. И вот теперь кое-что знала. Колдунью прозывали Сычихой – да, именно так назвал ее когда-то и князь Роман. Было ей лет несчетно – даже старожилы помнили ее всегда старухой. Жила она на хуторе близ села Починки. Хутор считался нечистый: раньше там много колдунов жило. Теперь одна Сычиха осталась. А может, и не одна: летает к ней какой-то коршун-оборотень, черный поросенок с ней живет, не вырастает в кабана. Старуха очень сильная колдунья, да вот добрая или злая – тут мнения расходятся. Может она на человека порчу наслать, в гроб уложить. А может почти из гроба поднять, вылечить. Если, конечно, захочет. Потому хоть и со страхом, но люди к Сычихе ходили.
    Что тут было правдой, что придумкой, Тамила Борисовна разбираться не собиралась. Главное она поняла: старуха умеет влиять на состояние человеческого организма. Вот это ей и было нужно, поскольку расплывчатые детали уже к этому времени приобрели конкретность. Оставался неясным последний штрих: как заставить мальчика делать то, что нужно? Коробова очень надеялась на старухины чары.
    Все в доме знали, что мадам очень любит ездить верхом. В конюшне ее всегда ждала наготове резвая, но послушная кобылка Ласточка. В то утро она уехала рано и долго не возвращалась, как часто бывало. И ни одна душа не видела, как она, проскакав в сторону Починок, свернула в одном неприметном месте от излучины реки Лопасни.
    Дорогу Тамила Борисовна вызнала заранее. Зинаида рассказала ей, что все вокруг только и судачат о ярмарке в Починках. Коробова мгновенно поняла: вот хороший предлог поехать туда. Вдвоем со своей служанкой-наперсницей она поехала на ярмарку, долго ходила в шумной толпе гуляющих и торгующих крестьян да купцов на площади перед церковью Михаила Архангела. Барыне почтительно показывали товар, она кое-что покупала, не скупясь. А тем временем Зинаида шныряла по толпе, расспрашивала, выведывала. Когда уезжали, сказала кучеру Степану:
    – Поедем другой дорогой, по крутояру.
    А по пути, в одном месте, показала хозяйке чуть заметную тропинку, уходящую в лес:
    – Вот дорога прямо на хутор Дурдово, к Сычихе.
    Теперь, верхом, Коробова вновь ехала этим крутояром, свернула по тропинке в лес. Та скоро привела ее к оврагу, спустилась на сырое дно, к студеным чистым ключам. С одной его стороны поднимались гигантские ступени каменных террас, словно возведенные руками мастеров. Но нет, это были творения природы. Тамила Борисовна почувствовала себя песчинкой среди этих глыб. Стало тревожно. Но тут тропа обогнула террасу, открылся луг, а с самого его краю прилепились пять или шесть изб – хутор колдунов. Безлюдный, тихий, словно совсем лишенный жизни. Коробова решительно направила к нему лошадь.
    Безопаснее было бы, конечно, послать сюда Зинаиду. Та служила при Тамиле Борисовне с незапамятных времен, еще до замужества Коробовой. Была влюблена в свою хозяйку и предана безоговорочно. От Зинаиды у Коробовой тайн не было. Ведь именно эта служанка и соратница помогла в свое время рискованной и дерзкой интриге, на которую хозяйка решилась совершенно неожиданно, без подготовки, спровоцированная обстоятельствами. И все удалось, спасибо Зинаиде. Но это было давно, а теперь служанка превратилась в старую развалину, не только передвигалась с трудом, но и плохо соображала. А ведь всего на пять лет старше Тамилы Борисовны! Да разве сравнить слегка полнотелую, но стройную и величественную осанку хозяйки, ее пронзительный быстрый взгляд, и обрюзгшую Зинаиду с опухшими ногами, пугливо-суетливыми глазами! Она, конечно, еще помощница, но не для такого сложного дела, как встреча с колдуньей.
    Лишь когда Тамила Борисовна подъехала к хутору совсем близко, она увидела на пригорке, у самой кромки леса, словно бы спрятанную каменную часовню – заброшенную, ветшающую. Вокруг нее – такой же неприкаянный маленький погост, обнесенный ажурной оградой на каменных столбах. Видны были остатки вроде бы даже памятников, но и они, и кресты, и ограда старели и рушились.
    Вдруг раздался визг, и под ноги лошади бросилось маленькое черное существо. Ловко увернувшись от копыт, оно побежало рядом, радостно похрюкивая.
    «Поросенок! Черный! Однако – и правда ведь!»
    Коробова вдруг впервые ощутила суеверный страх, но одновременно и возбуждение. Может ли так быть, что и все остальное, что приписывала молва Сычихе, – тоже правда? Что ж, посмотрим!
    Поросенок бежал рядом и чуть впереди, часто оглядываясь. Оглянется, хрюкнет и дальше бежит. Будто дорогу указывает, зовет за собой.
    Коробова с удивлением отметила, что дома на хуторе тихие, нежилые, но не ветхие, справные. Словно хозяин отлучился ненадолго и вот-вот вернется…
    Но вот поросенок юркнул в отворенную калитку одного дома и сразу ткнулся пяточком в колени старухе, сидевшей у крыльца под раскидистым кустом ирги, усыпанном темными ягодами. Сидела Сычиха в удобном плетеном кресле, в расшитом серебром и стеклярусом длинном платье, в лайковых перчатках и широкой соломенной шляпе с лентами. На миг Коробову взяла оторопь. Любое страшилище ожидала она встретить: каргу с клюкой, однозубую ведьму… Но у респектабельно-чудной старухи была прямая осанка, насмешливый взгляд прозрачных янтарных глаз и ровные белые зубы, которые блеснули, когда она заговорила:
    – Здравствуй, душа моя. Давно тебя жду.
    Тамила Борисовна непременно подумала бы, что ошиблась, не туда заехала. Но вот черный поросенок – как раз такой, о котором ходили легенды…
    – Меня ждали? – спросила она осторожно. – Вы не ошибаетесь?
    – Тебя, тебя, Милка, не сомневайся!
    Старуха произнесла это так, что Тамила Борисовна сразу поняла: она ее назвала по имени. Но откуда?.. Значит, и впрямь колдунья!
    Женщина спешилась и, стараясь не выдать смятения, стала напротив кресла.
    – Мне нужно с вами обсудить одно дело. Поможете, я щедро заплачу…
    Старуха вдруг встала, и это ее внезапное движение заставило Коробову непроизвольно вздрогнуть. Колдунья была высока, фигура и движения совсем не старческие. Только сильно морщинистое лицо и бездонная глубина глаз выдавали ее возраст.
    – Помогу, – сказала она. – И ты, конечно, заплатишь. Но так, как я того захочу. Ме компрене ву?
    Несколькими мгновениями раньше Коробова приказала себе: «Ничему не удивляться!» Потому лишь вскинула брови и ответила:
    – Же ву зе бьен компри… Будем и дальше изъясняться по-французски?
    Старуха засмеялась хрипловато и сделала приглашающий жест:
    – Войдемте в дом, там поговорим.
    Черный поросенок опрометью метнулся на крыльцо, уперся пятачком и передними копытцами в дверь и распахнул ее. Женщины вошли следом за ним.
    – Что? – спросила насмешливо из-за плеча Коробовой колдунья. – Пока ехала, небось представляла берлогу с открытым очагом да пучками сушеных ящерок? А после разговора со мной – канделябры гадала увидеть и зеленые ломберные столы? – Она хихикнула. – Ан нет, я живу скромно, по-простому.
    Комната и правда была скромной, чистой, аккуратной. Пол устлан мягкими половиками, у окна стол под белой скатертью, на окнах веселые ситцевые занавески, цветы в горшочках.
    – Как вас зовут? – обратилась к хозяйке Тамила Борисовна. – Как-то не хочется называть Сычихой.
    – А и не называй! Хотя прозвище мне это не обидно. Люди уже и не помнят, что оно – от фамилии моей, Сычева. А по имени – Евстафия Исидоровна… Садись, душа моя.
    Она подвинула гостье деревянную табуретку, сама села на лавку у стены. Черный поросенок тут же вскарабкался ей на руки. Коробова планировала не затягивать дело, сразу расспросить старуху о нужных отварах. Но все увиденное разбудило в ней любопытство.
    – Вы и вправду живете здесь совсем одна?
    – Это людям представляется, что одна я тут. Но это место – лишь горница, где я отдыхаю.
    Старуха бросила странный взгляд в окно, и Коробовой вдруг показалось, что «это место» – не дом этот, и даже не хутор. Уж не весь ли мир имела в виду колдунья?
    – Верно почудилось тебе! – Евстафия Исидоровна засмеялась. – Я прихожу сюда и ухожу отсюда, когда сама хочу. У священного дерева верховного бога Езуса множество ветвей, как множество миров вокруг нас. Я, жрица Тараниса – бога грома, – могу бывать повсюду…
    Голос старухи то падал, то поднимался, словно вибрировала струна. И сердце Тамилы Борисовны подчинялось этому рвущемуся ритму. Она открыла рот, пытаясь вздохнуть, задыхаясь, и в этот момент за окном раздался громовой раскат. Ясное безоблачное небо с треском располосовала ослепительная молния.
    – Не пугайся, Милочка, – проворковала старуха обычным голосом, мгновенно преобразившись. Только вновь показалось Коробовой, что она словно по имени ее назвала. – Не бойся. Ты ведь образованная женщина, о друидах, надо думать, слыхала. Я – жрица друидов, все четыре стихии мне подвластны. – И она махнула рукой, указывая в окно, где вновь безоблачно светило солнце.
    Тамила Борисовна уже взяла себя в руки, хотя озноб еще бил ее, хотелось обхватить руками свои плечи, согреться. Но страх уже вытесняло радостное возбуждение: «Неужели правда друидка? Они же – очень сильные чародеи. Все могут… Обещала помочь…»
    – Но, Евстафия Исидоровна, – проговорила Коробова, и голос ее дрогнул. – Друиды, это же Англия… невообразимая древность…. И потом… они приносили человеческие жертвы…
    – Что такое древность? – спросила старуха, качая головой. – Время подвластно нашей силе. А жертвы… Что же… Ты вот сама, душа моя, зачем ко мне пришла? За помощью в жертвоприношении?
    Голос колдуньи был ласковым, но глаза глядели холодно, жестко. Вновь Коробовой стало страшно.
    – Я только хотела попросить у вас снадобье… на травах. От бессонницы, во-первых.
    – Это пустяк! – старуха не сводила с нее глаз. – А во-вторых?
    Коробова стала торопливо объяснять:
    – Видите ли, дорогая Евстафия Исидоровна, вы женщина образованная, поймете меня… Я сочиняю романы. Да, да, пишу книгу для одного столичного издательства. А там одна моя героиня ходит во сне: сомнамбулизм у нее. Хочу описать, как все происходит, что она испытывает, – не получается! Я решила – надо самой испытать состояние лунатизма. Но как? Вот, слыхала о вас как о большом знатоке разных трав. Может, и такая трава есть, чтоб сомнамбулой человека делать, на время, конечно?
    Коробова вопросительно смотрела на колдунью. Та молчала, как будто чутко прислушивалась. Но вдруг показалось Тамиле Борисовне, что не к ее словам, а к чему-то, витающему в воздухе. Вдруг сказала неожиданно:
    – Наша ты… Кровь есть кровь!
    – О чем вы? – Коробова встала. – Не понимаю…
    – Да ты небось уверена, что по своему желанию ко мне попала? Услыхала о колдунье, вот и поехала? Как бы не так! Твоя дорога давно ко мне поворачивает. Семнадцать лет назад вильнула было, сделала петельку, да не дошла. Но что начертано, то сбудется…
    – Я за травкой к вам! – Коробова пыталась скрыть смятение. Может, и верно старуха из друидов? А те вроде бы умеют заглядывать в прошлое и будущее.
    – Ну-ка, пошли! – сказала решительно старуха и тоже встала. Поросенок соскочил с ее колен, подбежал к распахнутому окну и вдруг запрыгнул на подоконник, оттуда – на улицу и помчался по тропинке к разрушенной часовне и погосту. Остановился, словно поджидая их.
    – Вот он, мой проводник в потусторонний мир. Зовет… Идем за ним.
    У Тамилы Борисовны наконец-то по-настоящему сдали нервы. Она поверила всему.
    – Не пойду, – еле выговорила. – Зачем мне туда?
    Старуха снова захихикала:
    – Не бойся, Милочка! На старое кладбище пойдем, всего-то! Показать тебе что-то хочу.
    И Коробова покорно пошла за ней: сначала в двери, потом по тропе, потом через кладбищенские ворота. Черный поросенок все время бежал впереди, и вправду указывая дорогу. А старуха рассказывала:
    – Сначала нас тут было восемь семей, все дворяне, все сильные чародеи-друиды. Думаешь, с чего это наш хутор Дурдово прозвали? Да это люди так непонятное им слово «друиды» перевернули – на свой привычный лад.
    Они шли уже по густо заросшему кустарником кладбищу, среди покосившихся памятников и крестов.
    – Три с половиной века с тех пор прошло. Вот они все, тут лежат.
    Коробова тихо, неожиданно робко спросила:
    – Но вы говорите, время подвластно друидам?..
    – Время подвластно, да оболочка, в которую мы заключены, бренна. Мы можем покидать ее, вселяясь в животных, в растения. Но лишь на время, не навсегда… Гляди-ка сюда!
    Старуха склонилась над белой плитой одной из могил. Плита, видимо, раньше стояла, а теперь лежала на одном из почти невидных холмиков. Ее густо облепили ползучие травы, а надпись почти не прочитывалась.
    – Ну-ка, дай свой шарфик! – властно сказала старуха, и Коробова покорно протянула ей шелковый шарф. Та стала энергично тереть плиту, и вскоре надпись проступила. «Сураев Антоний Гермогенович», – прочитала Коробова и растерянно оглянулась на старуху. Та приветливо улыбалась и кивала головой. – Верно, Милочка, верно, родственник твой покоится здесь. И не один! Есть тут еще Сураевы, но этот, Антоний, родоначальник. Ты ведь тоже не Коробова по крови? Сураева до замужества была?
    Тамилу Борисовну уже не удивляло, что колдунья знает ее фамилию, и даже девичью. И, по всей видимости, не только фамилию… Ее поразило это надгробие. Сураев! Неужели тот самый Антоний? Может быть, совпадение?
    – Девять поколений с тех пор жизни прожили, – между тем рассказывала колдунья. – До пятого колена держались наши Сураевы, а потом дочери одни стали рождаться, фамилия ушла… Так что родственники мы с тобой, Милочка, – закончила неожиданно. – Я ведь тоже потомок Сураевых.
    Посмотрела на Коробову долгим испытующим взглядом. Кивнула довольно, повторила сказанное раньше:
    – Наша ты! Кровь Сураевых свое берет! Ведь наш Антоний особую силу имел. И черная, и белая магия ему подвластны были. Оттого и вхож он был и в страну блаженных Аваллон, и в пиршественную залу бога Дагда. Невидимым становился, камни перед ним расступались, во сны человеческие умел двери открывать, мантии умерших приходили по первому его зову… Все, в ком капля крови его рода, отмечены колдовской силой.
    Тамиле Борисовне было странно это слышать. Лет десять назад в кругу столичной аристократии прошло, как вспышка эпидемии, повальное увлечение спиритизмом. Она тоже тогда ходила на спиритические сеансы к знаменитому магистру Дидикову и к двум-трем подругам, проводившим такие сеансы у себя дома. И хотя магические атрибуты: меч, пентаграмма, намагниченное железо, медленное кружение светящегося шара и особенно двигающаяся как бы сама по себе планшетка – все это заставляло замирать сердце, а временами и наводило ужас, все же она воспринимала сеансы скорее как таинственную игру. Но одно дело общаться с невидимыми духами через планшетку, и совсем другое – вызывать их души, или, как говорит колдунья – «мантии», – на физический контакт!
    Коробова молча смотрела на надпись на белой плите. Старуха не мешала ей. Но как только женщина отвела взгляд, сказала:
    – Ты сама не знала, что все время шла сюда, ко мне. Ты быстро всему научишься, ведь ты последняя истинная Сураева. И у тебя есть сын…
    – Он Коробов! – воскликнула она.
    – Наполовину – Сураев. Это много, – сказала старуха решительно.
    – Нет, это все несерьезно! – Тамила Борисовна попыталась сбросить с себя наваждение. – А вот настойки, какие я просила, можете вы сделать?
    – Есть у меня питье для тебя, давно готово, – махнула рукой старуха. – Ладно, не стану торопить. Да так и вернее будет: определишь сама – белая тебе нужна сила или темная? А потом вернешься, куда денешься! Придешь ко мне.
    «Как бы не так! – подумала Коробова. – Дай мне только своего зелья, а там я сама со всем справлюсь. Без всякой магии…»
    Старуха вновь словно прочитала ее мысли:
    – Ну пошли, – сказала. – За настойкой.
    Они вернулись к дому, но теперь Евстафия Исидоровна зайти гостью не пригласила.
    – Подожди меня тут, – наказала.
    Через пять минут вынесла два фарфоровых флакончика. Открыла один, дала Коробовой понюхать:
    – Это снотворное. Пять капель в любой напиток – и сон до утра крепчайший, ничем не разбудить. А наутро голова будет ясная, свежая.
    Открыла другой флакон, понюхала сама, потом протянула Тамиле Борисовне. Запах был очень приятный. Во флаконе, который был заметно больше первого, мутно плескалась густая коричневая жидкость.
    – Кто это выпьет в ночь новолуния, полчаса будет ходить во сне… Хватит тебе получаса?
    Коробова прикрыла глаза ресницами, скрывая торжествующий блеск. Кивнула. Достала из сумочки, висевшей на длинном ремешке через плечо, пачку ассигнаций.
    – Сколько я должна вам?
    Старуха сурово отвела ее руку.
    – Сочтемся… когда снова сюда вернешься.
    Не выдержав взгляда колдуньи, Тамила Борисовна неловко усмехнулась.
    – Я не планирую возвращаться. Лучше рассчитаемся сразу.
    Евстафия Исидоровна вновь брезгливо оттолкнула от себя деньги:
    – Это ваши, людские, магические знаки. Вы им подчиняетесь, вы следуете туда, куда они ведут. Но для нас, друидов, они – просто пыль. Наши знаки и природой, и миром, и космосом управляют. И судьбами вашими… Езжай! Вернешься, расплатишься!
    Когда Коробова уже сидела в седле, старуха сказала вновь обыкновенным ласковым голосом:
    – А травку ту, вторую, давать пить надо через две недели, не раньше. Как раз и новолуние наступит…
    В этот миг, с громким клекотом и хлопаньем крыльев, на плечо колдуньи опустилась мощная красивая птица с изогнутым клювом и сильными лапами – коршун.
    – А вот и посланник мой! – обрадовалась старуха. – Он и проводит тебя.
    И верно: коршун парил над ней невысоко, пока Тамила Борисовна ехала лесом, оврагом, вдоль каменных террас. Он нервировал ее. И только когда она выбралась на дорогу к Починкам, круто лег на левое крыло и скрылся за верхушками деревьев.
    «Старуха все-таки сумасшедшая, – думала по дороге Коробова. – Еще бы! Живет столько лет одна, в глухомани, вот и тронулась умом. А ведь когда-то явно получила образование… Странно, где бы это?»
    Ее рассудок не мог принять того, что она услышала. Бред какой-то! Но – Антоний Гермогенович Сураев, ведь был же такой!
    В ее роду стойко жило предание о далеком предке-чародее. Антоний Сураев… Ей это имя было знакомо с детства. Считалось, что он выходец из Индии или в юные годы побывал в Индии, обучался у индусских магов, не только постиг чародейскую науку, но и превзошел своих учителей. В России сам стал учителем-гуру, собрал вокруг себя тайную секту, стал ее верховным магом. Чародейскими силами вмешивались даже в государственные дела… Что здесь правда, что – миф, легенда, Сураевы толком не знали. Как не знали и того, куда по-настоящему исчез предок Антоний. Говорили, царь Иван Грозный казнил его. А вот, оказывается, где он вынырнул – на хуторе Дурдово у Починок! Надо же! А ведь, честно говоря, сама Тамила считала мага Антония просто семейной сказкой. А он – вот он: и могила его есть, и хутор колдунов, и Сычиха – тоже потомок Антония!..
    Впрочем, что теперь ей до старой легенды! Лишь бы зелье старухино сработало. А Тамила Борисовна почему-то верила: настойка настоящая. Она не хотела признаваться себе, что почти поверила и в старухины «бредни», – гнала от себя эти жутковатые мысли, стараясь думать только о заветных флаконах. «Через две недели, – повторяла она, как заклинание. – Через две недели. В новолуние…»

9

    Саша выпрыгнул из коляски и побежал к Алене. Максим заспешил к Варфоломею, махавшему ему рукой. Девушка, очень серьезная и бледная, сразу сказала мальчику:
    – У нас несчастье. Погиб наш слуга, Степан.
    – Степа-ан!
    Саша растерялся. Он, конечно, и вчера, и позавчера видел этого улыбчивого парня, и потом – он знал, что со Степаном дружит Максим. Да как можно здесь погибнуть? В реке, что ли?
    – Он утонул?
    – Нет. – Алена покачала головой, сказала, почему-то понизив голос: – Он провалился в яму, там, в саду… на той самой тропинке, где вы вчера с Лодей ходили.
    – Но там же не было никакой ямы!
    – Оказывается, была! Саша! – Девушка крепко взяла его за обе руки, встряхнула. – Погоди, я тебе все расскажу подробно. Но сейчас нужно кое-что сделать… Иди сюда!
    Она потянула его с крыльца и, коротко оглянувшись на открытую дверь в дом, быстро заговорила:
    – Госпожа и господин Коробовы не хотят предавать огласке этот несчастный случай. Они не хотят даже вызывать полицию официально. Но и скрывать не станут… Им надо помочь. Ты понимаешь? Твой отец следователь? Если бы он приватно посмотрел… так, по-соседски… А потом сам доложил в полицейское управление… Они, – она кивнула в сторону дома, – наверное, были бы ему благодарны.
    – Я сейчас поеду, скажу папе! – рванулся было Саша к двуколке. Но Алена придержала его.
    – Погоди… Я бы не хотела, чтоб ты уезжал. Лучше побудь здесь, с Лодей. Он очень напуган и плохо себя чувствует. А тебе будет рад.
    – Но как же?..
    – Ты скажи своему кучеру.
    – Верно! – Саша хлопнул себя по лбу. – Пусть Максим поедет и привезет сюда отца!
    – Так и сделай, Саша. Но… только еще одно… – Девушка вновь понизила голос, вновь оглянулась на дверь. – Нужно сделать так, чтоб господин Петрусенко не думал, что его приглашают мои хозяева. Нет! Они даже не знают, что он следователь. Надо, чтоб он как бы сам от себя предложил им помощь… Сумеешь?
    Ее глаза пытливо смотрели на мальчика. Саша, конечно, не понял, в чем тут секрет, но какая-то догадка заиграла в воображении. Он немного подумал, воскликнул:
    – Да, я сделаю, не беспокойся!
    И заторопился навстречу Максиму. Тот тоже, поговорив со старым слугой, уже почти бежал к мальчику, сильно расстроенный.
    – Слышал, Сашок? Это же надо! Степка здешний на рассвете провалился в старый колодец в саду. Убился! Это же он небось из деревни, из Енино, от Луши возвращался. Как раз на рассвете. А про колодец тот никто и не помнил. Был он накрыт какой-то крышкой, да от времени она прогнила.
    – Мне мадемуазель Элен сказала, что колодец тот на тропе в саду. А мы с князем Всеволодом вчера там бегали.
    – Господь вас храни! – испугался Максим. – Могли же и вы, или эта девушка! Да вот Степан, бедняга, принял на себя… Поедем скорее домой, здесь сегодня не до гостей.
    – Нет, Максим! – Саша вырвал свою руку, за которую тот ухватился. – Я должен остаться с князем, чтобы он не боялся. А ты езжай в «Бородинку», расскажи там, что здесь случилось… Знаешь, я думаю, моему папе будет интересно узнать подробнее, как и что здесь произошло.
    – Так ведь это же просто несчастный случай, – пожал плечами Максим. – А господин Петрусенко занимается разными опасными убийствами да загадочными преступлениями.
    – Да, он здесь немножко скучает, я знаю. – Саша состроил сочувственную гримасу. – А это все-таки происшествие. И еще, мне мадемуазель Элен сказала: господа Коробовы растеряны, не знают, что делать. А папа человек опытный, поможет им, подскажет…
    – Это верно, – согласился Максим. – Так я поеду? И скажу Викентию Павловичу?..
    – Скажи. Скажи так: «Саша советует приехать».
    – Ладно. Тогда скоро ждите нас обратно.
    Саша вернулся на крыльцо, и Алена тут же повела его в дом. По лестнице, со второго этажа, быстро спускалась госпожа Коробова. Увидев гувернантку и мальчика, она замедлила шаг, и ее напряженное лицо заметно расслабилось. Она даже перевела облегченно дыхание.
    – А-а, – сказала. – Это вы, милый Саша, приехали? Вам уже сказали, что у нас несчастье с одним из слуг?
    Все-таки голос ее был холодноват, с нотками недовольства. Этот мальчик тоже был сейчас некстати. Лишний свидетель… хотя, собственно, и опасности от него никакой не предвиделось.
    – Да, мадам, – ответила быстро Алена. – Я рассказала мсье Александру о происшествии. И князь Всеволод уже несколько раз спрашивал о нем.
    Выражение лица у мадам тут же стало если не приветливым, то радушным.
    – Что ж, вы правы! Маленькому князю сейчас нужен рядом друг. Он так переживает… Идите к нему поскорее!
    Всеволод стоял у распахнутых дверей своей комнаты. Как только увидел поднимающихся по лестнице друзей, протянул к ним руки:
    – Я все жду, жду, а вы все не идете!
    – Всего десять минут, Лодя! – Голос девушки дрогнул от жалости к мальчику. – Теперь мы не уйдем, вместе будем. Сейчас что-нибудь почитаем…
    – Нет, давайте так посидим.
    Он пристроился на кушетке рядом со своей воспитательницей, положил кудрявую головку ей на плечо.
    – Она рассказала тебе? – спросил Сашу. И когда тот кивнул, сказал тихо: – Мне так жалко Степана. Он такой хороший! Возил нас в карете, меч мне выстругал, цветочки сажал…
    У мальчика по щекам побежали беззвучные слезы. Алена молча прижала его к себе, обняла. А минуты через три мальчик вдруг вымолвил медленно:
    – Спать хочу…
    У него и правда закатывались глаза, безвольно болтались руки и ноги. Быстренько раздевая Лодю, Алена думала, что такая мгновенная сонливость вызвана, возможно, тем питьем, угощением мадам: оно еще продолжает воздействовать на организм. Уже в постели, засыпая, малыш еле слышно прошептал:
    – Всех жалко, кто умер… Маму, папу, маленькую сестричку, Степана…
    – Спит, – сказала девушка, отходя от постели. И позвала Сашу: – Иди, сядем рядом. Ну что, приедет твой отец?
    – Обязательно! – заверил мальчик. И спросил, внимательно глядя на Алену: – А тебе что же, кажется, что Степан не сам упал? Его кто-то столкнул?
    – Нет, упал он, конечно, сам… Но ты правильно догадался: мне и правда кажется… что, сама не знаю!
    – Ничего! – успокоил ее мальчик. – Мой папа все вызнает. Мимо него ничего не проскользнет!
    Они немного помолчали. Потом Саша, оглянувшись на спящего мальчика, тихонько спросил гувернантку:
    – А как погибли Лодины родители? Вы знаете? Я только слышал, что был пожар в театре и они не сумели спастись.
    – Это случилось в самом начале весны. Тогда газеты писали об этом подробно, я читала. А потом, когда уже стала воспитательницей маленького князя, госпожа Коробова сама еще рассказала мне – случился у нее такой порыв откровения… Князь и княгиня Берестовы пошли в тот вечер в театр. Они очень любили пьесы Шекспира, а в Париж как раз приехала популярная и модная английская труппа «Слуги лорда-камергера». Ты, конечно, о Шекспире слыхал, Саша? И читал, верно? Но, может, ты не знаешь, что именно так – «Слуги лорда-камергера», – называлась когда-то труппа, где, в театре «Глобус», играл и сам Шекспир, и ставились все его пьесы. Ну а современные артисты взяли себе такое же название и ставили исключительно спектакли по Шекспиру…
    Новые «Слуги лорда-камергера» по-современному интерпретировали шекспировские пьесы, были талантливы, о них писали, говорили. Труппа создалась не так давно и в Париж приехала впервые. Они имитировали бродячий театр, на бульваре Тампль поставили открытую сцену-подмостки, вокруг – многоярусный деревянный амфитеатр для зрителей. А поскольку в марте в Париже уже тепло, но погода неустойчивая, часто дождливая, то все сооружение накрыли красивым разноцветным полотняным куполом-шатром.
    В Париже много знаменитых театров, расположенных в прекрасных зданиях. Но простой «бродячий театр» английских гастролеров имел шумный успех и был необычайно популярен. Вся парижская аристократия ездила к ним на спектакли. В тот роковой вечер, когда туда поехали князья Берестовы, «Слуги лорда-камергера» давали комедию «Двенадцатая ночь».
    Шел второй акт, сцена веселого кутежа сэра Тоби, сэра Эндрю Эгьючика, Фесте и камеристки Марии. Мужчины уже основательно пьяны, сэр Тоби затянул песню. В это время, как и положено по сюжету, появился дворецкий Мальволио. Вот только он почему-то не вышел, как положено, с высокомерно-рассерженным видом и словами: «С ума вы сошли, господа мои!» – а выскочил перепуганный с криком: «Пожар!» Артисты решили, что это очередная импровизация, каждый из них и сам не раз оживлял подобными репризами комедию. Сэр Тоби решил подхватить реплику:
    – Это где же у вас горит, сударь? Если в горле, то залейте туда вот эту кружку эля!
    Но артист, играющий Мальволио, с криками «Пожар! Горим! Спасайтесь все!» пробежал сквозь сцену и скрылся в кулисах. Актеры растерялись, ничего не понимая. А зрители, считая, что все так и задумано, смеялись и громко хлопали. Но над ними, вспыхнув от высоко подвешенной лампы, уже горел купол. Сильный порыв ветра подхватил пламя и в один миг разнес его по театру. Балки, державшие купол, и деревянные опоры шатра рухнули, погребая под собой всех. Началась паническая давка. В театре на представлении было почти триста человек, больше ста из них погибли, остальные были ранены или получили ожоги. Стоны, плач, крики стояли на бульваре Тампль. Наконец прибыла пожарная команда, сразу вслед за ней – солдаты трех гвардейских полков. Но они появились слишком поздно: из-под груды горящих бревен и досок оставалось только доставать обгоревшие тела… На следующий день полицейские прибивали к фонарным столбам объявления: «Горожане, чьи родные, соседи или друзья не вернулись домой, приглашаются для опознания тел в госпиталь Дома инвалидов и в особое помещение при больнице женского монастыря».
    Тела князя Романа и княгини Елены Берестовых опознали их друзья. Они хранились в морге частного похоронного агентства, пока в Париж не приехали единственные родственники погибших – двоюродный брат князя господин Коробов с женой. Отпевали Берестовых в маленькой старинной православной церкви Святого Юлиана Бедного. Когда священник запел «Вечную память», маленький Всеволод неожиданно опустился на колени и стал тихонько подпевать. Многие из друзей покойных, не выдержав этой сцены, зарыдали. Няня, бывшая с маленьким князем в вечер гибели родителей, рассказывала, что мальчик поначалу был спокоен и весел, но в какой-то момент вдруг стал задыхаться, звать папу и маму. Она не могла уложить его спать, он все хотел дождаться родителей. Ее же Берестовы предупредили, что после театра поедут с друзьями ужинать в ресторан, – а это надолго. Их не было всю ночь, а мальчик спал неспокойно, вскрикивал во сне, метался, просыпался… Замучил ее! Только утром, от пришедшего на кухню мальчишки от зеленщика, слуги узнали о пожаре в театре…
    Похоронили Берестовых на русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. Коробовы оставались в Париже, пока не уладили все дела покойных и не оформили опеки над князем Всеволодом. Потом увезли мальчика в Москву – в Россию, где он никогда в своей жизни еще не был…
    За тихим разговором в комнате спящего мальчика время пролетело незаметно. Их никто не тревожил, хотя в доме постоянно слышны были шаги, разговоры, со двора тоже доносились возгласы, какой-то шум. Но вот в дверь из коридора постучали и, не дожидаясь ответа, вошла госпожа Коробова. Гувернантка и Саша встали ей навстречу.
    – Что князь? – спросила мадам, но тут же увидела мальчика. – Спит?
    – Да, мадам, – тихо ответила Алена. – Заснул как-то внезапно. Я беспокоюсь, не заболел ли?
    Хозяйка наклонилась над спящим, прислушиваясь. Пожала плечами:
    – Дышит спокойно, и жара как будто нет. Это все нервное, переволновался, бедняжка! Сколько испытаний!..
    Она вздохнула и, чуть помолчав, спросила:
    – Может, все-таки ночью он плохо спал? Вот и заснул сейчас, не выдержал?
    Коробова уже спрашивала об этом Алену. Когда на рассвете обнаружили в старом колодце, невесть откуда взявшемся в саду, разбившегося насмерть Степана, когда прошел первый шок от ужасного происшествия, она спросила девушку, хорошо ли спал мальчик этой ночью? Алена ответила: «Да, хорошо, как всегда». При этом постаралась выглядеть заметно смущенной. Видимо, это ей удалось, потому что потом несколько раз ловила на себе странный взгляд хозяйки – нерешительный, раздумчивый. Видимо, мадам поняла ее смущение так, как девушка того и хотела: «Гувернантка крепко спала, ничего не помнит, но признаться в том боится». Главные же размышления мучили мадам из-за того, что никак не могла она понять: что же происходило с мальчиком ночью? Ходил ли он во сне? Если да, то почему не вышел в сад, не пошел к рыцарской башне? Неужели это желание не было у него таким сильным, как ей казалось? А может быть, старуха-колдунья обманула? Подсунула самозваная родственница негодное питье? И все сорвалось, да еще так осложнилось! Нужно же было этому бестолковому Степану идти именно в эту ночь и именно по этой дорожке!
    Алена видела отражение всех расчетов и сомнений на лице у мадам. Девушка вновь потупила глаза, собираясь подтвердить неуверенным голосом, что ночью князь Всеволод спал как обычно. Но в это время за окном раздался шум подъехавшего экипажа. Нахмурив брови, хозяйка быстро подошла к окну. Из кареты, свернувшей чуть в сторону от главного входа, вышли двое мужчин. Одного Тамила Борисовна узнала, хотя и не видела его очень давно, – сосед по имению, доктор Бородин.
    – Кто это с доктором? – вырвалось у нее.
    – Это мой папа, – ответил Саша. Он вслед за Аленой подошел к окну. Девушка с трудом сдержала улыбку: такое естественное удивление прозвучало в голосе мальчика. А ведь она этому парнишке ничего не объясняла, он сам – по ее интонациям и недомолвкам – понял главное: в «Замке» происходит что-то странное, гувернантке и ее маленькому воспитаннику нужна помощь. Она порадовалась: если мальчик все так чутко улавливает, то, возможно, его отец сумеет о многом догадаться…
    Госпожа Коробова заторопилась вниз. Она уже сообразила: информация о происшествии к Бородину попала от кучера, который отвозил Сашу в гости. Слуги никогда не упустят возможность посудачить между собой. Доктор же решил по простоте душевной: не нужна ли соседям его врачебная помощь? Нужно поблагодарить его да поскорее спровадить! Зачем он только потащил за собой своего родственника? Неужели только из любопытства?
    Когда мадам вышла, Саша вопросительно посмотрел на Алену.
    – Иди к ним, – сказала она, – я пока останусь с Лодей. Но потом, попозже, я хочу поговорить с твоим отцом…
    Тамила Борисовна подошла к приехавшим мужчинам с выражением приветливой озабоченности на лице.
    – Господин Бородин, я не ошибаюсь? Вы не сильно изменились за годы.
    – А вы, сударыня, все так же молоды и очаровательны! – Вадим Илларионович галантно склонился к ручке Коробовой. – Позвольте отрекомендовать вам моего близкого родственника и друга, мужа моей сестры Людмилы. Господин Петрусенко Викентий Павлович.
    – У вас прекрасный сын, – любезно сказала Коробова. – Они с князем Всеволодом так понравились друг другу. И я, господа, рада вас видеть. Вот только здесь у нас печальный случай, один из слуг был неосторожен, бедный!
    – А мы, Тамила Борисовна, как услышали про это от Максима, моего денщика, так решили: может, и наша помощь вам пригодится? Я вот и чемоданчик свой медицинский прихватил с лекарствами да инструментами.
    – Это по-соседски… Вадим Илларионович. – Она немного споткнулась на имени, но вспомнила правильно. – Я благодарна вам. А ваш шурин, он тоже врач?
    – В более широком смысле этого слова, – ответил вместо Вадима Викентий. – Я следователь сыскного управления, а если по-простому – сыщик.
    На мгновение лицо хозяйки полыхнуло странным выражением – то ли гнева, то ли испуга. Но она тотчас же взяла себя в руки. Только голос приобрел холодноватый оттенок, глаза – суровость.
    – Мы еще не посылали за полицией. Несчастный случай со слугой…
    – Вот именно, – мягко прервал ее Петрусенко. – Если несчастный случай не вызывает сомнений, к чему полиция? Они обязаны будут начать специальное расследование, а это хлопоты, суета, волокита. И огласка, разговоры… Вы себе даже не представляете, какие испытания ждут вас от чиновничьей мелочной дотошности! А я все это отлично знаю. Вот и решил, когда Вадим собрался к вам ехать: если я здесь формально побываю, а потом доложу в полицейскую управу – для них моего свидетельства будет достаточно.
    Улыбка у Петрусенко была такая понимающая, добродушная и располагающая! Не улыбнуться в ответ казалось невозможным.
    «А ведь это выход! – подумала Тамила Борисовна. – Профессиональный следователь из сыскного управления – кто станет сомневаться в его выводах, что-то после него перепроверять? А он, похоже, готов принять наш рассказ о случившемся безоговорочно. Да и как иначе: его сына здесь встретили приветливо, с князем он подружился. Отцу небось обо всем с восторгом рассказывал. Так что мнение у того уже сложилось… Отлично!»
    – Как любезно с вашей стороны! Ведь вы, как я понимаю, здесь на отдыхе? – Голос у хозяйки уже приобрел грудные, воркующие нотки. – Я покажу вам все, что нужно.
    – О нет, сударыня! Я не окажусь таким невежей. Нас проводит вот хотя бы Саша. Иди-ка сюда!
    Мальчик все время вежливо стоял в стороне, не подходя к взрослым. Но на зов отца мгновенно подскочил.
    В это время, громко распахнув двери, на крыльце появился господин Коробов. Застегивая сюртук, он быстро спускался к ним.
    – У Георгия Васильевича была сильная мигрень, – оглянувшись, объяснила Коробова. – Он так близко к сердцу принял происшедшее…
    И это была правда. Ее муж по-настоящему испугался, узнав о гибели Степана.
    – Если ты затевала это дело, надо было сто раз все продумать! – кричал он шепотом у нее в кабинете, хватаясь то за сердце, то за голову. – А теперь полиция начнет ко всему присматриваться, цепляться, вынюхивать! А вдруг докопаются еще до того!..
    Лицо у него перекосило от страха. Тамила Борисовна с презрением подумала, что муж у нее труслив и слабохарактерен. Но это все же был ее муж, ее единомышленник во всем, хотя в детали своих планов ни раньше, ни теперь она его не посвящала.
    – Замолчи! – прикрикнула она на него сегодня утром. – Никто и не станет вызывать полицию.
    – Но как же? Ведь случай смерти не скрыть! Знают слуги, у парня небось есть родители, родня…
    – Он разбился случайно, по собственной неосторожности. В этом вряд ли кто-то усомнится. – Коробова говорила уже спокойно, рассудительно, чувствуя, что ее доводы успокаивают мужа. – Не будем акцентировать время, когда это случилось. Он ведь нанимался к нам садовником? Вот и разбился в саду – работал, оступился, упал, сильно ударился… Заплатим его родным приличное вознаграждение, пусть они хоронят парня, а потом сами сообщим в полицию: так, мол, и так – разбился на работе в саду. Зачем полиция станет вникать в несчастный случай со слугой?
    Ей тогда придуманный вариант действий казался вполне убедительным. И все же, все же… Но вот появился этот родственник Бородина – сыщик в отпуске. Наверное, это и вправду удача. Только бы муж не выдал своего испуга, услыхав слово «полиция»!
    И она заговорила сразу, как только муж подошел и поздоровался с Бородиным.
    – Дорогой, Викентий Павлович Петрусенко – отец нашего милого Саши, родственник Вадима Илларионовича. Он служит в сыскном управлении, а сейчас здесь на отдыхе. Любезно предложил свою помощь – сообщить в полицию, уладить все формальности.
    – Совершенно точно! – подтвердил Викентий Павлович, знакомясь с Коробовым, пожимая тому руку и стараясь быстро составить мнение о хозяине. Высокий, стройный, энергичный – выглядит моложе своих лет, хотя ему наверняка хорошо за пятьдесят. В молодости был красавец, но и сейчас хорош: четкий профиль, загорелое лицо, густые волосы с благородной сединой… А вот рисунок рта красивый, но капризный, и подбородок вяловат. Постоянно посматривает на жену, словно ищет поддержки или подсказки. Что ж, все ясно как будто…
    Тамила Борисовна была довольна: муж сумел взять себя в руки, держался отлично.
    – Жаль парня, – сказал он Бородину и Петрусенко. – Мы, конечно, поможем его родным, дадим денег. Но он сам оказался неосторожным.
    – Я бы хотел взглянуть на него, – попросил Бородин.
    – Но он мертв! – удивилась Коробова. – Зачем?
    – Да затем, дорогая соседка, чтоб к вам из полицейской управы не прислали судебного медика. Насильственную смерть, даже если она случайна, положено освидетельствовать.
    – Совершенно верно, – успокоил хозяйку Петрусенко. – Вадим Илларионович – военный врач высшей квалификации, даст свое заключение о причине смерти, и никто вас больше тревожить не станет.
    Коробова быстро все поняла.
    – Что ж, спасибо большое, господа, – сказала с благодарностью. – Вы и правда спасаете нас от лишней нервотрепки да кривотолков… Варфоломей, проводи господина доктора к сараю, где лежит Степан.
    Бородин со старым истопником ушли. Викентий Павлович поговорил еще с хозяйкой и ее камеристкой, а потом отправился вслед за Сашей в сад, к старому колодцу, ставшему смертельной ловушкой для Степана.
    Коробовы, стоя рядом, глядели ему вслед.
    – Вот как обернулось, Тамила, – тихо проговорил Георгий Васильевич. – Что же теперь?
    – Что-нибудь придумаю, – ответила та жестко. – Но почему же не получилось сейчас?

10

    В «Бородинку» возвращались уже к ужину. Коробовы любезно пригласили своих гостей пообедать в «Замке». Незадолго до обеда князь Всеволод с гувернанткой спустился вниз, поздоровался со всеми. Мальчик был бледен, просил простить его – он пообедает у себя в комнате, мадемуазель Элен и Саша составят ему компанию. Так что за столом в большой столовой взрослые оказались одни. Не сговариваясь, они не стали обсуждать сегодняшнее происшествие. Бородин и Коробов вспоминали общих московских знакомых и праздник у генерал-губернатора, где они виделись два года назад. Георгий Васильевич с увлечением рассказывал о своих служебных хлопотах: открытии бесплатной благотворительной библиотеки и о большой книжной ярмарке. Сегодня, в понедельник, он собирался с утра уехать коляской в Серпухов, оттуда, по железной дороге, – в Москву.
    – Уже к полудню я должен был быть на службе. Да вот что приключилось, – развел огорченно руками Коробов. – Не мог же я оставить жену и племянника в такой печальной ситуации…
    Обед прошел не весело, но спокойно. Потом все вместе спустились к реке, к рыцарской башне. Шли не через сад, а другой, окружной дорогой – Тамила Борисовна не захотела видеть «этот жуткий колодец».
    – Я прикажу завтра же начать возить с берега реки песок и засыпать его, – сказала Коробова.
    – Так и надо сделать, – поддержал ее Викентий Павлович. – Подождите только дня три, пока я все улажу в полиции и дам вам знать.
    В башне Петрусенко поднялся по лестнице наверх, вышел на каменный балкончик. В этот солнечный безоблачный день хорошо просматривались красивые холмистые дали, деревенька за березовой рощей. К ней, как раз мимо башни, поворачивая влево, вела тропа.
    «Енино, – подумал Викентий Павлович. – Туда и ходил Степан, вот этой самой дорогой. Но только не в обход, а через сад, покороче».
    Дальше, за деревней Енино, шла дорога к «Бородинским прудам». Но это было уже далеко, с башни не видно. Теперь же они ехали домой в карете, и Викентий Павлович говорил вслух то, о чем думал в рыцарской башне.
    – Этот бедняга, Степан, возвращался в «Замок» на самом рассвете, видимо, от той девушки, которую называл Максим.
    – Луша! – воскликнул Саша, увлеченно слушающий беседу отца и дяди.
    – Верно, – весело покосился на него Викентий Павлович. – А у тебя ушки на макушке – и тогда, за столом, и сейчас. Ладно, слушай, ты ведь тоже в курсе дела, может, даже больше, чем мы… Итак, Степан возвращался на рассвете, думал, наверное, еще немного поспать, торопился, пошел короткой дорогой.
    – И укоротил себе жизнь, – печально констатировал Вадим Илларионович.
    – Похоже, жизнь ему укоротить помогли.
    – Вот как? – удивился Бородин. – Я бы не подумал! На теле покойного много ушибов, перелом шейного позвонка и основания черепа. Но все эти травмы, на мой взгляд, – только результат падения в колодец. Ты ведь заглядывал туда? Глубокое каменное дно, причем камни – булыжники с острыми краями. И торчащие толстые железные прутья. Как там было остаться живому?
    – Видел я все это, – подтвердил Викентий. – И совершенно уверен, что в так называемом «колодце» воды никогда не было. Он служил для каких-то иных целей, жаль – хозяева не знают о нем ничего… Но ты, Вадим, меня не так понял. Никто, конечно, Степана вниз не толкал – в прямом, физическом смысле. Но вот что для меня несомненно: кто-то «открыл», если можно так выразиться, яму именно этой ночью.
    – Почему ты так думаешь? Это и вправду странно.
    – Потому, дорогой друг, что днем мальчики, маленький Берестов и твой племянник, бегали по этой тропе, а Саша даже споткнулся – очень похоже, что на том самом месте.
    – Боже правый! – Вадим Илларионович испугался. – Он ведь мог… – И побледнел, вспомнив изломанное тело молодого парня, лежащее в сарае.
    – Точно! – воскликнул мальчик. – Там какая-то коряга была.
    – Ничего бы с Сашей тогда не случилось, – покачал головой Викентий Павлович. – Молоденькая гувернантка князя сразу осмотрела это место. И если допустить, что Саша просто быстро проскочил опасный отрезок на тропе, то девушка долго по нему ходила, разглядывала… Уверен: ветхим прикрытие колодца стало значительно позже – вечером или ночью.
    – Что же получается? – Бородин все еще был в недоумении, но это было тревожное недоумение. – Значит, Степану на пути специально открыли яму? И он не увидел ее? На рассвете уже можно кое-что разглядеть…
    – Ямы как таковой не было: ее прикрывали тонкие дощечки, а поверх них – дерн. Конечно, можно предположить, что ловушку приготовили для Степана. То, что он по ночам бегает в Енино, знали все слуги – вон даже твой Максим. И что ходит по тропе через сад – догадаться не трудно. Но заметь: только слуги и знали об этом, от хозяев свои похождения парень скрывал. Да и не верится мне, что такая хитрая и жестокая ловушка готовилась для него.
    – А для кого же? – хором спросили дядя и племянник.
    – Надо думать, – пожал плечами Викентий Павлович. И посмотрел на сына: мальчик подпрыгивал на месте от возбуждения, глаза лихорадочно блестели. «Нет, так не годится, – решил Петрусенко. – Сашу надо успокоить. А то, чего доброго, еще вздумает собственный розыск учинить». И он добавил: —Но всему может оказаться и самое простое объяснение. Именно случайность. Доски над колодцем постепенно, годами, прогнивали, и вот наступил критический момент. А Степану просто не повезло.
    Но когда коляска подкатила к дому и Саша спрыгнул, чтоб отворить им ворота, а сам побежал вперед, к маме и сестричке, Викентий Павлович сказал Вадиму:
    – Hannibal ad portas, чует мое сердце.
    Врач, как и юрист, отлично знал латынь. Так что Вадиму Бородину не нужно было переводить выражение «Ганнибал у ворот». А уж тем более объяснять, что имел в виду Викентий: большая опасность рядом! И его обостренная профессиональная интуиция, и, видимо, все собранные днем факты, указывали на это.
    За ужином Саша несколько раз порывался заговорить о событиях в «Замке», но отец жестом и взглядом останавливал его. Потом Люся пошла укладывать дочь спать, Сашу Максим увел к пруду – посидеть пару часов с удочками на вечерней заре. Мужчины, как обычно, отправились в мастерскую. Там первым делом Бородин подошел к радиотелеграфу. Днем его не было дома, потому сеанс связи прошел без него, но аппарат автоматически на ленте записал сообщения. Начав их просматривать, Вадим Илларионович почти сразу воскликнул:
    – Иди сюда, Викентий! Вот интереснейшее происшествие, а для тебя особенно!
    Викентий подошел и стал читать вместе с Вадимом сообщение, переданное одним из таких же любителей-телеграфистов из Москвы: «Сегодня в Париже, из салона Карре в Лувре, похищена картина Леонардо да Винчи «Мона Лиза» – всемирно известная «Джоконда». Вся французская полиция поставлена на ноги, начальник полиции Лепэн, шеф Сюртэ Амар и знаменитый криминалист Бертильон прибыли на место происшествия. Рама от картины найдена на служебной лестнице, сама деревянная доска с картиной исчезла».
    – Похищение века! – воскликнул Вадим Илларионович то ли с восторгом, то ли с ужасом.
    – Какое похищение? – не поняла вошедшая в этот момент в мастерскую Людмила. – Разве тело погибшего Степана еще и похищено?
    Мужчины переглянулись и рассмеялись.
    – Нет, сестричка! На вот, прочти.
    Люся быстро просмотрела ленту, всплеснула руками:
    – Как можно было? Из Лувра, который так охраняется! Да еще «Мона Лиза»! Это же для французов национальная катастрофа! Но ведь… – она повернулась к Викентию, – там Бертильон, он будет вести расследование. Как ты думаешь, он, наверное, быстро обнаружит следы?
    Она знала, как высоко ценил ее муж Бертильона – человека, который, работая простым письмоводителем полицейской префектуры Парижа, вывел криминалистику из тупика, изобретя и внедрив метод идентификации преступников, названный его именем – «бертильонаж». Полицейские управления многих стран активно пользовались этим методом. И хотя в столицах самых передовых стран уже вводилось в действие новое открытие криминалистики – дактилоскопия, «бертильонаж» все еще был в ходу, и часто именно с его помощью полиция устанавливала личности преступников. Сам же Альфонс Бертильон – теперь директор службы идентификации при французской криминальной полиции Сюртэ – всегда участвовал в расследовании серьезных преступлений.
    – Не знаю, не знаю, – отвечая Людмиле, покачал головой Петрусенко. – В последнее время громких разоблачений с помощью Бертильона не свершалось. Он теперь не тот, что прежде. Стал раздражительным, вспыльчивым, неуверенным. Никак не может принять неизбежное.
    – Это ты о дактилоскопии?
    – Именно! Какое открытие, как на пользу борьбе с преступниками! Да, правда, «бертильонаж» теряет свою актуальность. Но ведь сам Бертильон уже вошел в историю: именно он ввел в криминалистику научные идеи, а значит, в какой-то мере и дактилоскопии открыл дорогу. Первая в истории криминалистическая лаборатория – его создание! Его имя никогда не забудется, а он…
    Викентий Павлович махнул огорченно рукой:
    – Надо быть великодушным к удачам и открытиям других… Впрочем, Бертильон, конечно, мастер. Посмотрим, что он сумеет сделать для «Джоконды».
    – Хорошо, может быть, там, в Париже, и кража века, но мне интересно, что же здесь, в «Замке»? Мне показалось за ужином – ты встревожен. Или я ошиблась?
    – Нет, дорогая, не ошиблась.
    – Верно, Викентий, расскажи, в чем дело, что ты такого особенного узнал? Я ведь, со своей стороны, не увидел ничего, что указывало бы на преступление. Объясни…
    Петрусенко обнял жену и шурина за плечи:
    – Конечно же, расскажу! Только пойдемте на воздух, к прудам. Пока ночи стоят еще теплые. А то ведь август пошел на вторую половину, скоро осень. Может, это последние такие чудные денечки…
    – Ранняя осень у нас здесь так же необыкновенно хороша, – успокоил его Вадим.
    Они медленно шли, спускаясь к прудам.
    – Что Катюша? – спросил Викентий у жены.
    – Спит, – улыбнулась Люся. – С ней няня.
    Когда они сели на своей любимой скамейке, было уже темно. Светил молодой месяц, вызолачивая дорожку в водах пруда, но звезды еще по-настоящему не появились – лишь самые крупные.
    – Итак, – начал Викентий, выдержав паузу. – Я сначала направился к роковому колодцу. И почти сразу увидел нечто, насторожившее меня. Доски, которые якобы прогнили от долгого лежания под грунтом и обвалились под тяжестью наступившего на них Степана, в основном, конечно, попадали вниз. Работники, достававшие тело, не подумали поднять и доски, и грунт. Понятно, кому бы это в голову пришло? Но мне достаточно было и тех обломков, которые остались по краям ямы. Так вот: эти доски вовсе не были старыми.
    – Что ты хочешь сказать? – не понял Бородин. – Они что же, свежевыструганные?
    – Ну, положим, не свежевыструганные. Но совсем не такие, какими бывают, пролежав десятилетия под землей. Они не были сгнившими – просто очень тонкими.
    – Значит, видимо, сверху они были покрыты очень плотным слоем утрамбованной земли. Как ты думаешь, такая насыпь могла бы держать тяжесть людей?
    – Нет, Вадим, через недолгое время доски бы подломились от давления грунта. А ведь все жители «Замка» утверждают, что о колодце никто даже не догадывался. Этого просто не могло быть!
    – Так ты полагаешь… – начала Люся.
    – Да, моя дорогая, я полагаю, что тонкие доски положили на колодец именно в ту ночь. Причем их достаточно было просто прикрыть травой, мхом – сделать колодец незаметным. Так делали когда-то, да и сейчас в Африке делают охотники, ловцы зверей. Ямы-ловушки. В то время и на том пути, где ожидается жертва.
    – Но кто должен был идти? – спросила Люся.
    – Но кто это сделал? – спросил Вадим.
    Их вопросы прозвучали почти одновременно.
    – Кто сделал? – повторил Петрусенко за Вадимом Илларионовичем. – Кое-что я разузнал в «Замке», не зря же три часа ходил, разговаривал со всеми. Выводы напрашиваются… Послушайте и скажите мне сами…

11

    Колодец, а вернее, место вокруг открытой ямы, Петрусенко осмотрел очень тщательно. Сломанный дощатый настил, обваливаясь, разворотил, вырвал землю вместе с дерном. Значит, грунт был не слишком слежавшийся. А он просто обязан был таким быть, если лежал сверху десятилетиями… Раздумывая над этим, Викентий Павлович направился к сараю, где доктор осматривал погибшего. Сашу с собой он не взял, зачем мальчику такое испытание. Сын побежал в дом: возможно, Лодя уже проснулся, ждет его.
    В сарай Петрусенко заглянул на минуту. Бросил взгляд на мертвого парня, но помогать Вадиму Илларионовичу не стал. Он вышел, позвав с собой старика Варфоломея. Они присели на лавочке возле сарая, Викентий Павлович спросил, где жил Степан. Оказалось, все они – Степан, и Варфоломей, и кухарка, и прачка – жили в домике-пристройке со специальными комнатами для прислуги. В самом «Замке», рядом с хозяевами, располагались только камердинер хозяина, приезжавший с ним на выходные дни, да две личные служанки хозяйки. Горничная – молодая девушка – и Зинаида, которую хозяйка называла «камеристкой». По сути, Зинаида, так давно служившая хозяйке – с ее и своих молодых лет, – уже была скорее наперсницей Коробовой.
    Варфоломей очень жалел Степана – молодой, хороший парень, жениться собирался… И работящий…
    – Вот намедни только жаловался, что хозяйка не дает ему работу по саду. Клумбу одну и успел устроить. Так гордился ею! О-хо-хо… – Старик покачал головой. – Как раз рядом с ней и разбился.
    – Клумба? – Викентий Павлович вспомнил, что об этой клумбе упоминал Максим: мол, сад запущен, одну клумбу разбили, и все…
    – Расскажите, что там с клумбой?
    Когда Варфоломей рассказывал о том, что хозяйка сама выбрала место для клумбы – там, где раньше проходила по саду тропа, Петрусенко удивленно вскинул брови, но промолчал. Старик же совсем расстроился, вытер слезу, скатившуюся по щеке:
    – А еще смеялся, что хозяйка там плясала! Он вообще, Степка-то, парнишка смешливый был… Никто своей судьбы не знает!
    – О чем вы сейчас говорили? – переспросил Петрусенко. – Что за танцы?
    – Да вот, поди ж ты, Степан видел, как хозяйка на тропинке, против самой клумбы, каблучками о землю притаптывала, словно плясала.
    – Кто-то еще это видел?
    – Нет… Вот ведь право же – никого в доме не было. Я коней на реку водил, прачка как раз не работала, к себе в деревню ушла. А Никитична из кухни не вылезала, в другом конце дома.
    – Значит, Степан был тогда в саду?
    – Нет, его тоже отослали с поручением. Да только он быстро обернулся, вот случайно и видел.
    – И его госпожа Коробова видела?
    – Сказывал: не видела, незаметно, потихоньку ушел.
    Викентий Павлович на минуту задумался.
    – Когда это было, не припомните? – спросил.
    – Да вот же, на днях! – Варфоломей стал считать, загибая пальцы. – Вчера в деревню за продуктами посылали, позавчера, в субботу, барин из Москвы приехали, значит – в пятницу! Степан сказал – часа в три дня.
    Петрусенко тут же вспомнил: где-то в это время или немного раньше он встретил в лугах Всеволода с гувернанткой и видел всадницу. Значит, вернувшись в пустой дом и сад, она – неужели «танцевала»? Ох, что-то не похоже на Тамилу Борисовну Коробову, не в ее характере танцевать в одиночку.
    Вместе со старым слугой Викентий Павлович прошел на кухню, где кухарка уже готовила обед. Руки женщины машинально резали, перемешивали, мыли, передвигали на плите кастрюли и сковороды, а покрасневшие от слез глаза словно ничего не видели. При первых же словах Петрусенко она расплакалась, сев на табурет и бессильно опустив руки на передник. Да, она относилась к Степану по-матерински, потому что у самой такие же взрослые дети есть, а паренек он был добрый, хороший. Каждую, почитай, ночь с вечера бегал в деревню к зазнобе своей, так то дело молодое. Возвращался обычно затемно и никогда днем не жаловался, что спать хочется.
    – А что, Пелагея Никитична, – спросил Петрусенко, – вы сразу проснулись, как крик услыхали?
    – Сразу. А ведь я, хоть и немолода, сплю крепко. Да тут еще навертишься у жаркой печи! Помощница у меня есть, да все больше сама делаю, чтоб господам угодить. Сплю, значит, хорошо. Но тут такой крик страшный, что враз сон слетел. Испугалась, вскочила! А тут опять крик, только слабее. Да ведь вокруг такая тишина, хоть слабее, хоть сильнее кричи, все одно слышно.
    – Да, – вмешался Варфоломей. – Два раза кричал, страдалец. Я так думаю: первый раз – как провалился и вниз летел. Ну а второй – от боли, а может, уже и умирая…
    Кухарка и истопник выскочили из своих комнат одновременно. Старик – в исподнем, в сапогах на босу ногу, со свечой. Пелагея Никитична успела набросить халат, надела тапочки. Они выскочили из флигеля во двор и побежали в сад, к колодцу.
    – Подождите, – остановил своих собеседников Петрусенко, – я что-то не совсем понял. Ведь никто не знал о существовании колодца? В таком случае догадаться, что человек упал туда, тоже никто не мог! Почему же вы сразу побежали по тропе? Направление крика так четко определялось?
    Кухарка и истопник растерянно переглянулись.
    – Кричали-то из сада, это точно, – протянул старик. – Но где, конечно, сразу не поймешь.
    – И я так перепугалась, что и соображенье отбило!
    – Так почему же? – повторил Петрусенко с напором.
    После небольшой паузы Варфоломей хлопнул себя по лбу:
    – Так впереди Зинка бежала, прямехонько туда, по тропинке!
    – Зинка – это, как я понимаю, служанка хозяйки?
    – Она! Ты помнишь, Пелагея? Бежит впереди, вперевалку, мы еле успели увидеть – и за ней.
    Пелагея Никитична обрадованно закивала головой:
    – Верно, верно! Далеко впереди была, если бы не фонарь у нее в руке – не увидели б. А так побежали за ней и прямо к этому проклятому колодцу. Солнышко еще не взошло, но уже посветлело, как это на рассвете бывает. Прибегаем – ой, батюшки! Яма какая-то на дорожке, и Зинаида стоит перед ней на коленях, фонарем вниз светит. А там еле виднеется фигура неподвижная!..
    – А Зинка-то перепуганно кричит: «Ой, кто это? Ой, кто это?» И тут меня как ударило: «Степка, – говорю, – наш из Енино в это время всегда возвращается…»
    Опять кухарка тихонько заплакала, Варфоломей погладил успокаивающе ее по плечу.
    Петрусенко сидел задумчиво. Зинаида… Толстая женщина лет пятидесяти, с крашеными волосами и обрюзгшим лицом, на котором постоянно держалось странное выражение: подобострастной наглости и туповатой хитрости… Она ему уже рассказывала, как услышала крик и вместе с истопником и кухаркой нашла яму и Степана. Но теперь выясняется, что были эти трое не вместе. И что Зинаида бежала очень точно и целенаправленно. И что у нее в руке был зажженный фонарь. Когда же она все это успела: найти и зажечь фонарь и при этом настолько опередить выскочивших на крик слуг? И словно бы знала заранее, куда нужно бежать…
    – Зинаида – это камеристка Коробовой? – спросила Люся.
    – Да, она служит Тамиле Борисовне с незапамятных времен. И за это время между ней и хозяйкой возникли отношения почти родственные.
    – Подобные слуги, да еще с таким характером, как ты описал, обычно знают много личных секретов своих хозяев. Оттого и отношения меняются. Они обе уже как бы друг от друга зависят.
    – Вполне вероятно! Ты у меня умница, Люся… Ну, а какой вывод вы можете сделать из моего рассказа? Проявите свои дедуктивные способности!
    – Вывод напрашивается единственный, хотя верить ему как-то не хочется.
    – Но ведь это все факты, Вадим!
    – То-то и оно. Значит, выходит, что госпожа Коробова, скорее всего при содействии своей служанки Зинаиды, тайно устроила в саду ловушку.
    – И, добавь, – вмешалась Люся, – она должна была знать о существовании этого колодца!
    – Совершенно с вами солидарен! – шутливо воскликнул Викентий. – Я все понял точно так же.
    – В таком случае, есть ли ответ на Люсин вопрос: для кого же предназначалась ловушка?
    – Теперь, когда мы выяснили для себя «кто», ответ на этот вопрос напрашивается сам собой. Что скажешь, дорогая? – Он повернулся к жене.
    Людмила молча смотрела на пруд, на лунную дорожку. Вскинула огорченные глаза:
    – Неужели – маленький князь Берестов?
    – Думаю, ты права. Ведь Лодя, как называет его наш сын, – последний живой наследник состояния князей Берестовых. Если с ним что-нибудь случится, ближайшие и единственные родственники – Коробовы. Между ними и огромными деньгами стоит одинокий, маленький, хрупкий, как былиночка, мальчик. Кажется – дунь, и его нет… Очень соблазнительно!
    – И все же, Викентий, не хочется этому верить, – возразил Бородин. – И потом: каким образом он оказался бы ночью в саду, и именно в этом месте? Принести или привести его насильно? Это рискованно… Нет, здесь у нас только домыслы, а фактов нет.
    – Кое-что есть. Я ведь еще не все вам рассказал. Был у меня в «Замке» разговор и с гувернанткой князя, мадемуазель Элен.
    – С Аленкой? – Люся засмеялась. – Саша вчера с таким восторгом рассказывал об этой девушке. По-моему, он в нее немного влюблен.
    – Это немудрено! Девушка не только хороша внешне. Я еще при нашей первой мимолетной встрече на лугу понял, что она – славная и добрая. А сегодня узнал, что умная и проницательная…
    Когда Саша вел отца по садовой тропинке к обвалившемуся колодцу, он сказал потихоньку:
    – Папа, Аленка, то есть мадемуазель Элен, хочет с тобой поговорить.
    – Поговорим, – сказал Викентий Павлович. И, проницательно глянув на сына, спросил: – А ты знаешь, о чем?
    – Не знаю, – все так же тихо ответил мальчик. – Но мне кажется, что она хочет с тобой поговорить наедине. Чтоб никто не слышал.
    – Она, значит, тебе этого не говорила, но ты сам так понял?
    – Да.
    – Ясно. Я это устрою, но ты должен помочь. Передай ей: пусть через час она спустится в кухню. Подойдет любой предлог. Сумеет?
    – Конечно! – обрадовался Саша. – Лодя ведь спит. А если и проснется, я с ним побуду.
    Вот почему после разговора с Варфоломеем Петрусенко вместе с истопником направился к кухне. Истопник и кухарка как раз закончили свой рассказ о Зинаиде, и Викентий Павлович еще успел спросить у старика:
    – Вы, Варфоломей Гаврилович, как я слыхал, работали здесь, в «Замке», еще при князьях Берестовых? Когда это было?
    – Да уж поди лет двадцать назад. Князь Роман Всеволодович еще холостяком любил наезжать сюда с друзьями, вот дом и держали в порядке, соблюдали. А для этого работники были нужны. И я тоже работал. Потом с женой молодой приезжал. А как родила княгиня Елена Андреевна девочку, а младенчик-то сразу и помер – они сюда больше ни ногой.
    – А вот скажите мне, был в то время этот пресловутый колодец? Эта яма в саду?
    – Да я уж сегодня и сам все вспоминал, вспоминал… – протянул старик. – Не помню я его! Не было! Откуда взялся, не знаю…
    В это время со стороны черной лестницы отворилась дверь, и в кухню вошла девушка. Кухарка бросилась к ней.
    – Аленушка, ну как там наш маленький княжич? Испугался небось?
    Девушка вежливо склонила голову, здороваясь со следователем, ответила:
    – Да, Пелагея Никитична, он сильно переживает, жалеет Степана. Спал два часа, заснул внезапно.
    – Это от нервов, бывает.
    – А только что проснулся. Я подумала: может, вы заварите ему чай из трав успокоительный, такой, как вчера вечером делали? Такой густой, темно-коричневый…
    – Заварю, голубушка, обязательно! Только вчера я ему больше от жара травки клала. А сейчас добавлю еще корень валерианы, материнку и марьиного корня. Этот отвар будет погуще, потемнее, но не сильно. А вчера-то совсем светленький был, прозрачный…
    Приговаривая, кухарка стала доставать из шкафчика коробки с сушеной травой. А Викентий Павлович подошел к девушке.
    – Рад видеть вас, мадемуазель.
    – И я рада, господин Петрусенко. Спасибо, что вы нас познакомили с вашим сыном, мы очень подружились.
    – Я здесь, к сожалению, в связи с печальным событием. Разрешите, задам вам несколько вопросов? Выйдем на крыльцо, чтоб никому не мешать.
    – Пелагея Никитична, я подожду вашего отвара на улице, здесь рядом.
    – Иди, иди, – закивала кухарка. – Я кликну тебя, как будет готов.
    Гувернантка вышла следом за Викентием Павловичем на крыльцо. И рассказала там ему, что нынешней ночью долго не засыпала, читала книгу. И вдруг увидела, что Всеволод, до этого крепко спавший, встает с постели. Глаза открыты, но ничего не видит – спит. А как раз за день до этого хозяйка ее предупреждала: мать мальчика, покойная княгиня Берестова, писала ей из Франции, что сын страдает сомнамбулизмом. Ходит во сне.
    – Я рядом с князем Всеволодом вот уже три месяца, но ничего подобного не замечала. И вот, как раз после предупреждения госпожи Коробовой, оно и случилось. В эту страшную ночь.
    – Что же было дальше? – спросил Викентий Павлович. – Всеволод куда-то пошел?
    – Он явно хотел выйти из комнаты. Но я заперла двери и не позволила. Около получаса или больше он ходил по комнатам, что-то бормотал насчет рыцарской башни и привидения. Потом вернулся в постель и заснул.
    Петрусенко задумчиво смотрел на девушку. У нее были глаза настороженной лани. «Нет, все-таки не лани! – возразил он сам себе. – Скорее маленькой, но отважной птахи, готовой защитить своего детеныша». Что-то за всем этим кроется. Знать бы…
    – Как вы думаете, – спросил наконец медленно, – куда мог бы пойти мальчик, если бы вышел из комнаты?
    Гувернантка пожала плечами:
    – Это непредсказуемо. Но, возможно, в рыцарскую башню? Он давно мечтал побывать там в ночь новолуния, чтобы встретиться с призраком.
    Она говорила вроде бы неуверенно, но взгляд ее был прямым и пристальным, очень многозначительным.
    – Я слыхал об этой легенде, – кивнул Викентий Павлович. – А почему же госпожа Коробова не рассказала мне о ночном происшествии с племянником?
    У девушки дрогнули губы и опустились ресницы.
    – Я не сказала ей ничего… Видите ли, сначала не успела: этот страшный крик, смерть Степана! Потом было не до того. А теперь думаю: может быть, не стоит беспокоить Тамилу Борисовну? Она и так сильно расстроена?
    Мадемуазель Элен подняла на него взгляд, словно спрашивая совета. Что-то там, в глубине ее необыкновенных глаз, мерцало…
    – Наверное, вы правы, – проговорил он, словно раздумывая. – Не стоит беспокоить госпожу Коробову. Во всяком случае, пока.
    – Я буду очень внимательна с Всеволодом. Глаз с него не спущу.
    Девушка проговорила это сдержанно и словно спокойно. Но Петрусенко поверил сразу: она не даст в обиду своего Лодю. Вот только сумеет ли защитить от настоящей опасности?
    …Викентий Павлович закончил свой рассказ, но никто не произнес ни слова.
    – Неужели такое может быть? – наконец проговорила Людмила. – Вот здесь, рядом с нами, со знакомыми нам людьми?
    – Ты жена следователя, который с преступлениями сталкивается постоянно, а все не привыкнешь! Все тебе кажется, что настоящие злодеи где-то далеко, в Лондоне, закапывают своих убитых жен в подвалах домов…
    – А ведь человек, совершивший это жуткое убийство, был с виду очень добропорядочным и даже респектабельным, – заметил Вадим Илларионович.
    Он сразу понял, что речь идет о деле убийцы Криппена. Года не прошло, как закончилось это расследование, о нем писали все газеты, оно было еще свежо в памяти. Людмила тоже поняла, о чем речь. Но все же покачала головой:
    – Не могу поверить! Задумать погубить маленького мальчика… Ради богатства? Да зачем оно им – такой ценой?
    – У них есть сын, – коротко ответил Викентий.
    – Но ты уверен, дорогой? Ты совершенно уверен?
    – Нет. Это лишь мои умозаключения. Думаю, они верны. Но прямых доказательств нет. Если предположить, что мальчика тетка чем-то опоила… Есть ли такое средство, чтобы сделать человека сомнамбулой? А, Вадим?
    – Я сам об этом все время думаю. Но… – Бородин развел руками. – Есть одурманивающие средства – гашиш, опий… Они навевают фантазии, галлюцинации. Но лунатизм – это особое состояние… Нет, я никогда не слыхал о подобном средстве.
    – Что ж, значит, нет главного звена в цепочке моих рассуждений. Пока нет, – подчеркнул Викентий. – Ведь как все ловко получается: мальчик гибнет совершенно случайно, вследствие болезни, о которой, кстати, хозяйка предупреждала воспитательницу. Так что виноватой оказалась бы нерадивая гувернантка.
    – Какое счастье, что у мальчика есть такой чудесный друг – эта девушка! – воскликнула Люся. – Ведь он, получается, один на белом свете! Несчастная семья… Когда-то умер один ребенок, потом погибли родители…
    Людмила внезапно замолчала, прижав ладонь к губам. Потом проговорила изумленно:
    – Я вспомнила интересную историю, связанную с Берестовыми! Поразительно… если бы не все эти события, никогда бы в памяти не всплыло… Ведь было так давно, забылось совершенно.
    – Расскажи, дорогая. Сейчас все, что касается Берестовых, может оказаться важным.
    – Вряд ли это важно, потому что речь о девочке, которая давным-давно мертва, – о новорожденном младенце Берестовых.
    – Все же расскажи.
    – Мне было тогда восемнадцать лет, значит, это произошло семнадцать лет назад. Помнишь, Вадим, я тогда окончила учебу в пансионе в Москве и раздумывала, где бы мне учиться дальше. Хотелось в Санкт-Петербург, на Бестужевские курсы. Но после все-таки решила учиться в Москве. А август и сентябрь проводила вместе с родителями здесь, в «Бородинке»…
    Вадим, тогда уже дипломированный военный врач, служил и только на одну неделю приехал навестить родных. Вскоре после его отъезда в соседнем имении, в «Замке» Берестовых, молодая княгиня Елена родила дочь. Так совпало, что в это же время у Люсиной матери начались сердечные боли. Доктора Сойкина из Серпухова они знали давно как прекрасного практикующего врача. Люся послала за ним коляску со слугой. Тот вернулся один с известием, что именно доктор Сойкин наблюдал все последнее время княгиню Елену, а три дня назад совсем переселился в «Замок», чтобы не опоздать к ожидающимся родам.
    «Замок», имение Берестовых, совсем недалеко, и Люся решила сама съездить туда. Ее очень беспокоило состояние матери. Хотя та дочери и мужу говорила: «Ничего, поболит и перестанет. Не первый раз…» – но была очень бледна и слаба. И Люся в легкой двуколке покатила в «Замок». Как раз попала к радостному событию: княгиня Елена разрешилась от бремени, родила чудесную девочку. Нет, конечно, самого ребенка Люся не видела, но все домочадцы вокруг суетились и приговаривали: «Ангел! Прехорошенькая! Чудесная!» Хотя, как поняла девушка, повидать роженицу и младенца допустили пока еще самых близких.
    Люся дождалась, когда из покоев княгини вышел доктор Сойкин, рассказала ему о матери, попросила приехать. Тот пообещал сделать это позже, к вечеру. Объяснил:
    – Были очень сложные роды. И для ребенка, и особенно для матери. Хотя сейчас угроза уже миновала, надо побыть с ними. А вечером загляну к вам.
    В это время к ним подошел князь Роман, взволнованный и веселый. Доктор представил их друг другу. Князь сказал:
    – Я хорошо знаю вашего батюшку и брата Вадима. Вас, наверное, тоже когда-то видел, но совсем малышкой… А я вот видите – теперь счастливый отец!
    Люся искренне поздравила его и уехала домой. Вечером доктор Сойкин осмотрел мать, поставил диагноз и прописал лечение. Не отказался выпить с Бородиными чаю. И рассказал, что роды у княгини Елены оказались трудными и, к сожалению, не прошли для нее даром. Она, конечно, будет здорова, но вот второго ребенка уже родить никогда не сможет. Эта девочка будет их единственным утешением.
    Как и обещал, через три дня Сойкин навестил Бородиных. К этому времени все в округе уже знали о смерти новорожденной княжны Берестовой. Доктор вновь не отказался от вечернего чаепития, очень сокрушался о кончине младенца. Говорил:
    – Она, конечно, родилась слабенькой, не сразу закричала, пришлось делать искусственное дыхание. Но ведь потом ничего не предвещало угрозы. Состояние матери было значительно хуже. А вот же как обернулось, и так внезапно!
    А потом доктор Сойкин рассказал о том, что его поразило больше всего. Именно этот рассказ и вспомнила Людмила через семнадцать лет, сидя теплым вечером у пруда между братом и мужем.
    – Представляете, он сказал, что у ребенка исчезло родимое пятно. Девочка якобы родилась с родимым пятном… не помню уже, кажется на плече. Такое было у кого-то из родителей – тоже забыла: то ли у князя, то ли у княгини. А когда она умерла и он осматривал младенца, чтобы выяснить причину смерти, с огромным удивлением не нашел на маленьком тельце этой родовой отметины.
    – Как же так может быть? – не понял Викентий Павлович.
    – Вот и доктор Сойкин тогда говорил, что никогда о подобном не слыхал. Но потом, правда, вспомнил: в медицинской литературе описывались случаи, причем именно с новорожденными младенцами. Только наоборот.
    – Что значит «наоборот»?
    – А то, что младенец рождается с чистой кожей, а через несколько дней, а то и недель проступает родимое пятно. Вот доктор тогда у нас за столом и пришел к выводу, что стал свидетелем подобного случая обратного порядка. И даже говорил, что напишет об этом научную статью в медицинский журнал.
    – Да, интересная история, – проговорил задумчиво Викентий. – Ты, Вадим, как медик, можешь это объяснить?
    – Я, знаешь ли, все больше привык ноги ампутировать да гнойные раны промывать, и порезы зашивать. Здесь я вам не консультант. Да и что мы все о давних делах? Если согласиться с тобой, Викентий, то мальчику – маленькому князю – грозит явная опасность. Можем мы как-то ее предотвратить? Сообщить свои подозрения властям?
    – Сообщать пока никуда ничего не будем. Все, что я называл вам «фактами», для следственных органов таковыми не являются. А Коробовы люди именитые, влиятельные, постоять за себя могут… Подождем. Есть зацепки, которые могут нас привести к настоящим фактам.
    Для себя он эти «зацепки» определил: летаргический сон мальчика и колодец – для чего он строился и кто о нем знал.
    – Но мальчик! – повторил Вадим Илларионович. – А вдруг что-то с ним случится?
    – Если я прав, то одна очевидная «случайность» сорвалась. А организовать вторую не так просто… Что-нибудь придумаем…
    Людмила заглянула в лицо мужа. Он улыбнулся и подмигнул ей. «Уже придумал!» – с уверенностью подумала она. Но спрашивать не стала: раз молчит, значит, так надо. Потом все равно расскажет.
    – Смотрите-ка, – воскликнула она. – Небо уже все в звездах. Боже, как красиво!
    Крупные августовские звезды ярко сияли на чистом ночном небе. Вспыхнул, прочертив дугу, один падающий метеорит, и тут же, чуть в стороне, – другой.
    – Время августовского звездопада, – сказал Викентий Павлович, вставая. – Засиделись мы. Давайте немного пройдем по берегу.
    Они медленно пошли по протоптанной дорожке, чуть в стороне от воды, вдыхая прохладу и легкий запах водорослей. Молчали: слишком много до этого было сказано. Но вдруг от береговых кустов до них донеслись тихие голоса. Вадим Илларионович остановился, придержав спутников:
    – Это наши рыбачки… Не будем им мешать, рыбу распугивать.
    И точно, Викентий тоже узнал голоса Саши и Максима. Люся, что-то вспомнив, сказала брату:
    – Эта девушка из Енино… Луша… Она теперь страдает. Но пройдет время, и – кто знает? – может, ее сердце повернется к Максиму. Она ведь ему нравится?
    – Может, и нравится, – пожал плечами Бородин. – Но только не станет Максим ни мелкой интрижки заводить, ни семьи. Он, видите ли, однолюб.
    – Я краем уха слыхала эту историю.
    – А я – нет, – сказал Викентий.
    – История печальная. Максим, мне кажется, все еще надеется найти свою юношескую любовь – бесследно исчезнувшую девушку Глашу. И, по всей видимости, где-то у него растет ребенок, сын или дочь. Большой уже – семнадцать лет…

12

    Сестру Аглаю взволновала встреча с русоволосым сероглазым мальчиком, князем Всеволодом Берестовым. Память о давних событиях, перевернувших ее жизнь, никогда не покидала ее. А последние три года в монастыре, рядом с дорогой могилой, все происшедшее вспоминалось особенно ясно. Но уже не обостренно и отчаянно, как прежде. Со светлой печалью. Но голосок, пробудивший ее от дремы в летний полдень: «Бонжур, госпожа монахиня!» – пробудил в ней и другую память. Тревожную, с предощущением беды и болью в сердце.
    В своих скитаниях по стране она никогда не слыхала о князьях Берестовых. Но Владычный монастырь был тесно с ними связан. И потому, что располагался близко от княжеского имения, и потому, что на монастырском погосте покоилась дочь князей. Монастырь постоянно получал переведенные через банк в Серпухове пожертвования от князя. Потому здесь о Берестовых говорили часто и все знали. И Аглая узнала, что у Берестовых родился сын и что они постоянно живут за границей – во Франции, Англии, Швейцарии. О страшной смерти князя и княгини здесь стало известно сразу же, по ним служили заупокойную службу, поминали в молитвах. Но что их сын, маленький сирота, живет здесь, в имении, для Аглаи оказалось полной неожиданностью. Вернувшись в день их встречи в монастырь, она решила рассказать об этом матери-игуменье.
    В комнате настоятельницы монастыря было просторно и светло. Сквозь высокое окно с цветным витражом лились солнечные лучи, ложась на пол синими, зелеными, оранжевыми световыми пятнами. Рядом с матерью Евстолией за ее рабочим столом сидела сестра Феодора, бывшая при настоятельнице кем-то вроде секретаря. Аглая подождала немного, пока игуменья закончила диктовать. Она поняла, что это был список старых рукописей, которые хранились у них в монастыре и на время, для работы, передавались соседнему Высоцкому монастырю. Отпустив Феодору, мать Евстолия ласково посмотрела на Аглаю.
    – Садись.
    Игуменье уже минуло семьдесят лет. Но лицо ее, в мелких добрых морщинках, излучало энергию, а глаза не потеряли молодого блеска.
    – Вижу я, что ты прижилась у нас, – сказала настоятельница. – И нам стала доброй сестрой и славной помощницей. Под твоим наставничеством наши швеи многому научились. Срок твоего послушания подходит к концу. Готова ли ты принять постриг?
    – Да, матушка, готова, – склонила голову Аглая. Она и правда давно готова была душою и телом к труду и молитвам. Правда, она еще не могла совсем забыть своего жениха, вспоминала его, хотя и не часто. Не затем вспоминала, что хотела увидеть. Нет, но временами очень хотелось узнать – жив ли он? Что с ним сталось, если жив, обзавелся ли семьей, детьми? Помнит ли ее?.. Последнее время он ей несколько раз снился: не молодым мальчиком, каким знала его когда-то, а вроде как мужчиной средних лет. Ведь и самой-то ей уже тридцать три года… Но все это – ни к чему: ни вспоминать, ни знать о нем. Зачем! Скоро Аглая примет постриг, станет монахиней. Монастырская стена оградит ее от мирской суеты. Но почему же сквозь радость от слов игуменьи и умиления пробивается все же тревога? Сероглазый маленький мальчик, воробышек, сирота…
    – Вот и хорошо. Но… Тебя что-то тревожит? – спросила мать Евстолия.
    «Да», – хотела ответить Аглая, но вовремя спохватилась.
    – Нет, матушка. Просто… Сегодня на погосте могилку княжны Берестовой навещали.
    – Вот как? – настоятельница заинтересованно приподняла брови. – Я на днях узнала, что поместье «Замок» вновь обитаемо. А ведь господа Коробовы со своим воспитанником здесь с начала лета. Значит, наконец, навестили могилку?
    – Не господа, – ответила Аглая. – Приезжал мальчик со своей гувернанткой – брат усопшей.
    – Маленький князь Берестов? – воскликнула мать Евстолия. – Поразительно! Без тети и дяди? Ему же только семь лет…
    – С ним была девушка, очень славная. И сам он такой милый… Так жаль его…
    – Мы всегда поминаем в молитвах княжескую чету, – вздохнула игуменья. – Они были очень порядочные, благородные люди. Их родственники… я знаю их мало. Но вот срок очередного богоугодного взноса, который Берестовы не забывали переводить обители, давно миновал. Думаю, дело не только в печальных хлопотах и новых заботах господ Коробовых… Надеюсь все же, что мальчику они будут хорошими опекунами. У него других родственников нет…
    Аглая шла через монастырское подворье к большому двухэтажному корпусу. Здесь располагались трапезная и разные службы. В том числе и комната для монахинь-швей. Когда-то она училась на белошвейку, это и определило ее занятие здесь. Теперь она уже стала главной мастерицей. У монастыря было довольно большое хозяйство. Скотный двор: коровы, козы и упряжные лошади. Ткацкие станки и швейная мастерская. Своя хлебопекарня. Были монахини, которые реставрировали и переплетали старые фолианты и рукописи. А еще – ходили жать на близкие покосные луга… Владычный монастырь не относился к монастырям строгой схимы. Монахини, по мере необходимости, общались с миром. Прекрасно выпеченный хлеб продавался в монастырской булочной. В городскую больницу для бедных и в детский приют монахини отдавали пошитые ими простыни, полотенца, скатерти, занавеси. Монастырские будни дышали тишиной и покоем. Время молитв и время работы чередовались так органично, что и душа, и тело пребывали в полном равновесии. А когда звонили одновременно колокола собора и двух церквей – Спасской и Святого Георгия, душа становилась невесомой, растворялась в небе…
    Сестра Аглая шла от матери-настоятельницы с чувством стыда и раскаяния. Игуменья думает, что знает о ее прошлом все, что Аглая была с ней откровенна до конца. Но это не так. Три года назад, придя сюда и рассказывая о своей грешной и несчастной жизни, она все же утаила одно: сентябрьский промозглый день, карету, увозящую ее умершую дочь…. Тогда она знала только лишь эту малость, но и о ней промолчала. Немного позже, получив письмо от своего благодетеля, она наконец узнала много лет мучившую ее тайну. А по сути – преступление. Других, далеких от нее людей, но преступление. И вновь ничего никому не рассказала, сказала себе: «Пусть хранится в моем сердце». Но вот сегодня могла бы рассказать обо всем матери-настоятельнице, очень подходящий случай представился. Но вновь промолчала. Не гордыня ли это – смертный грех? Не поспособствует ли ее молчание новому преступлению? Потому что известно: человек, один раз решившийся на преступление и не раскаявшийся, пойдет и на другое – более жестокое! Не потому ли болит у нее сердце, когда она думает о маленьком сероглазом мальчике?..
    Несколько дней была сестра Аглая задумчива и непривычно рассеянна. Но вот наконец сказала себе: скоро она примет постриг и в последней перед ним исповеди расскажет обо всем без утайки матери-настоятельнице… Только успела принять это решение, как, на следующий же день, сестра Ульяна из монастырской булочной принесла весть: слыхала от людей, что в поместье «Замок» погиб молодой парень – садовник. Провалился в старый, никому не известный и внезапно открывшийся колодец. И вновь тревога клещами сдавила сердце Аглаи! Опять смерть, и опять рядом с мальчиком! У нее появилось предчувствие: надо ехать в «Замок», повидать князя Всеволода. И увидеть наконец этих Коробовых. А еще, решила Аглая, – поговорить с девушкой-гувернанткой. Она понравилась послушнице сразу. Научившись в монастырской тишине понимать разговор взглядов и жестов, сестра Аглая там, на погосте, уловила особые близкие отношения между мальчиком и молоденькой воспитательницей. Дружба, нежность, забота… И у девушки, похоже, твердый характер. Пусть тоже проникнется тревогой и глаз с мальчика не спускает.
    Аглая раздумывала, как бы сказать о своем решении настоятельнице. Но за вечерней трапезой мать Евстолия сама подозвала ее.
    – Ты, сестра, так переживала о сироте, отроке Всеволоде, что я подумала: сходи навестить его и утешить. Детская душа еще от потери родителей не оправилась, а тут, почти у него на глазах, вновь человек погиб! Близится светлый праздник Рождества Пресвятой Богородицы, вот и принесешь князю икону с изображением лика Девы Марии. В дар от нашего монастыря – мы многим обязаны его покойным родителям. Пусть любовь Божьей Матери оберегает и благословляет его!
    Сестра Аглая поняла: Господь благословил ее замысел! Ведь лучшего повода появиться в «Замке», не вызывая никаких подозрений, и не придумать!
    Утром, только-только стало светлеть, она вышла из Святых ворот с котомкой за плечами. Несла подарки: краснобокие наливные яблоки и крупные медовые груши из монастырского сада, каравай и сахарные крендели из пекарни. И главный дар – икону Богоматери, – в отдельной сумочке, пристегнутой к поясу. Ей долгие переходы привычны, не в тягость. А тут и расстояния-то – верст тридцать. Неторопливым размеренным ходом к полудню как раз и доберется. И она пошла, сначала по берегу речки Нары, через сосновую рощу, и дальше – по прозрачным дубравам и зеленым полянам, по долинам маленьких речек, мимо небольших деревень. Все это были ее родные места, называемые окскими просторами. Путь сестры Аглаи лежал как раз в сторону того села, где она родилась, выросла, откуда ушла, нося под сердцем ребенка. Никогда больше она не возвращалась туда, хотя последние годы жила неподалеку. И теперь, идя в «Замок», она сделала небольшой крюк, чтобы обойти Игумново стороной.
    У Троицкой церкви в селе Лужки ее подсадил на телегу крестьянин и подвез почти до Енино. Потому Аглая подошла к имению Берестовых раньше, чем думала, – солнце еще не стало прямо над головой. Старый слуга провел ее в дом и пошел доложить хозяйке о посланнице от настоятельницы Владычного монастыря. И тотчас вернувшись, провел сестру Аглаю в большую гостиную. Там ее уже поджидала Тамила Борисовна Коробова.
    Нет, не просто женщину, не великосветскую даму видела перед собой сестра Аглая. Много лет, так и не понимая, что же произошло в день рождения и смерти ее дочери, женщину жег огонь этой неизвестности – воистину адское пламя. Когда же из письма своего благодетеля Аглая узнала обо всем, она обрела если не успокоение, то душевное равновесие. А ее муки обрели имя – госпожа Коробова. И вот она, перед ней, во плоти!..
    Высокая дама с моложавым лицом и стройной фигурой, со смуглой холеной кожей и красивой прической, в которой не было ни одного седого волоса. Впрочем, волосы ее могли быть и крашеными.
    Сестра Аглая поклонилась хозяйке дома и передала привет и поздравление со светлым праздником от настоятельницы Владычного монастыря, матери Евстолии.
    – Мы все скорбим о кончине князя Романа и княгини Елены, молимся об их душах. И молимся о здоровье князя Всеволода.
    Коробова улыбалась радушно, сочувственно кивала головой, но темные, пронзительные ее глаза оставались холодно-спокойными. Сказала:
    – Вы, наверное, слыхали о несчастном случае в имении. Из-за этого у нас сейчас много хлопот.
    – Мать-игуменья Евстолия передала праздничные дары князю Всеволоду. Я бы хотела увидеть мальчика.
    Хозяйка кивнула своей горничной, скромно стоящей у входа, и та выскользнула за дверь. Коробова поняла подоплеку слов этой монашки: дары только для князя! Явный намек на обиду монастырского начальства. Вот уже настырные попрошайки! Берестовы не жалели им денег, разбаловали.
    В этот миг в гостиную вбежал Всеволод.
    – Госпожа монахиня! – воскликнул радостно. – Теперь вы ко мне пришли!
    – Вы знакомы? – приторно-ласково удивилась Коробова. – Каким образом?
    – А мы виделись на могиле моей сестрички, – ответил мальчик.
    А вошедшая следом гувернантка добавила:
    – Тогда, мадам, когда бедный Степан возил нас, с вашего позволения, на монастырский погост.
    И девушка приветливо склонила голову, здороваясь с сестрой Аглаей. А та добавила:
    – Я, по поручению сестер монастыря, ухаживаю за могилой усопшего младенца…
    Пока монашка доставала свои дары, Тамила Борисовна с удивлением думала, что и вправду позабыла о могиле на монастырском кладбище. Этого нельзя делать, может возникнуть подозрение в пренебрежении, корысти. Совершенно ни к чему! Нужно восстановить добрые отношения с монастырем, сделать пожертвование… хотя бы раз. А там видно будет…
    А мальчишка тем временем шумно восторгался яблоками и грушами, словно никогда не видел сластей получше! Икону, которой монашка благословила его, долго рассматривал. Сказал печально:
    – Святая Дева Мария похожа на мою маму. На младенца Иисуса смотрит так ласково, как мама всегда смотрела на меня… Мы всегда ходили в православный храм, и в Париже, и в Женеве.
    Коробова подошла, улыбаясь, погладила его по голове.
    – Мы тоже скоро съездим в монастырь. Когда удобнее это сделать?
    Сестра Аглая ответила:
    – Мать-настоятельница будет рада видеть вас на праздничной литургии в честь Рождества Пресвятой Богородицы.
    – Мы обязательно приедем.
    Она многозначительно улыбнулась. А потом сказала гувернантке:
    – Мадемуазель Элен, будте добры, проводите сестру на кухню. Пусть нашу гостью хорошенько покормят. А в обратный путь мы дадим вам дрожки с кучером.
    – Мы, сестры Владычного монастыря, ходоки по родной земле, – ответила с легким поклоном Аглая. – Дорога приятная и не долгая. Я, подкрепившись, с Божьей помощью пойду своим ходом…
    Она, прощаясь, нагнулась и прикоснулась губами к волосам мальчика. Он умчался угощать фруктами и сладкими крендельками своего друга Сашу. А девушка повела сестру Аглаю в другое крыло дома, к кухне. Когда они проходили анфиладой пустующих комнат, женщина, одетая в черное одеяние монашки, тронула Алену за плечо.
    – Не торопись, милая. Я не голодна, – сказала она. – Хочу поговорить с тобой немного. Давай присядем.
    И указала на кожаный диванчик в затемненном, дальнем от окна углу комнаты.
    Девушка молча прошла и села следом за ней.
    «Какая молоденькая! – подумала Аглая. – И какое прекрасное лицо: строгое и нежное. Дай Бог, чтобы она поняла мою тревогу».
    – Мне еще там, на кладбище, показалось, что ты не только приглядываешь за маленьким князем. Но и искренне любишь сироту. Не почудилось ли?
    – Я люблю его, – просто ответила девушка.
    Женщина чутко оглянулась: ей показалось, что портьера на сквозном проходе дрогнула.
    – Хозяйка твоя не заглянет сюда? – спросила, еще более понижая голос.
    Гувернантка легонько улыбнулась.
    – Нет, это нежилая часть дома, она сюда не ходит. Не нравится ей.
    – Что ж… – Сестра Аглая вздохнула, собираясь с духом. Как просто было бы сказать этой девушке: «Коробовы – враги князя. Они готовы извести его. Не спускай с мальчика глаз!» Но девушка вряд ли так сразу поверит, решит, что это оговор. Ведь не объяснишь же… Можно только намекнуть… – У вас здесь погиб человек. И я боюсь: хорошо ли за мальчиком приглядывают? Боюсь я за него. Не случалось ли уже с князем чего необычного? Плохого?
    Девушка слушала, опустив густые ресницы. Но вот она вскинула взгляд – прозрачные, светлые, как горный хрусталь, глаза. Сказала спокойно:
    – Сестра Аглая, вы можете говорить со мной прямо. Я знаю все, что знаете вы. Ведь я – дочь Василия Николаевича.
    Аглая хотя и услышала знакомое имя, но не сразу поняла – о чем это говорит ей молоденькая гувернантка. Но вот дыхание у нее перехватило, она подалась вперед и взяла девушку за обе руки:
    – Ты – дочь Василия Николаевича? Ты – Аленка? Господи спаси! Та малышка, которую я нянчила?
    – Да! – засмеялась девушка, и у нее вдруг влажно заблестели глаза. – Вы учили меня первым шагам. Отец рассказывал!
    – И ты все знаешь о себе?
    – Да, отец рассказал мне перед смертью. И обо мне, и о вас.
    Сестра Аглая перекрестилась. Она знала о смерти Лобанова и его жены. Около года назад письмо, написанное ею Василию Николаевичу, вернулось с припиской: «Адресаты умерли».
    Глядя во все глаза на девушку, послушница постепенно осознавала до конца всю ситуацию. Дыхание у нее участилось, голос задрожал.
    – Это невероятно! – проговорила с глубоким волнением. – Ты здесь… Как это могло так… совпасть?
    Алена прищурила глаза.
    – Не-ет, – протянула она. – Это не совпадение. Я сумела сделать так!
    – А хозяйка?
    – Ну что вы! Ей подобный поворот и в страшном сне не приснится!
    – А Всеволод? – Аглая наконец улыбнулась.
    Девушка тоже улыбнулась ласково:
    – Для него я уже лучший друг. Знаете, он потихоньку от всех зовет меня «Аленкой».
    – Значит, ты здесь, в «Замке», чтобы…
    – Чтобы уберечь моего маленького брата от ловушек, подобных той, устроенной в саду! – жестко сказала Алена. – Пока я рядом – с ним ничего не случится!
    – А что же потом?
    Лицо девушки стало растерянным и очень юным, почти детским.
    – Не знаю, – прошептала она и вдруг обхватила руками шею Аглаи, положила голову ей на грудь. И сразу стала маленькой девочкой, ищущей защиты и понимания. – Как хорошо, что вы наконец пришли ко мне…

13

    Ее отец, Василий Николаевич Лобанов, был учителем в городском четырехклассном училище. Когда Алене исполнилось десять лет и она пошла в женскую гимназию, отец уже стал директором своего училища. Но продолжал, как и прежде, преподавать историю и географию.
    Гимназии и лицеи, коммерческие и технические училища – это для детей аристократов, богачей и просто состоятельных горожан. Четырехклассное училище открыто было для ребят из самых простецких семей – ремесленников, мелких лавочников, рабочих и обслуги. Дети учились за мизерную плату или совсем бесплатно. Отношение к подобным учебным заведениям обычно пренебрежительно-снисходительное. Однако, когда директором стал господин Лобанов, многое изменилось. Когда большинство выпускников Лобанова несколько лет подряд поступали в институты и университеты крупных городов, на высшие технические или инженерные курсы или даже просто отлично держали экзамен на звание учителя начальной школы, отношение к училищу городских властей поменялось. Появились и благодетели – из богатых промышленников и купцов.
    Отец говорил Алене:
    – Будь ты мальчишкой, я бы определил тебя только в свое училище. Таких педагогов, как у нас, далеко не везде встретишь. Они прекрасно ладят с ребятами и дают отменные знания. И они – энтузиасты своего дела.
    Самым большим энтузиастом был он сам. Он любил своих мальчишек – детей простого люда. Верил, что среди них много талантливых и все способные ребята. Потому что он сам тоже был крестьянский сын, – Васька Лобанов, родившийся и до семи лет бывший еще крепостным.
    В большом селе под Рязанью, где испокон веков род Лобановых трудился на земле, появилась начальная школа. Василию тогда исполнилось десять лет, и он был уже грамотным человеком – умел писать и читать. Специально грамоте он не учился, получилось само собой – из-за дружбы с сыном волостного писаря. Гришке науку преподавал его отец, с криками и драньем за волосы, поскольку мальчишка был ленивый и неспособный. Но вот писарь заметил, что в компании Василька сын больше старается, и стал приглашать на свои «уроки» и этого мальчишку. Когда же местный помещик открыл школу для деревенских ребят, выписал из города учителя, Вася уговорил отца записать и его. А скоро учитель сам пришел в дом Лобановых и попросил отца поддержать стремление сына к учебе.
    – Мальчик у вас на редкость одаренный, – сказал он. – Таких и среди детей образованных людей не часто встретишь. Самородок! Кто знает, возможно, это растет второй Ломоносов!
    Последний довод очень впечатлил отца. Когда Василий, два года проучившись, окончил школу, Лобанов-старший сам свез его в Рязань, к дальнему родственнику жены, мелкому лавочнику. Василия приняли в четырехклассное городское училище – то самое, где потом он стал директором.
    Юноша учился и подрабатывал где придется, потому что не хотел быть обузой родственникам, а сельских даров отца хватало ненадолго. Каждую свободную минуту проводил в библиотеке, в театре или на собрании городского исторического общества, куда любопытному пареньку позволили ходить.
    Училище он окончил с отличием. А дальше начались его мытарства. В Московский университет документы Лобанова не приняли: не соответствовало рангу его крестьянское сословие и низкий статус училища. Василий поехал в Санкт-Петербург – и там то же самое. Мог бы он попробовать поступить в университеты Киева или Харькова, но не хотелось уже больше выслушивать презрительно-вежливые отказы. С молодым, злым напором он решил: «Родную сословную трясину мне не перейти! Надо ехать за границу, на Запад, там – демократия».
    И он поехал – пока хватило денег. Шел, подрабатывал, снова ехал. Иностранные языки давались молодому человеку с необыкновенной легкостью, тем более что основы немецкого и французского он знал. В Краковском университете Василий год слушал лекции по физике и астрономии, столько же – химию и естественные науки в Мюнхенском. Четыре года он жил в Париже, снимал комнату в Латинском квартале и постигал в Сорбонне историю, римское и современное право, западноевропейскую литературу.
    Как много интересного рассказывал отец Аленке о своем почти что пешем путешествии по Европе! Но особенно, конечно, о Франции. Он был любознательным, молодым и легким на подъем. В летние перерывы между занятиями он ездил по стране – когда сам, когда с друзьями, – от Бретани до Лангедока. И все же самые интересные рассказы отца были о его студенческой жизни в Париже.
    – Я приехал туда через два года после Парижской Коммуны. Сколько она была – два месяца! Но такие события помнят века, это я утверждаю как историк. Казалось, дух Коммуны витает над Парижем.
    Париж отец любил особой любовью. У него были там любимые места. Церковь Сент-Эсташ и соседний с ней сквер с Фонтаном невинных. Или площадь перед аббатством Сен-Жермен-де-Пре. Однажды там, в кафе возле книжного магазинчика, Базиль Лобанов сидел за одним столиком и разговаривал с Виктором Гюго. Седобородый, красивый семидесятилетний старик рассказал молодому русскому студенту, что пишет новый роман о Великой французской революции, о 93-м годе. И молодой человек понял из его недосказанных слов, что недавние события вызвали у писателя подобную аналогию.
    Огюст Ренуар, возрастом не намного старше студентов, часто приходил в Латинский квартал, охотно рисовал портреты ребят, но особенно девчонок из шантана. Эдуару Мане хоть и было уже сорок, но его крепкая фигура и веселый нрав делали его здесь своим. Он тоже захаживал в студенческий квартал, делал наброски различных бытовых сценок. Оба они были уже известные художники, а название «импрессионисты» уже витало в воздухе, но было еще не на слуху. Не то что сейчас!
    Алена слушала рассказы отца с восторгом и не совсем понимала, как он мог оставить Париж, уехать. А Василий Николаевич улыбался:
    – Как сказал когда-то король Генрих Четвертый: «Париж стоит мессы». Но Анри Наварра был французом. А я – русский. Я всегда знал: учусь для того, чтоб вернуться домой. Что с того, что чиновники не хотели пускать меня в науку? Из-за них я не перестал любить свою страну. И хотел служить ей во благо.
    – А они, папочка, опять тебя не пустили?
    Отец притягивал ее к себе, гладил доброй ладонью пушистые волосы:
    – Умница моя… Это им только кажется, что не пустили. Я делаю свое дело, и мои знания переходят к вам, моим ученикам.
    Но девочка в общем-то была права. Когда Василий Лобанов вернулся из Франции в Москву, в министерствах науки и образования встретил лишь холодновато-вежливые кивки и улыбки: «Да, да, превосходно, диплом Сорбонны…» Но, как следовало дальше из этих разговоров, изыскательные лаборатории и научные общества университетов и институтов не нуждались в нем, человеке без имени, званий и титулов. «Вот если только на ниве народного образования…» А почему бы и нет – решил Василий Лобанов.
    Но в столице даже этой работы для него не нашлось, ему предложили назначение учителем в реальное училище города Серпухова. И Лобанов поехал в Серпухов. Через два года он уже испытывал настоящее чувство благодарности тем чиновникам, которые «не пустили» его в науки, как он мечтал в молодые годы. Оказалось, что его призвание и его истинная любовь – учительство. Вскоре реальное училище стало престижным заведением – благодаря ему, талантливому и разностороннему преподавателю. И если в своем училище Василий Николаевич обучал ребят за скромную учительскую плату, то его частные уроки стоили дорого. Потому что в учениках у него ходили дети самых именитых и богатых горожан. Сын фабриканта-миллионщина Коншина, внуки графини Соллогуб… Графиня Мария Федоровна Соллогуб предложила молодому учителю войти в свой попечительский совет. Василий Николаевич согласился. К тридцати двум годам он был уже известный и уважаемый горожанин, имел небольшой, но красивый двухэтажный каменный дом в центре города, у Торговой площади и Гостиных дворов. Как раз в это время Лобанов женился.
    Анечка Лукашова была дочерью земского врача, окончила курсы медицинских сестер и помогала отцу в его практике. Кроме того, ухаживала за больными в городской благотворительной больнице для неимущих. Ей было 27 лет, но выглядела она совсем молоденькой, годков на девятнадцать. Вот это сочетание юной чистоты и свежести и при этом уже взрослого разума, понимающего жизнь и умеющего ее анализировать, делали девушку особенно интересной. Кто в кого влюбился первым, так и осталось невыясненным. Когда Василий и Анна познакомились, то уже были наслышаны друг о друге.
    Через несколько лет именно от жены Василий Николаевич впервые услыхал новость: совсем рядом с городом запущенную прежними владельцами усадьбу Мелихово купил Антон Павлович Чехов. Лобанов очень любил рассказы этого молодого, но уже хорошо известного писателя. «Унтер Пришибеев», «Враги», «Каштанка» – в этих рассказах была и его жизнь, и его судьба. А совсем недавно он прочел только опубликованные в этом году в журналах «Попрыгунью» и «Палату № 6» и как раз говорил жене: «У этого писателя – великий талант. Он еще поразит нас будущими шедеврами».
    Вскоре в Серпуховской земской управе они с Антоном Павловичем познакомились и сразу понравились друг другу. Чехов был лет на пять моложе Лобанова, но это никак не сказывалось на их дружбе. Они были даже внешне похожи: высокие, густоволосые, с мягкими чертами и проницательными глазами. Обоих беспокоили вопросы народного образования, и вместе они добивались от властей открытия новых сельских школ.
    В общем, жил Василий Лобанов в Серпухове интересно, любимая жена была во всем ему другом. А вот детей у них не было и, как предсказала медицинская наука, быть не могло. Да, вокруг Лобановых роилось много чужих детей, которых они учили, лечили, которых искренне любили. Но от этого желание иметь своего ребенка не становилось меньше. Не раз они думали и говорили о том, чтоб усыновить сироту. Однако что-то постоянно этому мешало. Когда Василию было сорок лет, а Анне тридцать пять, пришло сомнение: не поздновато ли браться за воспитание ребенка, хватит ли отпущенного жизнью времени, чтоб поставить его на ноги… Как раз именно тогда на парадной двери их дома зазвонил колокольчик. Василий, вышедший на крыльцо следом за Анной, увидел такую картину. Жена растерянно держит на вытянутых руках крохотный сверток, а стоящая напротив женщина, уже пятясь к ступенькам, торопливо приговаривает:
    – Вы не сомневайтесь, она сиротка, совсем сиротка. Вчера родилась, отца и не было, а мамаша сразу преставилась… Мне наказали в приют отнести, а я вот вам… Слыхала, что детей у вас нет, а хотите. Не сомневайтесь, она сирота, хорошенькая девочка, жалко в приют. У хороших людей вырастет, вот и божеское дело будет…
    Бочком, бочком она уже спустилась по ступенькам и быстро пошла, почти побежала по улице, успев несколько раз оглянуться, прежде чем скрыться за углом.
    Жена была совершенно ошеломлена, но Василий почти сразу взял себя в руки, молча слушал и пристально разглядывал женщину. И за эти две-три минуты разглядел ее очень хорошо.
    Анна, растерянная, повернулась к мужу, неуверенно держа младенца. Василий осторожно отогнул уголок пеленки. Открытые глаза крохотной девочки смотрели прямо на него. Поразительно, но у нее уже были густые темные ресницы, и оттого глаза казались глубокими, прозрачными. Четкие, как нарисованные губки беззвучно шевелились… Нежная боль сжала сердце Василия Лобанова.
    – Что же делать, Вася?
    Анна еще спрашивала его, но уже непроизвольно согнула руки и прижала малышку к себе.
    – Да, Анечка, – ответил он. – От таких подарков судьбы не отказываются.

14

    Лобановы подали заявление в полицейскую управу, указав, что неизвестная особа подбросила им младенца, якобы круглую сироту. Они сделали заявление о том, что хотят удочерить ребенка, если выяснится, что на него не объявлен розыск. Василий Николаевич внимательно осмотрел вещи подкидыша. Но это были самые простые пеленки, без каких-либо меток и отличий. Девочка же казалась новоявленным родителям чудесной. И на ней-то отличие как раз было. На гладком и чистом тельце, на левом плече, ближе к лопатке, четко вырисовывалось родимое пятно: словно треугольник, но углы закругленные.
    – Смотри, Анечка, какая у нашей малышки красивая меточка.
    – Это к счастью!
    Жена нагнулась и поцеловала пятнышко. Она за минувшие три дня расцвела и так помолодела, словно вернулась в пору юности. Они уже наняли девочке кормилицу и няню. Василий Николаевич сразу же побывал в городской администрации и полицейской управе со своим заявлением. Теперь же Лобановы решили вместе навестить городские власти, чтоб начать, если нет препятствий, процесс удочерения.
    Экипаж подвез их к зданию, где размещались основные присутственные места. Они еще не успели сойти на тротуар, как увидели: на крыльцо здания вышла небольшая группа людей. В молодой женщине и мужчине постарше угадывались муж и жена. На шляпке дамы виднелась коротенькая, почти декоративная траурная вуаль, черный шарф под легким пальто мужчины тоже указывал на траур. Их провожали председатель дворянского собрания и секретарь. Но не они заставили Лобанова замереть на мгновение, а потом тихо сказать жене:
    – Анечка, ты узнала?.. Повернись ко мне… вот так, чтоб наших лиц не видели!
    И добавил уже кучеру:
    – Подожди, милок, постой на месте. Мы еще не решили – сходим или едем дальше.
    Там, на крыльце, рядом с господами, стояла служанка или компаньонка – та самая женщина, которая принесла им ребенка. Она держала в руках зонтик, сумочку и манто дамы. Та как раз зябко повела плечами, и служанка живо набросила на нее манто. А потом побежала к красивой карете с гербами, распахнула дверцы и опустила ступеньки. Лобановых она не видела. К зданию постоянно подъезжали кареты, отъезжали, так что они в глаза не бросались. Мужчина и женщина между тем распрощались со своими провожатыми и пошли к карете. Вслед за ними туда села и служанка. «Скорее все же компаньонка», – подумал Лобанов, глядя вслед уезжавшему экипажу.
    – Иди в приемную администрации, – сказал он жене, – жди меня там. А я кое-что выясню.
    Он быстро пошел в то крыло здания, где располагались комнаты дворянского собрания. Василий Николаевич был хорошо знаком с секретарем собрания Самаровым – встречались по делам попечительства народного образования. Тот как раз стоял у приоткрытого окна приемной, курил длинную тонкую сигарету. Пожав руку, Лобанов спросил у него что-то о делах, потом тоже закурил – за компанию.
    – Я, когда подъезжал, видел вас и господина Крошенина на крыльце, – сказал как бы между прочим. И Самаров тут же заговорил о том, что интересовало Лобанова.
    – Мы провожали мадам и мсье Коробовых. Знаете их? Это родственники князя Берестова Романа Всеволодовича.
    О Берестовых Василий Николаевич слыхал, поскольку их родовое имение располагалось недалеко от города. А секретарь продолжал говорить:
    – Они обращались к нам с просьбой о посредничестве: договориться с Владычным монастырем о захоронении на монастырском кладбище.
    – На кладбище есть светские захоронения? – небрежно удивился Лобанов.
    – И довольно много! В основном – дворянские фамильные склепы. Между нами, настоятельница, мать Евстолия, тоже очень высокого происхождения. Что-то там произошло у нее в юности: то ли жених бросил, то ли умер – вот она и постриглась.
    – Значит, Коробовы – из высоких дворян?
    – Да, – ответил секретарь, и нотка иронии появилась в голосе. – Они родовиты. Но главное – конечно, родство с князьями Берестовыми. Князю Роману Георгий Васильевич приходится двоюродным братом, это вводит его в самые высшие круги… Впрочем, они и в самом деле хорошие, преданные родственники. Все хлопоты в несчастье взяли на себя.
    – В несчастье? Верно, кто-то умер?
    – Княгиня Елена пять дней назад разрешилась от бремени, здесь, в своем имении «Замок». Родила девочку, только несчастная и суток не прожила, умерла. Княгиня в страшном горе, да и со здоровьем у нее после родов плохо, а князь, конечно, неотступно рядом. Вот Коробовы и взяли на себя все хлопоты о захоронении ребенка.
    Голос у Василия Николаевича немного дрогнул, когда он переспросил:
    – Пять дней назад? Девочка? – Но он быстро взял себя в руки, поинтересовался: – Приехали, наверное, из Москвы, чтоб организовать похороны?
    – Да, Георгий Васильевич сразу приехал. А Тамила Борисовна была с княгиней все время здесь, в «Замке». Они очень дружны. – И добавил, прищелкнув пальцами: – А какая женщина, обратили внимание? Хороша, чертовка! Есть в ней что-то такое… магнетическое. Во всяком случае, притягивает, как магнит!
    Мужчины посмеялись, пожали друг другу руки и разошлись. Лобанов шел по присутственным коридорам бледный и задумчивый. Он думал о том, что ему следует немедленно провести тайное расследование. Но и без этого он был почти уверен: никто не станет искать маленького подкидыша! Малышка останется у них, станет их дочерью. Да он уже и сейчас думал о ней как о своей малышке. Потому, наверное, так остро ощутил: девочке может угрожать большая опасность, ее надо оберегать!
    Дома Василий Николаевич рассказал жене о разговоре с Самаровым. Они долго молчали, глядя друг на друга. Вывод напрашивался сам. Наконец Анна первая вымолвила то, что мучило их обоих:
    – Но зачем? Зачем эта женщина, судя по всему – служанка господ Коробовых, – пошла на подобное ужасное преступление?
    – Слуги-интриганы бывают, конечно, не только в романах да пьесах, но и в жизни, – мягко ответил Василий Николаевич. – Но чаще всего они лишь выполняют волю господ…
    Анна поняла его сразу:
    – Верно, Вася! Как же я сразу не додумалась! Ей и вправду ни к чему, если только она не хочет за что-то жестоко отомстить Берестовым. Но подобное – из области фантазии. А вот ее господам…
    – Да, дорогая, я тоже думаю о господах Коробовых. Но и в этом случае есть множество вопросов. Вот найду ответы на них – картина прояснится.
    Два года назад Василий Николаевич стал собирать материалы по истории Серпухова. Не раз говорил коллегам: «Невероятно интересные люди здесь жили и события происходили! Можно написать не только исторический очерк, но и не один роман». Лобанова привыкли видеть в городских архивах самых разных служб, знали – работает над исторической книгой. Поэтому он спокойно, не обращая ничье внимание, нашел в именных списках горожан сведения о князьях Берестовых, владельцах большого поместья в Серпуховском уезде. Оказалось, что у князя Романа Берестова нет в живых родственников. Один только двоюродный брат – сын сестры отца. Георгий Васильевич Коробов.
    …Прочитав об этом, Лобанов только теперь по-настоящему поверил, что его догадка может оказаться единственно верной. У княгини Елены Андреевны имелся целый сонм родственников, правда, довольно дальних, но все же… Однако, случись что с Берестовыми, никто из них наследства не получит. Только господин Коробов…
    Но почему речь вообще должна идти о наследстве? Разве супруги Берестовы стары, больны? Нет, они молоды. Даже если умер первый ребенок, у них будет второй, третий… Так почему же?
    Василий Николаевич отложил толстую папку с бумагами, задумался. А если что-то не так со здоровьем? У княгини, например? Интересно, какой доктор принимал у нее роды? Привозили в имение своего? Скорее всего… Но, возможно, кто-то из местных врачей помогал или просто что-то знает?
    Дома этот момент он обсудил с женой.
    – Если там был кто-то из наших врачей, я это узнаю, – заверила его Анна.
    Ее отца, старого доктора Лукашова, уже не было в живых. Однако он был очень почитаемым и известным в Серпухове врачом, и его дочь продолжала доброе знакомство чуть ли не со всеми практикующими докторами. Да и сама служила по медицинской части. Уже на следующий день, вернувшись днем из больницы, Анна сказала весело:
    – Удача, Вася! Оказывается, Берестову постоянно наблюдал доктор Сойкин. За ним из имения присылали чуть ли не ежедневно, а последние дни он просто жил у Берестовых, ожидая срока родов. Он и принимал ребенка.
    – Что ж, провидение на нашей стороне, – сказал Лобанов.
    Николай Клавдиевич Сойкин много лет был одним из лучших друзей Аниного отца. Он и доктор Лукашов еще учились вместе в институте и потом не раз помогали друг другу в сложных случаях заболеваний. Оба слыли самыми опытными медиками в городе. Естественно, Сойкин знал и любил Анну. При жизни доктора Лукашова они дружили семьями. После смерти отца Анна и Василий лишь раз навестили Сойкина – уже давно. Так что пожилой доктор и его супруга были рады вновь видеть Лобановых. Первая тема разговора, конечно же, была о маленьком приемыше, удочерить которого хотели Лобановы. Как Василий Николаевич и рассчитывал, эта тема тут же вызвала у доктора ассоциацию с другой маленькой девочкой. Без всяких подсказок и вопросов он простодушно рассказал «Василию и Анечке» о несчастной княгине Елене Берестовой.
    – Молодая, красивая женщина так хотела детей. И, казалось бы, что же – родила! Сами роды были нелегкими, а потом пришлось сделать небольшую операцию, чтоб сохранить жизнь матери… Анечка, как медик, меня понимает… И вот – женщина не сможет больше иметь детей. Печально, но ведь есть ребенок, он скрасит их жизнь. А младенец вдруг умирает! Ах, какая трагедия, какая трагедия! И никакое огромное богатство, которым Берестовы располагают, не вернет им утраченного счастья…
    – И что же это, Николай Клавдиевич, девочка сразу родилась нежизнеспособной? – спросила Анна.
    – Вот ведь какой случай, Анечка, получается! Я себя ни в чем не могу упрекнуть! Конечно, после таких непростых родов малютка была слабенькая. Но – можешь мне поверить – вполне здорова! Не сразу закричала, но потом голосок хорошо подавала, и есть начала хорошо. Ей уже была готова кормилица, присмотр был отличный – нянька, родственница княгини, ее служанка – все глаз не спускали с младенца. Я еще целый день оставался, потом уехал успокоенный, но все же подумывал на другой день привезти с собой опытную фельдшерицу, чтобы она несколько дней побыла и с роженицей, и с новорожденной. А вот – не успел!
    – Что же могло случиться с ребенком? – удивился Василий.
    – Князь и княгиня категорически отказались отдать тело дочери для прозекторского исследования. Потому могу сказать только приблизительный диагноз. Или родовая мозговая травма, или патология каких-то внутренних органов – сердца, почек, легких… А девочка была чудесная!
    – Наверное, на княгиню похожа? – спросила Анна. – Я как-то видела ее, очень красивая женщина.
    – Ну, – засмеялся доктор, – когда младенцу день от роду, трудно определить сходство. Но с отцом у малютки одно сходство было бесспорное. Родимое пятнышко на плечике – точно такое, как у князя Романа. Когда девочка родилась и он пришел на нее взглянуть, я ему показал. Он был просто счастлив и на радостях расстегнул рубаху и показал мне свое родимое пятно. На том же месте – левом плече, и такой же формы: как бы треугольный овал. Так представляете, Василий, Анечка! – что за казус в моей медицинской практике!
    И доктор Сойкин поведал Лобановым историю исчезновения родимого пятна – когда он осматривал тельце мертвой девочки, там пятна уже не было. Возбужденный доктор предполагал, что, возможно, сделал открытие в медицине. Василий и Анна не разубеждали его, хотя прекрасно знали, что родимое пятно никуда не исчезло – оно там же, на левом плече их приемной дочери.
    – Да, Николай Клавдиевич, миленький, потерять ребенка тяжело. И знать, что у тебя никогда не будет детей, – тоже очень тяжело. Я-то хорошо понимаю княгиню.
    – Нет, Анечка, ей узнать об этом еще предстоит.
    – Как, – удивился Василий, – вы ничего не сказали княгине Берестовой?
    – Не успел, голубчик. Поначалу пожалел ее, после родов слаба была. А потом как сказать? Над телом мертвого ребенка, над свежей могилой? Нет… – покачал головой Сойкин. – Пусть пройдет время.
    – А князь? Тоже в неведении?
    – Князь Роман знает. Ему я сказал об этом сразу, как только провел операцию. Ему и самой близкой родственнице Берестовых – Тамиле Коробовой. Эта молодая женщина очень помогала роженице… Что ж, – доктор Сойкин пожал плечами. – Теперь уж ничего не сделаешь. Во всяком случае, Берестовы могут поступить, как вы, – взять ребенка на воспитание, усыновить… Но, думаю, вряд ли они на это пойдут! А как ваша малышка, Анечка? Может, мне нужно осмотреть ее?
    – Она здорова, Николай Клавдиевич, не беспокойтесь!
    – Ну, я-то знаю, что ты не только сестричка опытная, но и настоящий врач-практик! Папенькина выучка.
    – Верно, – подхватил Василий Николаевич. – Аня прекрасно ухаживает за девочкой. Но если возникнут какие-то проблемы – мы сразу к вам!..
    После разговора с доктором сразу многое стало ясно. Значит, все-таки деньги, богатство – главный мотив преступления. Коробовы сразу же после родов узнали: у Берестовых никогда больше не будет детей. Исчезни маленькая, только что появившаяся на свет девочка, и они – единственные наследники. Они и их сын!
    Анна и Василий тихо разговаривали, сидя у кровати спящей малышки. Они были одни – кормилицу и няню отпустили отдыхать.
    – Проще было бы ребенка убить. Но – и сложнее. Насильственную смерть можно определить: вдруг бы Берестовы согласились на вскрытие…
    – Может быть и по-другому, Вася, – Анна глянула на малышку, улыбнулась. – Не так-то просто убить ребенка. Эти Коробовы все-таки молодые люди, воспитанные, религиозные, наверное. Не решились живую душу погубить. В этом для них кроется как бы и моральное оправдание: девочка-то жива…
    – Возможно, и так, – согласился Лобанов. – Скорее всего, этого мы никогда не узнаем. А вот что мы можем узнать и должны – кто и почему направил служанку Коробовых к нам?
    – Как же мы узнаем? У нас нет детей, мы мечтали о ребенке – это знали многие. У меня на работе, в больнице, например. Я ведь не скрывала.
    – Вот с больницы, Анечка, ты и начни поиск. Я об этом уже думал! – Василий прошелся по комнате. – И вот какая логическая цепочка выстроилась: нужен был на подмену другой младенец – умерший своей смертью. Где же такого искать, как не в больнице для бедных.
    – Да, у нас часто умирают и роженицы, и детки – от истощения да болезней… Бог мой, Вася, но ведь это так страшно – мертвого ребенка брать на подмену!
    – Успокойся, дорогая, успокойся… Все это произошло буквально на днях. И если в твоей больнице, ты сумеешь об этом узнать, не сомневаюсь. Причем даже уверен, что именно там – к тебе ведь ниточка тоже из больницы тянется.
    – Вася… Я вот что подумала. И смерть того, другого ребенка, и подмена должны были происходить в один день – тот самый, когда служанка Коробовых принесла нам нашу малышку. Я завтра же наведу в больнице справки.
    В тот день, о котором говорила Анна, в больнице скончалось трое младенцев – две девочки и мальчик. Две девочки… Анна поняла, что ей нужно увидеть документы – заключения врачей, справки о родителях. Она быстро придумала предлог: одна родившая недавно женщина хочет подать прошение о пособии на ребенка-инвалида, просит дать ей справку. Анечку Лукашову-Лобанову знали в больнице более десятка лет, никто и не подумал усомниться в ее словах. Она получила доступ к документам и скоро знала, что одна из умерших девочек не была новорожденной – ей шел уже третий месяц, она родилась с сильной травмой головы и чудом прожила свой недолгий срок. Ее, конечно же, на подмену взять не могли.
    Вторая девочка родилась накануне, а умерла в тот самый день! Ее мать привезли из ночлежки без сознания, а когда женщина очнулась, ребенок уже умер. В тот же день роженица совершенно незаметно куда-то исчезла, оставшись безымянной. В справке написано было лишь: «Женщина 16–17 лет, крайне истощенная»
    Когда Анна прочитала эту скупую запись, у нее заболело сердце. Обездоленное существо, сама еще дитя! Так ко всему прочему, у нее еще и мертвого ребенка крадут!
    Впрочем, остановила сама себя Анна, у нее ли? Хорошо бы проверить, убедиться. Два дня она вела осторожные разговоры вокруг да около – с сестрами, няньками, уборщицами. На третий день в приемном покое пожилая прибиральщица сама заговорила с ней.
    – Какое вы доброе дело сделали, Анна Дмитриевна! Господь вас наградит! Брошенного ребенка взять, это не каждый на такое способен.
    – Спасибо, Авдеевна, на добром слове.
    – А я тут давеча как раз говорила одной женщине: какая нищенка или гулящая и не хочет дитя, а рожает, а добрые люди хотят, да не судьба. Вот и у нас Анна Дмитриевна Лобанова с мужем – обеспеченные, образованные люди, какое б воспитание хорошее могли б предоставить дитю, а вот – Бог не дал…
    – Так и сказали?
    – Да. Или зря болтала? – испугалась прибиральщица.
    – Нет, Авдеевна, ничего, – успокоила ее Анна. – Может, как раз ваши слова до Бога и дошли… А когда разговор-то этот был?
    – Во вторник минувший, – припомнила Авдеевна. – Я ведь ей почему про нищих да гулящих говорила? Потому как раз, что девчонку молоденькую из ночлежки привезли. Она родила девочку, а зачем ей-то ребенок нужен?
    У Анны сильно забилось сердце. И даже голос слегка дрогнул, когда она спросила:
    – Это какой ребенок? Что умер потом?
    – Да, он. Может, и лучше, что помер. Что бы та бедняга с ним делала. А то работает – я как раз случайно видела на соляных складах эту Глашу.
    – Значит, вы с той женщиной разговаривали, когда ребенок у Глаши уже умер?
    – Нет, еще живой был. Хотя доктор сразу сказал: не жилец, скоро помрет. Я той женщине так и сказала: если выживет младенец – вот и помогите им.
    – О чем это вы? – не поняла Анна. – Какая помощь?
    – Так ведь та женщина сюда пришла от каких-то своих богатых господ. Говорит: «Мои господа хотят помочь какой-нибудь матери с младенцем – бедным, одиноким…» Она сюда в приемный покой пришла, а я ее к главному врачу направила. Она потом и пошла, но долго со мной говорила.
    – Интересно… От каких господ – не сказала?
    – Нет… Сама, видно сразу, не из господ, а в услужении у них. Молодая, но не слишком. Востроносенькая, кудряшки завитые.
    Когда Лобановы сложили все сведения, собранные за последние дни, у них сомнений не осталось: их приемная дочь – княжна Берестова. И Анна дрогнувшим голосом спросила у мужа то, что должна была спросить:
    – Что же будем делать, Вася? Может, заявим в полицию?
    Он улыбнулся печально, покачал головой:
    – Я каждый день об этом думаю. Но, Аннушка, чего мы добьемся? Скорее всего – шишек на свою голову, если не хуже. И даже неоспоримое доказательство – родимое пятно – опытные адвокаты смогут объяснить случайным совпадением. Нужно нам это? А девочке? Не окажется ли ее жизнь под угрозой?
    Анна подошла к ширме над дверным проемом, заглянула в соседнюю комнату, где кормили девочку. Оглянулась с сияющими глазами:
    – Нет! Ничего не нужно! Это наша дочь!
    Василий Николаевич тоже подошел, обнял жену, глянул через ее плечо в комнату:
    – Наша… А все угрозы от нее мы отведем…

15

    Люди понимали их, соглашались: да, это верное решение. Об истинной причине знали только Лобановы.
    – Пока Коробовы знают, у кого растет девочка, над ней висит дамоклов меч. Если уедем отсюда – они не станут нас искать. Во-первых, придется объяснять: зачем? А это для них опасно. А главное: коль нет ребенка в поле зрения – то словно бы и совсем нет. Это психология.
    – А помнишь, Вася, когда служанка принесла нам девочку, она сказала что-то вроде: «Наказано было отдать в приют, а я решила отдать хорошим людям».
    – Помню, Анечка… – Василий Николаевич задумчиво покачал головой. – Я думал об этом. Возможно, она и в самом деле ослушалась наказа – пожалела ребенка. В этом случае она, конечно, хозяевам своим правду не сказала.
    – Значит, Коробовы могут и не знать, что Аленушка у нас?
    – Могут и не знать… И даже никогда не узнать, если служанка станет молчать. А если нет?
    – Ты совершенно прав, дорогой. Коль мы наверняка ничего не знаем, надо уезжать. Главное теперь – ее безопасность.
    Анна держала дочь на руках. Василий наклонился, щелкнул пальцами. И девочка улыбнулась ему во весь свой беззубый ротик.
    Документы на удочерение девочки были уже все оформлены. Малышка была записана Еленой Васильевной Лобановой. Над именем думали не долго. Анна предложила:
    – Пусть она носит имя своей матери. Это будет справедливо.
    – Тем более что это очень красивое имя, – согласился Василий Николаевич. – Елена… Алена… Аленушка…
    Так отец и звал ее всю жизнь: Алена, Аленушка.
    Уехали Лобановы недалеко – в Рязань. Во-первых, это были родные места Василия. И потом, он не хотел удаляться от Москвы, где можно было всегда узнать о Берестовых и Коробовых. Василий Николаевич прекрасно знал: владение информацией делает человека защищенным. С собой Лобановы привезли новую няню для Аленки – юное существо, которое можно было бы назвать девушкой, если бы не застывшее, почти не меняющееся выражение лица да взгляд – отрешенный, неживой… Василий Николаевич нашел ее в Серпухове, на соляных складах. Звали девушку Глашей. Он пришел взглянуть на нее, движимый странным чувством: что-то неудержимо толкало посмотреть на женщину, чей ребенок похоронен под именем его дочери. И он увидел ее, похожую не на живого человека, а на привидение: обсыпанная белой соляной пылью, худенькая, бледная, с огромными неподвижными и странными глазами. У Лобанова заболело сердце. И он вдруг подумал, что с этой женщиной-девочкой странным образом связаны судьбы и его, и жены, и их ребенка. Он сразу же принял решение. Отозвал Глашу и сказал ей: у него маленькая дочь, ей нужна няня.
    – У меня нет молока, – ровно и тихо произнесла женщина.
    – Нет, детка, ты не поняла, – ласково ответил Лобанов. – Мне не кормилица нужна, а няня. Я знаю, что у тебя умерло дитя. А моя дочь тоже сиротка, мы ее удочерили. И кажется мне, что ты будешь хорошей няней.
    Глаша наконец подняла на него глаза. Было в них что-то очень странное, но Василий Николаевич сразу понял, что она пойдет к ним. Так что в Рязань с ними уехала эта молодая няня. А вскоре Лобанов узнал и тайну ее странной отрешенности. Через месяц, привыкнув к ним, полюбив Алену и своих новых хозяев, Глаша рассказала Василию Николаевичу обо всей своей жизни – такой еще короткой, но в которой уже было все: и большая любовь, и счастье, и настоящая трагедия, и ощущение тупика, конца, и вновь возрождение… Рассказала она, ничего не тая, и о последних событиях. Даже рассказывать о них девушке было страшно оттого, что она не понимала смысла происходящего. Ветреный хмурый день, пустынная дорога на кладбище, телега, увозящая корзину с мертвым телом только что родившейся девочки. И – женщина, берущая эту корзину, бегущая через посадку к экипажу с гербом. Помнит ли Глаша этот герб? На всю жизнь запомнила! Две узкие островерхие башни по краям, вверху между ними скрещенные мечи, а под ними – круторогий олень, высекающий искры поднятой ногой. Красивый герб…
    Лобанов сразу понял, какая необыкновенная удача пришла к ним вместе с этой девушкой. Она, оказывается, не просто мать подмененного ребенка, – она самый настоящий свидетель, видевший совершение преступления своими глазами. Да, Глаша не поняла, кто и для чего забрал тельце ее умершей девочки. Но для любого следствия ее рассказ совершенно ясно указывает на Берестовых: герб на карете их, княжеский. А там и организаторы всего дела – Коробовы – вот они! Служанку госпожи Коробовой Глаша обязательно узнает.
    Василий Николаевич не исключал, что когда-нибудь, возможно, им с женой придется воспользоваться всеми известными фактами, чтобы защитить свою дочь или чтобы доказать ее родовые права. И тогда свидетельство Глаши окажется бесценным. Поэтому, да еще, конечно, потому, что она всем им полюбилась, хотелось всегда видеть ее рядом. Однако, когда через год молодая женщина затосковала о чем-то, забеспокоилась и захотела уйти, Василий Николаевич не держал ее. Он понимал: Глаша ожила, повзрослела, потянулась к людям и к жизни. И теперь ей нужно найти себя в этой жизни. Он лишь договорился с ней, что она не исчезнет совсем из виду, будет писать ему из тех мест, где окажется.
    В Рязани никто из новых знакомых и друзей Лобановых, конечно же, не знал, что девочка у них не родная. Вскоре Лобановы подали прошение о перемене фамилии своей дочери. Мотивировка была незамысловатой: дедушка девочки, покойный доктор Лукашов, всегда мечтал, что кто-то из внуков будет носить его фамилию, продолжит род. В память о нем, из чувства благодарности, дочь и зять решили выполнить его посмертную волю. Елена – единственная внучка, пусть носит фамилию деда – Лукашова. За короткое время в Рязани Василий Николаевич уже успел стать известным человеком благодаря уму и педагогическому таланту. Его уважали, потому и препятствий к его просьбе никто не усмотрел. А то, что многие подумали: «Лукашов из мелкопоместных дворян, а Лобанов – из крестьян», – так это было ему даже на руку. Пусть все так и думают. А Аленка станет Лукашовой, еще дальше спрятавшись от возможной в будущем угрозы.
    Девочка стала настоящей радостью в доме Лобановых. Она росла веселой, энергичной, очень самостоятельной. Отталкивая протянутые руки матери и отца, она кричала: «Сама! Сама!» – и плюхалась в речку на мелководье, колотя изо всех сил ладошками. И ведь держалась на воде, плыла! Такой она была во всем. Но одновременно и нежной, ласковой, послушной. Очень любознательной. До девяти лет Василий Николаевич обучал ее всем наукам сам, а Анна занималась с ней музыкой. Когда Аленка поступила в женскую гимназию, она свободно говорила по-французски и по-немецки, хорошо разбиралась в классической литературе, искусстве, играла на рояле, решала алгебраические уравнения…
    Елене исполнилось пятнадцать лет, когда отец повез ее в Москву. Там Алена держала экзамен в пансион благородных девиц. Знания ее вызвали у экзаменаторов восхищение. Но, не носи девушка дворянскую фамилию дедушки, она бы в это престижное учебное заведение не поступила.
    Училась Аленка увлеченно, но настолько легко, что у нее оставалось время и на помощь подружкам, и на устроение костюмированных праздников, и на чтение книг. Она была всеобщей любимицей: и учителей, и однокурсниц. Однажды старшая наставница попросила Алену отнести в кабинет директрисы, госпожи Спиридоновой, свежую почту. Сказала:
    – Екатерины Ипполитовны там сейчас нет, она с графиней Гагиной пошла в оранжерею. Просто положи почту ей на стол.
    В пансионе царила атмосфера семейная, доверительная, и Алене, как и другим девочкам, не раз доводилось заходить в кабинет госпожи Спиридоновой в ее отсутствие. Она все-таки постучала в дверь и, не дождавшись ответа, вошла. Положила почту на стол и уже хотела выйти, как услышала голоса. Дверь в соседнюю комнату была приоткрыта, и Алена увидела край стола с кофейным прибором, графиню с директрисой. «Значит, они уже вернулись», – подумала девочка и собралась потихоньку уйти. Но тут услыхала свою фамилию. И невольно застыла на месте.
    – Елене Лукашовой много дано. И внешность, и умственные таланты – в полной гармонии.
    Это был голос графини Гагиной – учредительницы и покровительницы пансиона.
    – Чудесная девушка, – подхватила директриса. – Она просто украшение нашего пансиона.
    – Воспитание, врожденный такт, шарм. А ведь она дворянка только по материнской линии. Отец, насколько я знаю, из крестьян…
    – Да, так, – услышала Алена голос директрисы. – Но господин Лобанов очень умен, образование получил в Сорбонне.
    – Вот как? – удивилась графиня. – Самородок, это интересно…
    Алена выскользнула из кабинета. В коридоре перевела дыхание, улыбнулась и пожала плечами. Она своего отца ни на какого князя не променяет! А что подслушала разговор – так это получилось случайно.
    Алена знала, что директриса, Екатерина Ипполитовна, любит ее. В пансионе все обращались к друг другу на «вы», но, оставаясь с девушкой наедине, директриса говорила ей «ты» – знак настоящей привязанности. А не так давно между ними состоялся разговор об Аленином будущем.
    – Ты, Еленочка, в этом году оканчиваешь курс обучения. Конечно, можешь учиться дальше, в университет поступить или поехать за границу. Ты еще совсем молода, у тебя все впереди. Но я хочу тебе кое-что предложить…
    – Слушаю вас, Екатерина Ипполитовна. Я вообще-то еще ни о чем конкретно не думала.
    – А вот подумай, дорогая! Со следующего учебного года мы реорганизуем наш пансион в институт с пансионным содержанием. А это значит, у нас появятся также и младшие классы. Ты могла бы остаться здесь преподавать… Языки и литературу… Не сомневаюсь – у тебя отлично получится.
    Директриса знала, каким авторитетом пользуется Елена Лукашова у своих ровесниц-пансионерок. И могла представить, как будут обожать ее и слушаться младшие девочки. А то, что у Лукашовой есть явный педагогический талант, она знала.
    Это был ни к чему не обязывающий разговор, но Алена испытала искреннюю благодарность к своей наставнице. Сама она пока еще ничего не загадывала наперед. Наступало лето – пора выпускных экзаменов. Потом она вернется в Рязань, домой, и вместе с отцом и мамой решит, чем же заниматься дальше. Быть учительницей в пансионе-институте графини Гагиной – это престижно. Но хочется поездить, повидать свет…
    Однако дальше жизнь повернулась неожиданно и трагически. Обстоятельства сами распорядились судьбой Алены – так жестоко, так странно…
    В день последнего экзамена, когда девушка, получив, как и за другие предметы, «отлично», веселая вышла из классной комнаты, следом за ней вышла и директриса. Она вместе с другими членами комиссии принимала экзамены. Правда, ее некоторое время назад вызывали из канцелярии, она уходила и вновь вернулась. Алена на это внимания не обратила – готовилась к ответу и немного волновалась. Когда отвечала, ей показалось, что Екатерина Ипполитовна смотрит на нее по-особенному – без улыбки, слишком серьезно. Девушка даже на минутку испугалась: может, не так отвечает? И вот теперь госпожа Спиридонова вышла из аудитории следом и позвала ее:
    – Лукашова, Елена… пойдемте со мной. – И добавила дрогнувшим голосом: – Деточка…
    От этого «деточка» у Алены вдруг сильно забилось сердце. В своем кабинете директриса взяла девушку за руку и сказала ей… Умерла мама. Отец тяжело болен…
    Анна Дмитриевна болела уже полгода. Алена приезжала домой на рождественские каникулы и обратила внимание на то, что мама похудела, бледна, в густых волосах появилась седина. Но мама успокоила ее тогда:
    – Работы в больнице много, доченька. И я ведь не молодею – старею…
    Анна и сама тогда не знала, что уже больна, что неизлечимый недуг очень быстро начнет истощать ее тело, обессиливать и убивать. Но она была медик и скоро поняла, что с ней. Понял и Василий Николаевич, да она и не скрывала ничего от мужа – как и всю их совместную жизнь. Последние годы Лобанов постоянно покашливал, врачи говорили, что у него слабые легкие. Туберкулез открылся у него как-то сразу и в сильной форме. Врачи, обследовавшие его, пришли к выводу, что это редчайший случай «нервного» туберкулеза, из-за переживаний за жену.
    Алене родители решили не сообщать специально о своем состоянии. Приедет летом после окончания пансиона – сама узнает. Врачи обещали, что Анна Дмитриевна доживет до осени.
    – Успею еще и повидаться с дочкой, и попрощаться, – говорила она. – Пусть подольше не знает, будет счастлива. Потом ей придется тяжело. – И ругала мужа: – Зачем же ты, Вася, довел себя до болезни? Лечись, дорогой, изо всех сил лечись! Нельзя нашу девочку еще одну оставлять, она еще не взрослая.
    Но однажды, когда уже редко вставала с постели, вдруг спросила:
    – Ты расскажешь ей все?
    Василий Николаевич сразу понял жену. Понял, о чем она спрашивает: расскажет ли он Алене правду о ее рождении? Понял и другое: жена видит, что он тоже не жилец на этом свете. Он поднял невесомую руку жены, прижался к ней щекой:
    – Скажу… Она ведь должна знать правду – это ее право.
    Жена, соглашаясь с ним, опустила веки…
    Анна слабела с каждым днем, однако была уверена, что дождется дочь. Наверное, так и случилось бы, но однажды рано утром, в предрассветный час, у нее остановилось сердце.
    На кладбище отец стоял рядом с дочерью – высокий, прямой, неподвижный. Суровый, твердый его взгляд как бы не позволял сомневаться в его силе, хотя был Лобанов очень худ, с запавшими щеками и лихорадочным блеском в глазах. Но когда комья земли застучали о крышку гроба, он вдруг закашлялся, все сильнее и сильнее. Несколько мужчин подхватили его, повели к карете, стоящей на аллее…
    Дома он сказал дочери:
    – Мы, Аленушка, наша мама и я, и ты тоже, предпочитали всегда смотреть правде в лицо. Как мне не хочется оставлять тебя одну на свете, но дни мои сочтены. Но прежде чем умереть, я расскажу тебе кое-что… – Он тяжело перевел дыхание, потом улыбнулся. – Не надо, моя малышка, так пугаться! Мы еще немного побудем вместе. А когда почувствую, что пора – тогда расскажу.
    Целый месяц отец и дочь провели вместе, почти не расставаясь. Внешне отец не менялся, он даже не был особенно немощен. Но Алена видела: он уходит от нее, отдаляется, словно видит уже нечто недоступное ей, иной горизонт… В такие минуты она затихала, замолкала. Но вот он вздрогнет, глянет на нее, улыбнется, возьмет за руку – словно вернется сюда, в этот мир. Пока еще вернется…
    Странные чувства испытывала девочка в это время. Боль от потери матери заглушалась постоянным нервным напряжением, в котором невероятным образом сочетались радость – отец еще жив, он с ней! – и печаль: он умирает, каждый день может оказаться последним…
    Погода стояла чудесная. Василий Николаевич и Алена часто выходили в сад. Там, на скамье, под большим деревом рябины, на котором уже вызревали красные ягоды, они сидели и подолгу разговаривали. Постепенно, от этих разговоров с отцом, душевное состояние Алены пришло в равновесие. Она перестала бояться близкого ухода отца, приняла его как неизбежность, закон жизни. Василий Николаевич не считал себя ортодоксально верующим человеком. Но всегда был убежден: все в жизни тесно связано, ничто не происходит случайно и не остается без последствий. И со смертью бытие не кончается, просто переходит в иное качество… Алена прониклась убеждениями отца, успокоилась. Но когда однажды они вышли в сад, молча сидели, наслаждаясь прекрасным утром, и вдруг отец сказал:
    – Пришло время, дочь, рассказать тебе… я обещал… – она вдруг ужасно испугалась, задрожала, схватила его руку:
    – Нет, папа! Нет!
    Слезы неудержимыми ручейками побежали по щекам. Алена помнила: отец расскажет ей о чем-то перед самой смертью. Словно земля разверзлась перед ней – черная бездна! Но отец погладил почти невесомой рукой ее по волосам:
    – Пора, деточка моя… Потом может оказаться поздно.
    Его голос был спокоен, и Алена затихла. А Лобанов продолжал:
    – Ты, Аленка, нам с мамой не родная дочь, приемная.
    Это оказалось для девушки полной неожиданностью. Но она быстро справилась с удивлением, спросила:
    – Я подкидыш?
    – Да, подкидыш. Но необычный. Ты – украденная принцесса. Как в сказке.
    – Бог мой, папочка! Что ты говоришь? Какой ты выдумщик!
    Алена всплеснула руками и засмеялась. На мгновение ей поверилось, что все – шутка, и даже близкая смерть отца – тоже шутка.
    Лобанов притянул к себе ее голову, поцеловал в лоб.
    – Да, насчет принцессы я пошутил. Ты всего лишь княжна. Княжна Берестова.
    И он рассказал девушке обо всем, с самого начала. И о том, что видел сам, и о том, что узнал случайно, и о том, что выяснил специально. Под конец добавил:
    – Под твоим именем похоронена совсем другая девочка – дочь той несчастной женщины, которая была твоей няней целый год. Ее зовут Глафира Рубцова. Сейчас она живет в Серпухове, во Владычном монастыре. Пока послушница, но скоро примет постриг. Она многое видела своими глазами, многое знает. Она – очень ценный свидетель. И она тебе поможет, стоит только назваться ей… Если, конечно, ты захочешь что-то предпринять…
    Он долго обессиленно молчал, потом проговорил совсем тихо:
    – Мы любили тебя, как родную, ты это знаешь. Но мы с мамой всегда помнили и о том, что ты – настоящая княжна. Постарались дать тебе достойное образование и воспитание…
    Василий Николаевич вдруг резко выпрямился, протянул девушке руку:
    – Отведи меня, Аленушка, в дом. Надо лечь.
    Через час он стал бредить, задыхаться, горлом хлынула кровь. Доктор приказал увести девушку, хотя она и просила позволения остаться:
    – Я не боюсь! Я хочу с ним быть до конца!
    Но врач жестко бросил:
    – Он уже не здесь. Он тебя не видит и не слышит.
    Еще через три часа Василий Николаевич Лобанов скончался.

16

    Больше месяца прошло после смерти отца. У девушки было время кое о чем подумать. Она росла в прекрасной семье, у нее были счастливое детство и юность. Но это была не ее жизнь. Ее настоящую жизнь и судьбу у нее украли – ради денег, ради богатства. Нет, Алена вовсе не захотела в одночасье стать богатой и родовитой. Но она точно знала одно: зло должно быть наказано.
    Есть божий суд! И те люди, которые так жестоко обошлись с ней и с ее настоящими родителями, – Коробовы – они уже наказаны. Потому что их виды на наследство Берестовых разрушены. У нее, Алены, есть маленький брат! Разве это не чудо? Он родился через десять лет после ее рождения и похищения.
    Да, Алена уже многое знала о Берестовых. Среди папиных бумаг она нашла синюю папку, в которой оказались собраны вырезки из разных газет: «Биржевых ведомостей», «Вестника Европы», французских, немецких, а также разные справки, которые Василий Николаевич, видимо, заказывал в архивах и учреждениях. Все эти материалы касались родословной князей Берестовых и всего, что относилось к их нынешней жизни. Здесь-то Алена и прочитала, что князь и княгиня Берестовы давно, почти сразу после трагических неудачных родов, уехали за границу и почти все эти годы жили то в Германии, то во Франции, то в Италии. Они не смирились с приговором докторов, княгиня долго лечилась на лучших курортах, в клиниках. Каково же было их счастье, когда шесть лет назад княгиня родила сына.
    Среди заметок попадались и фотографии. Алене нравились ее родители – князь Роман, княгиня Елена. Красивые, открытые лица! Но особенно ей нравился братишка: чудесный мальчуган с копною пышных волос и счастливой улыбкой. «Мы похожи, – думала она, разглядывая один из снимков. – Всеволод… Лодя!»
    Однако даже про себя девушка не могла называть Берестовых «мамой» и «папой». Мама и папа у нее были другие – тут уж ничего не поделаешь.
    Отец оставил Алене небольшое состояние в банковских вкладах. Его хватало, чтобы скромно спокойно жить и даже продолжать учебу. Но не за границей! Но даже если бы Алена и приехала в Париж, где сейчас живут Берестовы, что бы она сказала им? «Я ваша умершая дочь!» Глупо! Они, конечно, очень переживали тогда, когда она якобы умерла. Но прошло шестнадцать лет, они привыкли к потере, у них есть теперь сын. Она, конечно, может показать родимое пятно на плече – такое должно быть у князя Романа, отец особо подчеркивал это. Но это скорее эмоциональное доказательство, не фактическое. Как поведут себя Берестовы – неизвестно. Кому они поверят – ей или Коробовым?
    Алена умела логически мыслить. Она спросила себя: а нужно ли ей что-либо менять в своей судьбе? Станет ли ей лучше? А Берестовым? Однозначного ответа у нее не было.
    В конце концов девушка решила: она начнет собирать доказательства своего происхождения и того преступления, которое совершили Коробовы. Неоспоримые доказательства. И еще будет делать все, чтоб как можно ближе «подойти» к Берестовым, оказаться в кругу их общения – пусть даже среди второстепенных лиц. Тогда, узнав Берестовых лично, она и решит: открываться им или нет. Если – да, то доказательства уже все будут у нее под рукой…
    В одной из заметок Алена наткнулась на знакомую фамилию: графиня Гагина. Оказывается, семьи Берестовых и Гагиных дружны уже несколько поколений, а сама графиня – лучшая подруга княгини Елены Андреевны. И тогда Алена решила окончательно: она вернется в пансион, станет учительствовать. Графиня Гагина прекрасно относится к ней, ценит ее. Возможно, именно с помощью графини она сумеет оказаться вблизи Берестовых. Можно ведь ненавязчиво, умно подсказывать, наталкивать человека на нужное решение. Главное, быть у графини на виду, а там судьба поможет…
    Как и предполагала госпожа Спиридонова, молоденькая учительница Елена Васильевна Лукашова очень скоро стала кумиром для пансионерок двух новых младших групп. Была довольна ею и патронесса графиня Гагина. Говорила директрисе:
    – Вы как-то обмолвились, что отец Лукашовой был талантливым педагогом. Видимо, дочь унаследовала этот его дар. А ведь она так еще молода!
    Приезжая в пансион, Гагина всегда встречалась с Аленой и скоро стала приглашать ее на чаепития с избранными педагогами. И однажды сказала Спиридоновой:
    – Я полюбила нашу милую Елену. Как она умна, тактична, какие у нее оригинальные суждения! Будь у нее происхождение получше, она бы многого добилась в жизни…
    Алена не слыхала этих слов. Но часто, разговаривая с графиней, она думала: «Знала бы она, что говорит с княжной Берестовой – дочерью своих лучших друзей!»
    Так пролетела зима, наступил март – еще снежный и морозный, но уже со смутным ощущением головокружения. Вот тогда и грянуло из Парижа ошеломительное известие: князья Берестовы погибли в огне пожара!
    Трудно объяснить, но это так: Алена не плакала, когда хоронили маму, не плакала и когда прощалась с отцом. Как любила их, а вот же – ни слезинки не уронила. Словно окаменела от горя. А услышала о гибели своих настоящих родителей – и словно прорвало эту каменную плотину. Всю ночь горько рыдала. Не только князя и княгиню оплакивала, но и то, что никогда не узнают они о своей дочери. И маму с папой – таких светлых, умных, так любивших ее. И свое двойное сиротство. И маленького братика, что остался один… Хорошо, что девушка жила теперь сама: не в жилом корпусе пансиона, а в небольшой квартире доходного дома, которую ей самолично подыскала госпожа Спиридонова. Никто не слышал ее рыданий, никто не удивился – с чего бы это?
    Теперь Алена каждый день покупала газеты: «Биржевые ведомости» и «Московский вестник», просматривала сначала разделы «Светской хроники», «Интересных происшествий», а потом – на всякий случай – все остальные публикации. Чтоб не пропустить ничего, связанного с фамилией Берестовых. Интерес к трагической судьбе знатного рода не пропал, тем более что сиротой остался маленький мальчик. Сиротой и наследником большого состояния.
    Так, из газет, Алена узнала, что в Париж поехали единственные родственники Берестова – господин и госпожа Коробовы. Они должны стать опекунами князя Всеволода.
    Отец научил девушку логически мыслить. Еще до этой газетной заметки она думала: с кем станет жить осиротевший брат? Кто будет много лет распоряжаться его состоянием? Единственные родственники – Коробовы. Но одно дело – догадываться, другое – знать точно. В утренней газете она прочла об опекунстве Коробовых и весь день ходила задумчивая, настолько временами ушедшая в себя, что не сразу откликалась, когда к ней обращались. Она мысленно пыталась представить, как повернутся дальнейшие события и сложатся отношения: князь Всеволод и Коробовы… Каждый раз получалось одно: маленький князь – препятствие для Коробовых. Причем достаточно легко устранимое – любой несчастный случай с мальчиком вызовет у людей лишь мысль о том, что семью Берестовых преследует злой рок.
    И только одна Алена знала, что есть обстоятельство, неизвестное Коробовым. Это – она. Они о ней ничего не знают, она знает все! Так зачем же ей даны эти знания? Не может быть, чтоб просто так! Не было ли оттуда, свыше, с самого начала ей предопределено стать и спасителем, и мстителем? Ну, может, и не мстителем, но разрушителем злых планов.
    Маленького князя опекуны везут в Москву! Алена еще больше поверила в свое предназначение. Недаром их жизненные пути, так, казалось, далеко разошедшиеся, теперь сближаются почти до соприкосновения. Дело за ней – она должна придумать, как оказаться рядом с братом.
    Только теперь девушка внезапно осознала: нет, не случайно она оказалась именно в этом пансионе, которому покровительствует графиня Гагина! Наверняка отец знал о дружбе Гагиной с Берестовыми. А значит, предполагал возникновение ситуации, при которой дочь с помощью графини близко подойдет к Берестовым.
    «Боже мой, какой же он у меня умный! – восхитилась Алена. – Папочка, милый, я сделаю все, что нужно…»
    Графиня Гагина по весне часто уезжала – к Черному морю или на Адриатическое побережье. Но пока она была в Москве. И Алена однажды, сразу после окончания уроков в своем младшем классе, постучала в кабинет директрисы. Госпожа Спиридонова провела девушку в соседнюю с кабинетом комнату, усадила рядом с собой на диване.
    – Хорошо, что ты зашла, дорогая! Давно хочу тебе сказать, как мы все довольны тобой! Я слышала о твоем покойном батюшке, как о педагоге, много хорошего. Тебе по наследству достался его талант.
    – Вы очень добры, Екатерина Ипполитовна. Я ведь еще только учусь.
    – А между тем младшие девочки тебя обожают. Не каждому учителю удается внушить детям и такую искреннюю любовь, и такое беспрекословное послушание одновременно. Я недавно встречалась на званом вечере у генерал-губернатора с графиней Марией Сергеевной и говорила с ней как раз о тебе. Мы решили, что после летних вакаций переведем тебя на должность классной дамы. Ты, конечно, по возрасту еще сама девочка, но и графиня, и я не сомневаемся – справишься.
    – Екатерина Ипполитовна! – Алена подняла глаза, и директриса увидела в них слезы. Девушка и вправду не могла сдержать волнение. – Вы так много для меня сделали! Пансион стал мне родным домом! Здесь меня не только учили, но и пригрели после смерти родителей. Я и сотой доли долга еще не вернула этому дому, а вот – должна просить отпустить. И не просто отпустить – помочь мне в этом…
    Спиридонова всплеснула руками:
    – Еленочка! В чем же дело?
    – Я хочу помочь, а может быть, стать другом такому же сироте, как и я.
    У Алены задрожал голос. Она сейчас говорила чистую правду, хотя никто на свете не догадался бы о настоящих мотивах этой просьбы.
    – Вот уже больше месяца я читаю в газетах все, что касается погибших князя и княгини Берестовых.
    – Да, милая, какая трагедия! Но при чем же ты?..
    – Маленький мальчик потерял родителей так же внезапно, неожиданно, как и я. Как никто, я понимаю его чувства. Его сейчас везут из Франции сюда, в Москву. Он никогда не был в России, ему будет трудно привыкать ко всему новому. Говорит ли он по-русски? А я, вы это знаете, владею французским. Я почему-то уверена, что здесь, в России, князю Берестову нужна будет русская воспитательница, учительница, и не просто педагог, а друг. Я смогу… Простите, Екатерина Ипполитовна, меня, не сочтите нескромною, если я напомню: только что вы говорили, что дети меня любят.
    Госпожа Спиридонова была по сути женщиной простой, добродушной. Прямой разговор с ней удавался лучше всего. Да, она поначалу казалась ошеломленной, но постепенно, слушая девушку, начала тихонько кивать головой.
    – Верно, верно, Еленочка! Если подумать, то да, ты смогла бы. Но как… Ах, да! Графиня Гагина. Мария Сергеевна дружила с несчастными Берестовыми и теперь с нетерпением ждет прибытия князя Всеволода с опекунами в Москву, хочет принять участие в его судьбе. Она бы могла рекомендовать…
    – И вы понимаете, Екатерина Ипполитовна, – тихо проговорила Алена. – Ведь стать воспитательницей князя Берестова не только почетно. Это еще и хорошие рекомендации, хорошие перспективы на будущее… Да, я думаю и об этом тоже, и не скрываю своих мыслей. Обо мне теперь некому заботиться… А я хочу утвердиться в жизни.
    Спиридонова взяла руку Алены, ласково пожала ее.
    – Как нам всем будет жаль с тобой расставаться, Еленочка! Но ты права: тебе нужно подниматься вверх, ты можешь достичь многого.
    – Так вы думаете, Екатерина Ипполитовна, может получиться? С рекомендациями графини Гагиной?
    – Думаю – да. Она к тебе очень, очень хорошо относится, ценит твой ум и таланты… Я поговорю с ней, может быть, даже завтра.
    Через два дня карета графини Гагиной остановилась у высокого крыльца здания пансиона. Алену пригласили в кабинет директрисы, и она услышала то, что так желала услышать.

    – Я думаю, вы, Елена Васильевна, можете быть полезной маленькому князю Всеволоду, – сказала графиня Гагина. – Я рекомендую вас господам Коробовым. А я имею на это право, ведь князь Всеволод мой крестник. Вы удивлены?
    Графиня сбросила свой капор, села за чайный столик, где уже стоял прибор на троих, и рукой указала Алене место рядом с собой.
    – Всеволод родился в парижском госпитале Неккера. В то время я и приехала в Париж поддержать княгиню Елену. Но роды прошли хорошо, легко, и мальчик был такой славный крепыш. Через две недели мы крестили его в церкви Святого Юлиана Бедного… Там, где отпевали недавно его родителей.
    Графиня Гагина помолчала, потом решительно заявила:
    – Так что я имею право, данное мне Богом, вмешиваться в судьбу малыша! И буду не просто рекомендовать вас, Лукашова, а, если надо, настаивать. Потому что вижу: вы сумеете помочь мальчику, оставшемуся одиноким, да еще в чужой ему обстановке. У вас талант воспитателя и друга.
    «И сестры, – подумала Алена. – И защитника. Думаю, что эти таланты у меня тоже есть».
    – Вот только молоды вы очень, – вдруг вспомнила графиня. – Сколько вам?
    – Еленочке семнадцать, – подсказала Екатерина Ипполитовна. – Но это не мешает ей быть хорошей учительницей. Да и что возраст? Она столько пережила, взрослым человеком стала.
    – Ладно, – решительно заявила графиня. – Напишу, что вам уже девятнадцать! Не велик грех два годика прибавить, возьму его на себя.
    Алена с искренней благодарностью склонила голову перед патронессой. Сама о том не подозревая, графиня Гагина помогала сохранить тайну ее рождения.

17

    – Поступим, как цивилизованные жители двадцатого века, – сказал он Вадиму Илларионовичу. – Свяжет меня твой чудесный аппарат со столичным департаментом полиции?
    – Непременно! – с гордостью ответил Бородин. – Со столицей связь отличная.
    Он поколдовал немного над радиотелеграфом, и скоро в главное имперское управление полиции, на имя начальника канцелярии, пошла депеша: «В имении князей Берестовых под Серпуховом произошел несчастный случай, имевший смертельный исход. Возникли некоторые подозрения. Прошу разрешить неофициальное частное расследование. Нахожусь рядом, в имении «Бородинские пруды», в отпуске, в доме имеется беспроволочный радиотелеграфный аппарат. Следователь по особо опасным преступлениям Петрусенко». А вскоре поступил и ответ, позволяющий вести расследование. Серпуховскую полицейскую управу обещано поставить в известность.
    Доктор Бородин радовался, как ребенок.
    – Ты видишь, Люся! – теребил он сестру. – Разве это не чудо? Может, конечно, и внушенное свыше, но все же чудо человеческой мысли! Никаких тебе курьеров, депеш, долгих поездок! И в деле розыска преступников совершенно незаменимая вещь! И ведь уже показал себя: без радиотелеграфа ускользнул бы убийца Криппен.
    – Да, я согласен, – кивнул Петрусенко. – Не будь изобретено радио, Криппен и его любовница спокойно добрались бы до Соединенных Штатов и бесследно бы растворились в этой огромной стране.
    Дело, о котором они говорили, было еще очень памятно. Не прошло и года, как убийца был изобличен и повешен. А поймали его и в самом деле с помощью нового для того времени открытия – беспроволочного радиотелеграфа. Когда в Лондоне был обнаружен труп предположительно актрисы Коры Криппен, полиция стала искать ее сбежавшего мужа-врача, Хоули Харви Криппена, и его секретаршу Этель Ли Нив. Скотленд-Ярд издал циркуляр с подробным описанием их внешности. Такой циркуляр попал в руки капитана британского пассажирского парохода «Монтроуз». Это было в прошлом году. 20 июля пароход прибыл в Антверпен, и именно там на него сел мистер Джон Фил Робинсон с сыном Джоном. Капитан оказался человеком очень наблюдательным. Именно он обратил внимание на явно женские повадки Джона-младшего. Стал приглядываться к «отцу» и «сыну» и пришел к выводу, что их поведение скорее напоминает влюбленную пару. Он телеграфировал по радио о своих подозрениях в Англию. Инспектор и сержант из Скотленд-Ярда на морском экспрессе через неделю догнали «Монтроуз» возле Квебека и арестовали «Робинсонов», которые оказались Криппеном и Ли Нив.
    – Но все-таки, Вадим, согласись, – сказала Людмила, – это было сложное дело.
    – Согласен! – опережая Бородина, воскликнул Викентий. – Арестовать по подозрению – это одно. А доказать истинную вину – вот это труд. Английские коллеги здесь нам подали пример настоящей объективности. Ведь можно было как решить: жена исчезла, в доме у мужа найден труп, сам муж сбежал с любовницей. Что еще нужно, все ясно! Подозреваю, что у нас так бы могло и решиться. Но ведь труп был в таком состоянии – помните? – что опознать казалось невозможно. А они сделали это, сколько усилий приложив!
    – Доктор Пеппер и доктор Спилсбери – вот герои этого расследования, так ведь, Викентий? – Бородин покачал головой. – Так что ты прав: не только технический прогресс, но и научная медицина столько открытий этому веку принесла! Я горжусь: это как раз два моих увлечения в жизни.
    …Когда в подвале дома Криппена в Лондоне откопали останки какого-то тела – кровавое месиво, в котором ни головы, ни рук, ни ног определить было невозможно, туда спешно приехал главный патолог английского министерства внутренних дел Огастес Джозеф Пеппер. Почти десять лет назад ему удалось идентифицировать жертву, пролежавшую три года в заполненной водой могиле, и установить, что женщина не покончила с собой, а была убита. Теперь ему предстояло сделать не менее сложное исследование.
    Осмотрев останки, найденные в подвале, он быстро понял, что над ними поработал хорошо знакомый с анатомией человек. Убийца не просто расчленил тело – он извлек все кости, уничтожил или спрятал их. Стало невозможным идентифицировать убитого по скелету. Пол жертвы тоже нельзя было определить – убийца постарался. Удалены были мускулы и кожный покров… Как можно было доказать, что найденное тело – Кора Криппен? Ведь ее муж, до того, как исчез, утверждал, что жена оставила его и живет с другим мужчиной где-то в Америке.
    После нескольких часов долгой утомительной работы с останками доктор Пеппер обнаружил большой лоскут кожи примерно 14 на 18 сантиметров, с несколькими волосками. Уже сразу на взгляд он предположил, что это может быть кожа с низа живота. Пеппер десятилетиями работал хирургом, оперировал, и его внимание сразу привлекло одно специфическое изменение на коже. Операционный шрам? Очень может быть!
    Выяснилось, что пропавшая Кора Криппен делала серьезную гинекологическую операцию. Пеппер понял, что, возможно, наткнулся на след, который приведет к опознанию трупа. Однако работу предстояло проделать титаническую, одному с ней не справиться. И Пеппер обратился за помощью к своему ученику Бернарду Спилсбери.
    Спилсбери был молод – 33 года. Однако Пеппер очень ценил его врачебные и исследовательские таланты. Недаром два года назад, уйдя с должности главного патологоанатома госпиталя Святой Марии, он передал эту должность Спилсбери…
    Много дней оба патолога препарировали, изучали под микроскопом единственный имеющийся у них материал, сравнивали его со срезами нормальных брюшных стенок. И пришли к выводу: да, это лоскут кожи именно с подчревной области живота. Той самой, на которой остаются шрамы от гинекологических операций. Но в самом ли деле перед ними – шрам, а не просто складка кожи? И вновь – кропотливые исследования. Только через восемь недель патологи пришли к убеждению: шов на лоскуте кожи по положению, характеру разреза и другим качествам совпадает именно с той самой хирургической операцией. Впереди был судебный процесс, миллионы людей, следившие за расследованием из сообщений печати, ждали его.
    Адвокат Криппена решил построить свою защиту на утверждении, что части найденного тела – не Кора Криппен, а кто-то неизвестный, захороненный в доме еще до вселения туда Криппенов. Легче всего, казалось адвокату, опровергнуть утверждения медиков, ведь это так зыбко: идентификация по шраму! Он пригласил двух других известных патологов, дал им возможность ознакомиться с лоскутом кожи и шрамом на ней. После беглого изучения они сказали, что лоскут взят не с живота, а с бедра, а значит, перед ними не шрам, а складка кожи. Но когда врачей попросили дать письменное заключение, один из них, Торнболл, понял, насколько поверхностна проделанная ими работа. За день до начала процесса он сделал дополнительный срез для микроскопа и с ужасом убедился, что ошибся. Но он уже связал себя данной адвокату информацией и побоялся, что, если признаться в ошибке, пострадает его репутация. Когда начался процесс, еще никто не знал, что победителем из него выйдет молодой врач, чье имя в скором времени станет известно миру – Бернард Спилсбери.
    И теперь, вспоминая тот процесс, доктор Бородин говорил сестре и шурину:
    – Вы помните, как великолепно он держался в суде? Сколько достоинства, настоящего врачебного самоуважения! Разве все, кто дает клятву Гиппократа, так ей верны? Тот же Торнболл… хотя все же он сознался в своей неправоте, и то хорошо. А Спилсбери я просто любовался, помните снимки в газетах? Высокий, стройный, такое симпатичное открытое лицо!
    Когда на суде адвокат заявил, что Спилсбери ученик Пеппера и поэтому поддерживает мнение маэстро, Спилсбери спокойно ответил: «Тот факт, что я работал вместе с доктором Пеппером, не имеет никакого отношения к тому мнению, которое я здесь выражаю… У меня независимая позиция, и я отвечаю исключительно за мои собственные данные, полученные мною на основе моей личной работы». А потом так же спокойно и доказательно разбил все аргументы Торнболла. В какой-то момент Спилсбери сказал: «У меня есть при себе все микроскопические срезы, и я велю тотчас принести сюда микроскоп». Принесли микроскоп, и Спилсбери спокойно и доходчиво показал и объяснил присяжным, собравшимся вокруг него, все, что касалось хирургического шрама. Оказавшись в безвыходном положении, Торнболл признал свою ошибку.
    – Да, я восхищаюсь своим молодым английским коллегой, – сказал Вадим Илларионович. – Он – пример истинной врачебной этики и культуры. И преданности истине. Думаю, у Спилсбери большое будущее, он сделает еще немало открытий.
    – В судебной медицине, – уточнил Петрусенко.
    – Но почему же, – Бородин пожал плечами. – И не только…
    – Я, Вадим, тоже обратил внимание на Спилсбери и слежу за его карьерой. И уже убедился: его привлекает именно расследование преступлений с медицинской точки зрения. То есть – криминалистические исследования.
    – И прекрасно! – воскликнула Людмила. – Здесь тоже должны работать талантливые врачи. Защищать людей от негодяев!
    – Сдаюсь, сдаюсь! – Вадим поднял руки. – Ты, Люсенька, стала таким энтузиастом сыскного дела! А что же нового в нашем деле? В «Замке»? Так ли все страшно, как ты предполагаешь, Викентий? Или все же совпадения, стечение обстоятельств, так сказать?
    Викентий Павлович посмотрел на часы:
    – Десять утра. Мы с вами ранние пташки, много за утро успели сделать. Я сейчас как раз поеду в «Замок», нужно проверить одно соображение. Вспомнил я тут фразочку, которую гувернантка сказала при мне, как бы ненароком. Мол, чай, который госпожа Коробова принесла князю Всеволоду в тот самый вечер, был густого темного цвета.
    – Ну и что? – удивилась Людмила.
    – Не знаю… – протянул задумчиво Викентий. – Чай на травах заваривала кухарка, это я еще раньше выяснил. И, помнится, она-то говорила, что чай был светлый… Вот, поговорю с ней. Кто знает?.. Видишь ли, Вадим, в нашем деле, как в строительстве: кирпичик за кирпичиком незаметно в кладку ложится, а потом отступишь в сторону – вот оно, здание, целиком перед тобой.
    – Значит, ты в «Замок» за «кирпичиком»? А как объяснишь? За Сашей приехал?
    Накануне Саша остался в «Замке» ночевать: князь Всеволод просил его об этом, госпожа Коробова, конечно же, не возражала.
    – Ну что ж, и Сашу заберу, – согласился Петрусенко. – Но у меня и свой предлог есть. Сообщу Коробовой об урегулировании дела с несчастным случаем в полиции Серпухова.

18

    Викентий Павлович ехал в «Замок» верхом. Сначала – наезженным трактом, а потом свернул напрямик, через перелески и луга, по невысоким холмам и вдоль ручьев. Августа оставалось уже несколько дней – так незаметно пролетел. И в этот солнечный ясный день было тепло, но уже не жарко. Зато пейзаж вокруг стал ярче. Летом все-таки зелень однообразна. Теперь же в основной зеленый цвет полей и леса вливались самые разные оттенки золота и багреца. А вдалеке, словно новенький купол церкви, горел ранней желтизной высокий клен…
    Но вот Петрусенко снова выехал на тракт и сразу повернул к каменной ограде «Замка». Кованые ворота оказались распахнутыми, словно его поджидали. Но это, конечно, было не так.
    «Кто-то проехал прямо передо мной», – решил Викентий Павлович. И не ошибся. У крыльца стояла оседланная лошадь, а госпожа Коробова обнимала молодого офицера.
    «Сын, – догадался Петрусенко. – Ну что ж, это неплохо. Посмотрим на наследника…»
    Из окна второго этажа выглядывали Всеволод, Саша и мадемуазель Элен. Но вот они исчезли, и через три минуты вся юная компания выскочила на крыльцо.
    Госпожа Коробова заметила Петрусенко, что-то сказала офицеру. Тот коротко оглянулся, но потом заторопился на крыльцо. А хозяйка направилась к следователю. Она была возбуждена, глаза блестели, счастливая улыбка сделала лицо не просто красивым, но и впервые по-настоящему обаятельным.
    – Викентий Павлович! – Она протянула руку спрыгнувшему с седла гостю. – Добрый день. А к нам приехал сын. Его часть перевели из Санкт-Петербурга в Москву, для нас это счастливая неожиданность!
    – Поздравляю. – Петрусенко улыбнулся. – Вижу, интересный молодой человек, бравый офицер. Я не вовремя, но долго вас не задержу.
    Коробова уже успокоилась. К ней вернулась обычная сдержанная вежливость. Однако не представить его сыну она не могла. Пока они шли к дому, Викентий Павлович ей рассказал:
    – В полицейской управе Серпухова я все уладил. Гибель вашего садовника зарегистрирована как несчастный случай, дела даже не открывали.
    – Вы нас от таких неприятных хлопот избавили, дорогой господин Петрусенко! Благодарю вас… значит, я могу дать приказание засыпать злополучную яму? А то ведь даже в сад страшно ходить!
    – Хотя бы прямо и сегодня, – кивнул Викентий Павлович. – Однако у меня к вам есть небольшая просьба. Впрочем, об этом позже.
    Они уже подошли к крыльцу, где бравый офицер довольно бурно знакомился со своим кузеном.
    – Андрей! Андрей! – воскликнула Коробова. Но молодой человек уже успел подбросить мальчика в воздухе два раза и вновь поставить, хлопнув по плечу. Всеволод весело смеялся, восторженно глядя на троюродного брата.
    – Славный мальчуган! – воскликнул офицер, на миг обернувшись к матери. – Я рад, что ты теперь с нами!
    Тут он, видимо, уловил двусмысленность своего восклицания, добавил:
    – Конечно, мне очень жаль того, что случилось с твоими родителями. Но ты не один, братишка!
    При этом он все время посматривал на молоденькую гувернантку, скромно стоящую чуть в стороне.
    «Ему года двадцать два – двадцать три, – отметил Петрусенко. – Что ж, хорош собой. Высокий, ловкий. Усики, шевелюра густая, темные глаза – живые, так и «стреляет» взглядом… На отца похож. Очарует молоденькую мадемуазель… Или нет?»
    Девушка стояла спокойно, смотрела прямо, без всякого смущения.
    Тамила Борисовна познакомила сына и Викентия Павловича.
    – Господин Петрусенко гостит у наших соседей. Оказал нам большую услугу в одном неприятном деле – я расскажу тебе после. Его сын Александр – друг князя Всеволода.
    Андрей Коробов пожал руку Саше и вопросительно посмотрел на гувернантку. Но мать сказала коротко:
    – Мадемуазель Элен – воспитательница князя. А также занимается с ним языками, литературой, историей… Пойдем, дорогой, в дом, все мне расскажешь!..
    Прежде чем уйти, она поинтересовалась у Викентия Павловича, не отобедает ли он с ними?
    – Нет, нет! – замахал руками Петрусенко. – Я не буду вам сегодня докучать, ведь вы так давно не видели сына!
    Женщина благодарно кивнула и хотела уйти, но он задержал ее.
    – Мы с Сашей скоро уедем, но у меня к вам есть одна просьба… Прежде, чем вы засыпете злополучную яму, я хотел бы сам спуститься туда, посмотреть. Любопытно, знаете ли! Что это за колодец, к чему? К делу это уже отношения не имеет, просто натура у меня такая дотошная…
    Он глядел на хозяйку простодушно, с просительной улыбкой. Она ненадолго задумалась. «Прикидывает, не опасно ли это, – подумал Викентий Павлович. – Решит, что нет…»
    – А когда вы хотите его осмотреть? И как?
    – Позволяете? – обрадовался Петрусенко. – Вот спасибо! Сегодня же туда и слазаю! Сейчас пойду, с вашим Варфоломеем и другими слугами договорюсь, они мне помогут.
    На том и решили. Коробова поспешила в дом следом за сыном. Петрусенко предупредил Сашу, что часа через два они уедут в «Бородинку», и отпустил того к друзьям. Сам же пошел вокруг дома к черному ходу на кухню.
    Пелагея Никитична встретила его, как родного, сразу предложила чай и пироги с вишнями. Он не отказался, но попросил позвать Варфоломея составить компанию: есть, мол, к нему дело. Кухарка тут же отправила парнишку, растапливавшего дровами печь. И скоро они втроем – Петрусенко, Варфоломей и Никитична – дружно чаевничали.
    Похваливая пироги и чай, Викентий Павлович повернул разговор на лечебные травяные чаи. Никитична охотно стала рассказывать, какая травка от какой болезни полезная.
    – А что, хозяева часто вашими талантами травницы пользуются? – спросил он.
    – Как бы не так! – махнула рукой кухарка, впрочем, без обиды. – Госпожа свои заморские пахучие чаи любит. Всего один раз и просила для молодого князя отвар сделать, от простуды и жара.
    – Верно, вечером, накануне злополучного дня, – сказал Викентий Павлович, словно припомнив. – Молоденькая гувернантка при мне упоминала: темный густой отвар пил мальчик.
    – Ошиблась Аленушка! – возразила Пелагея Никитична. – Она и мне накануне говорила – темный чай был. Да только те травки, что я готовила, дают цвет легенький, приятный, светлый.
    – А чай, значит, госпожа Коробова заказала? Сама и забирала?
    – Сама, сама. Первый раз за все время на кухню спустилась – очень озабочена здоровьем князя была.
    Петрусенко потянулся за новым пирожком, похвалил:
    – Пироги – просто чудо! Не могу остановиться… Значит, все-таки Тамила Борисовна верит в целебные свойства трав? А о травах вообще она вас не расспрашивала?
    – Нет, она с нами разговоры не шибко ведет. Вот Зинка ее – ну, вы знаете, я вам уже о ней рассказывала, – та все выспрашивала, выпытывала о Сычихе: правда ли, что колдунья травами и лечит, и травит людей, и в одурь вгоняет, и память забирает…
    – Не скажи, Никитична, – возразил Варфоломей. – Хозяйка и самолично меня о Сычихе выспрашивала.
    – Кто ж такая эта Сычиха? – удивился Викентий Павлович. – Не слыхал раньше.
    – А это потому, что вы не местный, – объяснил Варфоломей. – Здесь в округе во всех селах ее знают. На хуторе живет, Дурдово называется, а еще – хутор колдунов. Их там несколько семей жило, высланных за колдовство. Давно уже… Все поумирали, одна Сычиха и осталась. Правнучка тех. А кто говорит – вовсе не правнучка, а сама из первых высланных, триста лет ей уже. Не знаю, что правда, но колдунья она настоящая.
    – Ох, как интересно. – Викентий Павлович достал из жилетного кармана часы. – Но мне уже пора уезжать. Да, Варфоломей Гаврилович, завтра хозяйка прикажет яму в саду засыпать. Но только прежде я туда спущусь, посмотрю. У вас ведь есть веревка и ворот, на которых вы поднимали Степана?
    – Есть, а как же!
    – Тогда берите все, зовите еще мужиков и пошли.
    Над ямой укрепили простенький, но надежный ворот, стали медленно опускать деревянную «люльку» вниз. И хотя над головой ярко светило солнце, через два метра в узком каменном мешке стало темно. Держась одной рукой за канат, Викентий Павлович светил себе фонарем. Почти сразу он увидел, что стены выложены камнем, а на одной стороне вырублены ступени. Нет, ни спуститься, ни подняться по ним казалось невозможным: время их разрушило, почти сровняло со стеной. Но когда-то… Значит, прав он был, сразу определив: эта яма – не колодец для воды.
    Наконец Петрусенко ступил на дно, огляделся. Два прохода в две разные стороны уходили здесь под землей. Вернее, то, что от них осталось: контуры низких арок, заваленные обрушившейся землей и камнями. Отсюда – и острые каменные осколки на дне, и концы железных конструкций, торчащие из стен…
    Викентий Павлович сориентировался: один проход явно вел когда-то в сторону дома, второй – к речному склону. Значит – подземный ход! Кто и зачем его здесь прокладывал? Возможно, еще первый хозяин и строитель «Замка»? И кто из сегодняшних обитателей «Замка» знал об этом подземелье? Ведь явно кто-то знал…
    Наверху солнце ослепило. Петрусенко стал отряхивать одежду, потом сказал Варфоломею:
    – Вернемся на кухню, смою с себя пыль веков.
    Приводя себя в порядок, вытираясь полотенцем, он проговорил:
    – Мрачное место эта яма. Истинная могила.
    – Бедный Степан, – вновь всхлипнула Пелагея Никитична. – Молоденький еще совсем! А ведь какой добрый был парень, цветы, кустики, деревья любил. Хотел по-настоящему на садовника учиться, как его дядя.
    Петрусенко вновь опустился на стул: его заинтересовало услышанное.
    – А что, его дядя как-то по-особенному знал садоводство?
    – Еще бы! Парамон Петрович не здешний родом-то. Его привезли из самого Санкт-Петербурга еще князья Берестовы. Не эти, которые во Франции сгорели, нет. Их родители. Давно это было, Парамон тогда сам молодой был, вот как Степан. Ты ведь тоже про то знаешь, Пелагея?
    – Да как же не знать! – ответила кухарка истопнику. – Парамон Кузменков знатный у нас был человек. Сам потом рассказывал: принадлежал он от рождения одним князьям – фамилии не помню. Те его подростком забрали из деревни в Санкт-Петербург, отдали учиться одному иноземному мастеру по паркам, садам, скверам разным. Вместе со своим учителем он насаживал парки для царя! А потом его продали нашим Берестовым. Те приехали сюда, в «Замок», и Парамон стал им обихаживать сад. Не один, конечно, много тогда крестьян наших с ним работало, он руководил, да и сам не ленился. Аллея липовая еще осталась, и террасы к воде – все он устраивал.
    – А потом, значит, тут и остался?
    – Ну да, да, – подхватил Варфоломей. – Как вышел указ от крепости освободить народ, так и он вольную получил. Но никуда не уехал, потому что невесту себе уже присмотрел в деревне Енино. Женился, детей народил. Работал, пока старики Берестовы тут жили да молодые наезжали.
    – А теперь?
    – Теперь-то стар совсем, восемьдесят, поди, уже есть. Вот Степку учил садоводству, свои сыновья-то без интереса к этому выросли, один в город подался извозчиком, другие крестьянствуют, как все.
    – Значит, Степан ему племянник? Какой удар для старика…
    – А он и не знает, – ответил Варфоломей. – У него два года как удар случился. Ноги-руки отнялись, да и разум почти ушел.
    – Очень жаль, а я хотел навестить его, расспросить кое о чем.
    – Ты, Варфоломей, с толку не сбивай человека! – замахала руками Никитична. – Мне Степан покойный как раз говорил, что дяде стало лучше, даже речь вернулась. Так что, господин следователь, можете сходить, порасспрашивать его. Только про Степу и правда не говорите старику.
    Петрусенко поднялся:
    – Спасибо вам, мои дорогие, за угощение да рассказы ваши… Я так понял, до Енино тут недалеко?
    – Близенько, – закивал Варфоломей. – Степан бегал каждый вечер. Через сад, к реке, и левее – по полю, там тропа есть. Как под горку спуститесь, то напротив, на другом холме, уже и избы увидите. Вот то и Енино. А на лошадке так за десять минут доскачете.
    – Я любитель пеших прогулок, – улыбнулся Петрусенко.
    Он вернулся в холл первого этажа и вызвал к себе Сашу. Мальчик сбежал к нему по лестнице, и было видно: станет просить остаться. Но Викентий Павлович опередил его:
    – Вот что, дорогой, ты у меня человек воспитанный, тактичный. Пусть князь пообщается со своим кузеном. А тебе тоже неплохо бы с мамой, дядей, сестренкой побыть.
    Саша коротко перевел дыхание и согласился:
    – Хорошо, папа, едем. Я, между прочим, и сам уже со всеми попрощался.
    – Прекрасно. Но поедешь ты один, верхом на моей лошади. Она спокойная, послушная. Приедешь и сразу скажешь Максиму, пусть на двуколке поезжает в село Енино, к дому Парамона Кузменкова. Я буду там.
    Варфоломей уже подвел к воротам лошадь, держал ее под уздцы. Викентий Павлович подсадил сына:
    – Ну, с Богом!
    Когда юный всадник скрылся за поворотом, он пошел через сад по злополучной тропе. Оглянулся на дом и увидел в окне второго этажа легкую фигурку гувернантки.
    На самой околице деревни он спросил о старике Парамоне встречного подростка. Тот сразу указал дом и побежал дальше, гоня перед собой пяток коз – наверное, после дневной дойки вновь на выпас.
    Крепкий, средних лет мужик отворил ему дверь, выслушал и спокойно пропустил в дом.
    – Что ж, порасспрашивайте, – сказал добродушно. – К папаше речь-то на днях вернулась, вот он все говорит и говорит. Двигаться не может, только говорить. Он рад будет, коли кто его слушать станет, нам-то все некогда.
    Это, видимо, был один из сыновей Кузменкова, живший с отцом. В комнате старика оказалось чисто, светло. Не было и в помине тяжелого духа болезни и беспомощной, прикованной к постели старости. Сыновья, видимо, хотя и не наследовали отцовского увлечения садоводством, но родителя любили и почитали. Петрусенко приметил и мелькнувшую в дверях женщину с любопытным приятным лицом, и парнишку-подростка, и девочку, вроде его Катюши, выкладывающую у крыльца на горке песка узор из осколков битой цветной посуды.
    Парамон Кузменков лежал неподвижно, но глаза его тут же обратились к вошедшему. Викентий Павлович сказал ему то же, что и его сыну:
    – Я гощу неподалеку у родственника. Интересуюсь историей этих мест, судьбами людей. В имении князей Берестовых узнал, что вы были долго у них садовником, что обучались этому делу в Северной столице… Но если вам трудно – не буду вас тревожить.
    – Жизнь моя уже кончается, что же мне себя жалеть, – проговорил старик внятно, но очень медленно. – Хоть поговорить под конец могу: речь вернулась да слушатель объявился. Коль хотите слушать – расскажу.
    Старик долго, медленно рассказывал, как семнадцатилетним парнем был отдан своими господами Шереметьевыми в обучение архитектору-садоводу Бронку – англичанину. Его и других крепостных из крестьян заставляли делать самые разные работы в парках при имениях князя. В то время входило в моду английское устройство садов и парков. Парамон был парнишка способный, трудолюбивый, ему работы по садоводству, хоть и тяжелые, очень нравились. Он ко всему присматривался, за все брался. Скоро мастер Бронк его выделил, взял себе в помощники. А потом – и в бригаду, которую отправили в Царское Село, на работы по поддержанию порядка в Екатерининском парке.
    Викентий Павлович вполне разделял восторг старика Парамона: он дважды бывал в Царском Селе, оба раза гулял в Екатерининском парке, любовался павильонами Растрелли – Эрмитажем и Гротом, Камероновской Агатовой комнатой, Китайской скрипучей беседкой. Любил сидеть у Большого пруда, над водой которого поднимается мраморная колонна в честь победы русского флота над турецким в Чесменской бухте. Он с удовольствием слушал старого садовника. Но осторожно и умело стал направлять воспоминания того к имению «Замок».
    Когда Парамона продали Берестовым, он многое знал и умел, хотя еще был очень молод. От царских дворцов, парков, фонтанов – в удаленное, одиноко стоящее имение! Но он был человек подневольный. И потом: здесь он стал главным садовником, мог набирать себе работников и помощников, сам проектировать. Новые хозяева, князья Берестовы, хотели создать вокруг «Замка» красивый парковый ансамбль с беседками, каскадами, аллеями, фонтанами. Парамон рьяно взялся за дело.
    – Вы, должно быть, весь сад перекопали, перестраивая? – спросил старика Викентий Павлович. – Не натыкались на что-то необычное? Подземелье, например? В старинных имениях такое встречается.
    – Есть там потайной ход под землею. – Старик Парамон довольно захмыкал, был рад, что вспомнил то, о чем давно забыл. – Как же, как же, есть! В саду большое дерево росло, вяз. Я его стал корчевать – место под фонтан готовил – и наткнулся на дверь в земле, а там – ступеньки вниз, глубоко. Старый князь Всеволод, мой хозяин, знал про этот ход. Мы с ним вместе слазили вниз – там еще можно было пройти немного в сторону реки. А в дом – уже нет, обвалился проход. Да и к реке опасно было пробираться, своды тоже уже рушились.
    Парамон Кузменков замолчал, тяжело дыша. Рассказывал он с большой охотой, но говорить было ему трудно. Однако после паузы он продолжил:
    – Знать-то князь про ход знал, но кто его рыл и для чего – того не ведал. Имение досталось его отцу от опальных родственников, бунтовщиков. Вот они небось для своих тайных дел и старались.
    – А что же потом? – спросил Петрусенко. – Оставили вы ход открытым?
    – Нет, князь сразу велел его закрыть. А когда через несколько лет у него родился сын, княжич Роман, то строго-настрого наказал не упоминать о подземелье, замуровать наглухо и забыть. Боялся, что мальчишка из любопытства полезет туда, а там – обвал…
    – Так князь Роман не знал о подземном ходе?
    – Не знал аж до последнего.
    – До чего «последнего»? – не понял Петрусенко.
    Старик заулыбался, хотя улыбка его еще недавно парализованного лица больше была похожа на гримасу.
    – А вот когда он последний раз жил здесь, с женой беременной. Ведь как разродилась княгиня Елена да помер младенчик, ни она, ни князь уже сюда не приезжали.
    – А вы, значит, в тот их последний приезд рассказали о подземелье? Как это было?
    – Помню, хорошо помню! Князь с княгиней и своей родичкой гуляли в саду, а я у кустов с розами возился. Княгиня-то меня уже знала, а родичке князь стал меня хвалить: знатный, мол, садовник наш Парамон, царевы парки обустраивал. Она любопытная…
    – Это какая родственница? – перебил Викентий Павлович. – Не Тамила Борисовна?
    – Она, имя приметное, я запомнил. Чернявая, красивая… Вот слово за слово, я и рассказал о подземелье. И показал, где оно.
    – Открывали?
    – Нет. Князь сказал: «Не надо. Отец не велел – пусть так и будет. Мой сынишка или дочурка тоже любопытными могут оказаться».
    Викентий Павлович подивился памяти парализованного старика. Теперь у него было еще одно недостающее звено в цепи его логических построений. На крыльце он попрощался с сыном Парамона.
    – Я живу в «Бородинских прудах», – сказал ему. – Если отцу или кому-то из вас будет нужна врачебная помощь, посылайте туда за доктором Бородиным.
    Он хотел дать хозяину денег для отца, но побоялся оскорбить: у мужика был спокойный, уверенный взгляд. Да и подворье выглядело не богатым, но добротным.
    Двуколка с Максимом уже ждала его у ворот. По пути в «Бородинку» Викентий Павлович молчал. Но в какой-то момент вдруг хлопнул Максима весело по плечу.
    – Что думаешь, дружок, есть ли предел человеческому воображению?
    – Это смотря что воображать.
    – Да я вот тут историю себе сочинил, просто таинственный роман!
    – Жизнь, она и похлеще романы закручивает, – мрачно произнес Максим.
    – Это точно. И все же: «Fortis imaginatio generat casum».
    – Непонятно выражаетесь, барин…
    Петрусенко засмеялся:
    – Ты, значит, латынь еще не выучил? Ладно, переведу. «Сильное воображение порождает событие», – говорили древние ученые. А я добавлю: особенно если это воображение преступное.
    Настроение у него было отличное. Разговор со старым садовником многое прояснил. Оказывается, Тамила Борисовна Коробова знала о существовании подземного хода, и она была здесь, в «Замке», семнадцать лет назад, во время рождения и смерти первого ребенка Берестовых. Почему-то именно этот факт особенно взволновал Викентия Павловича. Что-то ему хотелось вспомнить… Что же?

19

    Поздно вечером Тамила Борисовна вышла на веранду. Не уединения она искала – и без того была в доме одна: о Всеволоде она не думала – он вызывал у нее лишь определенные чувства и мысли, а слуг в расчет никогда не брала. Ей хотелось услышать ночные шорохи сада, исполненные манящей тревоги и тайны. Они, да еще лунный свет и звездное мерцание, не просто навевали задумчивое настроение: они подталкивали ее, подсказывали, требовали действий…
    Сын, Андрюша, не остался ночевать, ускакал к себе в полк. Она не обижалась, наоборот – радовалась: он так серьезно относится к службе! А это – одно из условий быстрой хорошей карьеры. И все же – условие не главное. А главное, как и везде и всюду, – это деньги, богатство. Именно об этом Коробова и думала все последние месяцы – неотступно, мучительно. А после встречи с сыном эти мысли захлестнули ее, словно петлей.
    Но не сразу, нет. Когда она утром услыхала цокот копыт и подошла к окну, а Андрюша, подтянув уздечку и подняв своего коня чуть ли не на дыбы, закричал: «Мама!» – и помахал ей рукой, сердце, казалось, выпрыгнуло из груди от радости. Совершенно нежданной радости, поскольку сын не писал им о переводе. Он служил в очень именитом лейб-гвардейском конно-гренадерском полку под руководством самого великого князя Николая Николаевича – главнокомандующего гвардией Санкт-Петербургского военного округа. Однако перевод всего полка в Московский округ вовсе не был понижением или опалой. Здешний главнокомандующий генерал Плеве был одним из лучших кавалерийских начальников, из лучших и опытнейших командиров. Государь особенно любил и выделял его – Коробова знала все эти подробности, как всегда знала все, касающееся дворцовых интриг, высшей знати, передвижений вверх и вниз по служебной лестнице. Знала, правда, как бы немного со стороны. Но очень надеялась, что скоро окажется в самой гуще этой жизни – внутри ее…
    Полк сына прибыл сразу не в саму Москву, а на место учений – в село Крюково. Здесь, по примеру знаменитого ежегодного Красносельского лагерного сбора, который устраивал близ Санкт-Петербурга великий князь Николай Николаевич, будет теперь проходить Крюковский лагерный сбор. А Крюково – совсем недалеко от «Замка». Вот почему Тамила Борисовна первая узнала о переводе сына, мужу в Москве о том еще не известно.
    Не многое успел рассказать ей Андрюша, но кое-что, что и радовало, и тревожило. Мальчик был влюблен! Она – из знатного рода князей Долгоруких, юная красавица и очень богатая невеста. Конечно же, отбоя от женихов – самых именитых и богатых – не было. И все же, как сказал сын, девушка была неравнодушна именно к нему. И хотя родители часто подчиняются ее капризам, но выдать замуж за простого дворянина, офицера Андрея Коробова, имеющего очень скромные средства, – на это не пойдут ни за что! А мальчик страдает! Хотя, конечно, Андрюша весь день был весел, отлично ел, шутил и даже слегка поволочился за гувернанткой, все это – так, ерунда. Он несчастен в главном. А каково ему прозябать – молодому, красавцу, умнице! Женитьба на наследнице князей Долгоруких подняла бы его на достойную высоту. Но это невозможно без больших денег.
    Она, мать, может помочь ему! Просто обязана! Собственно, все уже могло бы быть: княжеский титул, огромное наследство! Ее вина, что все так затянулось, что не получился, сорвался такой отлично продуманный, до тонкостей, план! Теперь надо все начинать сначала, и поскорее. У сына не только на примете невеста. Андрей еще откровенно рассказал матери о своих довольно больших долгах чести – карты, скачки… Боже упаси, она не осуждает мальчика! Как может жить молодой офицер без этих вещей! Вот только опять же – нужны деньги. И они есть, совсем близко! Маленький мальчишка, никому не нужный, стоит на пути непреодолимым препятствием. Да неужели же она не справится с ним, не выдернет его, как занозу из пальца! Ведь сколько уже сделано для достижения цели: и ею самой, и стечением обстоятельств! А значит – дело нужно довести до конца…
    Тамила Борисовна улыбнулась, вспомнив, как сын ловко отпускал комплименты гувернантке – и за столом во время полдника, и на прогулке по саду. Все в нем так и играло: блеск в глазах, румянец на смуглых щеках, белозубая улыбка! Ах, как же в такого не влюбиться! Правда, мадемуазель Элен скромно отводила взгляд, отвечала тихо, сдержанно. На прогулке в саду он даже в какой-то момент отошел от нее и больше интереса не проявлял – видимо, скучно стало. Что ж, может быть, девушка и правда застенчива, графиня Гагина ведь писала: «…скромна, высоких моральных правил». А возможно, просто стеснялась ее. Скорее всего так, ведь невозможно не влюбиться в ее сына с первого взгляда!
    Эта гувернантка… странная все-таки девушка. Да, никаких претензий к ней у Коробовой нет. Только единственная: она слишком внимательна к мальчишке! Ведь Коробова и решила взять ее не только потому, что графиня Гагина рекомендовала, да так напористо, что попробуй откажи! Но ей и самой понравилось, что девушка молоденькая, что она сирота. Значит, будет прилежна и ей послушна, как воск в руках. Можно манипулировать… А коль что случится с князем, то и отвечать неопытной гувернантке – заступиться-то за нее некому… Но девчонка оказалась на удивление внимательной к своему воспитаннику, глаз не сводит, ни на минуту не оставляет. А той ночью – так все странно повернулось, непонятно…
    Ночной ветерок, прохладный, но еще по-летнему, подул сильнее, порывами. Ветви старых деревьев закачались, зашумели. На ущербный диск луны набежали облака, сначала сделав ее молочно-тусклой, а потом, на несколько мгновений, совсем скрыв. Когда же край луны вновь ярко обозначился, от ближайшего широкого ствола отделилась тень. Нет, не тень: в серебряном свете четко проявился силуэт…
    После, когда Коробова могла уже спокойно обо всем подумать, она припомнила и странную шапочку с густым плюмажем, и блестящие галуны и пряжки на груди, и длинный плащ. Но в тот момент она, казалось, не видела ничего – не могла оторвать завороженного взгляда от лица неожиданного гостя. Вернее, того, что должно было бы быть лицом. Но… его не было: белесый туман расплывался там, размывая черты. Коробова не то чтобы испугалась. Но какая-то животная жуть сковала ее. А пришелец медленно поднял руку, и в ней блеснул старинный тяжелый кинжал.
    – Не трогай мальчика! – произнес он глухим, неживым голосом. – Он под моей защитой. Ослушаешься – я нанесу ответный удар!
    Слева хлопнула другая дверь, ведущая на веранду из коридора, и тут же раздался громкий короткий вскрик. Тамила Борисовна непроизвольно глянула: из коридорных дверей на веранду успела шагнуть Зинаида. Это она вскрикнула, а теперь стояла, прижав кулаки к губам, с расширенными от ужаса зрачками. Существо без лица повернулось к ней, шагнуло вперед и погрозило Зинаиде пальцем в черной перчатке.
    – Не рой другому яму, – сказало все так же глухо. – Сама как бы в нее не попала!
    Зинаида еще раз вскрикнула и грохнулась на пол в обмороке.
    Призрак, словно желая спрятаться, запахнул свой длинный темный плащ. И, подчиняясь его движению, луна вновь нырнула за облако. Преодолевая себя, Коробова сделала два шага вниз, по ступенькам, к саду. Но дальше идти не смогла. И хотя она не сводила глаз с того места, где только что был таинственный и страшный силуэт, не уловила ни единого движения. И все же, когда лунный свет вновь залил веранду и сад, там, под деревьями, никого не было. Пустота…
    На втором этаже дома, в комнате Всеволода, Алена подошла к окну и неслышно распахнула его. Она теперь засыпала поздно, спала очень чутко и напряженно. А в этот час еще бодрствовала. И услыхала – дважды – короткие испуганные крики снизу, а потом – тяжелый глухой удар. Когда она открыла окно, держа над головой свечу, как раз из-за туч вышла еще далеко не полная, но крупная яркая луна. Ее золотые лучи-нити насквозь пронизали сад, и девушка увидела: быстро лавируя между деревьями, уходит в глубину фигура в длинном старомодном плаще и шляпе с перьями. Но вот это странное видение на миг остановилось, обернулось и посмотрело прямо в ее окно, на блеск свечи. Вскинуло руку и помахало ей…
* * *
    Викентий Павлович вернулся домой через заднюю калитку, подъехал прямо к конюшне, спешился и отстегнул притороченный к седлу небольшой кожаный мешок. Конюх взял под уздцы его лошадь, спросил:
    – Что, Викентий Павлович, не по полям ли ездили? Ребят наших поселковых не видели? Они нынче в ночное собирались.
    – А как же, Федор Акимович, видел, посидел немного с ними у костра. Хотел даже остаться на всю ночь, да своим обещал вернуться.
    Он и правда под вечер сказал жене и Вадиму, что давно мечтал съездить в ночное. Но потом все же решил: побудет в поле с табунщиками два-три часа и вернется. Теперь же он шел через сад к беседке. Там, как и договаривались, ждали его Вадим и Людмила за накрытым столом – с самоваром, пряниками, вареньем.
    – Ну что, – спросила жена, – ты доволен?
    – Жаль было уезжать, – вздохнул он, присаживаясь к столу и наливая в чашку горячего свежезаваренного чая. – Ребята повели коней к реке, купать. Так хотелось с ними!
    – Так и шел бы!
    Викентий засмеялся.
    – Ах, Люсенька, хорош бы я был: среди подростков, плещущихся ночью нагишом в воде вместе с лошадьми! Тоже нагишом, что ли? Нет, дорогая, это для тебя я, может, еще и молод, а для этих мальчишек – старик. Они бы смеялись над ненормальным барином! Нет уж, посидел у костра, посмотрел на звезды, надышался ночными запахами – и хорошо.
    – Хорошо – значит хорошо. – Люся подвинула ему вазочку с вареньем. – Ты сегодня много ездил, ходил. Устал?
    – Нет. Знаешь, когда все твои действия и усилия не без толку, усталости не ощущаешь. А сегодня у меня толковый день был. Один Парамон Кузменков чего стоит!
    Днем, вернувшись из Енино, он подробно рассказал Людмиле и Вадиму обо всем, что узнал от старого садовника. И о приезде к Коробовым сына. Вспомнив об этом, спросил жену:
    – Саша ничего не рассказывал о молодом офицере? Я ведь видел его только мельком, а он общался некоторое время.
    – Еще бы! Чтоб наш Саша промолчал – такого не может быть! Особенно если есть возможность рассказать о его любимой «Аленке»! – Люся засмеялась. – Он-таки влюблен в нее, знаешь, как влюбляются мальчики во взрослых девушек!
    – Ну и хорошо, что влюблен. – Викентий обнял жену за плечи. – Сашенька у нас парнишка эмоциональный, влюбленность – потребность его натуры. Мити ведь рядом нет… Однако что же он говорил? Я так понимаю, о молодом Коробове и гувернантке?
    – В первую очередь! Веселый, с ними, мальчиками, как с равными разговаривал. Это всегда подкупает. Несколько историй смешных из армейской жизни рассказал. Но потом стал «стрелять глазами» в сторону гувернантки.
    – Это он так сказал: «стрелять глазами»? – удивился Викентий.
    Людмила и Вадим вместе засмеялись.
    – Да, да, – подтвердил Вадим Илларионович. – Я тоже этот рассказ слышал. Так и сказал – «стрелять глазами». Где-то слышал выражение. Люся его поправляет: «Саша, глазами стреляют женщины, когда хотят обратить на себя внимание мужчин». А он: «Ты бы видела, мамочка, как он это делает, сама бы так сказала!»
    – Ясно. Кокетничать этот офицер стал сразу же, при знакомстве – это я и сам видел. Ну и что дальше?
    – Мадемуазель Элен, судя по всему, девушка очень сдержанная. Смотрела простодушно или отводила взгляд, отвечала: «Да», «Нет», «Спасибо», «Хорошо»… Мать спрашивает сына: «Ты, Андрюша, надолго к нам? Хоть переночуешь?» А он с многозначительностью в голосе отвечает: «Может быть… Это от многого зависит…» – и вновь взгляд в сторону девушки.
    – Это что, все Саша рассказывал? – удивился Викентий Павлович. – Именно такими словами?
    – Именно такими! У него, наверное, наследственная наблюдательность и умение делать выводы.
    – А еще и чувство юмора, – добавил Бородин.
    – Нет, Викентий, ты слушай дальше! Потом, после полдника, они пошли гулять в сад. Мальчики с гувернанткой впереди, а молодой Коробов шел сначала рядом с матерью, сзади. Потом нагнал их, пошел рядом с мадемуазель, стал ей что-то говорить и взял за руку. Саша изо всех сил старался не прислушиваться к его словам. Но когда девушка ему ответила, это он слышал – к большой своей радости.
    – Что же она такое сказала?
    – Знаешь, – улыбнулась Люся, – мне и самой понравилось. Если Саша все правильно расслышал, то выходит так… Она руку не отняла, но очень спокойно ответила: «У вас мягкая и влажная рука. Наверное, характер капризный, изменчивый». Он, наверное, сжал ее руку, и очень сильно. Сказал: «А если так? Я ведь этой рукой норовистых кобыл обуздываю!» Она сильно побледнела: «Думаю, вы преувеличиваете. Вряд ли таких уж и норовистых…» Тогда он отпустил ее руку и быстро вернулся к матери. А Саша видел, как девушка незаметно потрясла рукой и подула на нее – наверное, ей было больно.
    – Вот тебе и «мадемуазель Элен», Аленка! Я уже говорил: сразу она мне понравилась. Не простая девушка, ох не простая…
    В беседку вошел Максим. Он принес горячий самовар, а остывший хотел унести. Но Людмила остановила его:
    – Оставь, Максим, садись с нами почаевничай.
    – Садись, Максим, – попросил и Вадим Илларионович. – Ты давно не составлял нам компании.
    Максим кивнул и присел на свободный плетеный стул, налил себе чаю. Викентий Павлович последовал его примеру и, опорожнив очередную чашку, сказал, откинувшись в кресле:
    – Дорогие мои местные жители, помогите мне в одном вопросе. Сегодня я узнал, что есть в здешних краях одна достопримечательность. Ее знают якобы все. Это колдунья по имени Сычиха. Знаете?
    – Еще бы, – сразу ответил Максим. – Кто же не знает Сычиху с хутора Дурдово!
    – Этот хутор еще «хутором колдунов» люди называют, – подхватил Вадим Илларионович. – Верно, достопримечательность наша. И, хочешь верь, хочешь не верь, Викентий, а женщина эта и в самом деле колдунья. Ведь она и все те хуторяне оказались здесь не случайно.
    – Чувствую я, здесь имеется своя легенда?
    – Истинная история, но очень похожая на легенду, – согласился Бородин. – Хочешь услышать?
    – Обязательно!
    – Расскажу с удовольствием. Я в свое время интересовался, в архивах копался, выписки делал… Больше трехсот лет назад в Москве, среди знатных боярских фамилий, получила распространение друидическая религия кельтов. Время было, с одной стороны, суровое, с другой – дикое. При царе Иване Грозном жестоко расправлялись с колдунами, ведьмами, но и фанатичная вера соседствовала с фанатичным суеверием. Демоны, обуревающие самого царя, то безжалостно изгонялись, то брали над ним верх. Вот тогда-то один из бояр, по фамилии Сураев, женился на знатной француженке родом из Бретани, она оказалась друидкой. Их сын, Антоний, с молоком матери впитал друидизм и уже в молодые годы стал жрецом и собрал вокруг себя учеников и соратников… Вроде бы, побывал и в Индии, кое-что в свои верования привнес и оттуда. Но в главном остался друидом. В друидической религии много интересного. Друиды, как никто, способны проникать в природу вещей, отождествлять себя с растениями, животными. Сами оборачиваются животными, могут становиться невидимыми, управляют стихиями – громом, молнией, ветрами… Я, дорогие мои, вместе с вами могу над этим скептически поулыбаться, я ведь человек образованный, и медик к тому же. Если говорю так, то не потому, что верю во все, а передаю то, что о друидах говорили. Но, должен вам заметить, не от всего следует отмахиваться. Есть, есть в этом нечто… впрочем, я продолжаю.
    Друидическая религия довольна жестока. В ней практиковались человеческие жертвы богам. А еще в друизме сильно развито стремление к власти. К счастью друидов, шло уже правление Федора Иоанновича, а при нем таких жестоких репрессий, как при его батюшке, уже не проводилось. Всех московских друидов – а их оказалось шесть или семь семей – выслали сюда, на поселение в село Починки. Здесь, в округе, было расположено несколько больших государевых сел, где селились вышедшие в отставку мелкие служилые люди. Они никогда не были крепостными. Вот к ним и приписали высланных опальных бояр. Их хоть и лишили боярского звания, но все же – роды знатные, в крепостные их не отправили. Однако они не захотели жить вместе с «мужиками», в самом селе. Поселились все вместе отдельно, немного дальше, образовав хутор.
    – Скажи, Вадим, потом эти служилые люди стали однодворцами?
    – Да, где-то через век потомки служилых людей, ставших крестьянами в государевых селах, были названы однодворцами. То бишь такая как бы прослойка между крестьянами и мелкопоместным дворянством, более близкая именно к дворянству. Да вот, наш Максим сам из однодворцев, из села Игумново, которое всегда было государевым селом.
    – Так ты почти дворянин, Максим? – спросил весело Викентий Павлович. – Где же твое родовое имение?
    – Omnia mea mecum porto, – ответил Максим и, хитро усмехнувшись, перевел: – Все свое ношу с собой.
    Петрусенко захохотал:
    – Я так и знал, что латынь для него – не загадка. Точно знал!
    – И все-таки, Максим, – Людмила ласково тронула его руку. – Игумново ведь совсем близко, а ты туда никогда не ходишь. Никого из родных не осталось? Или это связано с твоей печальной историей?
    – Ах, – Максим махнул рукой. – Чего уж там… Вот вы, Викентий Павлович, давеча интересовались… А все это проклятое однодворство! Очень моя мамаша гордилась своим положением – как же, почти дворянка! А Глаша моя из бывших крепостных крестьян, да еще бедна была, как церковная мышь, да сирота – с бабушкой жила. Мы тогда совсем молодые были, я чуть ее постарше. Но к той поре с девками хороводил вовсю. Не знаю, что они во мне находили? Говорили: красивый, сильный, своевольный… В общем, липли ко мне – не из хвастовства говорю, а чтоб вы поняли. Я легко ко всему относился. Чего там! Сегодня – одна, завтра другая – гуляй, пока молодой! А потом однажды увидел Глашу… До того не обращал на нее внимания: жила на окраине села, подросток-оборвыш. И вдруг увидел… Худенькая, гибкая, глаза огромные, синие, словно в душу заглядывают, и такие – добрые, ласковые, теплые… Волосы русые по пояс, пушистые, мягкие… Что говорить, обо всем забыл, обо всех – только ее видел, только с ней рядом хотел быть каждую минуту! И она, оказывается, давно меня любила. Быть бы нам счастливыми, да только мамаша моя на дыбы встала – нет! Невесту мне богатую присмотрела. А я знаю одно – или Глаша, или в петлю! Так почти и вышло. Мамаша моя не только меня в петлю сунула – в солдаты дала забрить, но и Глашу сгубила. Я потом уже узнал, когда вернулся в село через много лет, что она дитя наше носила, к мамаше моей ходила, а та ее выгнала. Бабушка у нее скоро померла, а она ушла – и как сгинула.
    – Ты искал ее?
    – Искал, как мог. Вон Вадим Илларионович помогал мне.
    – Да, верно, – подхватил Бородин. – Кое-что мы узнали: училась недолго в Серпухове в училище белошвеек, но была изгнана по причине беременности. А дальше – никаких следов.
    – И что же, Максим, – спросила Людмила, – ты с тех пор со своей родней не знаешься?
    – Не знаюсь. Папаша мой был человеком неплохим, да только безвольным. Он уже умер. А мать и братья живы, но мне они уже не семья. Моя семья здесь, в «Бородинке».
    – А любовь свою, как я вижу, ты не забыл? – Петрусенко пытливо глядел на Максима.
    – Иногда мне кажется – никогда ее уже не найду. А иногда – вот-вот встречу. И ребенка нашего. Сын ведь или дочь где-то есть у меня… – Максим вздохнул, но потом улыбнулся и добавил: – Contra spem spero…
    – Надеюсь вопреки надежде, – перевел вместо него Петрусенко.
    Максим, наверное, все-таки немного жалел, что так разоткровенничался. Он повернулся к Бородину:
    – Вадим Илларионович, вы так интересно рассказывали о колдунах, а я вас оборвал.
    – Да, Вадим, вернемся к Сычихе и ее родословной, – подхватил Викентий. – Экскурс в историю в самом деле был интересен.
    – Ты хочешь сказать: ближе к сегодняшнему дню? Но нет, потерпи еще немного истории – она, как ни странно, может быть связана с сегодняшними твоими открытиями.
    – Подземным ходом?
    – Да, им. Есть у меня одно предположение. Первыми владельцами имения были не Берестовы – князья Урбашевы.
    – Помню, ты рассказывал о декабристе Дмитрии Урбашеве, последнем в этом роду.
    – Да. «Замок» был построен князем Владиславом Урбашевым в 1601 году. Тридцатипятилетний князь Владислав, еще холостой, здесь и поселился. Доподлинно не известно, но в архивах я наткнулся на документы тех времен, в которых есть намеки на то, что этот Урбашев состоял в каком-то тайном рыцарском ордене – возможно, последователи запрещенных к тому времени тамплиеров.
    – О, какая старина! – воскликнула Люся. – Но орден храмовников был католический?
    – Папская же церковь его и упразднила и жестоко преследовала. А вот Урбашев много времени провел во Франции… Впрочем, это все не достоверно.
    – Первый Урбашев и последний тяготели к тайным обществам, – не удержался, вставил фразочку Викентий Павлович. – Однако, Вадим, продолжай.
    – Как бы там ни было, а какая-то темная история с первым хозяином «Замка» связана. А вот что известно точно, так это то, что он очень дружил с главным друидским жрецом с хутора колдунов.
    – С Антонием Сураевым?
    – С ним. Сураев был несколько постарше – ему было слегка за сорок. Дружба оказалась крепкой, вплоть до того, что Урбашев женился на одной из дочерей Сураева, дав ей свой титул, и тем самым вернул высокое положение… Когда ты, Викентий, рассказывал о подземном ходе, я вот что подумал: а не вырыли ли этот ход князь Влад и жрец Антоний для каких-то своих тайных целей? Конечно, особого значения теперь это не имеет, но все же – интересно.
    – Что ж, твое умозаключение довольно логично. Но это и правда дела давно минувшие и к нашим событиям отношения не имеют. Жаль погибшего молодого парня… Ну, а что Сычиха – последняя хуторянка из друидов?
    – Очень интересная особа, я видел ее пару раз в Серпухове.
    – Значит, она не сидит сычом на своем колдовском хуторе?
    – В основном, конечно, там обитает, но иногда выбирается в свет.
    – На помеле? – пошутил Викентий.
    – Как бы не так! В кабриолете! Представляешь, сама правит!
    – Ого! Знаешь, я очень хочу навестить ее. Есть у меня несколько важных вопросов к ней. А вдруг ответит? Или я сам кое-что пойму…

20

    В ночь после встречи с призраком Коробова спала неспокойно. Она сама не могла понять своих чувств. Испугалась? Нет, чувство, заставившее ее в те минуты окаменеть, не было простым суеверным страхом. Скорее, жгучим любопытством: «Неужели в самом деле призрак?» И черной тревогой: «А вдруг мистификация? Тогда, значит, кто-то знает о ее планах?» И лихорадочным возбуждением: «Что-то надо делать, и скорее, а то будет поздно!» И злостью: «Нет, никто мне не может помешать!» И чем-то еще, еще… Единственная мысль, которая даже не возникла у нее в сознании, – отказаться от задуманного. Отказаться она не могла – слишком много уже сделано, слишком много уже положено на одну чашу весов. Там же, на этой чаше, – судьба и счастье ее сына, ее дорогого Андрюши, ради которого… Да что там говорить! Она ведь мать! Тем более что на другой чаше – маленький, никчемный, никому не нужный мальчишка…
    Все эти мысли долго не давали ей уснуть. Но потом усталость одолела, она заснула, видела сон: неясный, сумбурный, но совершенно понятный, поскольку был продолжением дневных забот: погибшие Роман и Елена, их сын, ее Андрюша со своей невестой… Но в какой-то момент, совершенно внезапно, на расплывчатые сновидения опустился черный занавес, зазвучала тихая тревожная музыка, и в непроницаемой завесе открылась сводчатая дверь. Из нее, в отблесках света пламени, вошла к ней Сычиха. Она была совсем не такой, как при реальной встрече. Статная, красивая женщина средних лет, в платье из воздушной, мерцающей ткани, которое, казалось, каждую секунду меняет и цвет, и форму. И все же это была Сычиха. Она усмехнулась насмешливо:
    – Оплошала ты, Милочка, ошиблась я в тебе! Думала: принесешь жертву богу Таранису, и введу тебя в пиршественную залу Дагда.
    Колдунья оглянулась: свет за ее спиной загорелся ярче, музыка заиграла громче, в нее стали вплетаться голоса, выкрики, взрывы смеха. «Уж не там ли пиршественная зала?» – мелькнула у Коробовой мысль.
    – Верно догадалась! – ответила ей Сычиха. – И отсюда – любой путь тебе будет открыт: хоть на северный остров со стеклянной башней, к демонам-фоморам, хоть на запад, к островам блаженных, где вечность, изобилие и молодость… Нам, друидам, все равно, что верхний мир, что нижний, мы везде желанны… Но ты оказалась слаба, бегает твоя жертва по земле.
    «Но ведь я сплю, – подумала Коробова, не просыпаясь. – Или нет? Да нет же, сплю, это сон. Или не сон?..»
    – И сон, и не сон, – вновь ответила на ее мысли Сычиха. – Но я не очень-то виню тебя. Ведь у мальчишки есть ангел-хранитель. Очень сильный, с ним не так-то просто справиться. Это потому, что он и живой, и неживой. И земные, и небесные силы ему помогают!
    Красивое лицо женщины исказилось и на миг вновь стало старым, очень старым…
    – Мы, друиды, и наши боги древнее того, кого вы зовете Христом! Но нас оттеснили, презрели, предали гонению… Если ты одолеешь ангела-хранителя и твое жертвоприношение свершится, ты станешь одной из нас – получишь все, что хочешь, и в земной жизни, и в потустороннем мире Анноне. И еще скажу тебе то, чего ты не знаешь: «Замок» по праву должен принадлежать тебе и твоему сыну! Ведь первой его владелицей была Сураева – дочь нашего Антония. К нашей фамилии он должен вернуться! Но торопись, времени мало…
    Сычиха сделала шаг назад, из-за ее спины ярко вспыхнули, рванулись вперед, в спальню Коробовой, языки странного пламени, но в то же мгновение овальное отверстие в черной завесе исчезло.
    Тамила Борисовна проснулась не сразу. Тяжелый, тревожный, но уже совершенно обыкновенный сон еще продолжался. Когда она открыла глаза, наступил рассвет, хотя было еще раннее утро. Она тут же вспомнила явление Сычихи и сразу поверила: да, та в самом деле приходила к ней! Ведь говорила же при встрече, что, как и их общий предок Антоний, умеет открывать двери в людские сны. И словам колдуньи Коробова поверила сразу. Ангел-хранитель – вот разгадка всему! Как это сказала Сычиха: «живой и неживой»… Что это может означать? Кто это может быть? Призрак, в который она не верила и который так неожиданно явился вчера? А ведь и правда о нем можно сказать именно так! Он «живой», потому что реальные люди его видят, слышат. И «неживой» – не материальный… Значит, он и правда существует – этот призрак какого-то родственника маленького князя? И оберегает его?..
    В этот момент Коробова вспомнила другое: монашку из Владычного монастыря. С ней, оказывается, Всеволод виделся на монастырском погосте. А потом она явилась в «Замок» – принесла, видите ли, благословение мальчишке и икону! Так, может быть, ангел-хранитель – это монашка? Ведь и о ней можно сказать: «живая и неживая»! Заживо хоронят себя в стенах монастырей. И к Богу, к небесам близки…
    Тамила Борисовна поднялась с постели, но не стала звать ни горничную свою, ни Зинаиду. Ей нужно было подумать, все проанализировать, а это требовало одиночества… Значит, у мальчишки есть ангел-хранитель. Очень сильный! Да, да, именно этим объясняются все ее неудачи, разрушение такого отлично продуманного плана! А ведь как прекрасно все было придумано с ловушкой в саду!..
    План этот пришел ей в голову и почти полностью сложился еще в Москве. Хотя, конечно, главная мысль – ненужность существования маленького Берестова – появилась в тот же миг, как только она узнала о гибели «своих дорогих родственников» князей Берестовых. Но одно дело – просто мысль, и совсем другое – готовый, остроумный план. Который можно реально осуществить!
    Когда они с мужем в Париже похоронили Берестовых и закончили все формальности по оформлению наследственных документов, можно было бы остаться во Франции. Но у Георгия Васильевича была в Москве работа, Андрей служил в России. А главное – парижское окружение князей Берестовых было чуждо ей, Коробовой. Обостренной интуицией она чувствовала: на них станут смотреть как на приживалок при юном князе.
    Они вернулись в Москву. Мальчика необходимо было окружить показной заботой. Он потихоньку уже отходил от страшного шока, но был еще сильно угнетен. Его показали врачу, и тот посоветовал: «Хорошо бы на природу, в тишину и покой – в загородное поместье». Она не собиралась хоронить себя в деревне в угоду капризному мальчишке, но видимость заботы проявлять было необходимо. Когда она, как бы раздумывая, произнесла название поместья Берестовых «Замок», Всеволод вдруг оживился. Стал рассказывать, как он с родителями гостил в родовом замке их друга графа Шамбертона, как граф рассказывал ему о призраке своего родственника, живущем в замке. Даже уверял мальчишку, что сам видел это привидение несколько раз, разговаривал с ним. Конечно, граф потешал ребенка, рассказывал сказку. Но мальчик поверил и даже не спал в ту ночь, выходил в коридоры замка. И так сожалел, что не встретился с призраком.
    Тамила Борисовна тут же вспомнила давно забытое: легенду о привидении «Замка» Берестовых. Якобы давний предок разбойничал, был казнен и, не находя покоя, бродит по родному имению… Князь Роман когда-то, смеясь, рассказывал молодой жене и ей эту историю.
    Но когда Всеволод спросил ее:
    – А в нашем «Замке» есть привидение? Вот было бы здорово! Я так хочу его увидеть! – Тамила Борисовна пожала плечами:
    – Не знаю, мой мальчик, не знаю.
    Она сказала так потому, что в тот же миг вспомнила и еще кое о чем. Видимо, у воспоминаний есть такое свойство: одно тянет за собой другое. Втроем – Роман, Елена и она – они гуляют по красивому, ухоженному саду «Замка», встречают садовника, и тот рассказывает им о старинном подземелье. И показывает место, где находится наглухо закрытый ход в него.
    – А спуститься туда можно? – спрашивает князь Роман.
    – Когда-то там были ступеньки, вырубленные в стене, – отвечает садовник. – Но теперь уж разрушились, вряд ли возможно сойти. А уж подняться и подавно!
    – Там глубоко? – с испугом в голосе произносит Елена.
    – Очень глубоко, госпожа, – говорит ей садовник. – Упасть – Боже упаси! Живым не остаться… Но вы не беспокойтесь, закрыто намертво, даже и не обнаружите, где это, коли не знаете.
    – Интересно было бы взглянуть, – сказала тогда она, Тамила. Но князь Роман твердо и непреклонно возразил:
    – Ни в коем случае! Пусть остается все как есть!
    Это произошло семнадцать лет назад. А вспомнила Коробова то происшествие сейчас. И ниточка – призрак – подземный ход – потянулась не только в воспоминаниях, но и в планах будущих действий, пока еще смутных, без подробностей… Вот почему она не призналась, что знает легенду. Нет, не от нее мальчик должен услышать рассказ о привидении. Пусть там, в «Замке», узнает от кого-нибудь из слуг. Она же не должна якобы ничего знать. Так надо…
    Так надо, чтобы потом даже тени намека на ее участие не возникло, когда мальчик исчезнет. А он должен исчезнуть, непременно должен! Иначе зачем нужна была провидению гибель его родителей? И зачем же она, семнадцать лет назад, столько усилий приложила к тому, чтоб исчезла девочка?
    …Первая беременность и радовала, и пугала княгиню Елену. Когда, на более поздних сроках, у нее начались осложнения со здоровьем и врачи посоветовали ей уединение в загородном имении, она просто умоляла Тамилу поехать с ней. С одной стороны, Коробова гордилась тем, что за короткий срок так сильно сумела привязать к себе Елену. Но и немного злилась, поскольку не была вольна в своих действиях: таким родственникам, как князья Берестовы, не отказывают! Коробовы от них сильно зависели: престижная служба Георгия, продвижение вверх, связи, знакомства… Берестовы были готовы для них на многое, но именно это все больше и больше раздражало Тамилу.
    Когда она вышла замуж за Георгия и обнаружила, что они – единственные родственники знатного и невероятно богатого князя Романа Берестова, ее сразу же стали одолевать разные фантазии. Мечталось: вот бы Роман никогда не женился, остался бы холостым! И прожил бы совсем немного!.. Но молодой князь был на редкость здоров и бодр. Что ж, думала Тамила, он ведь рисковый человек: скачки, морские путешествия, поездки в горы – можно и погибнуть… Но князь Роман ни разу не был даже травмирован. А потом влюбился и женился.
    Когда он обручился, Тамила сразу постаралась сблизиться с его невестой, а после свадьбы стала лучшей подругой Елены. Берестовы ожидали ребенка. Казалось, надеждам Тамилы окончательно положен конец. Она и сама это понимала, но была над собой не властна. Все думала: беременные женщины часто недонашивают детей, а то и сами умирают! Она-то своего сына родила благополучно, но Елена – такая хрупкая, болезненная. А вдруг!..
    Но в имении, в «Замке», княгине стало гораздо лучше, она окрепла, успокоилась. И была так благодарна своей любимой подруге Тамилочке, которая всегда внимательна, нежна! А Коробова с каждым днем понимала все яснее: надежды на княжеский титул и богатство для ее сына исчезают, тают, как дым. Ее душу и мысли пропитывала горчайшая желчь, но об этом, кроме нее, знала лишь горничная Зинаида.
    Мать Зинаиды служила еще матери Тамилы. И молоденькая горничная стала прислуживать десятилетней Тамиле, за годы превратилась в верную и преданную тень своей хозяйки. Только она и знала истинные мысли и желания сначала Тамилы Сураевой, а потом Тамилы Коробовой. Именно ей, Зинаиде, Тамила сказала как-то раз, полушутя, полусерьезно: «Говорят, здесь есть какая-то колдунья? Вот бы найти ее да попросить наслать порчу на княгиню!» Но решиться на подобное тогда не смогла, может быть – не слишком верила в колдовские чары.
    Княгиня Елена рожала в один из сентябрьских дней. Первые дни сентября стояли такие теплые, солнечные, но в то утро вдруг задул холодный, порывистый ветер, небо затянули тучи, стал накрапывать дождь. В комнате роженицы были только доктор и две служанки. Одна часто выбегала то за водой, то за полотенцами, и от нее все знали: княгиня рожает тяжело! И вновь Коробова неотступно думала: «Почему бы ей не умереть! Сколько женщин умирают родами!.. И ей, и младенцу!..» Ветер бил в стекла сильными порывами дождя вперемешку с градом, и Тамиле казалось – это хорошее предзнаменование! Хорошее для нее… Но вот выглянул из комнаты доктор – измученный, утомленный, но улыбающийся. Позвал князя Романа. А Тамила обессиленно опустилась в кресло, уронив руки. Только теперь она поняла, в каком напряжении была все это время! Напряжение ушло, а вместе с ним ушла и надежда – в очередной раз…
    Только через три часа всем домашним позволили увидеть княгиню и новорожденную девочку. Малышка лежала запеленатая в кроватке рядом с постелью матери. Личико было обыкновенным, младенческим, но глаза ребенка Коробову поразили. Они были не бесцветными и бессмысленными, а прозрачно-хрустальными, в обрамлении густых темных ресниц. Девочка переводила взгляд с одного человека на другого, словно все понимала…
    Тамила поцеловала счастливую Елену, поздравила ее, восхитилась девочкой. Она была весела и тоже счастлива – внешне. Внутри же у нее все окаменело. Но она уже приказала себе забыть о фантазиях, продолжать быть скромной и преданной родственницей князей Берестовых и выжать из этого все, что только возможно…
    А через полчаса князь Роман поделился с ней, по секрету от жены, печальным известием: больше у них детей никогда не будет.
    – Еленочке доктор сразу после родов, когда она еще была под наркозом, сделал операцию, чтоб спасти ее жизнь. Выбирать не приходилось. Она еще об этом не знает… Счастье, что дитя родилось живым. Доктор говорит: слабенькая, но угрозы для жизни нет… Будем теперь жить для нее!
    Все дальнейшее произошло так стремительно, легко и виртуозно, что Коробова до сих пор считала: на нее тогда нашло гениальное озарение. План созрел мгновенно. Нужно было только везение – и оно пришло.
    Доктор Сойкин, принимавший роды, оставался в «Замке» до вечера, потом уехал успокоенный. Сказал:
    – Завтра приеду во второй половине дня, привезу с собой фельдшерицу, пусть поживет несколько дней, поучит княгиню, понаблюдает девочку.
    Поздно вечером, когда Зинаида помогала Коробовой переодеваться ко сну, она была посвящена в план своей хозяйки. Тамила представляла, что горничная испугается, но была убеждена: сумеет ее уговорить, как умела всегда. И не просто уговорить – убедить, что все правильно, справедливо. Ведь тайные мечты и надежды хозяйки давно не были секретом для служанки. И теперь, после первого испуга, она стремительно увлеклась задуманным делом: это так интересно, таинственно, авантюрно! И что самое главное – они не злодейки, они не губят человеческую душу. Ребенок ведь останется жить!
    Рано утром Зинаида поехала в Серпухов. Пришлось взять экипаж князей Берестовых с их родовым гербом. Ни наемный экипаж, ни бричку из соседнего села использовать нельзя было. А в имении были только два экипажа, оба с гербами. Но Зинаида уверила Коробову, что это не имеет значения. Она же будет крайне осторожной. На козлы села сама, надев длинный плащ и закрыв лицо капюшоном.
    В больнице для бедных она без труда все разузнала, придумав сказку о богатых благотворителях. И с замеревшим от радости сердцем услыхала, что одна нищенка родила девочку, но младенец – не жилец, вот-вот помрет. Еще несколько ловких вопросов, и служанка уже знала, кто и куда отвозит хоронить таких покойников.
    Потом, когда все было сделано, и очень удачно, и обе заговорщицы вздохнули спокойно, Зинаида рассказала хозяйке подробно о своих похождениях. И Коробова, возможно, впервые за все годы восхитилась хитрым и изворотливым умом своей горничной. Оказывается, пока тот, предназначенный для обмена ребенок был еще жив, но уже доживал свой последний срок, Зинаида нашла работницу больницы, которой поручали хоронить умерших младенцев. Ее она разжалобила рассказом о больном маленьком мальчике, который умрет, если не произойдет чуда. А чудесное исцеление может случиться, если к груди больного приложить руку только что умершего младенца. Болезнь уйдет из живого тела в мертвое, но мертвому ведь от этого хуже не будет. А живая душа спасется. И родители больного мальчика – богатые люди – не пожалеют денег тому, кто им поможет… Какое счастье, что люди суеверны и жадны! Медицинская сестра тут же получила щедрый аванс и воспылала желанием помочь несчастному больному ребенку. Тем более что умирающий младенец – как бы и ничей. Она сама проследила, чтобы врач сразу же, в первые же минуты констатировал смерть. Ну а дальнейшее было ее заботой, тут ее уже никто не контролировал.
    Кладбище, куда отвозили тела умерших младенцев, располагалось недалеко, но уже за городской чертой, поскольку и сама больница стояла на окраине Серпухова. Зинаида заранее поставила карету на безлюдной дороге, за леском, сама же поджидала повозку с драгоценным «грузом» на тракте от больницы к кладбищу. Там и произошел обмен: корзинка с мертвым тельцем – на деньги для женщины и возницы.
    Все время, пока Зинаиды не было, Коробова лихорадочно готовилась к обмену. Сцепив зубы, она заставила себя верить: все получится! Нашла две старые простыни, вырезала с них метки, разрезала на пеленки и косыночку. В кладовке обнаружился и старый плед, наброшенный на кипу книг, – небольшой, как раз подходящий для одеяла младенцу. И вот наконец появилась Зинаида. Она подъехала к заднему ходу, чтобы не бросаться в глаза, хотя ее передвижениями и в самом деле никто не интересовался – не до того было. Она появилась в гостиной, где Коробова как раз отдавала распоряжения слугам, и по ее смиренному лицу никто ни о чем бы не догадался. Но только не ее хозяйка! У Тамилы затрепетало сердце: получилось, все получилось! Еще несколько слов, и она, как бы недовольно махнув Зинаиде рукой, направилась по лестнице наверх, в свою комнату. Оттуда – в смежную комнату служанки. И там сразу увидела небольшую плетеную корзину с крышкой. Перехватило дыхание! На несколько мгновений черный мистический ужас сдавил грудь и затопил мозг. Но тут же – яркая вспышка, жаром опалившая все тело! И – страстное желание действовать, действовать, довести до конца задуманное!..
    Княгиня Елена спала, приняв снотворное: сон был ей нужен для скорейшего исцеления. Младенца уже выносили в соседнюю комнату. Там девочку кормила кормилица, а присматривали слуги – постоянную няню еще не нашли. Коробовой никакого труда не составило отправить кормилицу отдыхать, а слугам найти какие-то поручения. За минувшие сутки как-то незаметно, без особого распоряжения, все заботы, связанные с новорожденной, перешли именно к ней – самой близкой родственнице. Князь Роман доверился Тамиле безраздельно, был восхищен ее энергией и совершенно благодарен.
    Девочка не должна была заплакать в самый неподходящий момент, и Коробова это тоже предусмотрела. В рот ребенку сунула бутылочку со сладкой водой, куда капнула чуть-чуть снотворного. Малышка с удовольствием схватила губами соску, зачмокала. А Зинаида уже распеленывала младенца, заворачивала в старые простыни, в старый плед.
    – Давай! – Коробова взяла на руки уже спящую девочку, кивнула на корзину. – А теперь того… мертвого, заверни в княжеские пеленки!
    Но Зинаида вдруг затряслась, побледнела:
    – Нет, нет! Не могу! Боюсь!
    Коробова хорошо знала способность своей служанки внезапно грохаться в обморок. И испугалась – а вдруг упадет, так некстати!
    – Ладно, возьми эту, – сунула ей в руки княжну. – Отвернись, если не можешь смотреть. И стань у двери, следи, чтоб никто не вошел!
    Никогда потом Коробова не вспоминала жалкое, безжизненное детское тельце, которое семнадцать лет назад она достала из корзины и стала умело пеленать в пустые, еще теплые пеленки княжны Берестовой. То были по-настоящему страшные минуты, и она усилием воли заставила себя о них забыть. Навсегда! А потом положила мертвую девочку в кроватку, на пышные кружевные подушки и покрывала, вышла в соседнюю комнату. Сказала кормилице и одной из служанок:
    – Заснула… ангелочек наш… Пусть спит, не тревожьте ее. Покормишь, когда сама проснется.
    Чуть раньше она, вместе с Зинаидой, уложила спящую княжну в корзину, накрыла крышкой. Отправила служанку через другую дверь, прямо в коридор:
    – Поняла меня? Отнесешь, как и договаривались, в приют. Подбросишь так, чтоб тебя никто не видел!
    Зинаида меленько закивала головой, выскользнула из комнаты и быстро пошла, почти побежала к черному ходу. Тамила была совершенно уверена: служанка все сделает как надо. А девочка… Что ж, будет жить в приюте, не так уж это и плохо. Много их там, детишек. Может, и она выживет…
    Тамила считала, что все самое страшное и трудное уже позади. Доктора Сойкина она не боялась: фантастическая мысль о подмене живого ребенка на мертвого никогда не придет в голову этому простаку! А младенцы все на одно лицо. Даже если он сумеет уговорить князя и княгиню разрезать младенца для обследования – что ж, выяснит лишь, что смерть произошла естественным путем.
    Через три часа приехал доктор, привез фельдшерицу. Узнав, что девочка спит уже давно, тихонько зашел в комнату, где у кроватки дремала кормилица, ожидавшая пробуждения малышки. Подошел к кроватке, наклонился пониже…
    Коробова артистично сыграла ужас, горе, отчаяние. И, конечно же, мужество, поскольку ее помощь больше всего была нужна княгине Елене. Но был один страшный момент – самый страшный для нее во всей этой истории. Когда, через час, все уже не только поняли неизбежность случившегося,