Скачать fb2
Шеф сыскной полиции Санкт-Петербурга И.Д.Путилин. В 2-х тт. [Т. 2]

Шеф сыскной полиции Санкт-Петербурга И.Д.Путилин. В 2-х тт. [Т. 2]

Аннотация

     Во второй том сборника вошли рассказы об И.Д. Путилине, написанные Р.Л. Антроповым (Р. Добрым). Рассказы расположены в той последовательности, в которой они издавались первоначально. Предваряют сборник воспоминания Ф. Кони. В книге использованы архивные материалы Центрального государственного архива Санкт-Петербурга. Сборник завершается списком литературы (соответствующих хронологических рамок) о деятельности полиции.
     Книга предназначена для работников МВД, а также для всех интересующихся историей работы полиции.




ИВАН ДМИТРИЕВИЧ ПУТИЛИН


(Воспоминания Ф. Кони)
     
    Начальник петербургской сыскной полиции Иван Дмитриевич Путилин был одной из тех даровитых личностей, которых умел искусно выбирать и не менее искусно держать в руках старый петербургский градоначальник Ф. Ф. Трепов. Прошлая деятельность Путилина, до поступления его в состав сыскной полиции, была, чего он и сам не скрывал, зачастую весьма рискованной в смысле законности и строгой морали.
    После ухода Трепова из градоначальников отсутствие надлежащего надзора со стороны Путилина за действиями некоторых из подчиненных вызвало большие на него нарекания.
    Но в то время, о котором я говорю (1871—1875 гг.), Путилин не распускал ни себя, ни своих сотрудников и работал над своим любимым делом с несомненным желанием оказывать действительную помощь трудным задачам следственной части. Этому, конечно, способствовало в значительной степени и влияние таких людей, как Сергей Филиппович Христианович, занимавший должность правителя канцелярии градоначальника.
    Отлично образованный, неподкупно честный, прекрасный юрист и большой знаток народного быта и литературы, близкий друг И. Ф. Горбунова, Христианович был по личному опыту знаком с условиями и приемами производства следствий.
    Его указания не могли пройти бесследно для Путилина. В качестве опытного пристава следственных дел Христианович призывался для совещания в комиссию по составлению судебных уставов. Этим уставам служил он как правитель канцелярии градоначальника, действуя при перекрещивании двух путей — административного усмотрения и судебной независимости — как добросовестный, чуткий и опытный стрелочник, устраняя искусной рукою, с тактом и достоинством неизбежные разногласия, могущие перейти в резкие столкновения, вредные для роста и развития нашего молодого, нового суда. На службе этим же уставам в качестве члена петербургской судебной палаты окончил он свою нешумную и неблестящую, но истинно полезную жизнь. Близкое знакомство с таким человеком и косвенная от него служебная зависимость не могли не удерживать Путилина в строгих рамках служебного долга и нравственного приличия.
    По природе своей Путилин был чрезвычайно даровит и как бы создан для своей должности. Необыкновенно тонкое внимание и чрезвычайная наблюдательность, в которой было какое-то особое чутье, заставлявшее его вглядываться в то, мимо чего все проходили безучастно, соединялись в нем со спокойной сдержанностью, большим юмором и своеобразным лукавым добродушием. Умное лицо, обрамленное длинными густыми бакенбардами, проницательные карие глаза, мягкие манеры и малороссийский выговор были характерными наружными признаками Путилина.
    Он умел отлично рассказывать и еще лучше вызывать других на разговор, и писал недурно и складно, хотя место и степень его образования были, по выражению И. Ф. Горбунова, «покрыты мраком неизвестности». К этому присоединялась крайняя находчивость в затруднительных случаях, причем про него можно было сказать «qu’il connaissait son monde»[1], как говорят французы. По делу о жестоком убийстве для ограбления купца Бояринова и служившего у него мальчика он разыскал по самым почти неуловимым признакам заподозренного им мещанина Багрова, который, казалось, доказал свое alibi (инобытность) и с самоуверенной усмешечкой согласился поехать с Путилиным к себе домой, откуда все было уже тщательно припрятано. Сидя на извозчике и мирно беседуя, Путилин внезапно сказал: «А ведь мальчишка-то жив!» «Неужто жив?», — не отдавая себе отчета, воскликнул Багров, утверждавший, что никакого Бояринова знать не знает, и сознался...
     В Петербурге в первой половине 70-х годов не было ни одного большого и сложного уголовного дела, в розыске по которому Путилин не вложил бы своего труда. Мне пришлось наглядно познакомиться с его удивительными способностями для исследования преступлений в январе 1873 г., когда в Александро-Невской лавре было обнаружено убийство иеромонаха Иллариона. Илларион жил в двух комнатах отведенной ему кельи монастыря, вел замкнутое существование и лишь изредка принимал у себя певчих и поил их чаем. Когда дверь его кельи, откуда он не выходил два дня, была открыта, то вошедшим представилось ужасное зрелище. Илларион лежал мертвый в огромной луже запекшейся крови, натекшей из массы ран, нанесенных ему ножом. Его руки и лицо носили следы борьбы и порезов, а длинная седая борода, за которую его, очевидно, хватал убийца, нанося свои удары, была почти вся вырвана, и спутанные, обрызганные кровью клочья ее валялись на полу в обеих комнатах.
    На столе стоял самовар и стакан с остатками недопитого чая.
    Из комода была похищена сумка с золотой монетой (отец Илларион плавал за границей на судах в качестве иеромонаха). Убийца искал деньги между бельем и тщательно его пересмотрел, но, дойдя до газетной бумаги, которой обыкновенно покрывается дно ящиков в комодах, ее не приподнял, а под нею-то и лежали процентные бумаги на большую сумму. На столе у входа стоял медный подсвечник в виде довольно глубокой чашки с невысоким помещением для свечки посредине, причем от сгоревшей свечки остались одни следы, а сама чашка была почти на уровень с краями наполнена кровью, ровно застывшую без всяких следов брызг.
    Судебные власти прибыли на место как раз в то время, когда в соборе совершалась торжественная панихида по Сперанскому — столетие со дня его рождения. На ней присутствовал государь и весь официальный Петербург. Покуда в соборе пели чудные слова заупокойных молитв, в двух шагах от него в освещенной зимним солнцем келье происходило вскрытие трупа несчастного старика.
    Состояние пищи в желудке дало возможность определить, что покойный был убит два дня назад вечером. По весьма вероятным предположениям, убийство было совершено кем-нибудь из послушников, которого старик пригласил пить чай. Но кто мог быть этим послушником, выяснить было невозможно, так как оказалось, что в монастыре временно проживали без всякой прописки послушники других монастырей, причем они уходили совсем из лавры, в которой проживал сам митрополит, не только никому не сказавшись, но даже по большей части проводили ночи в городе, перелезая в одном, специально приспособленном месте через ограду святой обители.
    Во время составления протокола осмотра трупа приехал Путилин. Следователь сообщил ему о затруднении найти обвиняемого. Он стал тихонько ходить по комнате, посматривая туда и сюда, а затем, задумавшись, стал у окна, слегка барабаня пальцами по стеклу: «Я пошлю, — сказал он мне затем вполголоса, — агентов (он выговаривал ахентов) по пригородным железным дорогам. Убийца, вероятно, кутит где-нибудь в трактире, около станции». — «Но как же они узнают убийцу?», — спросил я. «Он ранен в кисть правой руки», — убежденно сказал Путилин. — «Это почему?» — «Видите этот подсвечник? На нем очень много крови, и она натекла не брызгами, а ровной струей. Поэтому это не кровь убитого, да и натекла она после убийства. Ведь нельзя предположить, чтобы напавший резал старика со свечкой в руках: его руки были заняты — в одной был нож, а другой, как видно, он хватал старика за бороду». — «Ну, хорошо. Но почему же он ранен в правую руку?» — «А вот почему. Пожалуйте сюда к комоду. Видите: убийца тщательно перерыл все белье, отыскивая между ним спрятанные деньги. Вот, например, дюжина полотенец. Он внимательно переворачивал каждое, как перелистывают страницы книги, и видите — на каждом свернутом полотенце снизу — пятно крови. Это правая рука, а не левая: при перевертывании левой рукой пятна были бы сверху...»
    Поздно вечером, в тот же день, мне дали знать, что убийца арестован в трактире на станции Любань. Он оказался раненым в ладонь правой руки и расплачивался золотом. Доставленный к следователю, он сознался в убийстве и был затем осужден присяжными заседателями, но до отправления в Сибирь сошел с ума. Ему, несчастному, в неистовом бреду все казалось, что к нему лезет отец Илларион, угрожая и проклиная...
    Путилин был очень возбужден и горд успехом своей находчивости.
    У судебного следователя, в моем присутствии, пустился он с увлечением в рассказы о своем прошлом.
    Вот что, приблизительно, как записано в моем дневнике, он нам рассказал тогда. «Настоящее дело заурядное, да теперь хороших дел и не бывает; так все — дрянцо какое-то. И преступники настоящие перевелись — ничего нет лестного их ловить. Убьет и сейчас же сознается. Да и воров настоящих нет. Прежде, бывало, за вором следишь, да за жизнь свою опасаешься: он хоть только и вор, а потачки не даст!
    Прежде вор был видный во всех статьях, а теперь что? — жалкий, плюгавый! Ваш суд его осудит, и он отсидит свое, ну затем вышлют его на родину, а он опять возвращается. Они ведь себя сами «Спиридонами-поворотами» называют. Мои агенты на железной дороге его узнают, задержат, да и приведут ко мне: голодный, холодный, весь трясется — посмотреть не на что. Говоришь ему: «Ты ведь, братец, вор». «Что ж, Иван Дмитриевич, греха нечего таить — вор». — «Так тебя следует выслать». — «Помилуйте, Иван Дмитриевич!» — «Ну, какой ты вор?! Вор должен быть из себя видный, рослый, одет по почтенному, а ты? Ну посмотри на себя в зеркало — ну какой ты вор? Так, мразь одна». — «Что же, Иван Дмитриевич, бог счастья не дает. Уж не высылайте, сделайте божескую милость, позвольте покормиться». — «Ну, хорошо, неделю погуляй, покормись, а через неделю, коли не попадешься до тех пор, вышлю: тебе здесь действовать никак невозможно...»
    То ли дело было прежде, в 40-х да 50-х годах. Тогда над Апраксиным рынком был частный пристав Шерстобитов — человек известный, ума необыкновенного. Сидит, бывало, в штофном халате, на гитаре играет романсы, а канарейка в клетке так и заливается. Я же был у него помощником, и каких мы с ним дел ни делали, даже вспомнить весело!
    Раз зовет он меня к себе, да и говорит: «Иван Дмитриевич, нам с тобою должно быть Сибири не миновать?!» — «Зачем, — говорю, — Сибирь?» — «А затем, что у французского посла герцога Монтебелло сервиз серебряный пропал и государь император Николай Павлович приказал оберполицмейстеру Галахову, чтобы был сервиз найден. А Галахов мне да тебе велел найти во что бы ни стало, а то говорит, я вас обоих упеку, куда Макар телят не гонял». — «Что же, — говорю, — Макаром загодя стращать, попробуем, может и найдем». Перебрали мы всех воров — нет, никто не крал! Они и промеж себя целый сыск произвели получше нашего. Говорят: «Иван Дмитриевич, ведь мы знаем, какое это дело, но вот образ со стены готовы снять — не крали этого сервиза!» Что ты будешь делать? Побились мы с Шерстобитовым, побились, собрали денег, сложились, да и заказали у Сазикова новый сервиз по тем образцам и рисункам, что у французов остались. Когда сервиз был готов, его сейчас в пожарную команду, сервиз-то.., чтобы его там губами ободрали: пусть имеет вид, как бы был в употреблении.
    Представили мы сервиз французам и ждем себе награды. Только вдруг зовет меня Шерстобитов: «Ну, — говорит, — Иван Дмитриевич, теперь уж в Сибирь все непременно». — «Как, — говорю, — за что?» — «А за то, что звал меня сегодня Галахов и ногами топал и скверными словами ругался: «Вы, — говорит, — с Путилиным плуты, ну и плутуйте, а меня не подводите. Вчера на бале во дворце государь спрашивает Монтебелло: «Довольны ли вы моей полицией?» — «Очень, — отвечает, — ваше величество, доволен: полиция эта беспримерная. Утром она доставила мне найденный ею украденный у меня сервиз, а накануне поздно вечером камердинер мой сознался, что этот же самый сервиз заложил одному иностранцу, который этим негласно промышляет, и расписку его мне представил, так что у меня теперь будет два сервиза». — Вот тебе, Иван Дмитриевич, и Сибирь!» — «Ну, — говорю, — зачем Сибирь, а только дело скверно». Поиграл он на гитаре, послушали мы оба канарейку, да и решили действовать. Послали узнать, что делает посол. Оказывается, уезжает с наследником-цесаревичем на охоту. Сейчас же к купцу знакомому в Апраксин, который ливреи шил на посольство и всю ихнюю челядь знал. «Ты, мил человек, когда именинник?» — «Через полгода». — «А можешь ты именины справить через два дня и всю прислугу из французского посольства пригласить, а угощение будет от нас?» Ну, известно, — свои люди — согласился.
    И такой-то мы у него бал задали, что небу жарко стало. Под утро всех развозить пришлось по домам: французы-то совсем очумели, к себе домой-то попасть никак не могут, только мычат. Вы только, господа, пожалуйста, не подумайте, что в вине был дурман или другое какое снадобье. Нет, вино было настоящее, а только французы слабый народ: крепкое-то на них и действует.
    Ну-с, а часа в три ночи пришел Яша-вор. Вот человек-то был! Душа! Сердце золотое, незлобивый, услужливый, а уж на счет ловкости, так я другого такого не видывал. В остроге сидел бессменно, а от нас доверием пользовался в полной мере. Не теперешним ворам чета был. Царство ему небесное! Пришел и мешок принес: «Вот, — говорит, — извольте сосчитать, кажись все». Стали мы с Шерстобитовым считать: две ложки с вензелями лишних. «Это, — говорим, — зачем же, Яша? Зачем ты лишнее брал?» — «Не утерпел», — говорит... На другой день поехал Шерстобитов к Галахову и говорит: «Помилуйте, ваше высокопревосходительство, никаких двух сервизов и не бывало. Как был один, так и есть, а французы народ ведь легкомысленный, им верить никак невозможно». А на следующий день затем вернулся и посол с охоты. Видит — сервиз один, а прислуга вся с перепою зеленая, да вместо дверей в косяк головой тычется. Он махнул рукой, да об этом деле и замолк».




КВАЗИМОДО ЦЕРКВИ СПАСА НА СЕННОЙ


ТРУП НА ПАПЕРТИ

    Было около десяти часов утра.
    Я сидел за кофе, как вдруг раздался звонок и в переднюю торопливо вошел любимый сторож-курьер Путилина.
    ¾ От Ивана Дмитриевича, спешное письмецо! — подал он мне знакомый синий конвертик.
    Я быстро распечатал его и пробежал глазами записку: «Дружище, приезжай немедленно, если хочешь присутствовать при самом начале нового, необычайного происшествия. Дело, кажется, не из обычных. Твой Путилин».
    Нечего и говорить, что через несколько минут я уже мчался на моей гнедой лошадке к моему гениальному другу.
    ¾ Что такое? — ураганом ворвался я в кабинет Пу­тилина.
    Путилин был уже готов к отъезду.
    ¾ Едем. Некогда объяснять. Bcе распоряжения сделаны?
    ¾ Все, ваше превосходительство! — ответил дежурный агент.
    ¾ На Сенную! — отрывисто бросил Путилин кучеру.
    Дорогой, правда недальней, Путилин не проронил ни слова. Он о чем-то сосредоточенно думал.
    Лишь только мы выехали на Сенную, мне бросилась в глаза огромная черная толпа, запрудившая всю площадь. Особенно была она многочисленна у церкви Спаса.
    ¾ К церкви! — отдал отрывистый приказ Путилин.
    ¾ Па-а-ди! Па-а-ди! — громко кричал кучер. Проехать сквозь эту живую стену, однако, было не так-то легко. Того и гляди, чтобы кого-нибудь не задавить.
    Но чины полиции, заметив Путилина, принялись энергично расчищать путь для нашей коляски.
    ¾ Осади назад! Назад подайся! Что вы, черти, прямо под лошадей прете? Расходитесь!
    ¾ Что случилось? — стояла передо мной загадка.
    Мы остановились, вылезли из коляски. Толпа расступилась, образуя тесный проход.
    Путилин быстро прошел им и остановился около тем­ной массы, лежащей почти у самых ступенек паперти.
    Тут уже находилось несколько должностных лиц: судебный следователь, прокурор, судебный врач и другие.
    ¾ Не задержал? — здороваясь с ними, проговорил Путилин.
    ¾ Нисколько. Мы только что сами прихали.
    Я подошел поближе, взглянул и неприятно жуткий холодок пробежал по моей спине.
    На мостовой, лицом кверху, лежал труп красивой молодой девушки, одетой чрезвычайно просто: в черный дипломат, в черной, смоченной кровью, косынке. Откуда шла кровь, понять сначала было мудрено. Меня поразили только ее руки и ноги: они были раз­бросаны в стороны.
    ¾ Следственный осмотр трупа уже произведен? — спросил я моего знакомого доктора.
    ¾ Поверхностный, конечно, collega.
    ¾ И что вы обнаружили? — полуобернулся Путилин к полицейскому врачу.
    ¾ Девушка, очевидно, разбилась. Перелом спинного хребта, руки и ноги переломлены. Картина такая, что де­вушка упала на мостовую с большой высоты.
    Путилин поднял глаза вверх. Это был один момент.
    ¾ А разве вы не допускаете, доктор, что тут воз­можно не падение, а переезд девушки каким-нибудь ломовым, везшим огромную тяжесть? — задал вопрос су­дебный следователь.
    Я вместе с моим приятелем-врачом, производили осмотр трупа.
    ¾ Нет! — в один голос ответили мы. — Здесь, при этой обстановке, неудобно давать вам, господа, подробную мотивировку нашей экспертизы. Везите труп, мы еще раз осмотрим его подробно, произведем вскрытие и тогда все вам будет ясно.
    Толпа глухо шумела. Это был рев океана.
    Народ все прибывал и прибывал. Несмотря на увещания полиции, нас страшно теснили.
    В ту минуту, когда труп еще лежал на мостовой, к нему протиснулся горбун. Это был крохотного роста урод-человек.
    Огромная голова, чуть не с полтуловища, над кото­рой безобразным шатром вздымалась копна рыже-бурых волос. Небольшое, в кулачок, лицо. Один глаз был закрыт совершенно, другой представлял собой узкую щелку, сверкавшую нестерпимым блеском. Лицо его, точно лицо скопца, было лишено какой бы то ни было раститель­ности. Несуразно длинные, цепкие руки, одна нога — воло­чащаяся, другая — короткая. Огромный горб подымался выше безобразной головы.
    Это подобие человека внушало страх, ужас, отвращение.
    ¾ Куда лезешь? — окрикнул его полицейский.
    ¾ Ваши превосходительства, дозвольте взглянуть на упокойницу! — сильным голосом, столь мало идущим к его уродливо тщедушной фигурке, взволнованно произнес страшный горбун.
    На него никто из властей не обратил внимания.
    Никто, за исключением Путилина.
    Он сделал знак рукой, чтобы полицейские не тро­гали горбуна, и, впиваясь в лицо его, мягко спросил:
    ¾ Ты не знал ли покойной, почтенный?
    ¾ Нет... — быстро ответил урод.
    ¾ Так почему же ты интересуешься поглядеть жертву?
    ¾ Так-с... любопытно... Шутка сказать: перед самой церковью и вдруг эдакое происшествие.
    Путилин отдернул покрывало-холст, которым уже накрыли покойницу.
    ¾ На, смотри!
    ¾ О, Господи!.. — с каким-то всхлипом вырвалось из груди урода-горбуна.

ТЕМНО... ТЕМНО...

    Мы долго с врачом-товарищем возились над трупом.
    Когда его раздевали, из-за пазухи простенькой ситце­вой кофточки выпала огромная пачка кредитных билетов и процентных бумаг.
    ¾ Ого! — вырвалось у судебного следователя. — Да у бед­няжки целое состояние... Сколько здесь?
    Деньги были сосчитаны. Их оказалось 49 700 рублей.
    Путилин все время ходил нервно по комнате.
    ¾ Ну, господа, что вы можете сказать нам? Кто она? Что с ней?
    ¾ Девушка. Вполне целомудренная девушка. Повреждения, полученные ею, не могли произойтини от чего иного, как только от падения со страшной высоты
    ¾ Но лицо-то ведь цело?
    ¾ Что же из этого? При падении, она грохнулась навзничь, на спину.
    Путилин ничего не ответил.
    Следствие закипело.
    Было установлено следующее: в семь часов утра (а по другим показаниям — в шесть) прохожие подбежали к стоявшему за углом полицейскому и взволнованно сказали ему:
    ¾ Что ж ты, господин хороший, не видишь, что около тебя делается?
    ¾ А что? — строго спросил тот.
    ¾ Да труп около паперти лежит!
    Тот бросился и увидел исковерканную мертвую де­вушку.
    Дали знать властям, Путилин — мне, а остальное вы знаете. Вот и все, что было добыто предварительным следствием. Не правда ли, много? Те свидетели, которые первыми увидели несчастную девушку, были подробно до­прошены, но из их ясных, кратких показаний не про­лился ни один луч света на это загадочное, страшное дело.
    Правда, один добровольно и случайно явившийся сви­детель показал, что, проходя после поздней вечеринки по Сенной, он слышал женский крик, в котором звучал ужас.
    ¾ Но, — добавил он, — мало ли кто кричит жа­лобно в страшные, темные петербургские ночи? Я думал, так, какая-нибудь гулящая ночная ба­бенка. Много ведь их тут по ночам шляется. Сами знаете: место тут такое... Вяземская лавра... Притоны всякие.
    ¾ А в которомчасу это было?
    ¾ Да так, примерно в пять утра, а может, позже.
    Весть о происшествии быстро облетела Петербург. Толпы народа целый день ходили осматривать место страшного случая.
    Целая рать самых опытных, искусных агентов, «замешавшись» в толпе, зорко приглядывались к толпе и вни­мательно прислушивались к их открытым речам.
    Устали мы за этот день анафемски! С девяти часов утра и до восьми вечера мы с моим другом были на ногах.
    В девять часов мы сидели с Путилиным за ужином. Лицо его было угрюмое, сосредоточенное. Он даже не при­тронулся к еде.
    ¾ Что ты думаешь об этом случае? — вдруг спросил он меня.
    ¾ А я, признаюсь, этот вопрос только что хотел за­дать тебе.
    ¾ Скажи, ты очень внимательно осмотрел труп? Не­ужели нет никаких знаков насилия, борьбы?
    ¾ Никаких.
    ¾ Нужно тебе сказать, дружище, — задумчиво произнес Путилин, — что этот случай я считаю одним из самых выдающихся в моей практике. Признаюсь, ни одно пред­варительное следствие не давало в мои руки так мало данных, как это.
    ¾ Э, Иван Дмитривич, ты всегда начинаешь с «за упокоя», а кончаешь «за здравие!» — улыбнулся я.
    ¾ Так что ты веришь, что мне удастся раскрыть это темное дело?
    ¾ Безусловно!
    ¾ Спасибо тебе. Это придает мне энергии.
    Мой друг опять погрузился в раздумье.
    ¾ Темно... темно... — тихо бормотал он сам про себя. Он что-то начал чертить указательным пальцем по столу а затем вдруг его лицо на еле уловимый миг осветилось довольной улыбкой.
    ¾ Кто знает, может быть... да, да, да...
    Я знал привычку моего талантливого друга обмени­ваться мыслями с... самим собой и поэтому нарочно не обращал на него ни малейшего внимания.
    ¾ Да, может быть... Попытаемся! — громко произнес он.
    Он встал и, подойдя ко мне, спросил:
    ¾ Ты хочешь следить за всеми перепитиями моей борьбы с этим делом?
    ¾ Что за вопрос!
    ¾ Так вот, сегодня ночью тебе придется довольно рано встать. Ты не посетуешь на меня за это? И потом — ничему не удивляйся... Я, кажется, привезу тебе малень­кий узелок...
    Я заснул, как убитый, без всяких сновидений, тем сном, который испытывают люди измученные, утом­ленные.
    Сколько времени я спал, не знаю.
    Меня разбудил громкий голос лакея и голос Путилина.
    ¾ Вставай, вот и я!
    Я протер глаза и быстро вскочил с постели.
    Передо мною стоял рваный «золоторотец». Худые, продранные штаны. Какая-то бабья кацавейка... Кругом шеи обмотан грязный гарусный шарф. Дико всклоченные волосы космами спускались на сине-багровое лицо, все в синяках.
    Я догадался, что передо мной — мой гениальный друг.
    ¾ Ступай! — отдал я приказ лакею, на лице которого застыло выражение сильнейшего недоумения.
    ¾ Постой, постой, — улыбаясь, начал Путилин, — ты ­не одевайся в свое платье, а вот не угодно ли тебе облачиться в то, что я привез тебе в этом узле.
    И передо мною появились какие-то грязные отребья, вроде тех, которые были на Путилине.
    — Что это?..
    — А теперь садись! — кратко изрек Путилин. — Позволь мне заняться твоей физиономией. Она слишком прилична для тех мест, кудамы едем...


СРЕДИ НИЩЕЙ БРАТИИ

    Бум! Бум! Б-у-ум! — глухо раздавался в раннем утреннем промозглом воздухе звон большого колокола Спасана Сенной.
    Это звонили к ранней обедне.
    В то время ранняя обедня начиналась чуть ли не тогда, когда кричали вторые петухи.
    Сквозь неясный, еле колеблющийся просвет раннего утра можно было с трудом разобрать очертания черных фигур, направляющихся к паперти церкви.
    То были нищие и богомольцы.
    Ворча, ругаясь, толкая друг друга, изрыгая отврати­тельную брань, спешили сенновские нищие и нищенки скорее занять свои места, боясь, как бы кто другой, более храбрый, нахальный и сильный, не перехватил «теплого» уголка.
    ¾ О, Господи! — тихо неслись шамкающие звуки беззубых ртов стариков и старцев-богомольцев, крестившихся широким крестом.
    Когда Путилин и я подошли к паперти, прейдя ее, и вошли в «сени» церкви, нас обступила озлобленная рать нищих.
    ¾ Это еще что за молодчики появились? — раздались негодующие голоса.
    ¾ Ты как, рвань полосатая, смеешь сюда лезть? — наступала на Путилина отвратительная старая мегера.
    ¾ А ты что же, откупила все места, ведьма? — сиплым голосом дал отпор Путилин. Теперь взбеленились все.
    ¾ А ты, думаешь, даром мы тут стоим? А? Дамы себе каждый местечко покупаем, ирод рваный!..
    ¾ Что с ними разговаривать долго! Взашей их, братцы!
    ¾ Выталкивай их!
    Особенно неистовствовал страшный горбун.
    Все его безобразное тело, точно тело чудовища-спрута, колыхалось порывистыми движениями.
    Его длинные цепкие руки-щупальцы готовы были, каза­лось, схватить нас и задавить в своих отвратительных объятиях.
    Его единственный глаз, налившись кровью, сверкал огнем бешенства.
    Я не мог удержать дрожи отвращения.
    ¾ Вон! Вон отсюда! — злобно рычал он, наступая на нас.
    ¾ Что вы, безобразники, в храме Божием шум да свару поднимаете? — говорили с укоризной некоторые богомольцы, проходя притвором церкви.
    ¾ Эх, вижу, братцы, народ вы больно уж алчный!.. — начал Путилин, вынимая горсть медяков и несколько серебряных монет. — Без откупа, видно, к вам не влезешь. Что с вами делать? Нате, держите!
    Картина вмиг изменилась.
    ¾ Давно бы так... — проворчала старая мегера.
    ¾ А кому деньги-то отдать? — спросил Путилин.
    ¾ Горбуну Евсеичу! Он у нас старшой. Он ста­роста.
    Безобразная лапа чудовища-горбуна уже протянулась к Путилину.
    Улыбка бесконечной алчности зазмеилась на его страшном лице.
    ¾ За себя и за товарища? Только помните: две недели третью часть выручки нам — на дележ. А то все равно — сживем!..
    Ранняя обедня подходила к концу.
    Путилин с неподражаемой ловкостью завязывал разговор с нищими и лишенками о вчерашнем трагическом случае перед папертью Спаса.
    ¾ Как вы, почтенный, на счет сего думаете? — с глупым лицом обращался он несколько раз к гор­буну.
    ¾ Отстань, обормот!.. Надоел! — злобно сверкал тот глазом-щелкой.
    ¾ У-у, богатый черт, полагать надо! — тихо шептал Путилин на ухо соседу-нищему.
    ¾ Да нас с тобой, брат, купит тысячу раз и пере­купит! — ухмылялся тот. — А только бабник, да и здорово заливает!..
    По окончании обедни оделенная копейками, грошами и пятаками нищая братия стала расходиться.
    ¾ Мы пойдем за горбуном... — еле слышно бросил мне мой знаменитый друг.
    Горбун шел скоро, везя по земле искривленную, урод­ливую ногу.
    Стараясь быть незамеченными, мы шли, не выпу­ская его ни на секунду из виду.
    Раз он свернул налево, потом направо и вскоре мы очутились перед знаменитой Вяземской лаврой.
    Горбун юркнул в ворота этой страшной клоаки, чу­деса которой приводили в содрогание людей с самыми крепкими нервами.
    Это был расцвет славы Вяземки — притонавсей сто­личной сволочи, обрушивающейся на петербургских обы­вателей.
    Отъявленные воры, пьяницы-золоторотцы, проститутки — все свили здесь прочное гнездо, разрушить которое было не так-то легко.
    Подобно московскому Ржанову дому Хитрова рынка здесь находились и ночлежки — общежития для сего почтенного общества негодяев и мегер, и отдельные комнатки-конуры, сдаваемые за дешевую цену «аристократам» столичного сброда.
    Притаившись за грудой пустых бочек, мы увидели, как страшный горбун, быстро и цепко поднявшись по об­леденелой лестнице, заваленной человеческими экскриментами, вошел на черную «галдарейку» грязного, ветхого надворного флигеля и скрылся, отперев огромный замок за дверью какого-то логовища.
    ¾ Ну, теперь мы можем ехать! — задумчивопроизнесПутилин, не сводя глаз с таинственной двери, скрыв­шей чудовища-горбуна.
    ¾ Ты что-нибудь наметил? — спросил я его.
    ¾ Темно... темно... — как и вчера ночью, ответил он.

МАТЬ ЖЕРТВЫ

    В сыскном Путилина ожидал сюрприз.
    Лишь только мы вошли, предварительно переодевшись, в кабинет, как дверь распахнулась и в сопровождении дежурного агента вошла, вернее, вбежала небольшого ро­ста, худощавая, пожилая женщина.
    Одета она была так, как одеваются мещанки или бедные, но «бла-а-а-родные» чиновницы-«цикорки»: в подобие какой-то черной поношенной шляпы, прикрытой черной ко­сынкой, в длинном черном дипломате.
    Лишь только она вошла, как сейчас же заплакала, вернее заголосила.
    ¾ Ах-ах-ах... ваше... ваше превосходительство...
    ¾ Что такое? Кто эта женщина? — спросил Путилин агента.
    ¾ Мать вчерашней девушки, найденной пред церковью Спаса... — доложил агент.
    Лицо Путилина было бесстрастно.
    ¾ Садитесь, сударыня... Да вы бросьте плакать... Давайте лучше побеседуем... — пригласил Путилин.
    ¾ Да ка-а-ак же не плакать-то?! Дочь — единственная. Леночка моя ненагля-я-я-дная... Видела ее, голубушку...
    Из расспросов женщины выяснилось следующее. Она — вдова скромного канцелярского служителя, умершего «от запоя». После смерти кормильца — в доме наступила страш­ная нужда.
    Она шила, гадала на кофейной гуще, обмывала даже покойников, словом, делала все усилия, чтобы «дер­жаться на линии» со своей Леночкой.
    ¾ А она-с — раскрасавица у меня была! Характеру Ленонка была гордого, замечательного, можно сказать. И-и! Никто к ней не подступайся! Королева прямо! В последнее время тоже работать начала. На лавки белье шили мы... Шьет, бывало, голубушка, а сама, вдруг усмехнется да и скажет: «А что вы думаете, мамаша, будеммы с вами богатые, помяните мое слово!» — «Да откуда, — говоришь ей, — богат­ство-то к нам слетит, Леночка?» А она — только бровью со­болиной поведет. — «Так, — говорит, — верю я в счастье мое...»
    Сильные рыдания потрясли вдову-«чиновницу».
    ¾ А вот какое счастье на поверку вышло! А-а-ах!..
    ¾ Скажите, сударыня, ваша дочь часто отлучалась из дома?
    ¾ Да не особенно... Когда работу относить надо было...
    ¾ Когда последний раз до катастрофы ушлаиз дому ваша дочь?
    ¾ Часов около семи вечера. Жду ее, жду — нет. Уж и ночь настала. Тоскует сердце. Ну, думаю, может к подруге какой зашла, ночевать осталась. Ан — и утро! А тут, вдруг, услышала: девушку нашли мертвой у церкви Спаса. Бросилась туда. Говорять, отвезли уж куда-то. Разыскала. Взглянула — и с ног долой. Моя Леночка нена­глядная...
    ¾ Скажите, а ведомо ли вам, что за лифом вашей дочери были найдены 49 700 рублей?
    На вдову нашел столбняк.
    ¾ К... как? Сколько? — обезумела она. Путилин повторил.
    ¾ А... где ж деньги? — загорелись глаза у «цикорки».
    ¾ У нас, конечно, сударыня.
    ¾ А вы... куда же их денете? Я ведь мать ее, я — наследница.
    Мы невольно улыбнулись.
    ¾ Нет уж, сударыня, этих денег вы не насле­дуете... — ответил Путилин. — А вот лучше вы скажите: откуда, по вашему мнению, у вашей дочери могла взяться такая сумма?
    Вдова, захныкала.
    ¾ А я почем знаю, господин начальник?
    Путилин сдал вдову на руки своему опытному помощнику. От нее надо было отобрать подробные сведения о всех знакомых вдовы, о тех магазинах, куда Ле­ночка сдавала работу. Соответственно с этим целая рать агентов должна была быть направлена по горячим следам.
    Но я ясно видел, что Путилин распоряжался как бы нехотя, словно сам не доверял целесообразности тех мер розыска, которые предпринимал.
    Я хорошо изучил моего гениального друга. Я чувствовал, что делает он все это больше для пустой формаль­ности, для очистки совести.
    ¾ Позовите мне X.! — отдал он приказ. X. — был любимый агент Путилина. Силач, бесстрашный, находчивый.
    ¾ Слушайте, голубчик, сейчас мы с вами побеседуем кое о чем.
    Затем он обратился ко мне.
    ¾ Поезжай, друже, домой и ожидай меня ровно в восемь часов вечера. Сегодня ночью мы продолжим наши похождения. Только отпусти лакея.


В  ЛОГОВЕ ЗВЕРЯ

    Стрелка часов показывала ровно восемь часов, когда я услышал звонок. Я поспешно открыл дверь и попятился, удивленный: первой вошла в мою переднюю... девушка, которую я вчера видел убитой на Сенной площади.
    Крик ужаса готов был сорваться с моих уст, как вдруг раздался веселый смех Путилина, вошедшего вслед за девушкой.
    ¾ Не бойся, дружище, это — не привидение, а только моя талантливая сотрудница по трудному и опасному ремеслу.
    ¾ Фу-у, черт возьми, Иван Дмитриевич, ты всегда устроишь какую-нибудь необыкновенную штучку! вырвалось у меня. — Но, Боже мой, какой великолепный маскарад! Совсем она!
    Я, подробно осматривавший труп, заметил даже боль­шую черную родинку на левой щеке девушки.
    Путилин был искусно загримирован, но в обыкно­венной, сильно поношенной и продранной триковой «тройке».
    ¾ А мне в чем ехать? — спросил я.
    ¾ Да так, как есть... Только сомни воротник, и об­сыпь себя мукой или пудрой...
    Я исполнил повеления моего друга и черезнесколькоминут мы вышли из квартиры.
    У ворот нас ждал любимый агент Путилина.
    ¾ Все?
    ¾ Все, Иван Дмитриевич.
    «Малинник», знаменитый вертеп пьянства и разврата, гремел массой нестройных голосов.
    Если ужасы Вяземки днем были отвратительны, то неописуемые оргии, происходящие ночью в «малиннике», были, поистине поразительны. Все то, что днем было со­брано, наворовано, награблено, — все вечером и ночью про­пивалось, прогуливалось в этом месте.
    Тут казалось, что Бог совершенно отступался от людей, и люди, опившиеся, одурманенные зверскими, животными инстинктами, находились во власти Сатаны.
    Когда мы подошли, стараясь идти не вместе, а поодиночке, к этой клоаке, Путилин сказал:
    ¾ Барынька, вы останьтесь здесь с X. Мы с доктором войдем сюда и, наверное, скоро вернемся.
    Мы вошли в ужасный притон.
    Первое, что бросилось нам в глаза, была фигура странного горбуна.
    Он сидел на стуле, низко свесив свои страшные, длинные ноги. Получилось такое впечатление, будто за столом сидит только огромный горб и огромная голова.
    Лицо горбуна было ужасно. Сине-багровое, налившееся кровью, оно было искажено пьяно-сладострастной улыбкой.
    На коленях его, если можно только эти искривленные обрубки назвать коленями, сидела пьяная девочка лет пятнадцати.
    Она, помахивая стаканом водки, что-то кричала тоненьким, сиплым голоском, но что она кричала, за общим гвалтом разобрать было невозможно.
    ¾ Горбун! Дьявол! — доносились возгласы обезумевших от пьянства и разврата людей.
    Кто-то где-то хохотал животным хохотом, кто-то плакал пьяным плачем.
    ¾ Назад! — шепнул мне Путилин.
    Мы быстро, не обратив на себя ничьего внимания, вы­скочили из этого смрадного вертепа.
    Я был поражен. Для чего же мы отправились сюда? Какой гениальный шаг рассчитывает сделать мой друг?
    ¾ Скорее! — отдал приказ Путилин агенту и агентше, поджидавшим нас.
    Нас толкали, отпуская по нашему адресу непечатную брань. Кто-то схватил в охапку агентшу, но, получив здоровый удар от агента X, с проклятием выпустил ее из своих рук.
    ¾ Дьявол! Здорово дерется!..
    Минуты через две мы очутились перед той лестницей, ведущей на «галдарейку» флигеля, по которой сегодня утром подымался горбун.
    Путилин поднялся первый. За ним — агент X., потом я, последней — агентша-сыщица.
    ¾ Вы ничего не знаете? — терзаемый любопытством, тихо спросил я ее. ¾ Да разве вы его не знаете? Разве он скажет что-нибудь наперед? — ответила загадочно она.
    Вот и это галерея, вонючая, зловонная.
    Она была почти темна. Только в самом конце ее, из крошечного окна лился тусклый свет сквозь разбитое стекло, заклеенное бумагой.
    Перед нами была небольшая дверь, обитая старой-престарой клеенкой. Длинный засов, на нем — огромный ви­сячий замок.
    ¾ Начинайте, голубчик! — обратился Путилин к агенту.
    Послышался чуть слышный металлический лязг инструментов в руках агента X.
    ¾ А теперь, господа, вот что, — обратился уже к нам Путилин. — Если замок не удастся открыть, тогда я немед­ленно возвращусь в «малинник», а вы... вы караульте здесь. Смотрите, какое тут чудесное помещение.
    С этими словами Путилин подвел нас к конуре, напоминающей нечто вроде сарая-кладовой.
    Я недоумевал все более и более.
    ¾ Иван Дмитриевич, да объясни ты хоть что-нибудь подробнее.
    ¾ Тс-с! Ни звука! Ну, как?
    ¾ Великолепно! Кажется, сейчас удастся, — ответил X.
    ¾ Ну?
    ¾ Готово!
    ¾ Браво, голубчик, это хороший ход! — довольным голосом произнес Путилин.
    ¾ Пожалуйте! — раздался шепот агента X.
    ¾ Прошу! — пригласил нас Путилин,показывая наоткрывшуюся дверь.
    Первой вошла агентша, за ней я. Путилин остановился в дверях и обратился к Х:
    ¾ Ну, а теперь, голубчик, закройте, вернее, заприте нас на замок таким же образом.
    ¾ Как?! — в сильнейшем недоумении и даже страхе вырвалось у меня. — Как?! Мы должны быть заперты в этом логовище страшного урода?
    ¾ Совершенно верно, мы должны быть заперты, дру­жище... — невозмутимо ответил мой друг. — Постойте, гос­пода, пропустите меня вперед, я вам освещу немного путь.
    Путилин полез в карман за потайным фонарем. В эту секунду я услышал звук запираемого снаружи замка. Много, господа, лет прошло с тех пор, но уверяю вас, что этот звук стоит у меня в ушах, точно я его слышу сейчас. Чувство холодного ужаса про­низало все мое существо. Такое чувство испытывает, наверное, человек, которого хоронят в состоянии летаргического сна, когда он слышит, что над ним заколачивают крышку гроба, или осужденный, брошенный в подземелье при звуке захлопываемой за ним на веки железной двери каземата.
    ¾ Ну, вот и свет! — проговорил Путилин. Он держал впереди себя небольшой фонарь. Узкая, но яркая полоса света прорезала тьму. Мы очутились в жилище страшного горбуна. Прежде всего, что поражало, — это холодный пронизы­вающе сырой воздух, пропитанный запахом отвратитель­ной плесени.
    ¾ Бр-р! Настоящая могила... — произнес Путилин.
    ¾ Да, неважное помещение, — согласился я. Небольшая комната, если только это логовище, грязное, смрадное, можно было назвать комнатой, было почти все заставлено всевозможными предметами, начиная от разбитых ваз и кончая пустыми жестяными банками, пустыми бутылками, колченогими табуретами, кусками материй.
    В углу стояло подобие стола. На всем этом толстым слоем лежала пыль и грязно-бурая, толстая паутина. Видно было, что страшная лапа безобразного чудовища-горбуна не притрагивалась ко всему этому в течение целых лет.
    Около стены было устроено нечто вроде кровати. Не­сколько досок на толстых поленах; на этих досках — куча отвратительного тряпья, служившего, очевидно, под­стилкой и прикрытием уроду.
    ¾ Не теряя ни минуты времени, я должен вас спря­тать, господа! — проговорил Путилин. Он зорко осмотрелся.
    ¾ Нам с тобой, дружище, надо быть ближе к дверям, поэтому ты лезь под этот уголкровати, а я в последнюю минуту займу вот эту позицию.
    И Путилин указал на выступ конуры, образующей как бы нишу.
    ¾ Теперь, и это главное, мне надо вас, барынька, устроить. О, от этого зависит многое, очень многое! — за­гадочно прошептал гениальный сыщик.
    Он оглядел еще раз логовище горбуна.
    ¾ Гм... скверно... Но нечего делать! Придется вам по­глотать пыли и покушать паутинки, барынька. Потрудитесь спрятаться вот за сию пирамидку из всевозможной дряни, — указал Путилин на груду различных предметов. — Кстати, снимайте скорее ваш дипломат. Давайте его мне! Его можно бросить куда угодно, лишь бы он не попадался на глаза. Отлично... вот так. Ну-ка, доктор, извольте взгля­нуть на сие зрелище!
    Я, уже влезший под кровать, выглянул и испустил подавленный крик изумления.
    Предо мною стояла — нет, я не так выразился — не стояла, а стоял труп Леночки, убитой девушки. С помощью удивительно «жизненного» трико тельного цвета получа­лось — благодаря скудному освещению — полная иллюзия голого тела. Руки и ноги казались кровавыми обрубками, вернее, раздробленной кровавой массой.
    Длинные волосы, смоченные кровью, падали на плечи беспорядочными прядями.
    ¾ Верно? — спросил Путилин.
    ¾ Но… это... — заплетающимся голосом пролепетал я... — Это, черт знает, что такое.
    На меня, съежившегося под кроватью, нашел, поло­жительно, столбняк.
    Мне казалось, что это какой-то кошмар, больной, тя­желый, что все это не действительность, а сон.
    Но, увы! Это была действительность из блестящих похождений Путилина, моего друга.
    ¾ Ну, по местам! — тихо скомандовал Путилин, туша фонарь. — Да, кстати, барынька: зажимайте крепко нос, ды­шите только ртом. У вас слишком много пыли, а пыль иногда — в деле уголовного сыска — преопасная вещь... Тс-с! Теперь — ни звука.
    Наступила тьма и могильная тишина.
    Я слышал, как бьется мое сердце тревожными, неров­ными толчками.


ИЗ-ЗА МОГИЛЫ

    Время тянулось страшно медленно. Секунды казались минутами, минуты — часами. Вдруг до моего слуха донеслись шаги человека, подходящего к двери. Послышалось хриплое ворчание, точно ворчание дикого зверя, в перемешку с злобными выкликами, проклятиями. Загремел замок.
    ¾ Проклятая!.. Дьявол!.. — совершенно явственно доле­тали слова.
    Лязгнул засов, скрипнула как-то жалобно дверь, и в конуру ввалился человек. Кто он — я, конечно, не мог видеть, но сразу понял, что это — страшный горбун.
    Чудовище было, очевидно, сильно пьяно.
    Он, изрыгая отвратительную ругань, натолкнулся на край кровати, отлетел потом в противоположную стену и направился колеблющейся походкой в глубь логовища.
    ¾ Что? Сладко пришлось, ведьма? Кувырк, кувырк, кувырк... Ха-ха-ха! — вдруг разразился иступленно бешенным, безумным хохотом страшный горбун.
    Признаюсь, я похолодел от ужаса.
    Вдруг конура осветилась слабым светом, синевато-трепетным. Горбун чиркнул серной спичкой и, должно быть, зажег сальную свечу, потому что комната озарилась тускло-красным пламенем.
    ¾ Только ошиблась, проклятая, не то взяла! — продолжал рычать горбун.
    Он вдруг быстро наклонился под кровать и потащил к себе небольшой черный сундук.
    Мысль, что он меня увидит, заставила заледенеть кровь в моих жилах. Я даже забыл, что у меня есть револьвер, которым я могу размозжить голову этому чудо­вищу.
    Горбун, выдвинув сундук, поставил дрожащей ла­пой около него свечку в оловянном подсвечнике и, все так же изрыгая проклятия и ругательства, отпер его и поднял его крышку. Свет свечки падал на его лицо. Ве­ликий Боже, что это было за ужасное лицо! Клянусь вам, это было лицо самого дьявола!.. Медленно, весь дрожа, он стал вынимать мешочки, в которых сверкало золото, а потом — целая кипа процентных бумаг и ассигнаций.
    С тихим, захлебывающимся смехом он прижимал их к своим безобразным губам.
    ¾ Голубушки мои... Родненькие мои... Ах-ох-хо-хо! Сколько вас здесь... Все мое, мое!..
    Чудовище-человек беззвучно хохотал. Его единственный глаз, казалось, готов был выскочить из орбиты. Страшные, цепкие щупальца-руки судорожно сжимали мешочки и пачки. Но почти сейчас же из его груди вырвался озлобленный вопль — рычание:
    ¾ А этих нет! Целой пачки нет!.. Погубила, осиротинила меня!
    ¾ Я верну их тебе! — вдруг раздался резкий голос.
    Прежде, чем я успел опомниться, я увидел, как горбун в ужасе запрокинулся назад.
    Его лицо из сине-багрового стало белее полотна. Ниж­няя челюсть отвисла и стала дрожать непрерывной дрожью.
    К нему медленно подвигалась, тихо, плавно, словно привидение, девушка-труп.
    Ее руки были простерты вперед.
    ¾ Ты убил меня, злое чудовище, но я... я не хочу брать с собою в могилу твоих постылых денег. Они будут жечь меня, не давать покоя моей душе.
    Невероятно дикий крик, крик полный смертельного ужаса, огласил мрачное логовище.
    ¾ Скорее! Ползи к двери. Сейчас же вон отсюда! — услышал я сдавленный шепот Путилина. Я пополз из-под угла кровати к двери.
    ¾ Не подходи! Не подходи! Исчадие ада!.. — в смертель­ному ужасе лепетал горбун.
    Девушка-труп приближалась к чудовищу-горбуну все ближе и ближе.
    ¾ Слушай, убийца! — загробным голосом говорила де­вушка. — Там, на колокольне, под большим колоколом прикрытые тряпкой лежат твои деньги. Я пришла с того света, чтобы сказать тебе: торопись скорее туда, ты свободно пройдешь на колокольню и возьмешь эти проклятые деньги, за которые ты убил меня такой страшной смертью.
    Обезумевший от ужаса страшный горбун, сидевший к нам спиной, замер.
    Путилин быстро и тихо, толкнув меня вперед, открыл ногой дверь.
    ¾ Беги немедленно, что есть силы! Спускайся по лестнице! К воротам!
    Я несся что было духу. Оглянувшись, я увидел, что за мной несется Путилин и X. Вдруг из логовища горбуна мелькнула белая фигура и, с ловкостью истой акробатки, сбежала с лестницы.
    ¾ Поздравляю вас, барынька, с блестяще удачным дебютом! -услышал я голос Путилина.


НА КОЛОКОЛЬНЕ

    Мы поднимались по узкой, винтообразной лестнице спасской колокольни.
    Я, еще не успевший прийти в себя после всего пережитого, столь необычайного, заметил кое-где фигуры людей.
    Очевидно, мой гениальный друг сделал заранее известные распоряжения. Фигуры почтительно давали нам дорогу, затем — после того, как Путилин им что-то отрывисто шептал, — быстро стушевались.
    Когда мы вошли на колокольню, было ровно два часа ночи.
    ¾ Ради Бога, друг, зачем же мы оставили на свободе этого страшного горбуна? — обратился я, пораженный, к Путилину.
    Путилин усмехнулся.
    ¾ Положим, дружище, он — не на свободе. Он — «кончен», то есть пойман; за ним — великолепный надзор. А затем... Я хочу довести дело до конца. Знаешь, — это моя страсть и это — моя лучшая награда. Позволь мне на­сладиться одним маленьким эффектом. Ну, блестящая дебютантка, пожалуйте сюда, за этот выступ! Я — здесь, ты — там!
    Мы разместились.
    Первый раз в моей жизни я бывал на колокольне.
    Колокола висели большой, темной массой.
    Вскоре выплыла луна и озарила своим трепетным сиянием говорящую массу.
    Лунный свет заиграл на колоколах и что-то таинственно чудное было в этой картине, полной мистического настроения.
    По лестнице послышались шаги. Кто-то тяжело и хрипло дышал.
    Миг — и на верху колокольни появилась страшная, безобразная фигура горбуна.
    Озаренная лунным блеском, она, эта чудовищная фи­гура, казалась воспроизведением больной, кошмарной фан­тазии.
    Боязливо озираясь по сторонам, страшный спрут-человек быстро направился к большому колоколу.
    Тихо ворча, он нагнулся и стал шарить своей ла­пой...
    ¾ Нету... нету... Вот так!.. Неужели ведьма прокля­тая надула?..
    Огромный горб продолжал ползать под колоколом.
    ¾ Тряпка... где тряпка? А под ней мои денежки! Ха-ха-ха!.. — усиливал свое ворчание человек-зверь.
    — Я помогу тебе, мой убийца!
    С этими словами из места своего прикрытия высту­пила девушка-труп, «сотрудница» Путилина.
    Горбун испустил жалобный крик. Его опять как и там, в конуре, затрясло от ужаса.
    Но это продолжалось одну секунду. С бешеным воплем злобы, страшное чудовище одним гигантским, прыжком бросилось на имитированную Леночку и сжало ее в своих страшных объятиях.
    ¾ Проклятая дочь Вельзевула! Я отделаюсь от тебя! Я сброшу тебя во второй раз!..
    Крик, полный страха и мольбы, прорезал тишину ночи.
    ¾ Спасите! Спасите!
    ¾ Доктор, скорее! — крикнул мне Путилин, бросаясь сам, как молния, к чудовищному горбуну.
    Наша агентша трепетала в руках горбуна.
    Он высоко подняв ее в воздухе, бросился к перилам колокольни.
    Путилин первый с большой силой схватил горбуна за шею, стараясь оттащить его от перил колокольни.
    Вот в это-то время некоторые, случайно проезжавшие и проходившие в этот поздний час мимо церкви Спаса на Сенной, и видели эту страшную картину: озаренный луной безобразное чудовище-горбун стоялна колокольне, высоко держа в своих руках белую фигуру девушки, которую собирался сбросить с огромной высоты.
    Я ударил горбуна по ногам.
    Он грянулся навзничь, не выпуская, однако, из сво­их цепких объятий бедную агентшу, которая была уже в состоянии глубокого обморока.
    ¾ Сдавайся, мерзавец! — приставил Путилин блестя­щее дуло револьвера ко лбу урода. — Если сию секунду ты не выпустишь женщину, я раскрою твой безобразный череп. — Около лица горбуна появилось дуло и моего револьвера. Цепкие, страшные объятия урода разжались и выпустили полузадушенное тело отважной агентши.
    Урод-горбун до суда и до допроса разбил себе го­лову в месте заключения в ту же ночь.
    При обыске его страшного логовища, в сундуке было найдено... 340 220 рублей и несколько копеек.
    ¾ Скажи, Иван Дмитриевич, — спросил я позже моего друга, — как удалось тебе напасть на верный след этого чудовищного преступления...
    ¾ По нескольким волосам... — усмехаясь, ответил Путилин.
    ¾ Как так?! — поразился я.
    ¾ А вот слушай. Ты помнишь, когда протиснулся не­знакомый мне горбун к трупу девушки, прося дать ему возможность взглянуть на «упокойницу»? Вид этого необычайного урода невольно привлек мое внимание. Я по привычке быстро-быстро и внимательно оглядел его с ног до головы, и тут случайно мой взор упал на пуговицу его полурваной куртки. На пуговице, замотавшись, висела, целая прядка длинных волос. Волосы эти были точно такого же цвета, что и волосы покойной.
    В то время, когда я открывал холст с лица покой­ницы, незаметным и ловким движением сорвал эти волосы с пуговицы. При вскрытии — я сличил эти волосы. Они оказались тождественными. Если ты примешь во вни­мание, что я, узнав, где девушка разбилась от падения со страшной высоты — поглядел на колокольню, а затем узнал, что горбун — постоянный обитатель церковной па­перти, то... то ты несколько оправдаешь мою смелую уголовно-сыскную гипотезу. Но это еще не все. Я узнал, что горбун богат, пьяница и развратник. Для меня, друг, все стало ясно. Я вывел мою особенную линию, которую я называю мертвой хваткой.
    ¾ Что же ясно? Как ты проводишь нить между горбуном и Леночкой?
    ¾ Чрезвычайно просто.
    Показания ее матери пролили свет на характер Ле­ночки. Она безумно хочет разбогатеть. Ей рисуются наряды, бриллианты, свои выезды. Я узнал, что она работала на лавку, близ церкви Спаса. Что удивительного, что она, прослышав про богатство и женолюбие горбуна, решила его «пощипать»?
    Сначала, пользуясь своей редкой красотой, она вскру­жила безобразную голову чудовища. Это было время флир­та. Она, овладев всецело умом и сердцем горбуна, без­боязненно рискнула прийти в его логовище. Там, высмотрев, она похитила эти 49 700 рублей. Горбун узнал, и... лю­бовь к золоту победила любовь к женской красоте. Он решил жестоко отомстить и действительно сделал это.



ГРОБ С ДВОЙНЫМ ДНОМ


ГЕНИЙ ЗЛА

    Путилин ходил из угла в угол по своему кабинету, что с ним бывало всегда, когда его одолевала какая-нибудь неотвязная мысль.
    Вдруг он круто остановился передо мной.
    ¾ А ведь я его все-таки должен поймать, доктор!
    ¾ Ты о ком говоришь? — спросил я моего гениаль­ного друга.
    ¾ Да о ком же, как не о Домбровском! — с доса­дой вырвалось у Путилина. — Целый год, как извест­но, он играет со мной, как кошка с мышкой. Много на своем веку видел я отъявленных и умных плутов вы­сокой марки, но признаюсь тебе, что подобного обер-плута еще не встречал. Гений, ей-Богу, настоящий ге­ний! Знаешь, я искренно им восхищаюсь.
    ¾ Что же, тебе, Иван Дмитриевич, особенно дол­жна быть приятна борьба с этим господином, так как вы — противники равной силы.
    ¾ Ты ведь только вообрази, — продолжал Путилин, — сколько до сих пор нераскрытых преступлений этого короля воров и убийц лежит на моей совести! В течение одиннадцати месяцев — три кражи на ог­ромную сумму, два убийства, несколько крупных мо­шеннических дел, подлогов. И все это совершено одним господином Домбровским! Он прямо неуловим! Знаешь ли ты, сколько раз он меня оставлял в дура­ках?
    Я до сих пор не могу без досады вспомнить, как он провел меня с похищением бриллиантов у ювелира Г. Как-то обращается ко мне этот из­вестный ювелир с заявлением, что из его магазина на­чалось частое хищение драгоценных вещей: перстней, булавок, запонок с большими солитерами огромной ценности.
    ¾ Кого же вы подозреваете, господин Г.? — спросил я ювелира.
    ¾ Не знаю, прямо не знаю, на кого и подумать. Приказчики мои — люди испытанной честности, и, кроме того, ввиду пропаж я учредил за всеми самый бдительный надзор. Я не выходил и не выхожу из магазина, сам продаю драгоценности, и... тем не ме­нее не далее, как вчера, у меня на глазах, под носом исчез рубин редчайшей красоты. Ради Бога, помоги­те, господин Путилин!
    Ювелир чуть не плакал. Я решил взяться за рас­следование этого загадочного исчезновения бриллиан­тов.
    ¾ Вот что, любезный господин Г., не хотите ли вы взять меня на несколько дней приказчиком? — спросил я его.
    Он страшно, бедняга, изумился.
    ¾ Как?! — сразу не сообразил он.
    ¾ Очень просто: мне необходимо быть в магази­не, чтобы следить за покупателями. Как приказчику, это чрезвычайно будет удобно.
    На другой день, великолепно загримированный, я стоял рядом с ювелиром за зеркальными витринами, в которых всеми цветами радуги переливались драго­ценные камни.
    Я не спускал глаз ни с одного покупателя, следя за всеми их движениями. Вечером я услышал подавлен­ный крик отчаяния злополучного ювелира:
    ¾ Опять, опять! Новая пропажа!
    ¾ Да быть не может? Что же исчезло?
    ¾ Булавка с черной жемчужиной!
    Я стал вспоминать, кто был в этот день в магази­не. О, это была пестрая вереница лиц! И генералы, и моряки-офицеры, и штатские дэнди, и великосвет­ские барыни, и ливрейные лакеи, являвшиеся с пору­чениями от своих знатных господ.
    Стало быть, среди этих лиц и сегодня был страш­ный, поразительно ловкий мошенник. Но в каком ви­де явился он? Признаюсь, это была нелегкая задача...
    На другой день я получил по почте письмо. Я пом­ню его содержание наизусть. Вот оно:

    «Любезный господин Путилин!
    Что это Вам пришла за странная фантазия обратиться в приказчика этого плута Г.? Это не к лицу гениальному сыщику.
    Ваш Домбровский».

    Когда я показал это письмо ювелиру, он схватил­ся за голову.
    ¾ Домбровский?! О, я погиб, если вы не спасете меня от него. Это не человек, а дьявол! Он разворует у меня постепенно весь магазин!..
    Прошел день без покражи. Я был убежден, что ге­ниальный мошенник, узнав меня, не рискнет больше являться в магазин и что его письмо — не более чем дерзкая бравада.
    На следующий день, часов около пяти, к магазину подкатила роскошная коляска с ливрейным лакеем на козлах.
    Из коляски вышел, слегка прихрамывая и опира­ясь на толстую трость с золотым набалдашником, по­луседой джентльмен — барин чистейшей воды. Лицо его дышало истым благородством и доброжелатель­ностью.
    Лишь только он вошел в магазин, как ювелир с почтительной поспешностью направился к нему на­встречу.
    ¾ Счастлив видеть ваше сиятельство... — залепе­тал он.
    ¾ Здравствуйте, здравствуйте, любезный госпо­дин Г., — приветливо-снисходительно бросил важный посетитель. — Есть что-нибудь новенькое, интересное?
    ¾ Все, что угодно, ваше сиятельство.
    ¾ А кстати: я хочу избавиться от этого перстня. Надоел он мне что-то. Сколько вы мне за него да­дите?
    Ювелир взял перстень. Это был огромный солитер дивной воды.
    Г. долго его разглядывал.
    ¾ Три тысячи рублей могу вам предложить за не­го... — после долгого раздумья проговорил он.
    ¾ Что? — расхохотался старый барин. — За про­стое стекло — три тысячи рублей?
    ¾ То есть как — за стекло? — удивился ювелир. — Не за стекло, а за бриллиант.
    ¾ Да бросьте, это лондонская работа. Это под­дельный бриллиант. Мне подарил его мой дядюшка, князь В., как образец заграничного искусства подде­лывать камни.
    Злополучный ювелир покраснел, как рак. Его, его, величайшего знатока, специалиста, пробуют дурачить!
    ¾ Позвольте, я его еще хорошенько рассмотрю. — Он стал проделывать над бриллиантом всевоз­можные пробы, смысл и значение которых для ме­ня, как для профана, были совершенно темны, непо­нятны.
    ¾ Ну что, убедились? — мягко рассмеялся князь.
    ¾ Убедился... что это бриллиант самый настоя­щий и очень редкой воды.
    Выражение искреннего изумления отразилось на лице князя.
    ¾ И вы не шутите?
    ¾ Нимало. Неужели вы полагаете, что я не сумею отличить поддельный камень от настоящего?
    ¾ И вы... вы согласны дать мне за него три тыся­чи рублей?
    ¾ И в придачу даже вот эту ценную по работе безделушку, — проговорил Г., подавая князю булавку с головкой-камеей тонкой работы.
    ¾ А, какая прелесть!.. — восхищенно вырвалось у князя. — Ну-с, monsieur Г., я согласен продать вам этот перстень, но только с одним условием.
    ¾ С каким, ваше сиятельство?
    ¾ Во избежание всяческих недоразумений вы по­трудитесь дать мне расписку, что купили у меня, кня­зя В., перстень с поддельным бриллиантом за три ты­сячи рублей.
    ¾ О, с удовольствием! — рассмеялся ювелир. — Вы извините меня, ваше сиятельство, но вы большой руки шутник!
    Расписка была написана и вручена князю. Он про­тянул Г. драгоценный перстень.
    ¾ Сейчас я тороплюсь по делу. Через час я заеду к вам. Вы подберите мне что-нибудь интересное.
    ¾ Слушаюсь, ваше сиятельство!
    Вскоре коляска отъехала от магазина ювелира. Прошло минут пять. Я заинтересовался фигурой какого-то господина, очень внимательно разглядыва­ющего витрину окна.
    Вдруг яростный вопль огласил магазин. Я обернулся. Злосчастный ювелир стоял передо мной белее полотна.
    ¾ Господин Путилин... господин Путилин... — бессвязно лепе­тал он.
    ¾ Что такое? Что с вами? Что случилось? — спро­сил я, недоумевая.
    ¾ Фальшивый... фальшивый! — с отчаянием вы­рвалось у Г.
    ¾ Как — фальшивый? Но вы же уверяли, что это настоящий бриллиант?..
    Ювелир хватался руками за голову.
    ¾ Ничего не понимаю... ничего не понимаю... Я видел драгоценный солитер, который вдруг сразу превратился в простое стекло.
    Зато я все понял. Этот князь В. был не кто иной, как Домбровский. У гениального мошенника было два кольца, капля в каплю похожие одно на другое. В по­следнюю минуту он всучил ювелиру не настоящий бриллиант, а поддельный.
    Путилин опять прошелся по кабинету.
    — А знаешь ли ты, что третьего дня опять случилась грандиозная кража? У графини Одинцовой по­хищено бриллиантов и других драгоценностей на сум­му около четырехсот тысяч рублей. Недурно?
    ¾ Гм.., действительно, недурно, — ответил я. — И ты подозреваешь...
    ¾ Ну, разумеется, его. Кто же, кроме Домбровского, может с таким совершенством и блеском ухитрить­ся произвести такое необычайное хищение! Кража драгоценностей произошла во время бала. Нет ни ма­лейшего сомнения, что гениальный вор находился в числе гостей, ловким образом проник в будуар гра­фини и там похитил эту уйму драгоценностей.
    ¾ И никаких верных следов, друже?
    ¾ Пока никаких. Общественное мнение страшно возбуждено. В высших инстанциях несколько косят­ся на меня. Мне было поставлено вежливо на вид, что ожидали и ожидают от меня большего, что нельзя так долго оставлять на свободе неразысканным, такого опасного злодея. Откровенно говоря, все это меня страшно волнует. Но я ему устроил зато везде и всю­ду страшную засаду.
    ¾ Попробовали бы они сами разыскать подобного дьявола... — недовольно проворчал я, искренно лю­бивший моего друга.
    ¾ Но клянусь, что я еще не ослаб и что я во что бы то ни стало поймаю этого господина! — слегка стукнул ладонью по столу Путилин.
    Раздался стук в дверь.
    ¾ Войдите! — крикнул Путилин. Вошел дежурный агент и с почтительным покло­ном подал Путилину элегантный конверт.
    ¾ Просили передать немедленно в собственные руки вашему превосходительству.
    ¾ Кто принес, Жеребцов? — быстро спросил Пу­тилин.
    ¾ Ливрейный выездной лакей.
    ¾ Хорошо, ступайте.
    Путилин быстро разорвал конверт и стал читать. Я не сводил с него глаз и вдруг заметил, как крас­ка гнева бросилась ему в лицо.
    ¾ Ого! Это, кажется, уж чересчур! — резко вы­рвалось у него.
    ¾ В чем дело, друже?
    ¾ А вот прочти.
    С этими словами Путилин подал мне элегантный конверт с двойной золотой монограммой.
    Вот что стояло в письме:

    «Мой гениальный друг!
    Вы дали клятву поймать меня. Желая прий­ти Вам на помощь, сам извещаю Вас, что сегод­ня, ровно в три часа дня, я выезжаю с почтовым поездом в Москву по Николаевской ж. дороге. С собой я везу все драгоценности, похищенные мною у графини Одинцовой. Буду весьма поль­щен, если Вы проводите меня.
    Уважающий Вас Домбровский».

    Письмо выпало у меня из рук. Я был поражен, как никогда в моей жизни.
    ¾ Что это: шутка, мистификация?
    ¾ Отнюдь нет. Это правда.
    ¾ Как?!
    ¾ Я отлично знаю почерк гениального мошенни­ка. Это один из его блестяще смелых трюков. Домбровский любит устраивать неожиданные выпады.
    ¾ А ты не предполагаешь, что это сделано с це­лью отвода глаз? В то время, когда мы будем его ка­раулить на Николаевском вокзале, он преблагополучно удерет иным местом.
    Путилин усмехнулся.
    ¾ Представь себе, что нет. Он действительно, ес­ли только мне не удастся узнать его, непременно уедет с этим поездом и непременно по Николаевской дороге. О, ты не знаешь Домбровского! Неужели ты думаешь, что, если бы это был обыкновенный мошен­ник, я не изловил бы его в течение года? В том-то и дело, что он равен мне по силе, находчивости, дерзкой отваге. Он устраивает такие ходы, какие не устраивал ни один шахматный игрок мира.
    Путилин взглянул на часы. Стрелка показывала половину второго.
    — Я принимаю вызов. Браво, Домбровский, чест­ное слово, это красивая игра! — возбужденно проговорил мой друг. — Итак, до отхода поезда остается полтора часа... Гм... Немного...


ПУТИЛИН ПРОВОЖАЕТ МОШЕННИКА

    На Николаевском вокзале в то время не царило при отходе поездов того сумасшедшего движения, ка­кое вы наблюдаете теперь. Пассажиров было куда меньше, поезда ходили значительно реже.
    Было без сорока минут три часа, когда я спешно подъехал к Николаевскому вокзалу.
    Почти сейчас же приехал и Путилин.
    Железнодорожное вокзальное начальство, преду­прежденное, очевидно,им о его приезде, встретило его.
    ¾ Вы распорядились, чтобы несколько задержали посадку пассажиров в поезд? — спросил он начальника станции.
    ¾ Как же, как же… Все двери заперли. Могу по­ручиться, что ни один человек незаметным образом не проникнет в вагоны.
    Путилин, сделав мне знак, пошел к выходу на пер­рон вокзала.
    Поезд, уже готовый, только еще без паров, был подан. Он состоял из пяти вагонов третьего класса, двух вагонов второго и одного — первого класса, не считая двух товарных вагонов.
    ¾ Надо осмотреть на всякий случай весь поезд... — задумчиво произнес Путилин.
    Мы обошли все вагоны. Не было ни одного угол­ка, который не был бы осмотрен нами.
    Увы, поезд был пуст, совершенно пуст!
    Мы прошли всем дебаркадером. Всюду стояли жандармы, оберегая все выходы и входы.
    У каждого вагона стояли опытные агенты, мимо которых должны были пройти пассажиры.
    ¾ У дверей третьего класса в момент выпуска публики будет стоять X. О, он молодчина! Он не про­пустит ни одного подозрительного лица, — возбуж­денно проговорил Путилин.
    Mы вернулись в зал первого класса.
    Тут было не особенно много пассажиров. Мой друг зорко всматривался в лица мужчин и женщин, одетых по-дорожному, с традиционными сумками че­рез плечо.
    Особенное внимание привлекал высокий рыжий господин с огромными бакенбардами с чемоданом в руках. Это был типичный англичанин-турист.
    ¾ Пора выпускать публику садиться в вагоны! — незаметно шепнул начальник станции.
    ¾ Выпускайте! — так же тихо ответил Путилин.
    Путилин встал у выходных дверей, не спуская при­стального взора с выходящих пассажиров.
    Прошел один, другой, третья...
    ¾ Скажите, пожалуйста, который час? — по-ан­глийски обратился Путилин к высокому рыжему джентльмену.
    Тот удивленно вскинул на него глаза.
    ¾ Виноват, я не понимаю, что вы говорите! — холодно бросил он.
    Пассажиров больше не оставалось.
    Дверь была моментально заперта на замок, и от­дан был приказ выпускать с «осмотрительностью».
    Публика почти вся уже расселась по вагонам.
    ¾ Его нет! — на ходу бросил Путилину Х., дождавшийся выпуска последнего пассажира из зала третьего класса.
    ¾ Садитесь при последнем звонке в вагон перво­го класса, там рыжий господин с черным большим чемоданом. Не спускайте с него глаз. Следуйте по пятам. Мы будем обмениваться депешами, — тихо проговорил Путилин.
    Поезд был наполнен.
    Под предлогом, что кем-то из пассажиров обронен ридикюль с ценными вещами, агенты, кондукторы и жандармы вновь самым тщательным образом обша­рили весь поезд. Путилин, якобы муж потерявшей ридикюль дамы, сопутствовал им.
    Результат был тот же: Домбровского в поезде не было, если только рыжий... До отхода оставалось око­ло девяти минут.
    Когда Путилин с довольной усмешкой, обследовав все вагоны, выходил из последнего, своды дебаркаде­ра огласились звуками стройного похоронного пения. Четыре здоровенных факельщика несли большой гроб лилового бархата.
    Он в их руках мерно и тихо колыхался.
    За гробом шла женщина в трауре, горько, безутеш­но рыдавшая. Ее истеричный плач, полный тоски, ужа­са, глухо раздавался под сводами вокзала.
    За гробом шли певчие в кафтанах с позументами.
    ¾ Куда, в какой вагон вносить? — спросили на­чальника станции двое черных факельщиков, несших гроб.
    ¾ Да вот прямо — в траурный, не видите раз­ве? — недовольно буркнул начальник станции. — Точно в первый раз.
    Гроб внесли в вагон. Вновь раздалось заунывное пение.
    Путилин, человек в высокой степени религиозный, стоял у печального вагона без шляпы на голове.
    Чувствительный и добрый, как все талантливые, благородные люди, он с искренним соболезнованием обратился к даме в трауре:
    ¾ Простите, сударыня... Вы так убиваетесь... Ко­го вы потеряли? — И Путилин указал на гроб, вноси­мый в траурный вагон.
    Прелестное заплаканное личико молодой женщины посмотрело сквозь черный креп на Путилина.
    ¾ Мужа... Я потеряла мужа, моего дорогого мужа. — Она заломила в отчаянии руки и, поддерживаемая каким-то почтенным седым господином, вошла в ва­гон первого класса.
    ¾ Третий звонок, — отдал приказ начальник стан­ции.
    ¾ Со святыми упоко-о-ой... — грянули певчие под звуки станционного дребезжащего колокола. Поезд медленно стал отходить.


ИСЧЕЗНУВШИЙ ПОКОЙНИК

    Я еще никогда не видел моего друга в таком странном состоянии духа, как тогда, когда мы возвра­щались в карете с вокзала. Моментами он казался темнее тучи; моментами — лицо его освещалось до­вольной улыбкой. Он не проронил ни слова.
    Только тогда, когда карета свернула в какой-то переулок, неподалеку от управления сыскной полиции он обратился ко мне:
    ¾ Сегодняшний вечер и сегодняшняя ночь долж­ны кое-что выяснить. Если ты хочешь присутствовать при всех перипетиях моей решительной борьбы с этим дьяволом, то приезжай часов в семь ко мне в управ­ление. Я ожидаю важные донесения.
    Сделав несколько визитов по больным, наскоро переодевшись и закусив, я ровно в семь часов входил в служебный кабинет моего друга.
    ¾ Ну что?
    ¾ Пока ничего... — сумрачно ответил Путилин. Мы стали беседовать о некоторых случаях из кри­минальной хроники Парижа.
    ¾ Депеша! — вытянулся курьер перед Путилиным. Путилин нервно вскрылее.
    ¾ Проклятие! — вырвалось у него.

    «Мы напали на ложный след. Черный чемодан не принадлежит Домбровскому. Жду ваших распоряже­ний»,
    — стояло в телеграмме.

    Путилин чиркнул на листе бумаги:

    «Следуйте дальше, вплоть до Москвы».

    Беседа о некоторых чудесах антропологии прерва­лась.
    Путилин сидел в глубокой задумчивости. Вдруг он вскочил с места и как исступленный забегал по кабинету.
    ¾ Дурак! Болван! Старый осел, прозевал! Про­зевал! — вырывалось у него.
    Он, казалось, готов был вырвать все свои волосы. Он, мой дорогой уравновешенный друг, был прямо страшен.
    Я невольно вскочил и бросился к моему другу:
    ¾ Ради Бога, что с тобой?! Что случилось?
    ¾ Случилось то, что мы с тобой действительно проводили Домбровского. Я даже с ним, представь, раскланялся.
    ¾ Так почему же ты его не арестовал?
    Путилин не слушал меня. Быстрее молнии он на­писал несколько слов на бумаге.
    ¾ Депешу срочно отправить! Постойте, вот вто­рая! Да стойте, черт вас возьми, вот третья!
    Я ровно ничего не понимал, у меня, каюсь, даже мелькнула мысль: не сошел ли с ума мой гениаль­ный друг?
    ¾ Скорее ко мне Юзефовича.
    Через несколько секунд в кабинет вошел малень­кий, юркий человечек. Путилин что-то шепнул ему на ухо.
    ¾ Через сколько времени?
    ¾ Да так часа через два-три.
    Мы остались вдвоем.
    Путилин подошел ко мне и, опустив руку на пле­чо, проговорил:
    ¾ Я посрамлен. Гениальный мошенник сыграл со мной поразительную штуку. Он одел мне на голову дурацкий колпак. Но помни, что за это я дам ему настоящий реванш. А теперь я тебе вот что скажу: содержание тех телеграмм, которые я сейчас получу, для меня известны.
    Прошло несколько минут.
    Я, заинтересованный донельзя, весь обратился во внимание.
    ¾ Депеша! — опять вытянулся перед Путилиным курьер.
    ¾ Им подай! — приказал Путилин. — Ну, докториус, вскрывай и читай!

    «Начальнику сыскной полиции, его превосходи­тельству Путилину. Сим доношу Вам, что следовав­шая за покойником дама в трауре бесследно исчезла из вагона первого класса, в котором ехала. Осталось только несколько забытых ею вещей. Куда делась — неизвестно. Начальник станции Z. и агент X.».

    Телеграмма была отправлена со станции «Боровенки». Время получения — 10 часов 38 минут вечера.
    ¾ Что это значит? — обратился я, удивленный, к Путилину.
    Путилин был бледен от бешенства до удивитель­ности.
    ¾ Это значит только то, что ты вскроешь очень скоро новую депешу.
    Действительно, через полчаса, а может, и больше, нам подали новую депешу:

    «Случилось необычайное происшествие. Обес­покоенный внезапным исчезновением дамы с тра­уром, я по приезде поезда на следующую стан­цию вошел в вагон с покойником. Дверь вагона была настежь открыта. Крышка гроба валялась на полу. Гроб оказался пустым. Покойник укра­ден. Что делать?
    X.».

    Я захлопал глазами. Признаюсь откровенно, у меня даже волосы вста­ли дыбом на голове.
    ¾ Как покойник украден? — пролепетал я. — Ко­му же надо красть покойника?..
    ¾ Бывает... — усмехнулся Путилин, быстро на­брасывая слова на бумагу.
    ¾ Депеша! — опять выросла переднами фигура курьера.
    ¾ Что ж, читай уж до конца мою сегодняшнюю страшную корреспонденцию! — бросил мой друг.

    «Благодарю Вас за то, что Вы меня проводили. От Вас, мой друг, я ожидал большей находчивости. Я сдержал свое слово: Вы проводили меня.
    Искренно Вас любящий Домбровский».

    — Понял ты теперь или нет? — бешено заревел Путилин, комкая в руках депешу.
    От всей этой абракадабры у меня стоял туман в голове.
    — Ровно ничего не понимаю... — искренно вырва­лось у меня.
    Секретный шкаф открылся. Перед нами стоял Юзефович.
    — Ну?!
    — Он здесь. Я привел его.
    — Молодец! Впусти его.
    Дверь отворилась, и в кабинет робко, боязливо вошел невысокий человек в барашковом пальто-бе­кеше.


СТРАННЫЙ ЗАКАЗЧИК

    Вы содержатель гробового заведения Панкрать­ев? — быстро спросил Путилин.
    — Я-с, ваше превосходительство! — почтительно ответил он.
    — Расскажите, как было дело!
    — Было-с это четыре дня тому назад, — начал гробовщик. — Час уже был поздний, мастерская бы­ла закрыта. Мы спешно кончали гроб. Вдруг через черный вход входит господин, отлично одетый.
    — Вы хозяин? — обратился он ко мне.
    — Я-с. Чем могу служить?
    — Я приехал заказать вам гроб.
    — Хорошо-с. А к какому сроку вам требуется его изготовить?
    — Да как успеете... — ответил поздний посети­тель. — Я хорошо заплачу.
    — А вам для кого гроб требуется, господин? — обрадованный посулом щедрой платы, спросил я.
    — Для меня! — резко ответил он. Я-с вздрогнул, а потом скоро сообразил: ну, ко­нечно, шутит господин.
    — Шутить изволите, хе-хе-хе, ваше сиятельство!
    А он-с так и вонзился в меня своими глазами.  
    — Я, любезный, нисколько не шучу с вами! Вам нужна мерка? Так потрудитесь снять ее с меня. Не забудьте припустить длину гроба, потому что, когда я умру, то, конечно, немного вытянусь.
    Я-с, признаюсь, ваше превосходительство, нехоро­шо себя почувствовал, даже побелел весь, как потом мне рассказывали жена и подмастерье. Оторопь, жуть взяли меня. Первый раз в жизни приходилось мне для гроба снимать мерку с живого человека.
    Однако делать нечего, взял я трясущимися рука­ми мерку и стал измерять важного господина.
    Когда покончил я с этим, он и говорит:
    ¾ Сейчас я вам объясню, какой я желаю гроб, а пока... нет ли у вас какого-нибудь готового гроба, чтобы я мог кое-что сообразить?..
    Я указал ему на гроб, который мы уже обтягива­ли глазетом.
    Посетитель подошел к нему и полез в него.
    ¾ Дайте подушку! — строго скомандовал он.
    ¾ Агаша! Давай подушку свою! — приказал я жене.
    Та-с со страхом, тихонько крестясь, подала мне подушку.
    Через секунду посетитель лежал, вытянувшись, в гробу.
    ¾ Дайте крышку! — приказал он. — Прикройте меня ею!..
    Поверите ли, как стал я закрывать гроб крышкой, аж зубы у меня защелкали. Что, думаю, за диво та­кое? Уж не перехватил ли я, грешным делом, лишнего сегодня с приятелем-гробовщиком в погребке, уж не снится ли мне страшный сон? Даже за нос свой, ваше превосходительство, себя ущипнул.
    ¾ Отлично! — громко вскричал важный господин, вылезая из гроба.
    ¾ Про... прочная работа... — заикнулся я.
    ¾ Ну-с, любезный хозяин, теперь я вам объясню, какой гроб вы должны мне сделать. Прежде всего, вы должны мне сделать гроб с двойным дном.
    ¾ Как-с с двойным дном?! — попятился я.
    ¾ Очень просто: именно с двойным дном. Разве вы не знаете, что такое двойное дно? На первом дне буду лежать я, а подо мной должно находиться пустое пространство, сиречь — второе дно. Ширина его не должна быть большая... Так примерно вершка в три-четыре. Поняли?
    ¾ П... понял-с... — пролепетал я.
    ¾ Затем в крышке гроба на уровне с моим лицом вы вырежете три дырочки-отверстия: две — для глаз, одну — для рта. Сверху вы прикроете их кусоч­ками-кружочками из бархата. Вы примерьте-ка лучше, любезный!
    Господин вновь влез в гроб. Я-с, накрыв его крыш­кой, мелом очертил на ней места, где должны быть дырочки для глаз, для рта.
    — Затем, и это весьма важно, вы должны поста­вить в углах крышки такие винтики, чтобы покойник в случае, если бы захотел, мог совершенно свобод­но отомкнуть завинченную крышку. Поняли? Гроб обейте лиловым бархатом. Ну-с, сколько вы возьмете с меня за такой гроб?
    Я замялся. Сколько с него заломить при такой оказии? Барин чудной, богатей, видно.
    ¾ Не знаю, право, ваше сиятельство... — пробор­мотал я.
    ¾ Пятьсот рублей довольно будет? — улыбнулся он, вынимая из толстого бумажника пять радужных.
    Я-с, обрадованный, спросил, куда они прикажут доставить гроб.
    ¾ Я сам за ним заеду, любезный. Если все хорошо сделаете, я прибавлю еще пару таких же билетов. До свидания.
    Когда он ушел, мы долго с женой и подмастерьем обсуждали это необычайное, можно сказать, посеще­ние и этот диковинный заказ. Жена-с моя — женщина нрава решительного — выхватила у меня деньги и прикрикнула на меня:
    ¾ Ну, о чем ты сусолишь? Тебе-то что? Мало ли какие затеи приходят в голову сытым господам? Пшел стругать гроб!
    ¾ Ну, а дальше что, Панкратьев? — спросил Путилин.
    ¾ Через сутки к вечеру приехал этот господин, гробом остался доволен, дал, как обещал, две ра­дужных и увез гроб с собой.
    ¾ Ступайте! Вы свободны! — отрывисто бросил Путилин.
    ¾ Покорнейше благодарим, ваше превосходитель­ство! — кланяясь чуть не до земли, радостно прогово­рил гробовщик, пятясь к дверям.
    Когда мы остались одни, Путилин искренно востор­женно проговорил:
    ¾ Помилуй Бог, какой молодец! Тот день, когда я его поймаю, будет днем моего наивысшего торже­ства!..


ИЗУМРУД С КРЕСТОМ

    Прошло несколько дней. Необыкновенное приключение с таинственным гробом, из которого во движения хода поезда исчез по­койник, стало известно петербургской, вернее, всей русской публике и породило самые разноречивые и нелепые толки.
    ¾ Вы слышали страшную историю с гробом! По­койник убежал!
    ¾ Ну, уж это вы извините: покойники не бегают.
    ¾ Но позвольте, это же факт, что гроб оказался пустым?
    ¾ Из этого следует, что покойника выкрали.
    ¾ Но с какой целью?
    ¾ Весьма возможно, что покойник имел на себе драгоценности... Мошенники пронюхали об этом, про­никли в вагон и...
    ¾ Обокрали его? Прекрасно. Но зачем же им, мошенникам, мог понадобитьсясам покойник? Ведь это — лишняя и страшная обуза.
    Такие и подобного рода разговоры можно было услышать везде. Стоустая молва, по обыкновению все преувеличивая, перевирая и сдабривая своей досужей фантазией, создала целую чудовищную легенду о по­явлении какой-то страшной, таинственной шайки «ми­стических» злодеев, выкрадывающих для ритуальных целей покойников из гробов.
    Дело дошло до того, что во время похорон родст­венники, прежде чем гроб их близкого опускали в могилу, требовали, чтобы перед опусканием гроба крышка его была вновь открыта, дабы убедиться, что гроб не пуст!
    Путилин был в подавленном состоянии духа. Раскрыть истинный смысл чудесного происшествия с гробом он в интересах дела не мог.
    ¾ Хорошенькую кутерьму поднял этот негодяй! — ворчал он. — Воображаю, как хохочет он теперь!..
    Доставленный немедленно в сыскную полицию (под строжайшим секретом) виновник всей кутерь­мы — гроб с двойным дном — был тщательно иссле­дован.
    В то время как мой друг обшаривал пространство, находящееся между первым дном и вторым-потай­ным, я услышал его подавленно-радостный крик:
    ¾ Ага! Хоть что-нибудь, хоть что-нибудь най­дено...
    ¾ В чем дело? — спросил я, удивленный.
    ¾ Смотри!
    Путилин держал в руке огромный изумруд.
    Этот драгоценный камень был необычайной вели­чины и красоты, принадлежащий к породе редчайших кабошонов — изумрудов. Внутри его — по странной игре природы — совершенно ясно виднелся крест.
    Не успели мы как следует осмотреть его, как во­шел курьер и подал Путилину депешу:

    «Спешу предупредить Вас, мой гениальный друг, что я вчера преблагополучно прибыл в Пе­тербург. Весь — в Вашем распоряжении и к Ва­шим услугам.
    Домбровский».

    ¾ Это уж чересчур! — вырвалось у меня.
    ¾ Начинается вторая стадия борьбы... — усмех­нулся Путилин. — Ты свободен? — после десятими­нутного раздумья спросил меня Путилин.
    ¾ Совершенно.
    ¾ Поедем, если хочешь, вместе. В одном месте ты меня подождешь, в другое — мы войдем вместе.
    Наша карета остановилась около роскошного бар­ского особняка на аристократической С-й улице.
    Путилин скрылся в подъезде.
    Теперь для планомерности рассказа о знаменитых похождениях моего друга я вам воспроизведу ту сце­ну, о которой позже рассказывал мне он.
    Путилин поднялся по дивной лестнице в бельэтаж. Дверь подъезда распахнул ливрейный швейцар, а дверь квартиры — лакей в безукоризненном фраке.
    ¾ Графиня дома? — спросил Путилин.
    ¾ Их сиятельство дома-с...
    Через минуту Путилин был принят графиней.
    ¾ Скажите, графиня, это ваш изумруд? — пока­зывая ей замечательный кабошон, спросил он.
    Крик радости вырвался из груди графини:
    ¾ Мой, мой! Боже, monsieur Путилин, стало быть, вы нашли мои драгоценности?!
    ¾ Увы, графиня, пока еще я не нашел ни драго­ценностей, ни их похитителя. Но кто знает, может быть, скоро мне это удастся. Я к вам с просьбой.
    ¾ В чем дело?
    ¾ Разрешите мне от вашего имени сделать газет­ные публикации приблизительно такого рода: «Гра­финя Одинцова сим объявляет, что тот, кто разыщет и доставит ей похищенный в числе многих ее драго­ценностей крупный изумруд, в коем виднеется крест и составляющий фамильную редкость, переходящую из рода в род Одинцовых, — получит в награду сто тысяч рублей».
    ¾ Как?! — в сильнейшем недоумении вырвалось у графини. — Но ведь изумруд найден. Вот он — в мо­их руках. К чему же тогда объявление? И потом — эта огромная награда... Я ровно ничего не понимаю.
    ¾ Успокойтесь, графиня... — усмехнулся Пути­лин. — Спешу успокоить вас, что на самом деле вам никому не придется платить ни копейки. Это объявле­ние нужно мне для особых целей, мотивы о которых я не буду сейчас приводить вам.
    ¾ О, в таком случае — пожалуйста, пожалуйста...
    Путилин вышел от графини и сел в карету, в кото­рой я его поджидал.
    ¾ Гм... — несколько раз вырвалось у него в раз­думье.
    Карета остановилась около лавки, на вывеске ко­торой был изображен гроб и стояла надпись: «Гробо­вое заведение Панкратьева».
    ¾ Сюда мы можем войти вместе! — обратился ко мне мой друг.
    В мастерской гробовщика заказчиков не было. Из рядом находящейся комнаты выскочил на зво­нок гробовщик Панкратьев и при виде Путилина по­бледнел, как полотно.
    ¾ Ну, любезнейший, я к тебе в гости, — тихо про­говорил Путилин.
    ¾ Ваше... превосходительство... — пролепетал дро­жащим голосом злосчастный гробовщик.
    ¾ Придется тебе теперь расплачиваться, голуб­чик!
    ¾ Ваше превосходительство, не погубите! Видит Бог, я тут ни при чем! Польстился на деньги, сделал этот проклятый гроб с двойным дном, а для какой надобности — и сам не знаю. Грех, за него теперь и отвечай...
    Путилин рассмеялся.
    ¾ Ну, так вот слушай теперь, Панкратьев, в на­казание за этот грех я назначаю тебе такую кару: к завтрашнему дню ты должен мне изготовить новый гроб и тоже с двойным дном.
    У гробовщика зашевелились волосы на голове. Он даже попятился от Путилина.
    ¾ К-как-с? Опять-с гроб с двойным дном?! — Признаюсь, и я был удивлен не менее гробового мастера. Что за странная фантазия пришла в голову моему гениальному другу?
    ¾ Опять. И опять с двойным дном, — продол­жал Путилин. — Только на этот раз дно второе дол­жно быть несколько иное. Слушай теперь мой заказ. Покойник должен лежать не наверху, а в пространст­ве между первым и вторым дном. Поэтому, дабы гроб казался не уродливо большим, а обыкновенным и — запомни это! — точь-в-точь таким же, как и тот, кото­рый ты сработал щедрому заказчику, — ты сделай вот как: первое дно подыми как можно выше, тогда про­странство между двумя днами будет настолько широ­кое, что туда можно будет вполне уместить покойни­ка. Понял?
    ¾ Так... точно-с... — обезумевшим от страха голо­сом пролепетал гробовщик.
    ¾ Затем первое дно почти совсем не прикрепляй. Сделай так, чтобы покойник, если ему придет фанта­зия, мог совершенно свободно выскочить из гроба. В этом фальшивом первом дне просверли такие же отверстия, которые ты сделал в гробовой крышке пер­вого гроба. И попомни, Панкратьев: если хоть одна собака узнает, какой гроб ты мастеришь, — я тебя туда упеку, куда Макар телят не гонял! Все сам де­лай; подмастерья не допускай к работе, жене сво­ей — ни гугу! За гробом я пришлю завтра сам и, ко­нечно, — со смехом добавил Путилин, — за него ров­но ничего тебе не заплачу, ибо ты за первый гроб до­вольно уже содрал.


ПУТИЛИН ЗАБОЛЕЛ

    На другой день утром, проглядывая газеты, я на­толкнулся на объявление графини Одинцовой, о котором вы уже знаете, но о котором я в то время еще не знал.
    Я подивился немало.
    «Как? — думал я. — Но ведь этот разыскиваемый изумруд — тот самый, который мой друг нашел вчера в потайном отделении таинственною гроба. Вот так штука! Воображаю, как обрадует Путилин несчаст­ную потерпевшую графиню!»
    Вдруг мой взор упал на статью с жирным круп­ным заголовком: «К таинственной истории с гробом и исчезнувшим из него покойником».
    С живейшим любопытством я погрузился в чтение этой статейки. Я приведу вам ее содержание:

    «Нет ничего тайного, что не сделалось бы в свое время явным. Мы очень рады, что можем первые раз­гадать то таинственное приключение с гробом, о ко­тором не перестает говорить столица, и, кажется, что наши читатели оценят наши старания пролить свет на это мрачное темное дело.
    Оказывается, в гробу, который во время следования поезда вдруг оказался пустым, находился вовсе не мертвец, а... «живой по­койник». Этот живой покойник — знаменитый мошен­ник и убийца Д., придумавший этот дьявольски остроумный способ бегства с целью избежать захвата и ареста агентами, поджидавшими злодея на всех вокзалах.
    Увы, наш талантливый русский Лекок, г. Путилин, на этот раз оказался не на высоте своего исключительного дарования. Он посрамлен гениаль­ным мошенником.
    Гроб, доставленный в сыск­ную полицию, оказался самым обыкновенным гробом, и только на крышке его обнаружены были дырки, ловко замаскированные бархатом, через которые пре­ступник дышал. В гробу ровно ничего не найдено. В настоящее время, как редчайшее уголовно-криминальное орудие, гроб помещен в музей сыскного отделения. Мы имели случай его осмотреть.
    Вследствие пережитых волнений с г. Путилиным сделался нервный удар. Состояние здоровья его внушает серьезные опасения».

    Когда я прочел это, то даже вскочил и долго не мог прийти в себя от изумления.
    ¾ Что это такое?! Как могли господа-газетчики про­нюхать об этом деле, которое держалось в безусловной тайне, строжайшем секрете? И потом — главное, откуда они взяли, что с Путилиным сделался нервный удар? А что, если действительно с ним сделалось вечером нехорошо? -мелькнула у меня тревожная мысль. — Ведь мы расстались с ним около четырех часов дня, после гробовщика.
    Я немедленно велел закладывать мою гнедую ло­шадку и через несколько минут уже мчался к моему другу.
    ¾ Что с Иваном Дмитриевичем? — быстро спросил я курьера.
    ¾ Ничего-с... — удивленно смотря на меня, ответил сторож.
    Я влетел в кабинет гениального сыщика.
    Путилин сидел за письменным столом, прогляды­вая какие-то бумаги.
    Он взглянул на меня и с улыбкой бросил:
    ¾ Я знал, что ты сейчас приедешь. Я ожидал тебя.
    ¾ Что с тобой? Ты заболел?
    ¾ Я? Наоборот: чувствую себя превосходно.
    ¾ Так что же это значит? — протянул я ему но­мер газеты.
    Путилин усмехнулся:
    ¾ Ах, ты про эту глупую заметку? Мало ли что врут репортеры.
    ¾ Но скажи, откуда они могли пронюхать об ис­тории с гробом?
    ¾ А черт их знает...
    Я подивился в душе тому безразличию и спокойст­вию, с какими мой друг отнесся к появлению в газете сенсационного разоблачения.
    ¾ Если ты свободен, приезжай, дружище, часа в три, — сказал Путилин.
    В три часа я был у него.
    ¾ Пойдем. Я хочу тебе кое-что показать.


ИТАЛЬЯНСКИЙ УЧЕНЫЙ

    Тот, кто никогда не бывал в сыскных музеях, не может себе представить, какое это мрачное и вместе с тем замечательно интересное место! Мрачное потому, что все здесь напоминает, вернее, кричит о крови, ужасах преступлений, самых чудо­вищных; интересное — потому, что тут вы наглядно зна­комитесь со всевозможными орудиями преступлений.
    Какая страшная коллекция криминально-уголов­ных документов. Чего тут только нет! Начиная от простой фомки и кончая самыми замысловатыми инструментами, на некоторых из них зловеще видне­ются темно-бурые, почти черные пятна старой запек­шейся крови.
    Ножи, револьверы, кинжалы, топоры, веревки, мертвые петли, «ошейники», пузырьки с сильнейшими ядами, шприцы, с помощью которых негодяи отравля­ли свои жертвы, маски, фонари с потайным светом.
    О, всего, что тут находилось, немыслимо перечис­лить!
    Тут воочию вставала пред устрашенным взором вся неизмеримая по глубине и ужасу бездна челове­ческого падения, человеческой зверской жестокости, жажды крови.
    Страшное, нехорошее это было место.
    Посредине комнаты стоял знаменитый гроб лилового бархата. Путилин бросил на него быстрый взгляд и, подойдя к нему, поправил подушку.
    ¾ Вот он, виновник моих злоключений!.. — за­думчиво произнес он. — Правда, он выглядит все та­ким же, друже?
    ¾ Ну, разумеется. Что с ним могло сделаться? — ответил я, несколько удивленный.
    ¾ Ну, а теперь мне надо с тобой поговорить.
    ¾ Великолепно. Ты только скажи мне, для чего ты заказал вчера несчастному гробовщику второй гроб с двойным дном?
    Путилин рассмеялся.
    ¾ Да так, просто фантазия пришла. Наказать его захотел.
    Конечно, это объяснение меня не удовлетворило. Я почувствовал, что сделано это моим другом не­спроста. Но для чего? Я, однако, решил об этом у не­го не допытываться.
    ¾ Так в чем дело?
    ¾ А вот видишь ли: не улыбается ли тебе мысль сделаться на сегодня, а может быть, и на завтра сто­рожем нашего музея?
    Я от удивления не мог выговорить ни слова.
    ¾ Если да, то позволь мне облачить тебя вот в этот костюм.
    И с этими словами Путилии указал на форменное платье сторожа-курьера, приготовленное им, очевид­но, заранее.
    ¾ Тебе это надо? — спросил я моего друга.
    ¾ Лично мне — нет. Я хочу доставить тебе воз­можность насладиться одним забавным водевилем, если... если только, впрочем, он состоится. Говорю те­бе откровенно, я накануне генерального сражения.
    Я ясно видел, что Путилин был действительно в нервно-приподнятом настроении.
    ¾ Но ты, конечно, дашь мне инструкции соответ­ственно с моей новой профессией, вернее, ролью? Что я должен делать?
    ¾ Ты останешься здесь. Лишь только ты услы­шишь первый звонок, ты придешь ко мне в кабинет. А там я тебе все быстро объясню.
    Я начал переодеваться и вскоре превратился в за­правского курьера-сторожа.
    Мой друг напялил мне на голову парик, прошелся рукой искусного гримера по моему лицу и затем вни­мательно оглядел меня с ног до головы.
    ¾ Честное слово, доктор, ты делаешь громадные успехи!
    И покинул меня.
    Прошло с час.
    Я почувствовал себя, откровенно говоря, чрезвы­чайно глупо.
    В сотый раз я осматривал знакомые мне до мело­чей страшные орудия музея.
    Послышался звонок.
    Я быстро пошел в кабинет моего друга, минуя ряд комнат. Я видел, с каким изумлением глядели на ме­ня обычные сторожа Сыскного управления.
    ¾ Откуда этот новенький появился? — доносился до меня их удивленный шепот.
    В кабинете перед Путилиным стоял его помощник, что-то объясняя ему.
    В руках Путилина была большая визитная карточ­ка, которую он рассматривал, казалось, с большим вниманием.
    При моем входе помощник Путилина взглянул на меня недоумевающе.
    ¾ Вы разве не узнаете, голубчик, нашего дорого­го доктора, всегдашнего участника наших похожде­ний?
    Помощник расхохотался.
    ¾ Да быть не может? Вы?!
    ¾ Я.
    ¾ Ну и чудеса начинают у нас твориться!
    ¾ Скажи, пожалуйста, ты никогда не слыхал о таком господине? — спросил меня Путилин, подавая визитную карточку, которую держал в руке.
    Я взял карточку и прочел:

    ПРОФЕССОР ЕТТОРЕ ЛЮИЗАНО
    Член Римской Академии Наук,
    занимающий кафедру судебной
    медицины.
    Рим

    ¾ Не знаю... — ответил я.
    ¾ Скажите, голубчик, чего хочет этот гос­подин? — обратился к помощнику Путилин.
    ¾ Он на плохом французском языке обратился ко мне с просьбой осмотреть — научных целей ради — наш криминальный музей. Наговорив кучу любезно­стей по адресу нашего блестящего уголовного сыска, он заметил, что в осмотре музея ему не было отказа­но ни в Англии, ни в Германии, ни во Франции.
    ¾ Вы сказали ему, что разрешение осмотра музея посторонним лицам зависит от начальника, а что на­чальник, то есть я, в настоящее время болен?
    ¾ Сказал. На это он ответил, что обращается с этой же просьбой ко мне, как к вашему замести­телю.
    Путилин забарабанил пальцами по столу и выдер­жал довольно продолжительную паузу.
    ¾ Как вы думаете: разрешить ему осмотр?
    ¾ Отчего же нет. Неловко... Нас и так дикарями за границей считают.
    ¾ Хорошо. Теперь слушайте меня внимательно, голубчик: в середине осмотра вы должны выйти из комнаты под предлогом отдачи экстренных распоря­жений. Идите! Вы впустите этого чудака-профессора не ранее, чем я дам вам мой обычный условный зво­нок.
    Помощник удалился.
    ¾ Слушай же и ты, докториус: сию минуту сту­пай туда и, лишь только во время осмотра мой по­мощник удалится, ты немедленно выйди за ним сле­дом. Понял? Профессор на секунду останется один. Следи за часами. Ровно через две минутыиди в му­зей.
    Я следил за часовой стрелкой.
    Минута... вторая... Я быстро направился в «каби­нет преступной музейности».
    Он был пуст.
    Я встал у дверей.
    Где-то послышался звонок. Почти в ту же секунду дверь антропометрического музея распахнулась и в сопровождении идущего впереди помощника Путилина появилась фигура итальянского ученого-профес­сора.
    Это был настоящий тип ученого: высокий, сутуло­ватый, с длинными седыми волосами, с огромными темными очками на носу.
    ¾ О, какая прелесть у вас тут! — шамкал на ло­маном французском языке Етторе Люизано. — Какая блестящая коллекция! В Лондоне... А... скажите, по­жалуйста, это что же? — И он указал на гроб, мрач­но вырисовывающийся на фоне этой преступно-страш­ной обстановки.
    ¾ Это последнее орудие преступления, профес­сор! — любезно объяснил помощник Путилина.
    ¾ Гроб?!
    ¾ Да.
    ¾ О, какие у вас случаются необычайные пре­ступления! — удивленно всплеснул руками итальян­ский ученый.
    Начался подробный осмотр.
    Профессор, живо всем интересуясь, поражал сво­им блестящим знанием многих орудий преступления
    ¾ Боже мой! — шамкал он. — У нас в Италии точь-в-точь такая же карманная гильотина!
    ¾ Простите, профессор, я вас покину на одну се­кунду. Мне надо сделать одно важное распоряжение относительно допроса только что доставленного пре­ступника... — обратился помощник Путилина к про­фессору.
    ¾ О, пожалуйста, пожалуйста! — любезно ответил тот.
    Я направился следом за помощником.
    ¾ Так что, ваше высокородие... — проговорил я, скрываясь за дверью соседней комнаты.
    Прошло секунд пять, а может быть, и минута. Те­перь это изгладилось из моей памяти.
    Вдруг страшный, нечеловеческий крик, полный животного смертельного ужаса, прокатился в кабине­те-музее.
    Я похолодел.
    ¾ Скорее, — шепнул мне помощник Путилина, бросаясь туда.
    Мы оба бросились туда и, распахнув дверь, оста­новились, пораженные.
    Гроб стоял, приподнявшись!
    Из него в полроста высовывалась фигура Путилина с револьвером в правой руке.
    Около гроба, отшатнувшись в смертельном страхе, стоял с поднятыми дыбом волосами ученый-профес­сор.
    Его руки были протянуты вперед, словно он защи­щался от страшного привидения.
    ¾ Ну, господин Домбровский, мой гениальный друг, здравствуйте! Сегодня мы квиты с вами? Не правда ли? Если в этом гробу я проводил вас, зато вы встретили меня в нем же самом.
    ¾ Дьявол! — прохрипел Домбровский. — Ты по­бедил меня!..
    На Домбровского одели железные браслеты. Он перед этим просил, как милости, пожать руку Путилину.
    ¾ Знаете, друг, если бы вы не были таким гени­альным сыщиком, какой бы гениальный мошенник мог получиться из вас!
    ¾ Спасибо! — расхохотался Путилин. — Но я предпочитаю первое.
    ¾ Как ты все это сделал? — спрашивал я вечером Путилина.
    Триумф его был полный.
    ¾ Как?.. Видишь ли... И объявление, и статья — были делом моих рук. Это я их написал и напечатал. Гроб, который ты видел, был второй гроб, в дно ко­торого я и спрятался. Я был убежден, что Домбров­ский, случайно оставивший изумруд в гробу, явит­ся — при такой щедрой посуле — за ним. Когда мне подали карточку «профессора», я знал уже, что это Домбровский. Когда вы вышли из кабинета-музея, не­годяй быстро подошел к потайной части гроба и попытался найти драгоценный кабошон. В эту се­кунду я, приподняв фальшивое дно, предстал пред ним. Остальное тебе известно.




БЕЛЫЕ ГОЛУБИИ СИЗЫЕ ГОРЛИЦЫ



ИСЧЕЗНОВЕНИЕ СЫНА МИЛЛИОНЕРА

    Я сидел с моим другом Путилиным в его кабине­те, и мы вели задушевную беседу о последних «чудесах» криминального Петербурга. В дверь постучались, и на приглашение Путилина войти перед нами выросла фи­гура дежурного агента.
    — Вас домогается видеть по неотложному и важ­ному делу купец Вахрушинский, ваше превосходитель­ство... — доложил агент.
    — Вахрушинский?.. — поднял брови Путилин. — Это кто же? Не этот ли миллионер?
    — Должно быть, он.
    — Попросите его сюда.
    Через секунду в кабинет вошел высокий, тучный, кряжистый, как дуб, старик. Если бы не седые волосы густой шевелюры и длинной роскошной бороды, его нельзя бы было назвать стариком: так свеж был ру­мянец его полных щек — еще без морщин, таким молодым блеском сверкали его красивые глаза.
    Одет он был в очень длинный, из дорогого тонкого сукна сюртук и в лакированные высокие сапоги гар­мошкой. На шее и на груди виднелись «регалии», состоящие из нескольких медалей и двух крестов-ор­денов.
    — «Какой великолепный тип именитого, честного тор­гового гостя!» — подумал я.
    — Я к вам, ваше превосходительство... — взволно­ванно начал он.
    — Господин Вахрушинский?
    — Так точно. Сила Федорович Вахрушинский, по­томственный почетный гражданин, купец первой гильдии и кавалер...
    — И очень щедрый благотворитель. Я много слы­шал о ваших крупных пожертвованиях на богоугод­ные дела, господин Вахрушинский. Прошу вас садиться. Чем могу служить вам?
    Вахрушинский сел и искоса бросил на меня взгляд.
    — Не беспокойтесь, г. Вахрушинский, — поймав этот взгляд, проговорил Путилин. — Это мой ближний друг, доктор Z., прошу познакомиться. Он — мой вер­ный спутник по многим темным и запутанным розыс­кам. В его присутствии вы можете говорить совер­шенно спокойно и откровенно. Но если почему-либо вам нежелательно...
    — Ах, нет, в таком случае очень рад, очень прият­но! — пожал мне руку купец-миллионер.
    Путилин выжидательно смотрел на него.
    — Такое дело, ваше превосходительство, что и ума не приложу. Горе на меня свалилось непосильное: сын мой единственный, наследник мой пропал!
    Голос старика-красавца задрожал. Он судорожно хватался за красную ленту с медалью, словно она ду­шила его горло.
    — Я вижу, — проговорил Путилин, — что вы очень взволнованы. Очевидно, вам будет трудно дать мне связный рассказ происшествия. Поэтому будьте доб­ры отвечать мне на вопросы.
    — Верно... сам не в себе я... — глухо вырвалось у именитого купца.
    — Сколько лет вашему сыну? — начал допрос мой друг.
    — Двадцать четыре.
    — Холостой или женатый?
    — Холостой... хотя одно время был как бы на по­ложении жениха.
    — Когда исчез ваш сын?
    — Дней пять тому назад. Я сначала думал, что он вернется, мало ли, думаю, куда отлучился, а вчера старший приказчик вдруг и подает мне письмо. Про­чел — от него!
    — Письмо с вами?
    — Так точно. Вот оно.
    И миллионер протянул Путилину листок и конверт из дешевой полусерой бумаги. Вот что было написано в письме:

    «Дрожайший мой родитель! Сколь мне ни скорбно покидать Вас, оставляя Вас на старости лет одного, я, однако, делаю это, памятуя слова Священного Пи­сания: «И оставиши дом свой и пойдешь за Мною». Знаю, много Вы будете убиваться, но Господь в Сионе своем простит меня, а Вас поддержит. Простите меня и за то еще, что захватил с собой те восемьдесят ты­сяч рублей, которые были у меня на руках от получки за постав товара. Не на худое дело, а на Божье взял я эти деньги. Великое спасение уготовлю себе и Вам. Меня не разыскивайте: не найдете, хотя я и непода­леку от Вас жить буду. Буду денно и нощно молиться, чтобы и Вы совратились на лоно истинного спасения души.
    Любящий Вас во Христе и Богородице сын Ваш Дмитрий».

    Путилин задумчиво повертел записку в руках.
    — Скажите, пожалуйста, вы не замечали каких-либо особых странностей в характере вашего сына?
    — Как сказать? Особенного — ничего. Тихий, скром­ный, вином не баловался, насчет женского пола — до удивительности воздержан был. Любил книжки чи­тать духовного, божественного содержания.
    — В вашем доме появлялись странники и стран­ницы?
    — Когда покойница — жена жива была, принимала она их. С Афона от разных монастырей. А с ее кончи­ны — отрезал я это, потому что откровенно скажу: не люблю я этих ханжей и ханжишек. Лукавые они пра­ведники.
    Миллионер-купец вдруг поднялся и чуть не в ноги поклонился Путилину:
    — Ваше превосходительство! Господин Путилин! Явите божескую милость: разыщите моего сына! Од­но подумайте — единственный ведь он у меня, ему все дело передать, помирая, хотел. Радовал он меня нравом своим примерным, денно и нощно благодарил я Создателя за него! Ничего не пожалею: озолочу аген­тов ваших, миллион пожертвую на богадельни, разы­щите мне только его! Усовещу я его, образумлю; мо­жет, и переменится парень. Вы — вон ведь орел ка­кой! Каких только дел не раскрыли! Помогите же бедному отцу!.. К вам обратился, не хочу дело пре­давать полицейской огласке...
    И Вахрушинский нудно зарыдал тяжелым муж­ским рыданием.
    — Голубчик... бросьте... не надо так отчаиваться... никто, как Бог... может быть, и отыщем вашего сын­ка! — взволнованно вырвалось у Путилина. — Я сам лично приму участие в вашем деле. Вот что: сейчас я должен проехать в ваш дом и осмотреть комнату вашего сына.
    Лицо красавца-старика осветилось радостной улыбкой.
    — Лошадки мои ждут меня тут. Живо предостав­лю вас, благодетель, в домишко мой!


ЖИРНОЕ ПЯТНО

    «Домишко» Силы Федоровича Вахрушинского ока­зался настоящим дворцом. Мы прошли анфиладой роскошно убранных комнат, сверкающих позолотой, богатством истинно купецкой складки.
    Вдруг, пройдя несколько коридоров и спустившись по маленькой лестнице, мы очутились совсем в ином царстве.
    Тут обстановка была серенькая, мещанско-купецкая. Пахло постным маслом, щами.
    — Это ваша черная половина? — спросил Путилин.
    — Точно так, ваше превосходительство. А вот и комната сына моего.
    В ту минуту, когда мы хотели войти в эту комна­ту, дверь ее быстро распахнулась и на пороге появи­лась фигурка седенького человека.
    — Ты что здесь делал, Прокл Онуфриевич? — спросил его Вахрушинский.
    — Да горенку Дмитрия Силыча прибирал... — старческим высоким голосом ответил старик, бросая на нас удивленный взгляд голубоватых выцветших глаз. И быстро скрылся в темном закоулке-коридоре.
    Комната молодого Вахрушинского отличалась по­разительной скромностью убранства.
    Простой деревянный стол, на котором аккуратно лежали синие тетради. Над столом — такая же простенькая полочка, на ней книги в темных переплетах. В углу — кровать, крытая дешевым шер­стяным одеялом. Иконы в углу, стул с продранной клеенкой, вот и все.
    — Ого, ваш сын — настоящий отшельник! — про­изнес Путилин, зорко оглядывая комнату-келью мо­лодого миллионера.
    — Господи! Золото, всяческая роскошь были ему предоставлены мною. Не захотел. «Ничего лишнего, — говорит, — мне не надо, папаша. От прихотей грех заводится».
    Путилин стал разглядывать книги, тетради. Вдруг, разглядывая одну тетрадь, он быстро по­вернулся к купцу-миллионеру и спросил его:
    — Скажите, пожалуйста, у вас по средам и пят­ницам едят постное?
    — Да-с! — ответил весьма удивленный Вахрушинский.
    — Ну, а я могу узнать, что у вас, например, сего­дня на горячее варили молодцам и приказчикам?
    Лицо миллионера было чрезвычайно глупо: оно по­просту окаменело от изумления.
    — Я сейчас узнаю, ваше превосходительство! — пролепетал он, быстро выходя из комнаты.
    — Прости меня, Иван Дмитриевич, — начал я, подходя к моему другу, который быстро вырвал поло­вину страницы тетради, — что я вмешиваюсь в твои «первые шаги» розыска. Но ради Бога, неужели «го­рячее» может играть какую-нибудь роль в деле ро­зыска пропавшего миллионера?..
    — Как «все» — нет; но как «частность» — да... — усмехнулся мой гениальный друг.
    — Сегодня варили щи, ваше превосходительство... — проговорил миллионер-купец, входя в комнату своего исчезнувше­го сына.
    — С грибами? — спросил Путилин.
    — А... а вы почему это знаете? — удивленно спросил Вахрушинский.
    — Не в этом дело, голубчик. Скажите: кто это вы­шел из комнаты вашего сына? Это — ваш старший приказчик?..
    — Воистину чудодей вы, ваше превосходительст­во! — восторженно вырвалось у купца-старика. — Истину изволили сказать. Это мой старший приказчик.
    — Пригласите его сюда!
    Путилин зажег свою лампу-фонарь, свой знамени­тый потайной фонарь, и спрятал его в карман. Пада­ли уже темные сумерки раннего зимнего дня.
    — Скажите, пожалуйста, любезный Прокл Онуфриевич, — обратился Путилин к вошедшему старич­ку, — кто доставил вам письмо от исчезнувшего мо­лодого хозяина Дмитрия Силыча?
    — А так, примерно сказать, какой-то неизвестный, не то мужик, не то парень. Сунул мне в руку — и убежал!..
    — Так-с... А вы лица этого человека, таинствен­ного посланца, не заметили?
    — А именно-с? — почтительно насторожился тот.
    — Было ли лицо его с бородой или без бороды?
    — Не приметил-с... — ответил старший приказчик. Путилин быстро вытащил из кармана фонарь и направил его на лицо старшего приказчика.
    — И ни одного гнуса не заползло в то время, когда вам, любезный, передавали письмо? — загре­мел вдруг Путилин громовым голосом.
    От неожиданности и я, и миллионер-хозяин вздрог­нули и даже привстали со своих мест.
    Старший приказчик, седенький старичок, отпрянул от Путилина.
    — Виноват-с... Невдомек мне, о чем изволите спра­шивать...
    — Ничего больше... Идите, голубчик... — мягко от­ветил Путилин.
    Путилин сидел долго, задумавшись.
    — Скажите, пожалуйста, господин Вахрушинский, вы вот давеча говорили мне, что сын ваш был, считался поч­ти женихом. Что это за история с его сватовством?.. Кто была его невеста?
    — А вот, изволите видеть, как дело обстояло. Око­ло года тому назад отправился сын мой по торговым делам на Волгу. Пробыл он там порядочно времени. Познакомился он в Сызрани со вдовой купчихой-мил­лионершей Обольяниновой и с ее единственной до­черью-красавицей Аглаей Тимофеевной. Вернулся. Сияет весь от радости. Поведал о знакомстве. Я сразу смекнул, в чем дело. Вскоре прибыли в Питер и Обольянинова с дочкой. Поехал я к ним, стал бывать. Од­нажды меня и спрашивает сын: «Дашь, отец, согласие на брак мой с Аглаей Тимофеевной?» — «Дам, — отвечаю, — с радостью». Однако вдруг все дело круто изменилось: перестал сын бывать у волжской купчихи, стал тем­нее тучи. Тоска на лице так и светится. Стал я допы­тываться о причине всего этого. Молчит, а то пустя­ками отговаривается. А ночи все почти напролет хо­дит по комнатке этой, охает, вздыхает, то молиться начнет, то — плачет. А теперь, как известно вашему превосходительству, и вовсе исчез.
    — Скажите, с момента исчезновения вашего сына вы не были у волжской купчихи и ее дочки?
    — Нет-с. Что мне у них делать?..
    — У них есть какое-нибудь торговое дело?
    — И не одно. И мануфактурное, и железное, и рыбное.
    — Отлично. Так как мне хотелось бы повидать бывшую полуневесту вашего сына, то мы сейчас уст­роим вот что: вы меня отвезете к Обольяниновым и представите им как крупного петербургского про­мышленника. Доктора мы можем выдать за моего уп­равляющего-доверенного.
    —Слушаю-с, ваше превосходительство! — живо ответил Вахрушинский.



КОЛЕНКОРОВЫЙ ПЛАТОК

    — Это их собственный дом? — спро-сил Путилин, когда мы остано-вились перед отличным камен-ным особняком близ церкви Иоанна Предтечи.
    — Нет-с, это дом их тетки, петербургской богатейки.
    Дверь нам открыла женщина, довольно старая, по­нурого вида, одетая во все черное.
    — Здравствуйте, Анфисушка, дома ваши-то?
    — Дома-с... — ответила черная женщина. — Пожа­луйте.
    — Так вы скажите самой-то, что приехал, дескать, Сила Федорович с двумя промышленниками об деле поговорить.
    Мы быстро разделись и вошли в залу.
    Тут не было той кричащей роскоши, что у Вахрушинского, но, однако, и тут все было очень богато.
    Не успели мы присесть, как дверь из со­седней комнаты распахнулась и вошла девушка.
    Очевидно, она не ожидала нас встретить здесь, по­тому что громко вскрикнула от удивления и испуга.
    Одета она была довольно странно и необыкновен­но. Длинный, светло-лилового цвета бархатный сара­фан-летник облегал ее роскошную, пышную фигуру. На груди сверкали ожерелья из всевозможных драго­ценных камней. Руки были все в кольцах. На голо­ве — простой коленкоровый белый платок, низко опу­щенный на лоб.
    Из-под него выглядывало красивое, удивительно красивое лицо. Особенно замечательны были глаза: огромные, черные, дерзко-властные.
    — Простите, Аглая Тимофеевна, мы, кажись, вас напугали? — направился к ней Вахрушинский. — Нешто Анфисушка не предупредила? Мы — к мамаше, по торговому делу. Позвольте представить вам незва­ных гостей.
    Путилин, назвав себя и меня вымышленными ку­печескими фамилиями, низко и почтительно покло­нился красавице в сарафане.
    — Очень приятно, — раздался ее певучий, не­сколько вздрагивающий голос.
    Она была еще в сильном замешательстве.
    Путилин, удивительно ловко подражая купеческо­му говору и даже упирая на «о», стал сыпать кудре­ватые фразы.
    Я видел, что он не спускает пристального взора с лица красавицы, но главное — с ее белого коленко­рового платка на голове.
    — Эх-с, Аглая Тимофеевна, сейчас видно-с, что вы с Волги-матушки, с нашей великой поилицы-корми­лицы!
    — Почему же это видно? — усмехнулась молодая Обольянинова.
    — Да как же-с. Я сам на Волге живал. Где в ином месте можно сыскать такую расчудесную женскую красоту? Вы извините меня. Я человек уж немолодой, комплиментом обидеть не могу. А потом, и наряды-с: у нас теперь в Питере все норовят по-модному, а вы-с вот в боярском сарафане. Эх, да ежели бы к нему кокошничек вместо белого платочка...
    Быстрым, как молния, движением девушка сорва­ла с головы коленкоровый платок.
    Я заметил, как сильно дрожали ее руки.
    — Извините... я совсем забыла, что в утреннем на­ряде щеголяю.
    Глаза ее сверкнули. Губы тронула тревожная ус­мешка.
    Черная женщина, «Анфисушка», явилась и доло­жила, что «сама» извиняется, что за недомоганием не может их принять.
    — Ничего-с, в следующий раз завернем! — прого­ворил Путилин.
    Когда мы вышли, он обратился к Вахрушинскому:
    — Вот что я вам скажу: дело ваше далеко не легкое. Однако надежды не теряйте. Помните только одно: вашего сына надо как можно скорее отыскать. Он в серьезной опасности.
    Возвращаясь к себе, Путилин был хмур, задумчив.
    — Белый или черный... черный или белый... Гм... гм... — вылетали у него односложные восклицания.
    Я не говорил ни слова. Я знал привычку моего ге­ниального друга говорить с самим собой.
    — Скажи, пожалуйста, — вдруг громко обратился он ко мне, — тебе никогда не приходила мысль, что черный ворон может обратиться в белого голубя?
    Я поглядел на Путилина во все глаза.
    — Бог с тобой, Иван Дмитриевич, ты задаешь та­кие диковинные вопросы...


ПУТИЛИН — МОСКОВСКИЙ ГАСТРОЛЕР

    На другой день около четырех часов ко мне приехал Путилин. В руках он держал чемодан, под шубой я заметил дорожную сумку через плечо.
    — Я не мог предупредить тебя раньше, потому что был занят по горло. Если тебе улыбается мысль со­вершить со мной одно путешествие...
    — Куда?
    — В Москву. Но торопись. До отхода поезда ос­тается немного времени.
    Я наскоро уложил чемодан, и через час мы уже сидели в купе первого класса.
    Утомительно долгой дорогой (тогда поезда ходили куда тише, чем теперь) Путилин не сомкнул глаз. Просыпаясь, я заставал его за просматриванием ка­ких-то бумаг-донесений.
    Откинувшись на спинку дивана, он что-то бормо­тал про себя, словно заучивая нужное ему наи­зусть.
    — Ты бы отдохнул, Иван Дмитриевич, — несколь­ко раз обращался я к нему.
    — Некогда, голубчик! Надо зазубрить особую тара­барщину.
    — Скажи, мы едем по этому делу — таинственному исчезновению сына миллионера?
    — Да. Ах, кстати, я забыл тебе сказать, что сего­дня по этой дороге, но ранее нас, проследовали зна­комые тебе лица.
    — Кто именно? — удивился я.
    — Старший приказчик Вахрушинского и красави­ца в бархатном сарафане с белым платочком на го­лове.
    — Как? Откуда ты узнал это?
    Путилин расхохотался.
    — Прости, ты говоришь глупости! Ты вот назы­ваешь меня русским Лекоком. Какой же я был бы Лекок, если бы не знал того, что мне надо знать?
    — И причина их внезапного отъезда?
    — У первого — желание как можно скорее спасти от опасности своего молодого хозяина, у второй... Как бы тебе лучше объяснить?.. Ну, загладить промах с белым коленкоровым платочком, что ли...
    — Стало быть, этот приказчик будет помогать те­бе в деле розыска молодого Вахрушинского?
    — О да! И очень... — серьезно проговорил мой ге­ниальный друг, этот великий русский сыщик. — А те­перь не мешай мне, спи.
    Сквозь полудремоту, овладевавшую мною от мер­ного покачивания поезда, до меня доносилось бормо­тание Путилина: «По пиво духовное», «По источника нетления».
    «Что за чертовщину несет мой знаменитый друг?!» — неотвязно вилась около меня докучливая мысль.
    Подъезжая к самой Москве, Путилин мне сказал:
    — Из многих дел, свидетелем которых ты был, это — одно из наиболее опасных, если меня не разорвут в клочки, я окончательно уверую в свою счастливую звезду.
    К моему удивлению, лишь только подошел поезд, нас встретил Х., любимый агент Путилина.
    Путилин что-то отрывисто его спросил, и мы вместе поехали в гостиницу, оказавшуюся чрезвычайно грязным заведением для приезжающих и находящуюся на одной из окраин тогдашней допотопной Москвы.
    — Почему тебе пришла фантазия остановиться в таком вертепе? — спросил я Путилина.
    — Так... надо, — ответил он.
    Несмотря на то что был уже вечер, он отправился куда-то с агентом Х. и вернулся далеко за полночь.
    Под поздний вечер второго дня нашего пребывания в Москве (в течение всего этого времени Путилин почти не бывал дома) он вытащил чемодан и, порывшись в нем, вынул из него какую-то странную одежду.
    — Надо, доктор, чуть-чуть преобразиться. Сегодня мне предстоит весьма важное похождение.
    — «Мне»? — спросил я. — Но почему же не нам?
    — Увы, мой друг, на этот раз я никого не могут взять туда, куда собираюсь. Дай Бог, чтоб удалось и одному-то проникнуть.
    — Стоило тогда мне трястись в Москву, — недовольно проворчал я.
    — Не говори. Ты и мой милый Х., вы можете мне оказать помощь. Слушайте. Пока я окончательно не убедился в правильности моего предположения, я, по многим соображениям, не хочу обращаться к содействию моих московских коллег. Вдруг «знатный гастролер» — да оскандалится! Конфуз выйдет. Я вас оставлю неподалеку от того места, куда постараюсь проникнуть. У меня есть очень резкий сигнальный свисток. Если вы его услышите — можете с револьверами в руках броситься ко мне на помощь. Кстати, голубчик Х., вот вам приблизительный план.
    И Путилин подал агенту листок бумаги, на кото­ром было что-то начерчено.
    Перед тем как надеть пальто мещанского облика, Путилин облачился... в белый хитон-плащ с изображением красных чертей.
    — Это что такое? — попятился я от него.
    — Мантия Антихриста, любезный доктор! — тихо рассмеялся Путилин. — Кто знает! Быть может, она избавит меня от необходимости прибегнуть к револь­веру. Последнее — было бы весьма нежелательно. Ну, а теперь в путь!
    Было половина двенадцатого, когда мы вышли из нашей грязной гостиницы и направились по глухим улицам и переулкам этой отдаленной от центра мос­ковской слободы.
    Темень стояла — страшная. Не было видно ни зги.
    Улицы были совершенно безлюдны. Только отку­да-то из-за заборов доносился злобно-неистовый лай и вой цепных собак. Вскоре Путилин замедлил шаги.
    — Мы сейчас подойдем.
    Перед нами по левой стороне улицы высился чер­ной массой дом, за ним — ряд построек. Все это было обнесено высоким дощатым забором.
    — Ну-с, господа, я встану здесь, у ворот. Вы пере­ходите на ту сторону. Вы знаете, X., тот забор, окру­жающий пустырь, который мы с вами осматривали вчера?
    — Еще бы, Иван Дмитриевич!
    — Ну, так вот вы с доктором и притаитесь за ним.
    Время потянулось медленно. Где-то послышался крик первых петухов.
    Почти одновременно с их криком на пустынной улице стали вырисовываться темными силуэтами фи­гуры людей. Они крадучись, боязливо подходили к во­ротам таинственного дома, в котором не светилось ни малейшего огонька.
    Так как, господа, я люблю рассказывать связно и последовательно, то позвольте мне продолжать те­перь со слов самого великого сыщика — Путилина. Вот что рассказал он мне в пять часов утра этой ночи о сво­ем безумно смелом посещении этого дома.


В СТРАШНОМ «СИОНЕ». МАНТИЯ АНТИХРИСТА

    — Я, — рассказывал он, — зорко вглядывался в ночную тьму. Лишь только я увидел приближаю­щиеся фигуры людей, как сейчас же троекратно по­стучал в ворота.
    — Кто будете? — раздался тихий голос.
    — Человек Божий, — так же тихо ответил и я.
    —А куда путь держишь?
    — К самому батюшке Христу.
    — А по что?
    — По «пиво духовное», по «источник нетления».
    —А сердце раскрыто?
    — Любовь в нем живет.
    —Милость и покров. Входи, миленький.
    Ворота, вернее, калиточка в воротах распахнулась, и я быстро направился, пробираясь по темным сеням и узким переходам, в особую пристройку к нижнему этажу, выдвинувшуюся своими тремя стенами во двор и представлявшую собой нечто вроде жилого летне­го помещения. Тут, почти занимая все пространство пристройки, был навален всевозможный домашний скарб.
    Услышав за собой шаги, я спрятался за ткацким станком. Мимо меня прошел высокий, рослый детина и, подойдя к углу, быстро поднял крышку люка и скрылся в нем. Через минуту он вышел оттуда.
    — Никого еще из деток там нет, — вслух про­бормотал он, выходя из постройки.
    Быстрее молнии я бросился к этому люку. Дверца его была теперь открыта. Я спустился по узкой лесен­ке и попал в довольно обширную подземную комна­ту, слабо освещенную и разделенную дощатой пере­городкой на две половины. Тут не было ни души.
    Я быстро вошел в смежную, еще более простор­ную и ярко освещенную паникадилом подземную ком­нату. Тут тоже не было никого. В переднем углу перед божницей с завешенными пеленой иконами стоял боль­шой, накрытый белоснежной скатертью стол с крестом и Евангелием посередине.
    Я моментально забрался под стол. К моему счастью, он был на простых четырех ножках, без пере­кладины, так что я отлично уместился под ним. Но из-за скатерти я ничего не видел! Тогда осторожно я прорезал в скатерти ножом маленькую дырочку, в которую и устремил лихорадочно жадный взор. Не прошло и нескольких минут, как в странную, таинст­венную комнату стали входить белые фигуры людей обоего пола. Эти люди были одеты в длинные белые коленкоровые рубахи до пят.
    — Христос воскресе!
    — Свет истинной воскресе!
    — Сударь-батюшка воскресе!
    — Царь царем воскресе! — посыпались странные взаимные приветствия.
    Я не буду тебе сейчас за недосугом времени рас­сказывать подробно все, что начали делать эти люди. Скажу только, что вдруг я побледнел и задрожал от радости. Я увидел среди собравшихся изуверов стар­шего приказчика и красавицу Аглаю Тимофеевну. Оба они были одеты в такие же белые рубахи. К красави­це Обольяниновой все обращались помимо «сестри­цы» еще с титулом «Богородицы».
    Затаив дыхание, я смотрел на старшего приказ­чика.
    Лицо его было ужасно! Глаза, в которых сверкал огонь бешенства, казалось, готовы были испепелить всех страшных безумцев, собравшихся здесь.
    — И тако реку: бых среди вас, но ушед аз семь, во новый Сион тайнаго белаго царя путь продержал, яко восхотех плодов райских вкусить в кипарисовом саду, — загремел вдруг старый изувер.
    Он быстро уселся на пол и, точно одержимый бе­сами, заколотил себя по груди кулаками.
    Страшная комната и страшные люди в белых ру­бахах вздрогнули, замерли, затаив дыхание.
    Сотни воспаленных глаз, в которых сверкало сек­тантское безумие, устремились на того пророка, кото­рый, по его словам, был когда-то среди них, но теперь ушел в какой-то таинственный кипарисовый сад.
    — И паки реку: проклятию, треклятию и четвероклятию подлежит всяк женолюбец! Ужли не читали вы: «Откуда брани и свары в вас? Не отсюда ли, не от сластей ли ваших, воюющих во удех ваших?» Рази не сказано: «Да упразднится тело греховное» и паки: «Умертвите уды ваша, яже — блуд, нечистоту, страсть и похоть злую; уне бо ти есть, да погибнет един от уд твоих, а не все тело твое ввержено будет в геен­ну огненную». — «Погубится душа от рода своего у то­го, кто не обрежет плоти крайния своея в день осмый!» А вспомните, детки, что вещает пророк Исайя: «Каженникам лучшее место сынов и дщерей дается». Апостолы вещают: «Неоженивыйся печется о господ­них, как угодити Господеви, а оженивыйся печется о мирских, как угодите жене». Вникните и рассудите, детки, куда ведет вас ваше жало греховное, ваш змий-похотник? На погибель вечную, на погибель! Зане глаголено: «Блудники и прелюбодеи и осквернители телесем своим отыдут во огнь негасимый вовеки. И го­ре им будет, яко никто же им не подаст воды, когда ни ороси глава их, ниже остудить перст един рук их, ни паки угаснет или пременит течение свое река, или ути­шатся быстрины реце огненней, но вовеки не угаснет никогда же».
    Ставший приказчик-изувер вскочил.
    Его всего трясло. Лицо стало багровым.
    — Гляньте, как живете вы, что вы делаете? Вож­деление содомское, плотское похотение, лобзание и осязание, скверное услаждение и запаление — вот ваши утехи, ваши бози. Аще реку вам: не заглядывай­тесь братья на сестер, а сестры на братьев! Плоть убо взыскует плоть, вы же духовное есте и, яко сыны света, во след батюшки Искупителя тецыте, истрясая в прах все бесовские ополчения. Боитесь, страшитесь! Трепещите! Накроет вас земля и прочие каменья за ваше к вере нерадение!
    Несколько минут после этой страстной сектантско-изуверской проповеди в ритуальной комнате царило гробовое молчание. Все были подавлены, поражены, словно пригнулись. Но... прошли эти минуты, и при пении: «Дай к нам Господи, дай к нам Иисуса Хри­ста» — словно чудом, все преобразилось. Куда девал­ись страх на лицах, понурость, смиренство! В глазах изуверов и изуверок засверкали прежние безумные огоньки. Мужчины стали приближаться к женщинам.
    Клубы кадильного дыма стали обволакивать ком­нату, фигуры сектантов. Вся комната наполнилась как бы одним общим порывисто горячим дыханием. Чув­ствовалось, что то безумие, которое властно держит в своих цепких объятиях эту массу людей, вот сейчас, сию минуту должно прорваться и вылиться в чем-ни­будь отвратительном, гадком, страшном. И действи­тельно, так и случилось.
    Я увидел, как около красавицы — волжской купече­ской дочери — завертелся на одной ноге рыжий детина.
    Вдруг вся масса сумасшедших людей закружилась, затопала, завизжала и, подобно урагану, понеслась друг за дружкой в круг, слева направо.
    Страшная комната задрожала. Отрывочные слова песни, ужасная топотня голых ног о пол, шелестение в воздухе подолов рубах, свист мелькавших в воздухе платков и полотенец — все это образовало один не­стройный, страшный, адский концерт. Казалось, в од­ном из кругов ада дьяволы и дьяволицы справляют свой бесовский праздник.
    — Ах, Дух! ай, Дух! царь Дух! Бог дух! — гре­мели одни.
    — О, Ега! О, Ега! Гоп-та! — исступленно кричали другие.
    — Накати! Накати! Благодать накати! — захле­бывались третьи.
    — Отсецыте убо раздирающая и услаждающая, да беспечалие приимите! Струями кровей своих умой­тесь и тако с Христом блаженны будете! Храните дев­ство и чистоту! Неженимые не женитесь, а женимые разженитесь! — высоким, тонким, бабьим голосом до ужаса страшно кричал «старший приказчик». — От­секу! Отсеку! Печать царскую наложу! В чин ар­хангельский произведу! Божьим знаменьем благо­словлю! Огненным крестом окрещу! Кровь жидовскую спущу!
    Но старика-приказчика теперь плохо слушали. За общим гвалтом, за этим диким ужасным воем его сло­ва терялись. Едва ли не один я, который их слышал. Огни вдруг стали притухать. Я увидел, как бесновато скачущий перед красавицей Аглаей Обольяниновой рыжий парень в белой рубахе исступленно схватил ее в свои объятия и повалил на пол.
    Времени терять было нельзя. Надо было восполь­зоваться удобным моментом общего, повального безумия, ибо началась отвратительная по своему бесстыд­ству оргия.
    Я тихонько выполз из-под стола и пополз по на­правлению к выходной двери комнаты, ведущей к той, откуда можно было выбраться через люк.
    Благополучно миновав благодаря полутьме это пространство, я бросился к лестнице люка и быст­ро поднялся по ней. Но лишь только я попал в верх­нюю пристройку, как передо мной выросла огромная фигура.
    — Стой! Откуда? Почему до «пролития благода­ти»? — раздался свистящий шепот.
    Я почувствовал, как железная по силе рука схва­тила меня за шиворот.
    — Сатана бо есмь! Сатана бо есмь! — дико вскри­кнул я и, быстро выхватив свой фонарь, направил свет его на лицо державшего меня.
    Я забыл вам сказать, что пальто свое я снял и спря­тал за ткацким станком, что я находился в моей ман­тии Антихриста. Страшный крик ужаса вырвался из груди рыжего детины.
    Он отпрянул от меня и застыл.
    — Свят, свят, свят!.. Сатана... дьявол... Чур меня!..
    — Погибнешь! — грянул я и быстрее молнии бро­сился бежать к воротам.
    Стражник, прислуживающий около них, при виде развевающейся белой фигуры с изображением крас­ных чертей, мчащейся с фонарем, бросился лицом на­земь. А остальное вы знаете.
    Да, остальное мы знали, я и агент X., чуть не три часа стоявшие и мерзнувшие под прикрытием забора.
    Мы видели, как около трех часов ночи из ворот таинственного дома выскочила белая фигура.
    — Это он! — шепнул мне агент X.
    Мы бросились к белой фигуре, которая оказалась действительно Путилиным.
    Агент накрыл его своим пальто. Мы не шли, а бе­жали и вскоре очутились в нашей гостинице.
    Таковы были приключения первого московского похождения. Таков был рассказ Путилина.
    Стрелка часов показывала около шести часов утра. Путилин был спокоен, хотя немного бледен.
    Мы с агентом Х. слушали все это, затаив дыхание.
    — Вот что, голубчик: сию минуту летите на теле­граф и сдайте эти депеши! — обратился Путилин.
    Он быстро набросал несколько слов на двух лист­ках бумаги, вырванных из записной книги.
    Когда мы остались одни, Путилин подошел ко мнеи сказал:
    — Запомни на всю жизнь, что я никогда не испытывал такого леденящего кровь ужаса, какой я испытал несколько часов тому назад. Я, закаленный в сыскных боях, был близок к обмороку.
    — Скажи: есть ли практическая цель твоего бе­зумного риска?
    — Как посмотреть на этот вопрос... — загадочно ответил он.
    — Но ты ведь разыскиваешь сына миллионера?
    —Да.
    — Какое это имеет отношение к нему?
    — Никакого. И, представь, в это же время большое. Ты знаешь мою «кривую»? Если она выве­зет меня завтра, я буду триумфатором. Я упрям. Я, если хочешь знать, скорее упущу дело, чем раз­рушу эту кривую. Но мне кажется, что я не ошибаюсь в данном случае.
    — Стало быть, завтра предстоит похождение...
    — Решительнее сегодняшнего, — усмехнулся Пу­тилин. — Честное слово, или завтра в одиннадцать часов вечера твой друг совершит подвиг, или московские сыщики будут смеяться над «знаменитым» Путилиным, богом русского сыска. Дай мне рюмку коньяка. Я чувствую себя прескверно. Сейчас я засну.
    Действительно, минут через десять послышалось мерное, ровное похрапывание Путилина, не спавшего почти трое суток.


«КИПАРИСОВЫЙ САД» ПРОРОК «ТАЙНОГО БЕЛОГО ЦАРЯ»

    На другой день Путилин исчез с утра. Уходя, он бросил нам:
    — Я вернусь ровно в семь часов вечера.
    Признаюсь, я провел отвратительный день. Мысль о том, что сегодня ночью должен разыграться финал таинственной истории, не давала мне покоя. «А если вместо успеха — полное фиаско?» — про­носилось в голове.
    Мы с милейшим Х. передумали и переговорили не­мало. Ровно в семь часов вернулся Путилин.
    — Телеграммы нет?
    — Есть, — ответил я, подавая ему полученную око­ло трех часов дня депешу.
    Путилин быстро проглядел ее и потом протянул мне. Вот что было сказано в ней:

    «Мчусь с экстренным заказным. Машинист ста­рается вовсю. Прибуду к восьми часам.
    Вахрушинский».

    — Сию же минуту, голубчик, летите на вокзал и встретьте его! -отдал приказ Путилин агенту. — Везите его сюда.
    Когда мы остались одни, я спросил его:
    — Мы его будем ожидать?
    — Да. Но только до девяти часов. Если поезд опоздает, Х. доставит Вахрушинского вот туда.
    И Путилин наскоро набросал несколько слов агенту.
    — Ну что, доктор, сегодня ты хочешь присутство­вать вместе со мной на последнем розыске?
    — Ну, разумеется! — ответил я, ликуя.
    — Отлично, отлично! — потер руки великий сыщик.
    — Ты сегодня без переодеваний? Без своей страш­ной мантии?
    — Да. Сегодня это не потребуется, — усмехнул­ся он.
    В половине девятого дверь нашего номера распах­нулась и в него ураганом влетел миллионер-старик.
    Он так и бросился к Путилину:
    — Господи! Ваше превосходительство! Да неуже­ли нашли?
    — Пока нет еще. Но, кажется, напал на след, — уклончиво ответил мой гениальный друг. — Я вызвал вас так спешно потому, что, может быть, вы понадобитесь. Слушайте, X., вы помните тот трактир, где мы были?
    — Конечно.
    — Так вот, вы отправитесь туда вместе с господином Вахрушинским. Там находится переодетая полиция. Пароль — «Белый голубь». Лишь только вы явитесь туда, сейчас же возьмите с собой пять человек и оцепи­те с соблюдением самых строжайших предосторожно­стей ту часть сада, которую я вам показывал. Ждите моего сигнального свистка и тогда бросайтесь немед­ленно. Пора, господа, двигаться! Мы поедем с док-тором.
    Нас поджидали сани и быстро нас помчали опять по безлюдным, пустынным улицам.
    Мы очутились на окраине одной из подмосковных слобод, но не той, где были вчера.
    Путилин слез и велел кучеру (впоследствии я узнал, что это был переодетый полицейский) поджидать нас тут.
    Перед нами расстилался огромный огород с бесчис­ленными рядами гряд, запушенных легким снегом. Рядом с ним возвышался каменный двухэтажный дом. Окна старинного типа, как верхнего, так и ниж­него этажей, были наглухо закрыты железными ставнями с железными болтами. Ворота с дубовыми засовами. Высокий бревенчатый забор с большими гвоздями вверху окружал сад, примыкающий к дому.
    — Нам надо пробраться туда, в самую середину сада, — шепнул мне Путилин.
    — Но как нам это удастся? Смотри, какой забор... и гвозди...
    — Иди за мной! Мы поползем сейчас по грядам и проникнем с той стороны огорода. Я высмотрел там отличное отверстие.
    Мы поползли. Не скажу, господа, чтоб это было особенно приятное путешествие.
    Мы ползли на животе, по крайней мере, минут во­семь, пока не уперлись в забор.
    Путилин приподнял оторвавшуюся крышку забора и первый пролез в образовавшееся отверстие. Я — за ним. Мы очутились в саду.
    Он был тих, безмолвен, безлюден. В глубине его виднелась постройка-хибарка типа бани.
    — Скорее туда, — шепнул мне Путилин.
    Через секунду мы были около нее.
    Путилин прильнул глазами к маленькому оконцу.
    — Слава Богу, мы не опоздали! Скорее, скорее!
    Он открыл дверь, и мы вошли во внутренность до­мика.
    Это была действительно баня. В ней было жарко и душно.
    Топилась большая печь. Яркое пламя бросало кро­вавый отблеск на стены, на полок, на лавки.
    Путилин зорко оглядел мрачное помещение, напо­минающее собою застенок средневековой инквизиции.
    — Скорее, доктор, лезь под полок! Там тебя не увидят. Я спрячусь тут, за этим выступом. Торопись, торопись, каждую секунду могут войти.
    Действительно, лишь только мы разместились, как дверь бани раскрылась и послышалось пение старче­ского голоса на протяжно-заунывный мотив:

Убить врага не в бровь, а в глаз,
Разом отсечь греха соблазн:
Попрать телесно озлобленье,
Сокрушить ада средостенье...


    Признаюсь, меня мороз продрал по коже. Эта не­обычайная обстановка, этот заунывный напев, эти не­понятные мне какие-то кабалистические слова...
    — Иди, иди, миленький! — раздался уже в са­мой бане тот же высокий, тонкий старческий голос. — Иди, не бойся! Ко Христу идешь, к убелению, к чисто­те ангельской.
    Вспыхнул огонек.
    Теперь мне стало все видно. Старичок, худенький, небольшого роста, вел за руку высокого, стройного мо­лодого человека.
    Он зажег тонкую восковую свечу и поставил ее на стол, на котором лежали, на белом полотенце, крест и Евангелие.
    Старик был в длинной холщовой рубахе до пят, молодой человек тоже в белой рубахе, поверх которой было накинуто пальто.
    — А ты теперь, миленький, пальто-то скинь. Жар­ко тут, хорошо, ишь, как духовито! Благодать! Пока я «крест раскалять» буду, ты, ангелочек, почитай Евангелие. От евангелиста Матфея. Почитай-ка: «И суть скопцы, иже исказиша сами себе царствия ради не­беснаго».
    Страшный старикашка подошел к ярко пылавшей печке, вынул острый нож с длинной деревянной руч­кой и всунул его в огонь, медленно повертывая его. Нож быстро стал краснеть, накаливаться.
    Я не спускал глаз с молодого человека.
    Лицо его было искажено ужасом. Он стоял как пришибленный, придавленный. Его широко раскрытые глаза, в которых светился смертельный страх, были устремлены на скорчившуюся фигуру старика, сидя­щего на корточках перед печкой и все поворачивающе­го в огне длинный нож.
    Моментами в глазах его вспыхивало бешенство. Казалось, он готов был броситься на проклятого гно­ма и задавить его. Губы его, совсем побелевшие, что-то тихо, беззвучно шептали...
    — Страшно... страшно... не хочу… — пролепетал он.
    — Страшно, говоришь? И-и, полно, милушка! Сладка, а не страшна архангелова печать. И вот поверь, вот ни столечки не больно, — утешал молодого человека страшный палач.
    — Ну, пора! — поднялся на ноги старик. — Пора, милушка, пора! Зане и так вчера дьявол явился в страшной пелене. Не к добру это!
    И он с раскаленным добела ножом стал прибли­жаться к молодому человеку.
    — Встань теперь, Митенька, встань, милушка! Дело божеское, благодатное. Одно слово: «Духом святым и огнем»... Не робь, не робь, не больно будет.
    Молодой человек вскочил, как безумный. Он весь трясся. Пот ужаса капал с его лица.
    — Не хочу! Не хочу! Не подходи!
    — Поздно, миленький, поздно теперь! — сверкнул глазами старик. — Ты уж причастие наше принял...
    — Не дам... убегу... вырвусь... — лепетал в ужасе молодой человек.
    — Не дашь? Хе-хе-хе! Как ты не дашь, когда я около тебя с огненным крестом стою? Убежишь? Хе-хе-хе, а куда ты убежишь? Нет, милушка, от нас не убежишь! Сторожат святые, чистые белые голуби час вступления твоего в их чистую, святую стаю. Поздно, Митенька, поздно!.. Никто еще отсюда не выходил без убеления, без приятия чистоты... Брось, милушка, брось, не робь! Ты закрой глазки да «Христос воскресе» затяни.
    — Спасите меня! Спасите! — жалобно закричал молодой человек голосом, в котором зазвенели ужас, мольба, смертельная тоска.
    — Никто не спасет... никто не спасет. Христос те­бя спасет, когда ты убелишься! Слышишь? — прошеп­тал «мастер» с перекошенным от злобы лицом.
    И он шагнул решительно к молодому человеку, од­ной рукой хватая его за холщовую рубаху, другой протягивая вперед нож.
    — Я спасу! — раздался в эту страшную минуту го­лос Путилина.
    Быстрее молнии он выскочил из засады и бросился на отвратительного старика.
    Одновременно два страшных крика пронеслись в адской бане: крик скопческого «мастера»-пророка и крик молодого человека:
    —А-ах!..
    — Доктор, скорее к молодому Вахрушинскому!
    Я бросился к несчастному молодому человеку и ед­ва успел подхватить его на руки. Он упал в глубокий обморок. Страшные пережитые волнения да еще ис­пуг при внезапном появлении Путилина дали сильней­ший нервный шок.
    Путилин боролся с проклятым стариком.
    — Стой, негодяй, я покажу тебе, как убелять лю­дей! Что, узнал меня, Прокл Онуфриевич, гнусный ско­пец?
    — Узнал, проклятый дьявол! — хрипел тот в бес­сильной ярости, стараясь всадить нож в Путилина.
    Но под дулом револьвера, который мой друг успел выхватить, изувер затрясся, побелел и выронил из рук нож.
    Быстрым движением Путилин одел на негодяя же­лезные браслеты и, выйдя из бани, дал громкий сиг­нальный свисток.
    В саду бродили какие-то тени людей.
    Это «чистые, белые голуби» ожидали с каким-то мучительным наслаждением крика оскопляемого. Для них не было, как оказывается, более светлого, радостного праздника, как страшная ночь, в которую неслись мучительные вопли жертв проклятых изуверов.
    Крики ужаса «старшего приказчика» и несчастно­го Вахрушинского были поняты «белыми голубями» именно как крики «убеленья».
    И вот они, дожидавшиеся этого сладостного мо­мента, выскочили из горенок своего флигеля и при­близились к зловещей бане.
    Не прошло и нескольких секунд, как в сад нагряну­ла полиция, руководимая агентом X.
    Начался повальный осмотр — облава этого страш­ного изуверского гнезда, оказавшегося знаменитым скопческим кораблем.
    — Оцепляйте все выходы и входы! — гремел Пути­лин. — Никого не выпускайте!
    К нему, пошатываясь от волнения, подошел старик-миллионер.
    — Господин Путилин... Ради Бога... Жив сын? Нашли его?
    — Нашел, нашел, голубчик! Жив он, идемте к не­му! — радостно возбужденно ответил гениальный сы­щик.
    С большим трудом мне удалось привести в чувство несчастного молодого Вахрушинского, едва не сде­лавшегося жертвой подлых изуверов.
    В ту секунду, когда он открыл глаза, вздохнул, в страшную баню входили Путилин и потрясенный отец-миллионер.
    — Митенька! Сынок мой! Желанный! — увидев сына, закричал, бросаясь к нему, Вахрушинский.
    Молодой человек, не ожидавший, конечно, в этом месте мрачного «обеления» увидеть отца, вскочил, точно под действием электрического тока.
    — Батюшка?! Дорогой батюшка! — вырвался из его измученной груди крик безумной радости.
    И он бессильно опустился на грудь старика. Сле­зы, благодатные слезы хлынули у него из глаз. Они спасли «скопческую жертву» от нервной горячки или, быть может, даже от помешательства.
    — Господи, — сквозь рыдания вырывалось у ста­рика Вахрушинского, — да где мы? Куда ты попал? Что это? Почему ты в этой длинной рубахе? Митень­ка мой... Сынок мой любимый...
    Путилин стоял в сторонке. Я увидел, что в глазах его, этого дивного человека, сверкали слезы.
    — Вы спрашиваете, господин Вахрушинский, где вы на­ходитесь? — начал я, выступая вперед. — Знайте, что вы и ваш сын находитесь в мрачном гнезде отврати­тельного скопческого корабля. На вашем сыне белая рубаха потому, что вот сейчас, вернее, с полчаса тому назад ваш сын должен был быть оскопленным, если бы... если бы не гений моего дорогого друга, который явился в последнюю минуту и вырвал вашего сына из рук палача — скопческого мастера.
    — Боже Всемогущий! — хрипло вырвалось у мил­лионера. Его даже шатнуло. — Как?! Его, моего сына, единственного моего наследника, опору моих старых лет, хотели оскопить? Сынок мой, Митенька, да не­ужели правда?
    — Правда, батюшка, — еле слышно слетело с по­белевших губ несчастного молодого человека.
    Старик миллионер осенил себя широким крестом, сделал шаг вперед и вдруг грузно опустился на коле­ни перед великим сыщиком и поклонился ему в ноги, до земли.
    — Спасибо тебе, Иван Дмитриевич, по гроб жиз­ни моей великое тебе спасибо! То, что ты сделал, сына мне спас, — никакими деньгами не отблагода­ришь. В ноги тебе поклониться надо, и я делаю это!
    Растроганный Путилин подымал старика миллионера.
    Через несколько минут мы выходили вчетвером из бани, в которой «ангелы» и «пророки» «тайного бе­лого царя» изуродовали не одну молодую жизнь.
    Во флигеле мелькали огни, слышались испуганные крики, возня...
    К великому сыщику подскочил полицейский чин.
    — Идет, ваше превосходительство, повальный обыск... Мы ожи­даем вас!
    — Меня? — иронически произнес Путилин. — С ка­кой стати меня? Я, любезный полковник, свое дело сделал. Я ведь гастролер у вас и, кажется, роль свою выполнил успешно. Теперь дело за вами. Я предостав­ляю вам, как местным властям, знакомиться впервые с тем гнусным притоном изуверов, который столь пышно расцветал и расцвел... у вас под носом, под вашим бдительным надзором. Имею честь кланяться! Моим московским коллегам передайте, что я не осо­бенно высокого мнения об их способностях.
    Остаток ночи мы провели впятером в грязной гос­тинице, где остановились.
    Мы были все настолько взволнованы, что о сне, об отдыхе никто и не помышлял, за исключением моло­дого Вахрушинского, которого я чуть не насильно уло­жил в кровать.
    — Дорогой Иван Дмитриевич, как дошли вы до всего этого? — приставал старик миллионер к моему гениальному другу.
    — С первого взгляда на комнату-келью вашего сына, господин Вахрушинский, я сразу понял, что сын ваш страдает известной долей того религиозного фанатиз­ма, которым так выгодно и плодотворно умеют поль­зоваться прозелиты всевозможных изуверских сект, орденов, братств. В проклятом старике, вашем стар­шем приказчике, которого мы застали в комнатке ва­шего сына, я распознал не особенно старого скопца. По-видимому, он перешел в скопчество года три-четы­ре, потому что еще не вполне преобразился в «белого голубя». Но уже голос его стал бабьим, уже щеки его стали похожими на пузыри, словно налитые растоп­ленным салом. Когда же я увидел на одной из стра­ниц тетради вашего сына свежее жирное пятно, для меня стало ясно, что по каким-то тайным причинам почтенный изувер залезал в тетрадь молодого челове­ка. У Обольяниновых бывшая невеста вашего сына допустила непростительный промах, сразу раскрыв, что она хлыстовка.
    — Хлыстовка?! О, Господи... — содрогнулся Вах­рушинский.
    — Волжская красавица, ха-ха-ха, забыла снять с головки белый коленкоровый платочек, одетый осо­бенным хлыстовским манером. Что исчезновение ва­шего сына тесно связано с приказчиком-скопцом и с экс-невестой — хлыстовкой — в этом я уже не сомне­вался, но являлся вопрос, куда он попал: в хлыстов­ский или же в скопческий корабль? Узнав о внезапном отъезде в Москву скопца и хлыстовки, я бросился за ними, послав предварительно в том же поезде господина X., который сидит перед вами. Он проследил, куда напра­вились с вокзала и волжская купеческая дочь, и ваш приказчик. На другой день я был на радении хлыстов. Среди них я не увидел вашего сына. Тогда я бросился к скопцам — белым голубям. Остальное вы знаете.
    Молодой человек, оказывается, не спал. Раздался его вздрагивающий голос:
    — Совершенно верно. А попал я к скопцам пото­му, что не понимал, в чем заключается та «чистота», о которой они все говорили и пророчествовали. Про­клятый Прокл якобы от имени Аглаи мне передавал, что она решила только тогда выйти за меня замуж, если я «убелюсь», восприму «Христову печать — ог­ненное крещение», если я сделаюсь «белым голубем». Об ужасе, который меня ожидал, я сообразил только в последнюю минуту, там, в этой страшной бане. Но было уже поздно, и, не явись господин Путилин, — я бы погиб.



ОГНЕННЫЙ КРЕСТ



    Отец архимандрит Валентин, настоятель одного из богатейших монастырей в Петербурге, прислал в сыскное отделение следующее письмо:

    «Ваше превосходительство, Иван Дмитриевич!
    Позвольте мне обратиться к вам с почтительнейшей просьбой: расследовать некоторые таинственные явления, кои за последнее время творятся в нашем монастыре. Убедительно прошу вас не отказать в моей просьбе и навестить нашу обитель.
    Призывая на вас благословение Божие с истинным почтением ваш покорный слуга о. архимандрит Валентин».

    Получив это письмо, Иван Дмитриевич Путилин не замедлил отправиться в монастырь. У ворот стоял сторож.
    ¾Скажи-ка, любезный, как пройти к отцу архимандриту, настоятелю здешнего монастыря? — спросил Путилин.
    ¾Пожалуйста, сначала прямо до собора и сверните налево. Там увидите длинный жилой флигель, в нем и живет отец настоятель.
    Следуя указаниям привратника, Путилин вошел во двор. Там его встретил послушник.
    ¾Вы не к отцу архимандриту Валентину изволите следовать? — спросил он Путилина.
    ¾Да, к нему. А как вы догадались?
    ¾Отец настоятель приказал мне подождать вас и проводить к нему. У нас ведь легко запутаться свежему человеку.
    И монах повел Путилина кратчайшей дорогой до монастырских келий. Это был огромный каменный флигель, расположенный полукругом.
    ¾Здесь кельи братьев, отче?
    ¾Да-с. А вот эти окна принадлежат помещению отца настоятеля.
    Послушник вошел в подъезд и повел Путилина по ступеням отлогой лестницы на второй этаж и, пройдя длинным коридором, остановился перед дверью.
    ¾Во имя Отца и Сына и Святаго Духа! — траекратно стукнув в дверь, проговорил послушник.
    ¾Аминь! — послышался ответ, и дверь отворилась.
    На пороге стоял высокий, красивый, стройный юноша, одетый в черный подрясник. Это был келейник отца настоятеля.
    ¾К отцу настоятелю, — указывая на посетителя, сказал послушник.
    ¾Пожалуйте! — с низким поклоном пригласил в приемную келейник.
    ¾Как прикажите доложить о вас?
    ¾Скажите, что по письму отца Валентина.
    Ждать пришлось недолго.
    В дверях показался высокий тучный старик, сильно прихрамывая на правую ногу, с высокой палкой с золотым набалдашником.
    ¾Добро пожаловать, Иван Дмитриевич, — послышался мягкий старческий голос.
    Путилин встал и подошел под благословение.
    ¾Какое у вас в монастыре стряслось дело? — спросил Путилин.
    ¾Такое дело, что я и не знаю, как вам и рассказать о нем...
    ¾Мы одни? — прервал его Путилин.
    ¾Там только мой келейник, послушник Серафим.
    ¾Нельзя ли его отослать куда-нибудь. О таких делах не говорят при свидетелях.
    Минуту спустя келейник был отослан с каким-то сложным поручением.
    ¾Я вас слушаю, отец Валентин, — сказал Путилин.
    ¾Извольте видеть... У нас в монастыре появилось привидение. Дней десять тому назад, рано утром ко мне явились некоторые из братии. Они были все сильно испуганы и бледны и рассказали мне, что все они, в разное время, выходя из келий, в коридоре видели, что по коридору тихо двигалась фигура человека в сером плаще.
    ¾Я не поверил их словам и сказал, что это им просто причудилось. Но они все стали уверять меня, что это истинная правда.
    Что привидение действительно ходит ночью по коридору — в этом убедился я сам. В следующую ночь, когда я только что заснул, послышался ужасный крик в коридоре. Я быстро набросил на себя ряску. Серафимушка, мой келейник, тоже оделся и оба вместе мы вышли в коридор. Там мы увидели почтенного старца монаха Досифея.
    ¾Смотрите, смотрите! На стене! — кричал он.
    Я вглянул и сам задрожал от ужаса.
    На стене огненными буквами было такое изображение:



    †
    Ан 6. Иан 6. час 6.
    666
    Аще чрез злато погибель


    В коридор вышли и другие монахи.
    ¾Господи Иисусе! Свят, Свят, Свят! — раздались испуганные голоса братии и они побежали обратно в келии.
    —Скажите, отец Валентин, — спросил Путилин, — долго продолжалось это видение?
    ¾Не могу точно сказать. Мы были в таком душевном трепете.
    ¾Появление призрака и огненное видение повторялись после этой ночи?
    ¾Да, много раз. Серый призрак являлся только в коридоре, а огненное видение — и в церкви. Когда я вместе с братией на днях вошли в церковь на утреннее моление, мы увидели на стене тот же огненный крест и литеры.
    ¾Скажите, пожалуйста, у вас в обители не находятся посторонние лица?
    ¾Нет, никого. Сторожа у нас испытанной верности. Они без разрешения никого не пропустят ночью.
    ¾Вы никого не подозреваете в злом умысле?
    ¾Решительно никого.
    ¾Мне хотелось бы осмотреть кое-что.
    ¾Пожалуйте, я вам все покажу, что вы пожелаете.
    Путилин вышел в прихожую и стал надевать шубу.
    ¾И ты, Серафимушка, иди с нами, — сказал отец архимандрит возратившемуся келейнику.
    Крючок воротника шубы Путилина зацепился за вице-мундир.
    ¾Будьте добры, голубчик, отцепите! — обратился он к келейнику. Вот тут... выше, у шеи... Спасибо! Спасибо!
    Осмотр начался с коридора, по обеим сторонам которого были расположены кельи монахов.
    ¾Скажите, — спросил Путилин келейника, — вы помните то место, где появилось огненное знамение?
    ¾Вот здесь! — сказал келейник, показывая на стену.
    ¾И вы не ошибаетесь?
    ¾Нет, господин.
    ¾Отлично, идем дальше.
    Мы прошли несколько коридоров.
    Из келий иногда выглядывали монахи, старые и молодые.
    ¾Мир с вами! — отвечал на их приветствие отец настоятель.
    Монахи кланялись и скрывались за дверью.
    Пройдя первым коридором, все дошли до двери, закрытой крест на крест железными массивными болтами с громадным замком.
    ¾Куда ведет эта дверь? — обратился Путилин к настоятелю.
    ¾Это старинный подземный ход в ризницу.
    ¾Не будете ли вы так добры, — обратился Путилин к келейнику, — принести со стола отца Валентина носовой платок, который я там забыл.
    Когда келейник скрылся, сыщик спросил у настоятеля:
    ¾Могу я проникнуть этим ходом туда, за эту дверь?
    ¾Конечно, если вам это понадобится.
    ¾Ризница с другой стороны закрыта такой же дверью?
    ¾Да.
    ¾А что там находится?
    ¾Драгоценные вещи, дары царей и вельмож: жемчуг, бриллианты, золото... Вообще там хранятся несметные богатства за все время существования монастыря.
    ¾Так-с! Ну, так вот, что я вам скажу: сегодня и завтра я к вам явлюсь снова и предупреждаю вас, что в каком бы виде и одеянии я ни показался, знайте, что это я, и ничему не удивляйтесь.
    ¾Хорошо, — с сокрушенным сердцем ответил отец настоятель. — Все сделаю, как вы прикажите.
    ¾А теперь позовите братию, хотя бы некоторых.
    Келейник вернулся и подал платок.
    ¾Благодарю вас, голубчик.
    Послышался звонок монастырского колокольчика. Это отец настоятель созывал братию. Двери из келий открылись, и коридор наполнился монахами.
    ¾Святые отцы, — обратился к ним Путилин. — Ваш глубокочтимый настоятель поведал мне о тех таинственных явлениях, которые вы видели в святой обители. Исследовав это дело, я вижу, что здесь только козни и проделки нечистой силы. Да, это шутит над вами сам Сатана. Кто, кроме Сатаны, знает чудодейственную силу 666 — числа звериного. Мой совет вам — не выходить ночью из ваших келий в коридор, чтобы не устрашиться духом. Молитесь Богу и тогда нечистая сила, смущающая ваш покой, сгинет.
    С этими словами Путилин раскланялся и вышел из монастыря.
    В тот же день вечером появился в коридорах обители трубочист, который тщательно осматривал все печи, чистил их, заходил в кельи и уходил. Провозившись час—другой, он внезапно исчез.
    Наступила ночь. Монахи по совету Путилина не выходили из келий. На стене снова появились огненный крест и кабалистические знаки. Появилось и привидение, но на этот раз оно скоро скрылось и исчезло у запертой двери, ведущей в ризницу.
    Наступила мертвая тишина, так что отчетливо было слышно даже тикание маятника.
    Прошло более часа, и в том же коридоре, тихо крадучись, появилось как тень, то же привидение. На этот раз оно скрылось за порогом кельи отца настоятеля.
    ¾А теперь понимаю! — пробормотал трубочист, вылезая из громадной печи, расположенной на перекрестке двух коридоров. — Можно теперь и на покой, нечистая сила найдена, завтра мы накроем ее и конец делу.
    Надо ли говорить, что под видом трубочиста осматривал печи и следил за привидением никто иной, как сам И. Д. Путилин.
    На другой день утром Путилин заехал в монастырь и навестил отца настоятеля, долго с ним о чем-то беседовал. Затем простился и уехал.
    Около часа ночи он снова приехал, пройдя монастырским двором, подошел к собору и поднялся по ступенькам.
    ¾Я не заморозил вас, отец Валентин? — улыбаясь спросил Путилин.
    ¾Нет, я только что пришел. Признаюсь, если я дрожу, как в лихорадке, то не от холода, многоуважаемый Иван Дмитриевич, а от страха и нервного потрясения. Помилуй Бог, что говорят в нашем монастыре! Я, престарелый игумен, иду ночью в собор, когда начнут звонить к заутрени, только через три часа.
    ¾Что же поделаешь, отец Валентин, когда у вас появились призраки и огненные знаки.
    ¾Вы хорошо спали?
    ¾Отлично. Я не велел себя будить, ссылаясь на недомогание, и ушел из келии совершенно незаметно.
    ¾Теперь идемте в собор.
    Отец настоятель вытащил из кармана огромный ключ и в сопровождении Путилина вошел в собор и снова запер двери на ключ.
    В соборе был полумрак от зажженных лампад, но тем не менее все было видно.
    Отец настоятель с большим усилием опустился на колени и прочитал молитву. Затем он встал и отворил дверь в ризницу, где хранились драгоценности и в сопровождении Путилина вошел туда.
    Это оказалась большая сводчатая комната, по стенам которой были расположены полки и небольшие витрины.
    Путилин зажег свой потайной фонарь с сильным рефлектором и осмотрелся вокруг.
    Великий Боже, что это было за волшебное хранилище сокровищ!
    Тут были золотые чаши, тарелки, жбаны, усыпанные драгоценными камнями, которые от падающего на них луча света переливались всеми цветами радуги. Горы жемчуга, золота и драгоценных камней лежали на полках и витринах. Здесь были собраны несметные богатства, можно даже сказать сказочные.
    ¾Однако! — невольно вырвалось у Путилина. — Это сказочный грот...
    ¾Веками скапливалось, — тихо заметил отец Валентин.
    В это время сыщик обшарил все углы помещения и нашел дверь, которая, на первый взгляд, казалась незаметной.
    —Как вы, батюшка, не боитесь, что у вас эти сокровища могут сгрызть крысы.
    ¾Ох, они зубы поломают о железные двери.
    ¾Но ведь есть и двуногие крысы, которые действуют не одними зубами... ¾Однако, — заметил Путилин, — пора приступить к делу. Прошу вас, отец Валентин, спрятаться в церкви вот за той хоругвией и предупреждаю, что мы должны соблюдать мертвую тишину, пока не настанет время действовать. Ждать нам придется, вероятно, недолго.
    При этих словах он сам быстро спрятался в ризницу за одну из больших витрин, но так, чтобы из засады можно было все видеть.
    Но вот послышался отчетливый стук, а затем скрип ржавых петель, и темная могила озарилась красноватым светом восковой свечи.
    Потайная дверь ризницы открылась. На пороге появилась фигура призрака в сером плаще с восковой свечой в руках.
    Призрак приблизился к витрине, где были разложены драгоценные камни.
    ¾Господи! И все это мое... Я овладею всем этим богатством... — послышался захлебывающий от восторга голос. И рука призрака жадно потянулась за драгоценностями. Эта рука полною горстью захватывала драгоценные камни и отпускала в свой бездонный карман.
    Путилин тихо вышел из своей засады и пополз к открытой двери; там он нащупал яму и опустился в нее. Фонарь осветил ему место, где он находился.
    Это был подземный ход, который вел в коридор келий монахов. Осмотрев все, он пополз обратно и снова очутился в ризнице. Когда вошел туда, он быстро закрыл потайную дверь и очутился лицом к лицу с таинственным призраком.
    Последний точно застыл на месте.
    Путилин одной рукой вынул свой фонарь, а другой сорвал с головы преступника капюшон. Перед ним был послушник Серафим.
    ¾Идите сюда, отец Валентин, и полюбуйтесь на призрака. Вот он творец огненных видений и «страшный призрак», беспокоивший вашу смиренную обитель.
    ¾Всемогущий Боже!.. Это ты!.. Серафим!.. Как ты мог помыслить!
    ¾Простите! Пощадите! Дьявольское навождение! — падая на колени перед настоятелем и со слезами на глазах, молил он о прощении.
    ¾Я свое дело сделал, отец Валентин, позвольте мне теперь удалиться. Примите от него драгоценности и успокойтесь. Надеюсь, что ни огненное знамение, ни призрак у вас в обители больше не появятся. Творец их — ваш келейник Серафим. Судите его своим монастырским судом. Лично мне он не нужен. А на всякий случай предлагаю вам велеть осмотреть подземный ход и подкоп и основательно заделать их, если обитель думаете оберечь от двуногих крыс...
    Заперев двери ризницы и соборные, все трое вышли на монастырский двор.
    Путилин откланялся отцу настоятелю и поехал домой.



РИТУАЛЬНОЕ УБИЙСТВО ДЕВОЧКИ



ИСЧЕЗНОВЕНИЕ СЕМИЛЕТНЕЙ ДЕВОЧКИ ИЗ ПОЕЗДА

    Грязный вагон третьего класса поезда, подъезжа­ющего к губернскому городу Минску, был битком на­бит обычной публикой.
    Большинство ее состояло из евреев, так как Минск в то время был густо, почти сплошь заселен ими. Ев­реи — преимущественно бедняки, не принадлежавшие к золотой еврейской буржуазии, а мелкие торговцы — одеты были грязно, неряшливо, в свои тог­дашние традиционные засаленные лапсердаки, в ха­рактерных суконных, а большей частью бархат­ных картузах, из-под которых длинными завитуш­ками-локонами опускались пейсы. Некоторые из них дремали; другие, наоборот, вели оживленную бесе­ду на своем быстром гортанном языке; третьи, за­кусывая селедками с булкой, апатично глядели в ва­гонные окна, за которыми мелькали поля, почти уже свободные от снега, так как стояла ранняя весна.
    Но среди еврейских пассажиров в этом вагоне третьего класса находились и трое русских: женщина, мужчина и девочка лет шести-семи.
    Женщина средних лет, понурого вида, одетая чис­то, но бедно, сидела на одной лавке, по-видимому вся уйдя в свои тоскливые, грустные думы; мужчина — высокий человек в черной шинели и фетровой шляпе с широкими полями — на другой.
    Девочка, прелестный ребенок с вьющимися бело­курыми волосами все время вертелась около женщи­ны, лепеча своим тоненьким детским голоском:
    ¾ Мама! Мы скоро приедем?
    ¾ Скоро, скоро, детка! — отрываясь от дум, отве­чала мать, с невыразимой нежностью поглядывая на девочку.
    ¾ А мы поедем на лошадке? — не унималась де­вочка.
    ¾ Да, да... — рассеянно отвечала женщина. Прошел кондуктор.
    ¾ Сейчас Минск. Ваши билеты! — громко про­возгласил он.
    Теперь в вагоне началось то суетливое движение, какое всегда наступает при приближении поезда к крупным центрам его остановки.
    Одна лишь женщина оставалась покойно-равнодушной, не трогаясь с места и глядя тоскливым взо­ром в окно.
    Укладываться ей, очевидно, было не надо, так как с ней не было никаких вещей.
    Поезд подошел к станции.
    Почти в ту же секунду испуганный женский крик прорезал гул суматохи:
    ¾ Женя! Женечка, где же ты?
    Некоторые из пассажиров остановились. Слишком уж много тревоги прозвенело в надтреснутом голосе женщины.
    Женщина в испуге металась по вагону, не пере­ставая кричать все одно и то же:
    ¾ Женя, дитя мое, где ты? Господи... — Лицо ее было искажено страхом, ужасом. Она, толкая всех, как безумная, бросалась в раз­ные стороны вагона, заглядывала под лавки, выбегала на площадку, и ее крик становился все более и более отчаянно-страшным.
    ¾ Что такое? Что случилось? — слышались воз­гласы пассажиров. — Кого ищет эта женщина?
    ¾ А кто ее знает... — недовольно буркали некото­рые, не могущие, благодаря суматохе-давке, выбрать­ся из вагона.
    А женщина выбежала уже на платформу, которая огласилась ее безумным воплем:
    ¾ Спасите! Помогите! У меня пропала дочь! — Она, точно тигрица, заступила путь выходящим, простирая к вагону руки.
    К месту происшествия стали сбегаться досужая публика и пассажиры.
    Вскоре огромная толпа образовала тесный круг, в середине которого стояла женщина, ломая в отчаянии руки, с побелевшим, перекошенным лицом.
    Толпа шумела, глухо волновалась.
    ¾ Что? Что такое?
    ¾ Да вот у женщины что-то украли... Вещи какие-то.
    ¾ Неправда, не вещи, а дочь у нее пропала.
    ¾ С поезда упала.
    Нестройный гул толпы все усиливался.
    ¾ Господа, позвольте, позвольте... дайте пройти! — раздался громкий голос жандарма.
    Появилось в полном составе все железнодорожное начальство станции.
    Страшное, нудное женское рыдание, переходящее в истерику, оглашало перрон вокзала:
    ¾ Ай-ай-ай! Ха-ха-ха!.. Дочка моя... Женечка!..
    ¾ Сударыня, ради Бога, успокойтесь! — говорил женщине тучный жандармский чин. — Вы объясните, что случилось? У вас, вы говорите, пропала дочь? Когда?..
    ¾ Сейчас... подъезжая... она была около меня. Я с ней сейчас говорила... вдруг хватилась — ее нет.. В несколько минут... Ради всего святого, найдите мою дочь!
    И женщина, давясь слезами, умоляюще протянула жандарму дрожащие руки.
    ¾ Сколько лет вашей дочери?
    ¾ Семь... семь лет моей ненаглядной Женечке.
    ¾ Она выходила куда-нибудь? Вы не заметили этого?
    ¾ Не знаю... я смотрела в окно. — К группе властей протиснулся высокий человек в черной шинели и фетровой шляпе.
    ¾ Да, я видел сам, что у этой женщины был ребенок. Прелестная белокурая девочка... — послышался его резкий голос. — Бедная женщина! Я видел, как она любовно относилась к своему ребенку, как она целовала его головку. Это ужасно!
    В толпе раздались сочувственные возгласы:
    ¾ Бедная мать!
    ¾ Но как так невнимательно следить за ребен­ком! — укоризненно шептала какая-то разодетая барынька.
    С некоторыми, наиболее нервными и чувствитель­ными, пассажирами началась истерика.
    ¾ Пригласите врача! — отдал приказ жандармский офицер. — Вы не заметили, за сколько минут до прибытия сюда поезда исчезла девочка?
    ¾ Нет, ротмистр, не заметил.
    ¾ Осмотреть весь поезд! — отдал он приказ низ­шим жандармам. — Сударыня, успокойтесь... Доктор, окажите помощь!
    Женщина, подхваченная вовремя на руки, впала в глубокий обморок.
    Толпа все прибывала, росла.
    ¾ Если ребенка не окажется в поезде, — обратил­ся он к начальнику станции, — придется прийти к за­ключению, что он, выйдя на площадку вагона, упал с перехода между вагонами на путь. Сделайте распо­ряжение о немедленном осмотре пути, дорогой У.!
    ¾ У вас мелькает только одна такая догадка? — обратился к офицеру пассажир в фетровой шляпе. — А вы не думаете, что несчастную девочку могли по­хитить?
    ¾ Похитить? С какой стати? — строго поглядел на непрошеного собеседника жандармский чин.
    ¾ С какой именно, я, конечно, не знаю и не смею утверждать, но... разве у нас мало пропадает детей чрезвычайно таинственным и бесследным образом? Вы простите, что я позволяю себе вмешиваться в это де­ло, но горе матери меня слишком глубоко захватило. Не находите ли вы, ротмистр, странным, что исчезно­вение христианских детей всегда наблюдается перед наступлением еврейской пасхи?
    Высокий мужчина проговорил это громким голосом, резко, ясно, спокойно.
    При этих словах толпа замерла.
    Воцарилась удивительная тишина. В толпе нахо­дилось много евреев, и лица их вдруг побледнели...
    ¾ Позвольте, милостивый государь... — смешался от неожиданности этого странного заявления жандармский ротмистр. — Я попрошу вас взвешивать ва­ши слова. Вы, не имея данных, бросаете чересчур резкое и тяжкое обвинение. По какому праву? На каком основании?
    ¾ По праву наблюдений, которые я производил над исчезновением христианских младенцев, и на ос­новании изысканий многих авторитетов, доказываю­щих, что у евреев существуют страшные ритуальные убийства... Странное дело, вернее, совпадение... Вы посмотрите: до еврейской пасхи осталось несколько дней, и... вот сейчас в поезде, в котором ехала такая масса евреев, чудесным образом пропадает у матери-христианки ее дитя..
    Теперь толпа заколыхалась, словно море, над ко­торым пронеслось первое дуновение шквала.
    ¾ Это подлость... Он врет... Как он смеет! — по­слышались голоса одних.
    ¾ Правда, правда! Это подозрительно... Что за постоянное совпадение!.. — раздались голоса дру­гих.
    ¾ Господа, прошу немедленно разойтись! — резко приказал начальник станции. — Следственная власть все расследует.
    ¾ А вас я попрошу на минутку в жандармскую комнату, — тихо обратился к гражданину в фетровой шляпе жан­дармский офицер.


ЕВРЕЙСКАЯ ДЕПУТАЦИЯ У ПУТИЛИНА. ИЗРЕШЕЧЕННЫЙ ТРУП. РИТУАЛЬНОЕ ДЕЛО

    — Что ты скажешь на это, доктор? — спросил ме­ня мой гениальный друг Путилин, показывая мне те­леграмму о таинственном исчезновении близ Минска из вагона поезда семилетней девочки Сенюшкиной.
    ¾ Что я могу ответить тебе на это, Иван Дмитри­евич? — пожал я плечами. — Я, как и ты, мы держим­ся одинакового взгляда на ритуальные убийства: их нет, их не может быть, ибо это идет в корне вразрез с известным отвращением иудеев к христианам. Величайший нонсенс — допускать мысль об употребле­нии евреями христианской крови в качестве пасхаль­ного причастия. На мой взгляд, это — одно из самых страшных наследий-пережитков средних веков, когда ликующее христианство в бешеном гонении «избран­ного народа» возвело на него такой безумно-ужасный извет. Это разгул изуверского фанатизма. Слова «кровь моя на вас и на детях ваших» извращены в смысле: кровь моя, великого пророка Нового учения, будет в вас и в детях ваших. Отсюда страшная легенда об употреблении христианской крови.
    ¾ Я очень заинтересован этим делом, — задумчиво произнес великий сыщик. — Как тебе известно, мне ни разу не приходилось принимать участия в разрешении и проверке этой проклятой загадки человеческой жизни. Я сделал запрос минским властям. С минуты на минуту я ожидаю ответа.
    Прошло несколько минут и Путилину подали депешу.
    Я следил за выражением его лица и заметил, как он вдруг побледнел.
    ¾ На, прочти! — подал он мне телеграмму.

    «Сегодня, в два часа дня, во дворе дома еврея Губермана, в люке выгребной ямы отыскан труп исчезнувшей Евгении Сенюшкиной. Труп девочки весь изрешечен ранами-уколами ножа. Вся кровь выпущена, очевидно, в результате заколки трупа. Губерман арестован».

    Когда я прочел это, ледяной холод пробежал у ме­ня по спине.
    Я молча поглядел на великого сыщика, но сказать ему ничего не успел, так как в эту секунду дежурный агент доложил:
    ¾ По экстренному делу, ваше превосходительство, вас домога­ются видеть трое.
    ¾ Евреев? — быстро спросил Путилин.
    ¾ Да-с... — удивленно ответил тот.
    ¾ Впустите их, — отдал он приказ.
    В кабинет вошли три господина, несомненно, евреи, что сразу можно было определить поих типичной, ха­рактерной наружности.
    Особенно обращал на себя внимание один из них — высокий симпатичный старик с длинной седой бородой, обрамляющей открытое, умное лицо. Это был настоящий тип библейского пророка. Он низко поклонился Путилину, равно как и два его спутника, и проговорил дрожащим голосом:
    ¾ Простите, ваше превосходительство господин Путилин, что мы дерзаем...
    ¾ Прошу покорно садиться, господа! — любез­но пригласил великий сыщик. — Что привело вас ко мне?
    ¾ Страшное, необыкновенное дело... — взволно­ванно начал старик. — Мы явились к вам по поруче­нию, которое получили телеграфом от барона Г., гос­подина П. и господина В-го.
    Старик еврей назвал три громких фамилии еврей­ских крезов-воротил.
    ¾ Изволили ли вы читать о таинственном исчез­новении христианской девочки из поезда?
    ¾ Читал.
    ¾ Так вот, с быстротой молнии по городу Минску разнеслась весть, неизвестно кем пущенный слух, что это исчезновение — дело рук евреев, будто бы украв­ших ребенка. Весь город в панике. Озлобление хрис­тиан против нас ужасное. Того и гляди может разра­зиться погром. А ведь вам должно быть известно, ка­кой это ужас — погром. Ни для кого из нас не тайна, какой вы великий человек, господин Путилин. Мы получили предписание обратиться к вам с горячей мольбой взяться за расследование этого дела. Только вы один, с вашей проницательностью, с вашей гениальной про­зорливостью можете раскрыть эту тайну, можете снять с нас мрачное и гнусное обвинение, которое нас преследует столько лет, столько веков. О, господин Путилин, мрачная туча собирается над головой несчастного пле­мени, и когда? В то время, когда мы собираемся встре­чать великий праздник! Сжальтесь над нами, возьми­тесь за это дело — и наша благодарность будет без­гранична. Оценитеее сами...
    ¾ Я вас прошу, — резко отчеканил гениальный сыщик, — не говорить мне ни о какой цене. Я не беру никаких вещественных знаков благодарности.
    Он погрузился в продолжительное раздумье.
    ¾ Я должен вам заявить, господа, — громко на­чал Путилин, не спуская глаз с лиц евреев-депутатов, — что, к сожалению, моя помощь уже бесполезна. Вы явились слишком поздно.
    ¾ Как поздно? Почему поздно? — заволновался, вскакивая, старик еврей. — О, господин Путилин, для вас не может быть ничто и никогда поздно!
    ¾ Поздно потому, что похититель и убийца...
    ¾ Убийца? Разве девочку уже убили?
    ¾ И убийца уже найден.
    Старик еврей высоко простер руки.
    ¾ Благодарю тебя, Боже! — вдохновенно вырва­лось у него. — Не за то, что погиб бедный ребенок, а за то, что Твоя десница указала гнусного похитите­ля и убийцу малютки! О, скажите нам, кто этот зло­дей?
    ¾ Гу-бер-ман! — невозмутимо покойно, по слогам, произнес гениальный сыщик.
    Если бы здесь, вот в эту секунду разорвалась бом­ба, она бы не могла произвести более потрясающего эффекта, чем одно это слово.
    Старик еврей в ужасе попятился от Путилина, два других, вскочив со своих мест, замерли-окаменели.
    ¾ К... как? Губерман?! Вы говорите: ребенка по­хитил и убил Губерман, уважаемый минский житель Иосиф Соломонович Губерман?
    ¾ Да.
    Старик заметался.
    ¾ Это жестокая шутка, ваше превосходитель­ство... — с трудом слетело с его трясущихся губ. — О, это ужасная выдумка!
    ¾ Вот то донесение, которое я, сильно заинтере­сованный этим делом, только что получил. Потруди­тесь послушать.
    И Путилин громко, внятно прочел содержание де­пеши.
    ¾ Этого быть не может... Это подвох со стороны какого-нибудь нашего заклятого врага! — исступлен­но заревел библейский старец и вдруг грохнулся перед Путилинымна колени. — Ваше превосходитель­ство! Господин Путилин! Теперь более, чем когда-нибудь, мы умоляем вас взяться за расследование этого страшно­го дела! Клянемся вам именем Бога и святой Торы, кля­немся нашими детьми и потомками — у нас не суще­ствует ритуальных убийств! Спасите нас, пролейте свет на это мрачное происшествие!
    Старик судорожно старался поймать и поцеловать руку великого сыщика.
    Путилин, человек чрезвычайно мягкий, доброже­лательный и сердечный, был растроган и поражен этим страшным взрывом отчаяния.
    ¾ Что вы... Что вы... Встаньте... Ну, хорошо, ну, хорошо... — мягко забормотал он. — Я возьмусь за ваше таинственное дело и постараюсь сделать все, что смогу. Теперь слушайте: там, у вас в Минске, знают, что вы обратитесь ко мне?
    ¾ О нет!.. Хотя, если... А, впрочем, может быть...
    ¾ Так вы вот что сделайте: немедленно дайте знать, чтобы ваши посланцы всюду раззвонили, что Путилин наотрез отказался вмешиваться в это дело. Поняли? Ну, а теперь прощайте, господа!
    Когда обрадованные евреи вышли, великий сы­щик написал шифрованную депешу следующего со­держания:

    «Сильно заинтересованный делом о предполагае­мом ритуальном убийстве, выезжаю сейчас экст­ренным заказным.  Труп девочки оставьте до мое­го приезда.
    Путилин».


В МИНСКЕ. ЕВРЕЙСКОЕ ГЕТТО. ПЕРЕД ПОГРОМОМ

    Мы приехали в Минск рано утром, мчась из Пе­тербурга с огромно-допустимой быстротой.
    На вокзале нас встретил симпатичный толстяк, который при виде выходящего из вагона моего гени­ального друга поспешно направился к нему.
    ¾ На гастроли к нам, глубокоуважаемый Иван Дмитриевич? Ваше превосходительство не баловало нас никогда своим посещением.
    Путилин улыбнулся и представил меня толстяку.
    ¾ О, я не отниму ни одного лавра от вас, дорогой коллега! — шутливо ответил великий сыщик. — Да и, собственно говоря, к чему теперь моя консульта­ция, раз вы столь блестяще повели дело, что труп и убийца уже найдены?
    По дороге с вокзала до «Европейской» гостиницы (мы ехали втроем в карете) Путилин молчал и смо­трел в окно.
    Несмотря на ранний час и на то что был первый день еврейской пасхи, на улицах тихого губернского города царило необычное оживление.
    Особенно много бросалось в глаза евреев.
    Они, не в праздничных, а в затрапезно-будничных, почти траурных одеяниях, ходили кучками по троту­арам, составляя порой группы.
    Лица их были угрюмы, бледны, взволнованны. Ви­димо, какой-то общий страх, какая-то общая паника властно охватили еврейскую толпу и цепко держали ее в своих руках.
    Евреи о чем-то оживленно говорили, качали голо­вами, так что их длинные бороды и пейсы раздува­лись в свежем весеннем воздухе.
    Некоторые из них отчаянно жестикулировали.
    Когда мы высаживались у подъезда гостиницы из кареты, до нас совершенно ясно донеслось из близстоящей группы евреев имя великого сыщика.
    ¾ Ай-ай-ай, Путилин, — сокрушенно качалась чья-то седая голова.
    ¾ Что это? — удивленно прошептал местный Лекок. — Вы слышали? Никак они уже пронюхали о вашем приезде, узнали вас?
    ¾ Нет. Этого они не знают, уверяю вас! — твердо, с чуть заметной иронической усмешкой проговорил мой талантливый друг.
    В номере гостиницы он, даже не переодевшись, прямо приступил к допросу своего коллеги:
    ¾ Скажите, голубчик, как это вам посчастливи­лось столь быстро напасть на след этого страшного преступления?
    ¾ Видите ли, Иван Дмитриевич, сразу после пропажи девочки по городу усиленно стали циркулировать слухи о воз­можности похищения ребенка евреями. Теперь ведь их пасха, а, как известно вашему превосходительству, в Западном крае у нас особенно живуча легенда о ритуальных убийствах евреями. Естественно, я усилил надзор над еврейскими кварталами, над их гетто. Все агенты бы­ли поставлены на ноги. И вдруг, совершенно неожи­данно девочка, вернее, ее труп был найден на второй же день.
    ¾ Кто же отыскал его? — бесстрастно задал во­прос Путилин.
    Толстяк улыбнулся.
    ¾ Ни за что не догадаетесь, высокочтимый Иван Дмитриевич! Представьте, что огромную услугу правосудию оказа­ла... собака! Дело произошло таким образом. Один из моих агентов, проходя 2-й улицей, вдруг услышал заунывный, громкий, протяжный вой собаки. Собака выла, не переставая. Он случайно посмотрел на дом, откуда доносился этот за душу хватающий вой, и уви­дел на дощечке дома надпись: «Дом И. С. Губермана».
    ¾ Простите, коллега, один вопрос: кто этот Губерман?
    ¾ Местный воротила, занимающийся дисконтом и не скажу, чтоб ростовщичеством, но отдачей денег в рост, под залог имений, домов и т. д.
    ¾ Благодарю вас. Продолжайте.
    ¾ Немедленно ко мне явился этот агент: «Собака воет подозрительно. А что, если... » Этого было доволь­но. Я ухватился за вздорное, быть может, на первый взгляд, предположение и в сопровождении двух загри­мированных агентов явился под предлогом какого-то дела во двор дома Губермана. Большая цепная со­бака из породы овчарок в глубине двора, у забора, с неистовым воем и лаем рвалась с цепи. Я попросил Губермана спустить собаку с цепи. Он побледнел, как полотно.
    ¾ Ни за что! — воскликнул он в испуге. — Она может разорвать всех нас.
    — Неужели она не знает и вас? Пожалуйста, спустите! Я настаиваю на этом!
    И с этими словами я подошел к животному, дер­жа на всякий случай револьвер в руке. К моему удив­лению, овчарка совершенно спокойно дала мне снять с ее шеи ошейник и, лишь только освободилась, стрем­глав бросилась к выгребной яме, прикрытой деревян­ной крышкой. Урча и воя, она принялась ожесточен­но скоблить когтями по доскам крышки. Я немедлен­но велел открыть выгребную яму, и...
    ¾ Там лежал труп бедной девочки? Так?
    ¾ Да.
    ¾ И на основании этого вы немедленно аресто­вали Губермана?
    ¾ Ну, разумеется! Простите, мой знаменитый кол­лега, или вы находите эту страшную улику недоста­точной для ареста преступника? — В голосе губерн­ского Горона послышалась легкая насмешка.
    ¾ Кто вам это сказал? Наоборот, я удивляюсь ва­шей превосходной прозорливости. Вы поступили для торжества правосудия великолепно, арестовав страш­ного преступника. Скажите мне теперь: девочка была действительно обескровлена?
    ¾ О да! Таково заключение врачей. Вы сейчас ее можете увидеть. Ваш друг, известный доктор Z., — указал он на меня, — подтвердит вам это. Все ее тело в проколах.
    ¾ Скажите: мать ее ни на кого не заявляла подо­зрения?
    ¾ Ни на кого. Она — бедная вдова, у нее нет ни врагов, ни завистников.
    ¾ Губерман, конечно, упорно отрицает свое учас­тие в этом деле?
    ¾ Ну, разумеется...
    ¾ Вы не узнавали, откуда вдруг разнесся слух о похищении девочки евреями, о ритуальном убийст­ве? — быстро задал он вопрос.
    Великий сыщик встал и пронизал своего колле­гу взглядом своих удивительных проникновенных глаз.
    ¾ Вы спрашиваете: откуда взялся слух? Конечно, со стороны русских. На вокзале разыгрался почти скандал. Многие пассажиры были страшно возмуще­ны и возбуждены против евреев.
    ¾ Ну, вот и все, коллега. Спасибо. Вы будете так добры, не откажетесь сопутствовать нам с доктором по тем местам, куда мы сейчас поедем?
    ¾ Что за вопрос, ваше превосходительство? Я так польщен... так горжусь вашим приездом, вашей гени­альной помощью... Вы ведь не нам чета, простым смертным.
    Путилина передернуло.
    Этот редкий человек не выносил открытой, грубой лести.
    ...Через час мы ехали по улицам Минска.
    Теперь уже совершенно ясно в воздухе чувствова­лось приближение грозы. Увы, не благодатно-весен­ней грозы природы, а мрачной, братоубийственной.
    Что-то страшное, зловещее пологом нависло над городом.
    Большие толпы народа виднелись на Соборной площади, на улицах, но в этой толпе теперь мало, по­разительно мало было видно евреев. Все магазины были наглухо закрыты ставнями.
    Доносился возбужденный гул голосов, слышались пьяные песни, звуки гармоник.
    Путилин был мрачен, как никогда.
    ¾ А этого вы не видели? — сухо обратился он к губернскому Горону.
    И он указал на закрытые ставни одного из домов, на которых мелом были начерчены кресты.
    ¾ А что это?
    ¾ Это грозный предвестник погрома. Держу пари, этот дом с крестами — еврейский. Вы простите меня, но... по-моему, вы поступили очень неосторожно.
    ¾ А именно? — обидчиво повернулся к великому сыщику толстяк.
    ¾ Вы чересчур уж открыто, явно обнаружили убийство... с ритуальной целью. Тут, принимая во вни­мание страшность обвинения... пардон! Я хотел ска­зать — преступления, следовало соблюдать особую осторожность. В горючий материал надо осмотритель­нее всовывать легковоспламеняющиеся вещества. Стой! — Путилин резко осадил кучера.
    Перед большой толпой простолюдинов стоял высо­кий человек в черной шинели и фетровой шляпе. Он, сильно размахивая руками, что-то возбужденно объяс­нял толпе.
    Путилин быстро выскочил из кареты и подошел к человеку в черном.
    ¾ Да, ужасное преступление! — вслух произнес он.
    ¾ Не правда ли? — живо повернулась к нему чер­ная шинель.
    Секунда... И Путилин, слегка поклонившись, быст­ро сел в карету. Вся сцена прошла мимолетно.


«ГОРЯЧИЙ СВИДЕТЕЛЬ». «РИТУАЛЬНЫЕ» ПРОКОЛЫ. В ТЮРЬМЕ У ПРЕСТУПНИКА

    Путилин заехал к влиятельнейшему лицу в городе и пробыл у него недолго. Когда он садился в карету, я увидел, как довольная улыбка трогала концы его губ.
    ¾ На вокзал! — отдал он приказ кучеру. — Ска­жите, коллега, ведь там, на вокзале, был составлен первый протокол?
    ¾ Да, да, уважаемый Иван Дмитриевич, — ответил глава мин­ского сыска.
    ¾ Состав жандармского наряда там одинаков?
    ¾ Да. Сменяются на часы, но состав тот же.
    Я никогда еще не видел моего знаменитого друга в таком резко приподнятом состоянии духа. Глаза его сверкали, он весь был — один порыв.
    В жандармской комнате нас встретил тучный, упи­танный штабс-ротмистр.
    Услышав фамилию Путилина, он рассыпался в ком­плиментах.
    ¾ Скажите, ротмистр, это дело вам памятно все до мелочей?
    ¾ Помилуйте, ваше превосходительство, конечно! Всего ведь трое суток прошло...
    ¾ На одну минутку, в сторонку... Всего два во­проса...
    Мы с местным Лекоком остались в середине комнаты и видели, как Путилин о чем-то спрашивал офи­цера.
    ¾ Да?
    ¾ Да.
    ¾ Вы хорошо помните?
    ¾ Как нельзя лучше.
    ¾ Ну, вот и все. Спасибо!
    И, пожав руку ротмистру, великий сыщик подошел к нам.
    ¾ В путь-дорогу, господа! Ну, помилуй Бог, ка­кой горячий свидетель!
    Эти последние слова он произнес сам про себя, как бы мурлыкая.
    ¾ О каком горячем свидетеле говорите вы, ваше превосходительство? — ревниво спросил моего друга его провинци­альный коллега.
    ¾ Да вот... о милейшем ротмистре... — ответил Путилин, садясь в карету.
    Через минут пять мы были в особом по­мещении участка, где находился труп несчастной жертвы гнусного, страшного злодеяния.
    Путилин отдернул кисейку, которой была прикры­та бедная девочка, и обратился ко мне:
    ¾ Твое мнение, доктор?
    Бедный ребенок! Я как сейчас его вижу. Головка херувима с длинными белокурыми локонами... Лицо ужасно: выражения такого страшного физического страдания мне еще никогда не приходилось наблю­дать.
    Я взял труп на руки и поднес его к яркому свету окна. Проклятые проколы были видны до удивитель­ности, и весь труп, обескровленный до капли, казался восковым, прозрачным.
    ¾ Мне приходится только присоединиться к мне­нию моих коллег, — с дрожью в голосе ответил я. — Какое подлое изуверство!
    ¾ Эти страшные проколы наносились живой или мертвой девочке?
    ¾ Судя по отпечатку на ее лице невыносимых фи­зических мук, мы должны прийти к заключению, что ее истязали живую.
    ¾ Чем сделаны эти раны-проколы?
    ¾ Каким-нибудь орудием вроде круглого острого стилета, шила...
    С невыразимо тяжелым чувством покинули мы эту комнату, где лежал трупик несчастной мученицы. Всю дорогу до тюрьмы, куда мы прямо отправились, пе­ред моими глазами стояло страшное лицо девочки.
    Подойдя к одиночной камере заключенного пре­ступника Губермана, провинциальный коллега ве­ликого сыщика сказал ему:
    ¾ Вы, высокочтимый Иван Дмитриевич, поболтайте с ним без меня, мне надо навести кое-какие справки в канце­лярии.
    С протяжным скрипом открылась перед нами дверь камеры.
    ¾ Вы стойте в коридоре, у дверей... — обратил­ся Путилин к надзирателю и двум конвойным сол­датам.
    При нашем входе человек, сидевший в позе глубо­кого отчаяния на табурете перед привинченным к сте­не столом, испуганно вздрогнул и быстро встал.
    Это был Губерман, тот страшный изверг естества, которому молва и судебное следствие приписали та­кое жестокое преступление.
    Невысокого роста, коренастый, уже пожилых лет, он обладал лицом далеко не симпатичным. Что-то алчное сверкало в его узких глазах, в которых застыл теперь и большой испуг.
    ¾ Здравствуйте, Губерман! — произнес великий сыщик, подходя к нему и не спуская с его лица при­стального взгляда.
    Еврей-дисконтер молча поклонился, с недоумени­ем глядя на Путилина.
    ¾ Я — Путилин.
    Лишь только мой друг назвал себя, как ростовщик вздрогнул. Его словно качнуло.
    ¾ Вы — Путилин?! Знаменитый Путилин? — про­лепетал он.
    Я заметил, как краска бросилась ему в лицо, но вместе с тем какая-то радость сверкнула в его глазах.
    Путилин усмехнулся.
    ¾ Оставляя в стороне эпитет «знаменитый», покон­чим просто на Путилине. Ну-с, а теперь давайте поговорим с вами. Вы догадываетесь или, быть может, зна­ете о цели моего приезда сюда?
    Обвиняемый ростовщик отрицательно покачал го­ловой.
    ¾ Нет? Тем лучше. Изволите видеть, ваши соро­дичи упросили меня взяться за частное расследование вашего дела.
    ¾ О, господин Путилин! — рванулся к нему Губерман. — Спасите меня! Клянусь вам, я не повинен в этом страш­ном убийстве!
    ¾ Я постараюсь сделать для вас все, что могу, но при условии, что будете со мной вполне откро­венны.
    ¾ Спрашивайте все, что угодно, я ничего не утаю от вас!
    ¾ Вы клянетесь, что вы не совершали этого пре­ступления. Допустим, я хочу вам верить Но.. можете ли вы убежденно вашей святой Торой поклясться, что ни­кто другой из ваших сородичей не мог совершить этого?
    ¾ Могу! Могу поклясться, чем хотите. У нас нет, не существует ритуальных убийств. Это страшная кле­вета на еврейство.
    ¾ Скажите, у вас много врагов?
    ¾ Больше, чем друзей, господин Путилин.
    ¾ Эти враги — на почве вашей профессии рос­товщика?
    Губермана передернуло.
    ¾ Я, видит Бог, никого не грабил...
    ¾ Позвольте: вы уже забыли и нарушаете ваше обещание говорить мне одну лишь правду. Предупре­ждаю вас: еще одна ложь — и я бросаю ваше дело. Итак, отвечайте: ваши враги на почве ваших делячес­ких операций?
    ¾ Да... — не поднимая головы, прошептал ростов­щик.
    ¾ Вы многих разорили?..
    ¾ Я их не разорял. Они, должники, сами себя ра­зоряли... Они брали деньги... Векселя... Неустойки.. Опись... продажа с молотка...
    ¾ И много, я спрашиваю, таких, которые «сами себя разорили», благодаря знакомству с вами?
    ¾ Много.
    ¾ Не из евреев?
    ¾ Нет.
    ¾ Вы помните ваших русских клиентов всех хо­рошо?
    ¾ Нет... Где же упомнить, господин Путилин?..
    ¾ Но особенно лютых врагов знаете? С кем за последнее время вы имели столкновение из-за сведе­ния денежных расчетов?
    Губерман начал, медленно обдумывая, перечис­лять фамилии.
    ¾ Кто-нибудь из них грозил вам местью?
    ¾ Ах, господин Путилин, это были обычные фразы о том, что я захлебнусь проклятым золотом, что мне отоль­ютсяих слезы...
    Ростовщик схватился за голову и вдруг как-то за­выл-зарыдал.
    ¾ Ай-ай-ай... — вырывалось у него с рыданием. — И правда это! Сбылось их проклятье... Золото, кажет­ся, действительно и сгубило меня. Все бы теперь от­дал за свободу, за то, чтобы снять с себя такое страш­ное обвинение.
    Путилин с сожалением поглядел на еврея.
    ¾ А такого вы не знаете? — тихо спросил он у него.
    ¾ Нет, что-то не помню...
    ¾ Я вам опишу приметы его.
    И когда он описал эти приметы, получил тот же отрицательный ответ.
    ¾ В ночь накануне обнаружения трупа в вашей выгребной яме вы не слышали подозрительного шу­ма, лая собаки во дворе?
    ¾ Может быть, и лаяла собака, не знаю. Мало ли когда она лает. Я нарочно ее приобрел, чтобы она ох­раняла двор.
    Путилин погрузился в раздумье.
    ¾ Неутешительно, — пробормотал он, вставая. — Ну, прощайте, Губерман, а лучше — до свидания.


ДОМИК С ДВУМЯ ОКНАМИ

    Когда мы подъехали к дому Губермана и вошли во двор, лицо Путилина было мрачно и темно, как и наступающая ранняя ночь.
    ¾ Темное дело... темное дело... — бормотал он. Дом был опечатан. Собаки уже не было на цепи. Великий сыщик принялся за детальный осмотр двора.
    Он тщательно осмотрел выгребную яму, собачью будку.
    ¾ Смотри, доктор, — обратился он ко мне. — Кто бы мог подумать, что евреи кормят собак костями от свиного окорока!
    Он держал, улыбаясь, большую обглоданную кость. Потом, подняв глаза вверх, посмотрел на забор.
    ¾ Однако, здоровый забор! Чуть не полторы са­жени вышины. И с гвоздями наверху. Да, через такой не перескочишь!..
    Медленно, шаг за шагом он стал обходить его, пробуя каждую тесину.
    ¾ Крепко... крепко... — шептал он.
    Вдруг его рука, которой он с силой надавливал забор, провалилась, и он слегка покачнулся, подав­шись вперед.
    ¾ Что с тобой? — бросился я к нему.
    ¾ Ничего особенного. Одна доска в заборе ока­залась оторванной. Смотри.
    Путилин нажал доску рукой, и она совершенно свободно выдвинулась вперед, держась на верхних гвоз­дях.
    ¾ А ну-ка, не пролезу ли я в сие отверстие? — ус­мехнулся Путилин. — Попробуй и ты.
    Хотя и с трудом, но мы оба протиснулись и вско­ре очутились по ту сторону забора.
    Перед нами было пустое место — не то поле, не то огород.
    Липкая, густая грязь — почва была, очевидно, глинистая — покрывала все это унылое, мрачное место.
    Мой гениальный друг низко склонился над землей, словно стараясь что-то заметить, отыскать.
    ¾ Так... так...
    ¾ Ты что-нибудь нашел, Иван Дмитриевич? — тихо спросил я его.
    ¾ Кое-что... Иди за мной.
    Мы прошли несколько десятков саженей. Вдруг он остановился и показал мне рукой на небольшой домик в два окна.
    ¾ Скажи, пожалуйста, — домик! Я думал, на этом пустыре нет никакого жилья... Темные окна. Интерес­но знать, обитаем он или нет...
    Великий сыщик еще ниже склонился над землей, внимательно во что-то вглядываясь.
    ¾ Стой там, где стоишь! — бросил он мне и пото­нул во мраке темной ночи.
    Два раза мне мелькнул свет его фонаря. Прошло минут пять-десять. Тревожно-тоскливое чувство овладело мною. Незнакомый город. Это мрач­ное место... Это загадочно-отвратительное убийство несчастного ребенка.
    ¾ Ну, вот и я! — раздался голос Путилина. — Та­инственный домик сейчас пуст, но обитаем. Мне при­ходит странная фантазия, доктор, проникнуть во внут­ренность этого жилища. Что ты на это скажешь?
    ¾ Как? В чужой дом?
    ¾ Именно.
    ¾ Но для чего?
    ¾ А это другой вопрос, на который я тебе не су­мею определенно ответить, ибо... ибо еще только зон­дирую почву.
    ¾ Но подумай, ведь тебя могут счесть за разбой­ника?
    ¾ Очень может быть. Но я ведь ничего не украду у них. Однако довольно шутить. Дело в следующем. Мы должны составить маленькую диспозицию. Слу­шай: сейчас же поезжай с моей карточкой к мое­му почтенному коллеге и скажи, что я прошу его от­рядить с тобой двух его агентов для того, чтобы они продежурили часть ночи во дворе губермановского дома.
    На его вопрос, где я, ты ответь полным незнанием.
    Вы втроем будете стоять близ забора. О проходе — ни звука им.
    Лишь только ты услышишь мой сигнальный свис­ток, немедленно веди их через отверстие и бросайтесь к этому домику. До свидания, доктор!
    ¾ А если свистка не будет?
    ¾ Тогда терпеливо ожидайте моего появления.
    ¾ Ах, Иван Дмитриевич, не сносить тебе твоей буйной головушки! — в тревоге за моего великого дру­га вырвалось у меня.
    ¾ Ну уж, во всяком случае, не в Минске мне ее сложить! — тихо рассмеялся он.
    Прежде чем рассказать вам о том, как я прини­мал с двумя агентами участие в этой памятной мне страшной ночи, я приведу вам рассказ моего гениаль­ного друга с его слов.


ЖЕЛТЫЕ ТУФЕЛЬКИ. РИТУАЛЬНАЯ ЧАША. С ГЛАЗУ НА ГЛАЗ В ПОДВАЛЕ

    — Я, —рассказывал Путилин, — внимательно обо­шел крохотный домик, стараясь изыскать способ, как бы лучше, незаметнее в него проникнуть. Непреодо­лимая сила влекла меня туда. Какой-то таинственный голос властно мне шептал: «Иди туда, иди туда!»
    Дверь была закрыта на засов, на нем болтался большой висячий замок.
    Со мной не было инструментов, которыми я мог бы открыть дверь. Мне не оставалось ничего более, как влезть в таинственный домик через окно. Я так и по­ступил. Я тихо разбил окно и через секунду очутился в темной комнате. При свете моего фонаря я оглядел­ся. Большая, грязная комната, в которой, кроме сто­ла, трех стульев и постели, не было ровно ничего. Ря­дом с этой комнатой находилась другая, поменьше, совершенно пустая.
    Быстрым взглядом окинув все это, я поспешно спустил над разбитым окном жалкое подобие занавески — кусок выцветшего ситца. Я вновь с удвоенной энергией принялся осматривать две жалкие конуры. Ничего, абсолютно ничего подозрительного. А между тем... между тем ведь мужские следы совершенно яс­но были замечены мною от выпертой нарочным путем доски губермановского дома вплоть до дверей этого домика. Кому было надо совершать путешествие этим пустырем? И почему обитатель таинственного жили­ща проник столь необычайным образом во двор ев­рея-ростовщика?
    Размышляя, выводя мою кривую, я вдруг запнулся ногой о какой-то неровный, скользкий предмет.
    Мне мой фонарь осветил его. Это было железное кольцо подпольного люка. Сердце радостно, забилось у меня в груди. Победа, победа! Авось там — хоть йота улик.
    Я рванул за кольцо и приподнял люк. Лесенка ма­ленькая, узенькая. Не раздумывая ни секунды, я стал спускаться в подполье. Одна, две, три, четыре ступе­ни... Я — на земляном полу!
    Но лишь только я осветил фонарем пространство подполья, как крик ужаса вырвался у меня. Моя но­га стояла в большом жестяном тазу-чаше, полном крови. Я выхватил ногу.
    С нее сбегала капля за каплей кровь... Дрожь про­низала меня всего. Я низко склонился над страшной чашей, и тут мне бросились в глаза маленькие жел­тые туфельки, белое платьице, синяя жакетка, шляп­ка. У меня, старого, опытного волка, видевшего вся­ческие виды и ужасы, горло перехватил спазм. Я не мог отвести взгляда от этих вещей. Передо мной с какой-то поразительной наглядностью встал образ бедной белокурой девочки с ее страшными проколами. Еще минута, и я разрыдался бы. Я — Путилин, не знавший, что такое нервы, слабость воли!
    Страшным усилием я взял себя в руки и стал ис­кать еще чего-нибудь «интересного» для храма боги­ни Фемиды. Рядом с чашей на дощечке лежал блестя­щий предмет. Я взял его, и он задрожал в моих ру­ках. Это было длинное, круглое, прямое шило, все темное от запекшейся крови.
    И тут меня пронизала мысль: «Так какое же это убийство? Ритуальное, действительно ритуальное или же подделка под него?»
    Но сейчас же я осудил нелепость этой мысли. Ле­генда о ритуальных убийствах гласит, что выпускае­мая кровь употребляется евреями. А тут... тут целая чаша ее. Стало быть, я был прав, прав!..
    Огромная радость охватила меня. Я спасу бедного еврея, над которым тяготеет это страшное обви­нение!
    ¾ Дзинь... тр-р... тр-р... — донеслось до меня. Я ус­лыхал, что дверь проклятого домика уже раскрывает­ся. Быстрее молнии я бросился по лестнице и закрыл над собой дверцу люка.
    Она была от ветхости вся в дырах. Потушив фо­нарь, я приложился ухом к ней.
    ¾ А-а, дьяволы, хорошую я вам заварил кашу! — донесся до меня резкий мужской голос. — Будете помнить меня вовеки. Не сегодня, так завтра я вам устрою горячую, кровавую баню! Ха-ха-ха! Белый пух будет летать над городом, а мы будем вас крошить, резать... Резать, дьяволы, будем вас!..
    Никто ему не отвечал. Он, значит, был один — оби­татель страшного домика.
    ¾ Ха-ха-ха!.. — вдруг опять послышался исступ­ленно-безумный хохот. — Сидишь в остроге, прокля­тый жид? Что? Небось весь твой кагал не спас тебя? О-го-го-го! Ловко я тебе отомстил! Будешь помнить, как разорять людей... Всего меня разорил... По миру пустил меня, благородного...
    Я услышал приближающиеся шаги негодяя-извер­га к подполью. Только тут я понял, какой я сделал промах, оставшись так долго в страшном подполье. Что мне с ним сделать, если он спустится сюда? Убить его? О, для меня это было крайне нежелательно... Мертвое тело не расскажет ничего о содеянном им преступлении, и тайна убийства девочки останется тайной. Кто сможет доказать, что Губерман сам не совершил здесь, в этом подполье, ритуального убийст­ва христианской девочки? Один я, но этого мало.
    То, чего я так страшился, сбылось. Изверг подо­шел к подполью и поднял люк. Я прижался в угол, затаив дыхание.
    ¾ Страшно... страшно... кровь... целый таз. — В голосе его я уловил нотки неподдельного ужаса. Кровь убиенной замученной девочки вопила об от­мщении. Эта кровь, очевидно, душила его, заливала ему глаза багряным светом.
    ¾ Надо... надо покончить... сжечь... засыпать... за­копать... Страшно мне, страшно.
    Вычиркивая дрожащей рукой спичку, он стал мед­ленно, осторожно спускаться в подполье.
    ¾ Я помогу вам, здесь темно! — загремел я, чув­ствуя, что больше мне ничего не остается сделать, ибо скрыться здесь некуда.
    Крик, полный безумного ужаса, вырвался из гру­ди страшного злодея.
    Я направил на его лицо фонарь, хотел выхватить револьвер... но его не оказалось. Первый раз в моей жизни я очутился без моего верного друга, столько раз спасавшего мою жизнь!
    ¾ Сдавайтесь, любезный, вы пойманы! — не те­ряя хладнокровия, продолжал греметь я.
    ¾ А будь ты хоть сам Сатана, я не отдамся тебе добровольно! — исступленно заревел он, бросаясь на меня.
    Между нами началась отчаянная борьба. Спичка, брошенная им, упала на белое платьице... Рядом ле­жала груда сухого сена и соломы.
    Послышался сухой треск, забегали языки пламени. «Все погибло!» — мелькнула у меня мысль. Я напрягал все усилия, чтобы не поддаться злодею, но, увы, чувствовал, что он неизмеримо сильнее меня. Он сдавливал мою грудь железными тисками, но, на мое счастье, моя правая рука была свободна.
    Я нажал кнопку фонаря и ударил им по лицу его. Удар пришелся по глазам. Он завыл от боли и на се­кунду выпустил меня из своих ужасных объятий. Я бросился к лесенке, пробиваясь сквозь пламя. Я чувствовал, что горю. Дыхание спирало от дыма, языки пламени охватили мое верхнее платье. Лишь только я выскочил из страшного подземелья, как он, тоже успевший оправиться от удара, набросился на меня сзади. Я потащил его к выходной двери, но... но в эту минуту пришла помощь.


ДВА ГОРЯЩИХ ФАКЕЛА

    Боясь за участь моего дорогого друга, я немедлен­но полетел к минскому Лекоку.
    ¾ Скорее! Скорее! Двух агентов!
    ¾ Что такое? Что такое? — привскочил он. — Где наш гений Путилин?
    В двух словах я передал ему приказ моего талант­ливого друга.
    ¾ Во дворе Губермана будем его ожидать… Он так приказал.
    ¾ Черт возьми, я еду в таком случае сам! — за­суетился толстяк.
    И вот через полчаса мы уже находились на дворе дома ростовщика.
    Время тянулось до темноты медленно. Я все с за­миранием сердца ожидал условного сигнала-свист­ка, но его не было.
    Губернский лев сыска относился не без иронии к «сему ночному похождению».
    ¾ Гм… не понимаю… ровно ничего не понимаю, — насмешливо бросал он своему помощнику. — Но, ко­нечно, раз сам Иван Дмитриевич Путилин этого тре­бует...
    ¾ Что это, дым? — вдруг воскликнул помощник.
    Я поднял глаза.
    Клубы черного дыма неслись с пустыря. Одним ударом ноги я вышиб замеченную доску в заборе и крикнул:
    ¾ За мной, господа! Там — несчастье! — Я пролез первым, за мной — помощник Лекока, а сам он... застрял в узком пространстве забора.
    ¾ Черт возьми, я застрял! Протисните меня! Ой-ой-ой! Я задыхаюсь!.. Что за чертова западня...
    Но нам, мне и помощнику — славному малому, некогда было высвобождать злополучного победите­ля ритуального дела.
    То, что мы увидели, заставило заледенеть кровь в наших жилах.
    На фоне темной ночи мы увидели два ярко горящих живых факела. Над домиком клубился дым. Несколько секунд — и мы были около них.
    ¾ Держите этого! — гремел Путилин, указывая на обезумевшего от боли и страха человека. — Док­тор! Скорее! Помоги мне! Я горю... Направляйте на него револьвер!
    Я сорвал с него пальто.
    ¾ Туда... туда! Будем тушить!
    Минский Лекок, очевидно, благополучно высвобо­дился.
    Под револьверным дулом его помощника убийца замер, затих.
    ¾ Сюда, коллега, сюда! Скорее! — пригласил ве­ликий сыщик толстяка.
    В домишке, куда они вбежали, из подполья несся дым.
    ¾ Несмотря на это, я вам достану кое-что! — рез­ко бросил он раннему триумфатору.
    ¾ Вы... вы с ума... Ваше превосходительство, ос­тановитесь: там вы задохнетесь... Там горит!.. — в ис­пуге закричал «победитель».
    Путилин быстро спустился в подполье.
    В ту секунду, когда он в дыму и в искрах быстро выскочил оттуда, мы вошли в страшный дом. Посере­дине нас, под дулами двух револьверов, шел преступ­ник.
    В руках гениального сыщика находились таз-чаша с кровью и желтые туфельки.
    ¾ Вот вам результаты моих гастролей, вот вам — ритуальное убийство! Арестуйте этого человека — убийцу Евгении Синюшкиной.
    ¾ Проклятый! Как ты узнал меня?
    ¾ Я? Тебя? Так ведь я — Путилин, а ты — черная шинель с фетровой шляпой.
    Минский Лекок хлопал глазами.
    Наутро Губерман был освобожден.
    Радость его и всех евреев не только Минска, но и всего юго-западного края была безгранична.
    Имя Путилина, этого гения русского сыска, сумев­шего снять покров с тайны якобы ритуальных убийств, прогремело и покрылось неувядающей сла­вой.
    Путилина засыпали цветами, когда он выезжал из Минска.
    Евреи хотели выпрячь из коляски лошадей и вез­ти его на себе, но этому воспротивился этот редчай­ший по таланту и скромности человек.
    Убийцей оказался Яков Ридин, мещанин, запутав­шийся в тройной бухгалтерии Губермана. Желая ему отомстить, он придумал дьявольски зверский способ: украл у бедной вдовы девочку и, убив ее по легенде ритуальных убийств, то есть варварским способом выпу­стив из нее всю кровь, труп ее ночью подбросил в вы­гребную яму своего заклятого врага — Губермана.




ОДИННАДЦАТЬ ТРУПОВ БЕЗ ГОЛОВЫ

(Атаманша Груня-«головорезка»)


СТРАШНАЯ ПОСЫЛКА

    — Это было, — начал доктор, — в 187... году, вско­ре после назначения моего друга начальником сыск­ной полиции. Надо вам сказать, что два последние го­да перед этим были особенно чреваты зверскими кро­вавыми происшествиями. Путилин просто с ног сбился. Иногда ночью он посылал за мной:
    ¾ Друг мой, мне нужна твоя помощь. Определи, сколько времени, по-твоему, мог жить этот убитый после полученной им раны. Мне это необходимо знать.
    Так как Путилин никогда не спрашивал ничего зря, я всегда старался дать ему как можно более точ­ный ответ.
    Был февраль. В воздухе уже пахло весной.
    Я сидел у Путилина в его служебном кабинете, и мы вели с ним задушевную беседу.
    Вдруг в дверь нервно постучали.
    ¾ Войдите! — крикнул Путилин. На пороге кабинета стоял старший дежурный агент, взволнованный, бледный.
    ¾ Ваше превосходительство, страшные преступле­ния! — заикаясь проговорил он.
    ¾ В чем дело? — озабоченно спросил Путилин.
    ¾ Сию минуту нам сообщено, что в трех различ­ных районах города найдены три трупа.
    ¾ Что же в этом особенно страшного, голубчик? — слегка усмехнулся Путилин.
    ¾ Вы не дослушали меня, ваше превосходительст­во. Дело в том, что все три трупа без головы.
    ¾ Как без головы? — привскочил Путилин.
    ¾ Так-с. Головы у всех отрезаны. Судя по свежести крови, головы отрезаны очень недавно и, очевид­но, не от трупов, а от живых людей.
    Путилина передернуло. Каюсь, и я почувствовал себя нехорошо.
    ¾ Вот что, голубчик, сию секунду дайте знать прокурору, судебному следователю и врачу. Я еду сейчас туда. Ты поедешь со мной, Иван Николаевич?
    ¾ Что за вопрос? Разумеется... — ответил я.
    ¾ Где трупы? — отрывисто спросил Путилин.
    ¾ Один — за Нарвской заставой, другой — близ деревни Волково, третий — близ Новодевичьего мона­стыря.
    ¾ Все — окраины... — вырвалось у Путилина. Только что мы собирались выйти из кабинета, как в дверь послышался новый стук.
    ¾ Ну, что еще там? Кто там? Входите!..
    Два сторожа бережно внесли объемный ящик, за­вернутый в черную клеенку.
    ¾ Это что? — удивленно спросил Путилин.
    ¾ Посылка на ваше имя, ваше превосходительст­во! — гаркнули сторожа.
    ¾ Кто принес?
    ¾ Час тому назад доставлена посыльным. Велено доставить в ваши собственные руки.
    Путилин сделал досадливый жест рукой.
    ¾ Нельзя терять времени... А между тем...
    И Иван Дмитриевич выразительно посмотрел на меня.
    ¾ Надо вскрыть посылку, — ответил я ему.
    ¾ Живо! Живо! Вскрывайте! — отдал он приказа­ние сторожам.
    Ловкими привычными руками те распутали бечевки и разрезали черную клеенку. Под ней — грубо оте­санный белый деревянный ящик.
    Мы все близко подвинулись к нему. Путилин был впереди.
    ¾ Подымай крышку! — нетерпеливо бросил он сторожам.
    ¾ Ишь ты... как крепко гвоздями приколочена, — ответили сторожа, стараясь ножами поднять крышку таинственного ящика.
    Наконец доски отскочили с треском и характерным сухим лязгом сломанных гвоздей.
    ¾ С нами крестная сила! — раздался дико испуганный крик отпрянувших от ящика сторожей. — Го­ловы! Головы!!
    Путилина тоже словно отшвырнуло назад.
    Старший дежурный агент замер на месте. Лицо его было белее полотна.
    В ящике на смоченном кровью грубом холсте ле­жали рядом, одна к другой, три отрезанные головы.
    На что уж я, как доктор, привык к всевозможным кровавым ужасам, а тут, поверите ли, при виде этих страшных мертвых мужских голов задрожал, как ка­кая-нибудь нервная барынька.
    ¾ Ваше... ваше превосходительство... — первый нарушил столбняк, охвативший всех, здоровенный де­тина-сторож. — Тут бумага какая-то лежит!
    И, бережно сняв с одной из голов лист в четвертин­ку плохонькой бумаги, смоченный по краям кровью, он протянул ее Путилину.
    С дрожью в руках взял это страшное послание Путилин.
    ¾ Вы... вы ступайте пока! — отдал он приказ сто­рожам.
    Те, словно радуясь, что могут избежать дальней­шего лицезрения страшных голов, быстро покинули кабинет.
    Путилин начал громко читать: «Посылаем тебе, твое превосходительство, в дар гостинец — три головы. Жалуем тебя этой наградой за твое усердие, с коим ты раскрыл, накрыл и предал шайку «Стеньки Разина». Исполать[2] тебе, мудрый сы­щик! А еще скажем, что таких голов получишь ты еще восемь, всего будет одиннадцать. А двенадцатую го­лову получить тебе уж не придется, потому голова эта будет твоя собственная. Бьет челом тебе А. Г. Г.»
     ¾ Недурно! — вырвалось у Путилина.
    ¾ Ловко! — вырвалось у меня.
    Я быстро подошел к ящику и, схватив одну голо­ву, низко нагнулся надее широко раскрытыми гла­зами.
    ¾ Что ты делаешь? — испуганно спросил меня та­лантливый сыщик. Я усмехнулся.
    ¾ Разве тебе, Иван Дмитриевич, не известно, что порой в зрачках убитого запечатлевается образ убий­цы? Зрачки глаз убиваемого воспринимают, как нега­тив, черты лица убийцы.
    Увы! Как я ни бился, я ничего не мог узреть в мертвых, остекленевших глазах. В них засты­ли только ужас и невыразимое физическое страдание.
    ¾ Ну? — с надеждой в голосе спросил меня мой друг.
    ¾ Ничего!
    ¾ В таком случае едем, не теряя времени... Я при­нимаю вызов этой страшной банды. Клянусь, что я или первый из восьми сложу свою голову, или раскрою этих чудовищ!..


ОДИННАДЦАТАЯ ГОЛОВА. В МЕРТВЕЦКОЙ. «ХРУСТАЛЬНЫЙ ДВОРЕЦ»

    Петербург был объят паникой.
    Весть о том, что появилась какая-то страшная шай­ка злодеев, обезглавливающих обывате-лей, момен­тально облетела при-невскую столицу.
    Стоустая молва преувеличивала, как это всегда бы­вает, число жертв, и петербуржцы в ужасе кричали:
    ¾ Не выходите из домов! Сидите дома! По ночам бродят ужасные люди-звери! Они нуждаются в теплой человеческой крови. Отрезав голову, они выбирают из тела всю кровь для каких-то особенных целей.
    Высшим начальством моему другу Путилину было вежливо, но категорически поставлено на вид, что он обязан как можно скорее раскрыть эти неслыханные злодеяния. «Вы, Путилин, большой талант. Окажитесь на высоте вашего призвания и на этот раз. Население страшно взволновано. Необходимо успокоить общест­венное мнение». ¾ Я сделаю все, что в моих силах... — скромно, но твердо ответил Путилин.
    Осмотр трупов и местностей, где они были найде­ны, не дал никаких положительных и интересных ре­зультатов.
    Районы эти были глухими, кишащими отбросами сто­личного населения, а трупы — совершенно голые. Мор­гов тогда у нас не существовало, как не существует и до сих пор. Опознать личности убитых, таким обра­зом, являлось делом далеко не легким.
    На ноги было поставлено все: внезапные осмотры всех подозрительных притонов, ночлежек, целая рать опытных сыщиков-агентов дневала и ночевала в раз­ных местах.
    Прошло восемь дней. А знаете ли вы, господа, что это были за дни?
    Каждый день неукоснительно в сыскное отделение доставлялось по одной свежеотрезанной мертвой го­лове. Как, каким таинственно-чудесным образом ухит­рялись страшные злодеи посылать Путилину «в дар гостинец» эти зловещие презенты, до сих пор осталось нераскрытой тайной.
    Теперь Петербург уже не волновался, а прямо за­мер от ужаса. «Последние времена настали! Близко пришест­вие Антихриста! Скоро будет светопреставление!»
    Я никогда не видал моего друга Путилина в таком состоянии духа, как в эти проклятые дни! Он не гово­рилни слова, а по своей привычке все что-то чертил ногтем указательного пальца на бумаге.
    ¾ Ваше превосходительство, одиннадцатая голова прибыла!.. — трясясь от ужаса, доложили ему. Путилин даже бровью не повел.
    ¾ Стало быть, дело остается за двенадцатой, то есть за моей?
    ¾ Помилуйте, ваше превосходительство, что вы... храни Господь!
    В течение этих страшных восьми дней, что прибы­вали мертвые головы, я сопутствовал великому сыщи­ку во многих его безумно смелых похождениях, иногда с переодеваниями, разумеется.
    Особенно любопытными и врезавшимися мне в память являются два: одно — посещение мертвецкой при Н-ской больнице, куда были свезены все обезглавленные трупы и все отрезанные головы, и другое — посещение страшного «Хрустального дворца», о котором я впер­вые получил представление.
    Столичное население было широко оповещено, что все желающие могут в течение целого дня являться в покойницкую больницы для опознания трупов.
    Я приехал туда с моим гениальным другом утром. Он распорядился, чтобы у входа в мертвецкую были по­ставлены сторожа, которые впускали бы посетителей не более одного человека сразу.
    Когда мы первый раз вошли в мертвецкую, я невольно вздрогнул, и чувство неприятного холода про­низало все мое существо.
    На что уж, кажется, я по моей профессии доктора должен был бы привыкнуть к всевозможным тяже­лым картинам, а главное — к трупам, однако, тут, по­верите ли, пробрало и меня.
    Тяжелый, отвратительный запах мертвечины, вер­нее, смрадное зловоние разлагающихся тел ударяло в лицо. Казалось, этот страшный запах залезает всюду: и в рот, и в нос, и в уши, и в глаза.
    ¾ Бр-р! — с отвращением вырвалось у великого сыщика. — Не особенно приятное помещение. И если принять еще во внимание, что нам придется пробыть здесь несколько часов, а то и весь день.
    ¾ Как?! — в ужасе воскликнул я. — Здесь? В этом аду? Но для чего? Что мы будем тут делать?
    ¾ Смотреть... наблюдать, — невозмутимо ответил он. — Видишь ли, несколько раз в моей практике при­ходилось убеждаться, что какая-то таинственная, не­преодолимая сила влечет убийц поглядеть на свои жертвы. Вспомни хотя бы страшного горбуна, Квази­модо церкви Спаса на Сенной.
    ¾ Но где же мы будем наблюдать? Откуда?
    ¾ Для этого мы должны спрятаться, доктор, вот и все.
    ¾ Но куда же здесь спрятаться?
    ¾ А вот из этих гробов мы устроим великолепное прикрытие, откуда нам будет все видно и слышно.
    Я закурил сигару и стал отчаянно ею дымить. Путилин не отнимал от лица платка, надушенного силь­ными духами. Но разве все это могло заглушить до ужаса резкий трупный запах?
    Пока мой друг сооружал нечто вроде высокой бар­рикады из гробов, я с содроганием глядел на покатые столы мертвецкой.
    Какое страшное зрелище, какая душу леденящая картина!
    Рядом, близко друг к другу, лежало восемь голых трупов без голов. Все это были сильные, здоровые те­ла мужчин, но страшно обезображенные предсмерт­ными страданиями-судорогами. Так, у одного трупа были скорчены руки и ноги чуть не в дугу, у друго­го — пятки были прижаты почти к спине.
    Рядом же лежали восемь отрезанных голов.
    Эти головы были еще ужаснее трупов! Волосы ше­велились на голове...
    Точно головы безумного царя Ииуйи, в которые он играл, как в бирюльки.
    У большинства глаза были закрыты, но у некоторых открыты, и в них застыло выражение смертельного ужаса и смертельных мук.
    Тусклый, хмурый свет из высокого оконца покойниц­кой падал на эту страшную груду мертвых тел.
    ¾ Ну, доктор, пора! Пожалуйте сюда! — пригла­сил меня великий сыщик.
    Поверите ли, я был рад спрятаться даже за такое мрачное «прикрытие», лишь бы только не видеть этого зрелища.
    По условному знаку в мертвецкую стали по одному впус­кать посетителей. Кого тут только не было, в этой пестрой, непрерыв­но тянущейся ленте публики! Это был живой, крайне разнообразный калейдо­скоп столичных типов. Начиная от нищенки и кончая расфранченными барыньками, любительницами, очевидно, сильных ощу­щений; начиная от последних простолюдинов и кончая денди в блестящих цилиндрах.
    Они входили и почти все без исключения в ужасе отшатывались назад, особенно в первый момент.
    ¾ О, Господи! — в страхе шептали-шамкали вет­хие старушки, творя молитвы и крестя себя дрожащей рукой.
    Были и такие посетители обоего пола, кото­рые с громким криком страха сию же секунду вылета­ли обратно, даже хорошенько еще ничего не разгля­дев.
    С двумя дамами сделалось дурно: с одной — исте­рика, с другой — обморок. Их обеих подхватил и вы­вел сторож.
    ¾ И чего, дуры, лезут? — недовольно ворчал та­лантливейший сыщик.
    Тут, кстати, не могу не упомянуть об одном воде­вильном, курьезном эпизоде, столь мало подходящем к этому страшному и мрачному месту.
    В мертвецкую вошел какой-то хмурый, понурый мещанин. Он истово перекрестился и только соб­рался начать лицезрение этой «веселенькой» картины, как вдруг я, наступив на край гробовой крышки, по­терял равновесие и грянулся вместе с ней на пол.
    Крик ужаса огласил покойницкую.
    Мещанин с перекошенным от ужаса лицом выле­тел, как пуля, крича не своим голосом:
    — Спасите!Спасите! Покойники летят, покойники!
    Я быстро, еле удерживаясь от хохота, вскочил и пристроился, как и прежде.
    ¾ Это черт знает что такое, доктор! — начал мой друг шепотом строго распекать меня, хотя я отлично видел, что губы его трясутся от сдерживаемого смеха. — Ты, ба­тенька, не Бобчинский, который в «Ревизоре» влетает в комнату вместе с дверью. Эдак ты мне все дело мо­жешь испортить...
    Продолжать шепот было невозможно, так как в это царство ужаса вошла новая посетительница.
    Меня несколько удивило то обстоятельство, что, войдя, она не перекрестилась, как делали это все, а без тени страха и какого-либо смущения решитель­но подошла к трупам и головам.
    Она стояла к нам вполоборота, так что мне был виден профиль ее лица.
    Этот профиль был поразительно красив, как кра­сива была и вся ее роскошная фигура с высокой грудью. Среднего роста, одета она была в щегольской драповый полудипломат, в белом шелковом платке на голове.
    Она несколько секунд простояла молча, не сводя взора с трупов и голов, потом вдруг быстрым движе­нием схватила одну из голов и приставила к обезглав­ленному туловищу.
    Затем через несколько секунд она так же быстро сдернула мертвую голову и, положив ее на прежнее место, пошла к выходу.
    Лишь только успела она перешагнуть порог, как Путилин быстрее молнии выскочил из своей мрачной засады, бросился к двери и закрыл ее на задвижку.
    ¾ Скорее, доктор, помоги мне расставить гробы на их прежнее место.
    Я стал помогать ему.
    ¾ Ну, а теперь быстро в путь!
    Он высоко поднял воротник шубы, так что лицо его не стало видно, и, отдернув задвижку, вышел из покойницкой.
    ¾ А как же ты врешь, что поодиночке пускают? — напустилась на сторожа вереница посетителей. Аих вон там трое было.
    Путилин быстро шел больничным двором, направ­ляясь к воротам. Я еле поспевал за ним.
    Впереди мелькал белый платок.
    ¾ Чуть-чуть потише, — шепнул мне великий сыщик.
    Когда платок скрылся в воротах, мы опять при­бавили шагу и вскоре вышли на тротуар 3-го про­спекта.
    Тут на углу больничного здания, на тротуаре, стояла женщина в белом платке рядом с высоким, дюжим парнем в кожаной куртке и высокой бараш­ковой шапке. Они о чем-то оживленно и тихо говорили.
    Когдамы поравнялись с ними, женщина присталь­но и долго поглядела на нас.
    Потом, быстро подозвав ехавшего извозчика, они уселись в сани и скоро скрылись из наших глаз.
    ¾ Ну, и мы отправимся восвояси! — спокойно про­говорил Путилин.
    В тот же день, под вечер, он приехал ко мне пере­одетый и загримированный под самого отпетого золото­ротца.
    Обрядив и меня в ужасные отребья, он протянул серебряный портсигар.
    ¾ Эту вещь ты будешь продавать в «Хрустальном дворце», если понадобится.
    ¾ Где? — удивился я.
    ¾ Увидишь... — лаконично бросил он.
    И вскоре действительно я увидел этот «великолепный» дворец.
    В одном из флигелей большого дома в Тарасовом переулке, рядом с «Ершами», внизу в подвальном этаже висела крохотная грязная вывеска — «Закусоч­ная».
    Когда мы подошли к обледенелым ступеням, веду­щим в это логовище, нам преградил дорогу какой-то негодяй с лицом настоящего каторжника.
    ¾ А как Богу молитесь? — сиплым голосом про­рычал он, подозрительно впиваясь в нас щелками своих узких, заплывших от пьянства глаз.
    ¾ По Ермилу-ножичку, по Фомушке-Фоме да по отвертке-куме! — быстро ответил бесстрашный сы­щик.
    ¾ А-а... — довольным тоном прорычал негодяй. — Много охулили[3]?
     ¾ Кисет с табаком да кошель с пятаком.
    Путилин быстро спустился в подвал, я за ним. Когда мы вошли во внутрь этого диковинно­го логовища, я невольно попятился назад: таким от­вратительным зловонием ударило в лицо.
    Несмотря на то что тут было очень много народа, холод стоял страшный. Ледяные сосульки висели на грязных окнах, снег искрился в углах этого воровского подвала. Только бесконечно меткий и злой юмор воров и мо­шенников мог придумать для этой страшной дыры та­кое название — «Хрустальный дворец»!
    В первой конуре виднелось нечто вроде стойки с какой-то омерзительной снедью.
    Во второй «комнате», очень большой, занимающей все пространство подвального помещения, шла целая эпическая комедия из жизни преступного Петербурга. Столов и стульев практически не было. Посереди­не стояла высокая бочка, опрокинутая вверх дном. Около нее стоял седой старик в продранной лисьей шубе с типичным лицом скопца. Вокруг него полукругом теснилась толпа столич­ной сволочи, то и дело разражаясь громовым пьяным хохотом.
    ¾ Кто еще найдет, что продать? Принимаю все, кроме девичьего целомудрия, как вещи, ровно ничего не стоящей... для меня, по крайней мере, почтенные дамы и кавалеры! — высоким, пискливо-бабьим голо­сом выкликал скопец-скупщик краденого.
    ¾ Ха-ха-ха! Ах, шут тебя дери! — заливалась сип­лыми голосами воровская братия «Хрустального дворца».
    ¾ А штаны примешь? — спросил кто-то.
    ¾ А в чем же к столбу пойдешь, миленький, ког­да кнутом стегать тебя будут? Что же тогда ты спус­тишь?..
    Новый взрыв хохота прокатился по подвалу.
    Но были и такие, которые с хмурым лицом подхо­дили и бросали на дно бочки серебряные, золотые и иные ценные вещи.
    Высохшая рука страшного скопца быстро, цепко, с какой-то особой жадностью хватала вещь.
    ¾ Две канарейки, миленький...
    ¾ Обалдел, знать, старый мерин? — злобно свер­кал глазами продающий. — За такую вещь — и две канарейки?
    ¾ Как хочешь, — апатично отвечал скопец.
    Я не спускал глаз с лица моего друга. Я видел, что он словно кого-то высматривает.
    Вдруг еле заметная усмешка тронула концы его губ.
    Я проследил за его взором и увидел высокого пар­ня в кожаной куртке и барашковой шапке.
    «Где я видел этого молодчика? Что-то знако­мое... » — мелькает у меня в голове.
    ¾ А вы чего же стоите, миленькие? — вдруг повернулся к нам отвратительный старик-скопец. — Имеете что обменять на фальшивые государственные деньги, ибо настоящие-то фабрикуете только вы?
    На нас сразу обратили внимание.
    Не скажу, чтобы я почувствовал себя особенно приятно. Я знал, что, если заметят наш грим, нам не сдобровать или в лучшем случае придется выдер­жать жаркую схватку.
    ¾ Ну, ты, сударь-батюшка, Христос из Кипарисо­вого сада, нас не учи, какие у нас деньги. У нас-то деньги кровью достаются, не то что у тебя, обкорналого жеребца!
    Глазки скопца засверкали бешенством, но зато эта фраза имела решительный успех среди «отвержен­ных».
    ¾ Ловко его! Молодчага! Так его, старого пса!..
    Путилин швырнул на дно бочки серебряные часы.
    ¾ Не возьму! — резко взвизгнул скопец.
    ¾ А... а ежели в таком случае сумочку твою да на шарапа я пущу? Ась?
    — О-го-го-го! — загрохотал подвал «Хрусталь­ного дворца».
    Трясущимися от злобы руками старик схватил ча­сы и швырнул Путилину пять рублей.
    Это была огромная цифра, попросту говоря — взятка. Старый негодяй испугался угрозы переодето­го сыщика и хотел его задобрить.
    Когда мы выходили из страшного подвала, около дверей стоял парень в кожаной куртке. Он о чем-то тихо шептался с чернобородым золоторотцем.
    ¾ Так, стало, сегодня придешь туда?
    ¾ Приду...
    ¾ Упомни: «Расста...»
    В эту секунду он заметил нас и сразу смолк. На девятый день, после довольно обширной про­гулки, навестив чуть не двенадцать больных, я, уста­лый, сидел перед горящим камином. Мысль о моем друге Путилине неотступно преследовала меня. Я ду­мал об этом таинственном отрезании одиннадцати го­лов. Все трупы вместе с полицейским врачом исследо­вал и я. Меня поразила одна особенность: все один­надцать людей были обезглавлены одним способом: сначала нож втыкался острием в сонную артерию, а затем сильным и ловким движением производился дьявольский «кружный пояс», благодаря которому го­лова отделялась от туловища.
    Утомленный этими страшными бессонными ноча­ми и дневной практикой, я, согретый огоньком камина, задремал. Это был не сон, а так, какое-то кошмарное забытье. Рисовались голые трупы, кровь, отрезанные головы.
    Громкий звонок вывел меня из состояния этого полубреда, полукошмара. Я вздрогнул и вскочил с кресла. Передо мной стоял мой лакей.
    ¾ Что такое?
    ¾ Так что, барин, какая-то компания подъехала на тройке. Важный, но хмельной купчик молодой же­лает вас видеть, — доложил он мне.
    ¾ Пусть войдет!
    Дверь моего кабинета распахнулась. На пороге в роскошной собольей шубе, отороченной бобрами, стоял красавец — молодой купчик. Сзади него во фраке со значками вытянулись два лакея в летних пальто.
    ¾ Что вам угодно? — направился я к собольей шубе.
    Лицо красавца-купчика осветилось веселой улыб­кой.
    ¾ Помощь нам подать, господин доктор!
    ¾ Позвольте, господа, в чем дело? Кто из вас бо­лен? Почему вы все трое ввалились в мой кабинет? Там есть приемная.
    Какой-то леденящий ужас и страх под влиянием кошмарного забытья охватили меня.
    ¾ Не узнаешь? — подошел ко мне вплотную куп­чик в собольей шубе.
    ¾ Позвольте... Кто вы?.. Я вас не знаю...
    ¾ Будто бы? Неужели ты, Иван Николаевич, не знаешь, что на свете появляются материализованные духи?
    Я обомлел.
    ¾ Кто такой, сударь, вы будете?
    Саркастический хохот пронесся по моему кабинету.
    ¾ Я-то кто? А Ивана Дмитриевича Путилина знаешь?
    ¾ Как?!! Ты?!!
    ¾ Я. Собственной своей персоной, дружище! До­вольно заниматься маскарадом. Едем. Ты, конечно, не откажешься присутствовать при том, как будут сни­мать «двенадцатую голову», а именно голову с туло­вища твоего друга?
    Затем, переменив шутливый тон на серьезный, он тихо мне проговорил:
    ¾ Захвати с собой хирургический набор и все во­обще, что требуется для оказания первой помощи. Я боюсь, что дело будет жаркое.
    Через несколько секунд мы находились уже в тройке. Пошевни[4] были покрыты красным бархатом.
     ¾ Хорошо загримировался? — смеясь, тихо обра­тился ко мне Путилин.
    ¾ Чудесно! — искренно вырвалось у меня. — Но, ради Бога, скажи, куда мы едем?
    Наступила долгая пауза. Мой друг что-то сосредо­точенно чертил пальцем по заиндевевшим крыльям пошевней-саней.
    ¾ Прости, ты о чем-то меня спрашивал? — словно пробуждаясь после долгого сна, спросил он меня.
    ¾ Куда мы едем, Иван Дмитриевич?
    ¾ Ах, куда мы едем? Довольно далеко... может быть, на тот свет. Предупреждаю тебя, если ты бо­ишься, сойди, пока есть время. Потом при неуспехе поздно будет. Ты веришь в меня?
    ¾ Верю! — вырвалось восторженно у меня.
    ¾ Так о чем же ты спрашиваешь?
    ¾ Неужели ты напал на верный след? — спросил я моего друга.
    ¾ Тс-с! И уши лошадиные имеют уши! — тихо рассмеялся Путилин.
    ¾ Но-но-о-о, ми-лы-е-е! — лихо гаркнул ямщик, пристав с облучка.


ЧУТЬ НЕ НА ТОТ СВЕТ

    Чем дальше, тем местность, которой мы ехали, ста­новилась все глуше и глуше. Огромный гранитный го­род остался далеко позади нас. Потянулись какие-то пустыри, огороды. Изредка мелькали огоньки маленьких домиков.
    ¾ Это агенты? — указал я глазами на двух офи­циантов во фраках.
    ¾ Конечно, — тихо рассмеялся Путилин. — Теперь слушай меня внимательно. Мы едем в кабачок-трактир «Расставанье». Я богатый загулявший куп­чик. Эти агенты — лакеи ресторана Бореля, сопровож­дающие меня как важного клиента их дома. Я не уп­латил по крупному счету. Я кучу. У меня десятки ты­сяч в кармане. Лакеи это знают и хотят поживиться. Ты — шулер.
    ¾ Благодарю покорно! — расхохотался я.
    ¾ Тс-с! Ты в этом грязном притоне будешь пред­лагать мне играть. Вынешь карты. Я выну деньги. А потом... а потом ты увидишь, что из этого выйдет. На, держи колоду карт.
    ¾ Но ведь это безумно смелая игра! — вырвалось у меня.
    ¾ Другого исхода нет. Ты знаешь меня: я никогда не отступаю ни перед какой опасностью. Я или выиг­раю, или проиграю это дело!
    На углу двух дорог, с начала одной из которых виднелся пролесок, стоял двухэтажный деревянный домик, ярко освещенный.
    ¾ Ну-ну-у, милые, тпр-ру! — дико взвизгнул, ух­нул и гаркнул ямщик.
    Сани тихо подкатили к трактиру, над подъездом которого вывеска гласила: Трактир «Расставанье».
    Громкий звон бубенчиков и лихой окрик ямщика, очевидно, были услышаны в мрачном притоне, о кото­ром давно уже ходила недобрая слава.
    Дверь отворилась, из нее вырвались клубы белого пара.
    Я быстро взглянул на Путилина и не узнал его. Моментально все лицо его преобразилось. Пьяная, глупая улыбка расплылась по лицу, и он сильно кач­нулся всем телом в мою сторону.
    ¾ Ваше сиятельство, купец хороший, приеха­ли! — отстегивая полость троечных саней, громко воз­гласил ямщик.
    В ту же минуту «лакеи» бросились высаживать «его сиятельство».
    ¾ Кто такой будет? — подозрительно поглядывая узкими щелками глаз, прохрипел высокий рыжий трактирщик, типичный целовальник былых времен.
    ¾ Ха-а-ароший гость! — чмокнул языком ямщик. Один из «официантов» юрко подлетел к рыжему трактирщику.
    ¾ От «Бореля» мы. Они-с — первеющий миллио­нер. Захмелели малость... ну, и того, по счету забыли уплатить. Мы решили их прокатить, авось очухаются, денежки с лихвой нам заплатят. А только скажите, хозяин, у вас насчет карманного баловства не практи­куется? Потому — деньги ба-а-а-льшие при нем име­ются... В случае чего нам в ответе придется быть.
    ¾ Не боись, не съедим, — усмехнулся рыжий трактирщик, — и тебе еще с лихвой останется...
    ¾ Хи-хи-хи!.. Сразу видать образованного чело­века! — восторженно хихикнул «лакей» от «Бореля».
    ¾ А это кто сним рядышком сидит? — ткнул пер­стом по моему направлению негодяй.
    ¾ А так, примерно сказать, лизоблюд. Около их увивается. А коли говорить откровенно — так шулер. Он, шут его дери, ловко из семерки туза делает!
    Путилин тихо мне шепнул:
    ¾ Да выводи же меня из саней…
    ¾ Mon bon! Ардальоша! Да очнись же! — громко начал я, расталкивая Путилина.
    ¾ А? Что?.. — глупо хлопал он глазами.
    ¾ Помоги ему! — важно процедил содержатель «Расставанья», подталкивая лакея. Но другой «лакей» уже спешил мне на помощь.
    ¾ Пшли прочь! — нагло заявил он мне. — Обо­брали купца хорошего на сорок тысяч, а теперь слад­ко поете: «Ардальоша, Ардальоша!» Без вас выса­дим!..
    Путилина поволокли из саней. Он, качнувшись несколько раз, вдруг обратился к рыжему трактир­щику:
    ¾ А... а шампанское есть у тебя, дурак?
    ¾ Так точно-с, ваше сиятельство, имеется для име­нитых гостей, — поспешно ответил негодяй.
    До сих пор, господа, я не могу забыть той страш­ной усмешки, которая искривила лицо этого рыже­го негодяя. Клянусь, это была улыбка самого дья­вола! «Что будет? Что будет? Ведь мы идем на верную смерть!» — пронеслось у меня в голове.


В ВОЛЧЬЕЙ ЯМЕ. «ДВЕНАДЦАТАЯ» ГОЛОВА. НА ВОЛОСОК ОТ СМЕРТИ

    В первую минуту, когда мы вошли в ужасный трактир, ровно ничего нельзя было увидеть. Клубы удушливого табачного дыма и точно бан­ного пара колыхались в отвратительном воздухе, на­полненном ужасным запахом водочного и пивного перегара и острым испарением — потом массы гряз­ных человеческих существ.
    Уверяю вас, господа, это был один из кругов ада! Какое-то дикое звериное рычание, дикий хохот, от ко­торого, казалось, лопнут барабанные перепонки, визг бабьих голосов, самая циничная площадная ругань — все эти звуки, соединяясь в одно целое, давали по­истине адский концерт.
    — Сюда, пожалуйте, сюда, ваше сиятельство! — предупредительно позвал нас рыжий негодяй к уголь­ному большому столу.
    Мало-помалу глаза свыклись с туманом, колыхаю­щимся в этом вертепе.
    Огромная комната... Столы, крытые красными ска­тертями... Лавки... табуреты... Посередине — длинная стойка-буфет, заставленная штофами водки, чайника­ми, пивными бутылками. Почти все столы были за­няты.
    За ними сидели пьяные, страшные негодяи, вся накипь, вся сволочь, все подонки столичного насе­ления.
    Кого тут только не было! Беглые каторжники, во­ры-домушники, мазурики-карманники, коты тогдаш­ней особенной формации, фальшивомонетчики.
    У многих на коленях сидели женщины. Что это были за женщины! Обитательницы «малинника» из Вяземской лавры, молодые, средних лет и старые, они взвизгивали от чересчур откровенных ласк их обожа­телей.
    ¾ Ва-ажно, Криворотый! — стоял в воздухе ад­ский хохот. — Ну-ка, ну-ка, хорошенько ее!
    А Криворотый, саженный парень с опившимся ли­цом, зверски сжимал в своих объятиях какую-то мо­лодую женщину.
    ¾ Ах, ловко! Ах, ловко!
    ¾ Ох, пусти! Ой, бесстыдник... — кричала жен­щина.
    В другом месте делили дуван.
    ¾ Я тебе... голову раскровяню бутылкой, коли ты со мной по-хорошему не поделишься!
    ¾ Молчи, проклятый! — хрипел голос. — Получай, что следует, пока кишки тебе не выпустил!
    Сначала за общим гвалтом и дымом наше стран­ное появление не было замечено многими.
    Но вот мало-помалу мы сделались центром общего изумленного внимания.
    ¾ Эй, мошенник, шампанского сюда! — гром­ко кричал Путилин, раскачиваясь из стороны в сто­рону.
    Его роскошная соболья шуба распахнулась, на жилете виднелась чудовищно толстая золотая цепь.
    Я с тревогой, сжимая ручку револьвера, следил за аборигенами этой вонючей ямы. Боже мой, каким алчным и страшным блеском го­релиих глаза!
    Я стал прислушиваться.
    ¾ Что это за птицы прилетели?
    ¾ Диковинно что-то...
    ¾ А что, братцы, не сыщики ли это к нам пожа­ловали?
    ¾ А и то, похоже что-то...
    ¾ Вынимай скорей карты! — тихо шепнул мне Путилин.
    Я быстро вытащил колоду карт.
    ¾ Ардальоша, сыграем партийку? — громко про­говорил я на всю страшную комнату.
    ¾ Д… д... давай! — заплетающимся языком от­ветил Путилин. И, выхватив из бокового кармана толстую пачку крупных кредиток, бросил ее на стол.
    ¾ Ваше сиятельство, отпустите нас! Извольте рас­считаться... Мы свои заплатили, — в голос пристали к Путилину «лакеи» от «Бореля» — агенты сыскной по­лиции.
    ¾ Пошли вон, канальи! — пьяным жестом отмах­нулся от них гениальный сыщик
    Теперь в «зале» воцарилась томительная тишина. Все повставали со своих мест и стали подходить к на­шему столу.
    Вид денег, и таких крупных, совсем ошеломил их. Только я стал сдавать карты, как Путилин пья­ным голосом закричал:
    ¾ Н-не надо! Не хочу играть! Кралечку хочу какую ни на есть самую красивую! Нате, держите, честные господа-мазурики!
    И он швырнул столпившимся ворам и преступни­кам несколько ассигнаций.
    ¾ Сию минуту, ваше сиятельство, прибудет рас­чудесная краля! — подобострастно доложил рыжий содержатель вертепа-трактира. — Останетесь довольны!
    Прошла секунда, и перед нами предстала краса­вица в буквальном смысле этого слова.
    Когда она появилась, все почтительно почему-то расступились перед ней.
    Это была, героиня путилинского триумфа, средне­го роста, роскошно слаженная женщина. Высокая уп­ругая грудь. Широкие бедра. Роскошные синие, уди­вительно синие, глаза были опушены длинными чер­ными ресницами. Красивый нос, ярко-красные губы, зубы ослепительной белизны. Из-под дорогого белого шелкового платка прихотливыми прядками спускались на прелестный белый лоб локоны.
    Это была настоящая русская красавица, за­дорная, манящая, как-то невольно притягивающая к себе.
    Она, насмешливо улыбаясь, подошла к Путилину.
    ¾ Ну, здравствуй, добрый молодец!
    ¾ Ах! — притворно всхлипнул Путилин.
    Пьяно-сладострастная улыбка, блаженно-счастли­вая, осветила его лицо.
    «Как гениально играет!» — невольно подумал я.
    ¾ Эй, рыжий пес, ну... ну, спасибо! Разодолжил! И взаправду чудесную к-кралю предоставил. На, лови сей момент сотенную! Эх, за такую красоту и сто тысяч отдать не жалко!
    ¾ А есть у тебя эти сто тысяч? — кладя свои руки на плечи Путилина, спросила красавица.
    ¾ На, смотри!
    Путилин выхватил толстый бумажник и раскрыл его перед красавицей «Расставанья».
    ¾ Видишь? Ну все отдам за ласку твою!
    Пьяный, гикающий вопль огласил вертеп.
    ¾ А вам, брат... братцы, тысячу пожертвую, по­мните, дескать, о купце Силе Парфеныче, который кралечку в смрадном месте отыскал!
    Я не спускал взора ни с Путилина, ни с этой кра­савицы. Я видел, как Путилин быстро-быстро скольз­нул взглядом по ее рукам, на пальцах которых вид­нелись еле зажившие порезы. Видел я также, каким быстрым, как молния, взглядом обменялась красави­ца с тремя огромными субъектами в куртках и ба­рашковых шапках.
    ¾ В... вот что, хозяин! — чуть качнувшись, вы­крикнул Путилин. — Держи еще сотенную и угощай всех твоих с... гостей! Я сейчас с раскрасавицей пое­ду. Эх, дорогая, как звать-то тебя?
    ¾ Аграфена! — сверкнула та плотоядными гла­зами.
    ¾ А я скоро вернусь. Часика этак через три, а может, и раньше. Поедешь со мной, Грунечка?
    ¾ Зачем ехать? Мы лучше пешком дойдем. До­мишко мой убогий близко отсюда отстоит. Перины мягкие, пуховые, водочка сладкая есть... Эх, да раз-молодчик купец, сладко тебя пригрею! Заворожу тебя чарами моими, обовью руками тебя белыми, на грудях моих белых сладко уснешь ты.
    ¾ Га-га-га! Хо-хо-хо! — загремел страшный ка­бак-трактир.
    ¾ Ну что ж! Ехать так ехать! — воскликнул Путилин, грузно поднимаясь из-за стола.
    Красавица Аграфена о чем-то тихо шепталась с двумя рослыми парнями с самой разбойничьей на­ружностью. Обрадованный даровым угощением ка­бак-притон ликовал.
    Отовсюду неслись восторженные клики. Путилин сильным голосом запел:

Вот мчится троечка лихая
Вдоль по дороге столбовой...


    И между словами песни удивительно ловко шепнул мне:
    ¾ Если они опоздают хоть на минуту, мы по­гибли.
    ¾ Кто «они»? — еле слышно проговорил я.
    ¾ Агенты и полицейские.
    ¾ Ну, в путь-дорожку! — пошла к выходу краса­вица Груня, пропуская впереди себя Путилина.
    Меня словно осенило. Я подошел к ней и тихо ей шепнул:
    ¾ Возьми и меня с собою. Если я его обыграю, а обыграю я его наверное, ты получишь от меня пять тысяч.
    ¾ Ладно!.. Идите с нами, господин хороший! — сверкнула она глазами.
    ¾ А вы здесь меня дожидайтесь! — отдал приказ «подгулявший купчик»— Путилин.
    Этого маневра Путилина я не мог понять.
    Но теперь уже поздно было спрашивать каких бы то ни было объяснений: с нас двоих «расстанная кралечка» не спускала острого наблюдательного взора.
    Мы вышли на крыльцо разбойничьего вертепа.
    Взглянули — и, должно быть, одновременно испы­тали одно и то же чувство леденящего ужаса.
    Тройки не было, тройка исчезла!
    Преждечем я успел издать какой-либо звук, я почувствовал, как Путилин незаметным движением сильно сжал мою руку.
    ¾ А где же, где моя троечка, разлапушка?
    «Расстанная» красотка расхохоталась.
    ¾ А я к дому моему направила ее. Тут домик мой ведь недалеко. Вот пройдем лесочком этим, свернем направо — там он и будет. Я так решила: лучше ты разгуляешься, коли пешочком пройдешься, хмель-то с тебя сойдет. А то на что ты похож? Ха-ха-ха!..
    ¾ Ах ты умница-разумница моя, — качнулся Путилин.
    Мы свернули за угол.
    Очевидно, что тройка здесь не проезжала: выпав­ший пушистый снег был девственно не тронут. Следов полозьев не было и в помине.
    Путилин шел несколько впереди. За ним — краса­вица Аграфена, я — сзади нее.
    Месяц светил вовсю, заливая дивный пейзаж сво­им мертвенно бледным, таинственно чудным светом.
    Вдруг три огромные черные тени вырисовались на снегу.
    Я быстро обернулся.
    Сзади нас, прикрываясь ветвями придорожных елей, на расстоянии приблизительно саженей десяти тихо крались трое высоких мужчин.
    Этого момента, господа, я не забуду никогда, до гробовой доски. Не хвастаясь, скажу, я не из трус­ливого десятка, но тут я почувствовал какой-то не­преодолимый ужас. Вы должны представить себе, где все это происходило. Глухая, отдаленная пригородная местность. Кругом ни души. Только ели в снегу, толь­ко бесстрастный месяц. Позади — вертеп преступни­ков, прямо по пятам — выслеживающие нас,как хищ­ные звери, злодеи. Впереди — неведомая даль темного перелеска, где смерть, неумолимая смерть, казалось, уже заносила над нами свою дьявольскую косу!
    «Что он сделал, что он сделал? — молнией проне­слось у меня в голове. — Как мог он, гениальный Иван Дмитриевич Путилин, так попасться?»
    Я еще раз оглянулся назад и удивился: трех фигур уже не виднелось.
    Зато я ясно увидел нечто неизмеримо более страшное и диковинное: пушистая белая пелена снега как бы шевелилась все время. Очевидно, кто-то полз под снегом.
    Для меня вдруг стало все совершенно ясно. Оче­видно, негодяи, кравшиеся за нами, сообразили, что я их заметил, и придумали этот хитрый маневр: бро­сились в глубокую канаву, наполненную снегом, и по­ползли под снегом.
    Вдруг Путилин круто остановился.
    В ту же секунду, испустив короткий крик, краса­вица Аграфена одним прыжком бросилась на него.
    В руках ее сверкнул огромный нож, которым она взмахнула над шеей Путилина.
    ¾ Убирайте того! — громко крикнула она.
    Из канавы, как белые привидения, выскочили трое разбойников, и два из них бросились на меня, а тре­тий — на помощь к разбойнице.
    Быстрее молнии я выхватил револьвер и выстре­лил в негодяев.
    Один из них с воем и хрипом раненого кабана грохнулся на снег.
    Вслед за моим выстрелом, почти одновременно, гулко прокатился второй.
    «Господи! Слава Богу! Стало быть, жив Путилин!» — пронизала меня радостная мысль.
    Негодяй с ножом на меня наседал. Отстреливаясь от него, я обернулся и увидел такую картину: раз­бойник, бросившийся на помощь к своей страшной сообщнице, корчился на снегу, очевидно раненый, а Путилин с Груней катались по снегу в упорной, оже­сточенной борьбе.
    ¾ Помоги, друг... Это не женщина, а дьявол! — хрипел Путилин.
    ¾ Отрежу! Сейчас отрежу твою поганую голо­ву! — неистово-дико кричала страшная злодейка.
    Я видел, как нож сверкал в воздухе и опускался на Путилина.
    Не помня себя, я бросился к нему на помощь, но вдруг страшным ударом рыжего детины, по которому делал промахи, был сшиблен с ног.
    ¾ Попались дьяволы! — захрипел он.
    Я закрыл глаза, приготовившись умереть.
    ¾ Держитесь! Напрягайте последние силы! — вдруг загремели голоса.
    Я раскрыл глаза, потрясенный, недоумевающий, и увидел, как разбойник, уже заносивший над моим горлом нож, задрожал, выпустил меня из своих же­лезных объятий и бросился бежать.
    Я быстро вскочил на ноги, не веря произошедшему чуду: со всех сторон из леса к нам бежали полицейские и солдаты.
    Груню отрывали от Путилина. Она так крепко и цепко впилась в него, что потре­бовались усилия нескольких полицейских, чтобы ото­рвать ее от моего друга.
    ¾ Ты жив? Не ранен? — подбежал я к нему.
    ¾ Кажется, не ранен! — хладнокровно проговорил Путилин.
    ¾ Ну и баба! — громко смеялись солдаты и поли­цейские, обрадованные, что мы живы. — Этакая си­лища!
    Они крепко держали ее за руки. Красавица Аграфена вырывалась из их рук отчаянно. Она волочила за собою то в ту, то в другую сторо­ну четырех здоровых мужчин!
    ¾ Ну, здравствуй, Грунечка! — подошел к ней Путилин. — Небось догадываешься, кто я? А? Я — тот самый, которому ты хотела отрезать двенадцатую голову.
    ¾ Постылый! Эх, жаль, сорвалось! — исступленно вырвалось у нее.
    Лицо ее было страшно. Красивые глаза ее почти вышли из орбит и мета­ли пламя какого-то животного бешенства.
    ¾ Ну, а теперь, господа, скорее, скорее к прито­ну! Оцепите всю местность, да, кстати, подберите этих негодяев. Они, кажется, еще живы! А красавицу мою держите крепче!
    Мы, сопровождаемые полицейскими и частью солдат, почти бегом бросились к кабаку-притону «Рас­ставанье».
    Он был темен, как могила!
    ¾ Где же мои агенты? Неужели негодяи убили их? — тревожно шепнул мне Путилин.
    С револьверами в руках мы поднялись на крыльцо трактира. Ни луча света! Ни звука!
    ¾ Стойте здесь, молодцы! — приказал Путилин солдатам. — Охраняйте этот выход, а мы пойдем во двор.
    Ворота были раскрыты настежь. Виднелись све­жие следы полозьев троечных саней.
    ¾ Так и есть: они только что удрали на нашей тройке!
    Мы принялись осматривать внутренность двора.
    ¾ Васюков, Герасимов! — громко кричал Пути­лин, обегая двор.
    ¾ Скорее! Скорее! На помощь! — вдруг раздались крики из темного вертепа.
    Блеснул огонек. Он моментально стал разгорать­ся в яркое пламя, и в ту секунду, когда мы ломились в заднюю дверь, чем-то забаррикадированную, в трак­тире уже бушевало море пламени.
    Вдруг со звоном разлетелась оконная рама, и один за другим оттуда выскочили наши агенты.
    ¾ Живы? — радостно вырвалось у Путилина. — Говорите скорее, что там делается?
    Агенты были в крови.
    ¾ При ваших выстрелах и при вашем приближе­нии негодяи поняли, что все погибло. Часть их успела удрать, а хозяин, быстро потушив лампы, заметался, как угорелый. Мы притаились за столами. Тогда, оче­видно, хозяин и еще несколько оставшихся воров вы­плеснули керосин и зажгли его, чтобы, пользуясь су­матохой пожара, спастись бегством.
    Внутри домика все трещало.
    ¾ Сдавайтесь! — крикнул Путилин. — Вам не уй­ти, вы оцеплены. Сдавайтесь или вы сгорите!
    Минута, другая... Наконец, задняя дверь распах­нулась и из нее прямо в руки полицейским попало человек десять мрачных аборигенов страшного вер­тепа.
    Наступало уже утро этой зловещей ночи, когда мы, разбитые, потрясенные, привезли, вернее, приве­ли нашу славную добычу.
    Только у заставы мы нашли подводы ломовых, на которые усадили пленных и сели сами.
    Путилин ликовал. Мы все горячо поздравляли его с блестящей по­бедой.
    Вся его шуба была в клочьях. Это красавица Груня во время борьбы располосовала ее своим страш­ным ножом.
    Несмотря на ужасное утомление, Путилин сейчас же по прибытии приступил к ее допросу.
    ¾ Слушай, Аграфена, ты попалась. Запираться теперь поздно, глупо. Скажи, неужели это ты отреза­ла все одиннадцать голов?
    ¾ А тебе не все ли это равно? — дерзко ответила она, ни на йоту не смущаясь и хищно оскаливая свои ослепительно белые зубы. — Что вот тебя не прире­зала — про это жалею!
    ¾ Скажи, ты догадалась, что это я приехал к те­бе в гости? — полюбопытствовал Путилин.
    ¾ А ты полагал нас провести? — цинично расхо­хоталась Груня.
    ¾ Ты что же — атаманша?
    ¾ Атаманша.
    ¾ Кто же твои сообщники? Предупреждаю тебя: если ты откровенно сознаешься во всем и выдашь твоих молодцов-удальцов, ты можешь рассчитывать на снисхождение суда.
    ¾ А если и не выдам, так дальше Сибири не уго­ните! — расхохоталась она. — А оттуда — эх, как лег­ко убежать!
    Я не буду рассказывать вам всех подробностей длинного, запутанного следствия. Главное мое вни­мание было сосредоточено, конечно, на яркой, по­разительной личности атаманши-»головорезки» Груни.
    Ни до, ни после этого мне не случалось видеть женщины, подобной ей. Это был действительно дья­вол в женском образе.
    Чтобы вырвать у нее признание, ее подвергли пыт­ке: ей давали есть исключительно селедку и... ни кап­ли воды.
    Семь суток — чувствуете ли вы огромность этого срока? — она превозмогала страшную, мучительную жажду.
    О, если бы вы видели, какими глазами глядела эта страшная преступница на Путилина!
    Наконец она сдалась.
    ¾ Пить... Я все расскажу!.. — взмолилась она. И рассказала, выдав главарей шайки.
    ¾ На своем веку зарезала я, — показывала она с поразительным хладнокровием, — двадцать восемь человек. Мне это все равно, лишь бы ножик был удобный, острый — по руке. Сначала ткнешь в зашею, потом — рраз! — кругом шейки, только хрящики за­хрустят. Эх, хорошо!
    Никто не мог без содрогания слушать эту страш­ную исповедь.
    Я, доктор, привычный ко всевозможным кровавым ужасам, бледнел.
    Торжество Путилина, нашедшего этого изверга естества, было полное.
    Ее судили и приговорили к бессрочной каторге.




ОТРАВЛЕНИЕ МИЛЛИОНЕРШИ-НАСЛЕДНИЦЫ



ГОЛОС СЕРДЦА

    Около двух часов дня в служебной кабинет Путилина курьером была подана визитная карточка. «Сергей Николаевич Беловодов» — стояло на ней.
    ¾ Попроси! — отдал приказ великий русский сыщик.
    В кабинет походкой, изобличающей волнение, не­ловкость, смущение, вошел высокого роста красивый, изящный молодой человек лет двадцатипяти-двадцатишести.
    В его фигуре, в манерах видна была хорошая по­рода.
    ¾ Чем могу служить? — обратился Путилин к во­шедшему. — Прошу вас, — и он указал на кресло, стоящее у письменного стола.
    Молодой человек сел, но, по-видимому, от волне­ния не мог в течение нескольких секунд проговорить ни слова.
    Наконец, сделав над собой огромное усилие, он начал:
    ¾ Простите великодушно, что я позволяю себе отрывать вас от занятий... вообще беспокоить вас...
    ¾ Но вы ведь, господин Беловодов, явились ко мне по делу?
    ¾ Ах, если бы я мог наверное знать, быть вполне уверенным, что по делу! — вырвалось у молодого че­ловека.
    Путилин несколько удивленно и очень пристально поглядел на странного визитера.
    ¾ Простите, я не вполне понимаю вас... Скажи­те, что привело вас ко мне?
    ¾ Ваша слава гениального сыщика и репутация гуманнейшего, добрейшего, сердечного человека.
    Путилин мягко улыбнулся, наклонив свою харак­терную голову.
    ¾ Спасибо на добром слове, но... к кому же из «меня двоих»: к умному сыщику или к сердечному человеку — привела вас судьба?
    ¾ К вам двоим, monsieur Путилин. Я в глубоком отчаянии, и верьте, что вся моя надежда только на вас.
    ¾ В таком случае давайте поговорим. Расскажи­те ясно, подробно, в чем дело.
    И Путилин, приняв свою любимую позу, пригото­вился слушать.
    ¾ Рядом с нашим имением Н-ской губернии нахо­дилось и находится до сих пор богатейшее имение Приселовых. Владельцем его являлся отставной гвар­дии ротмистр Петр Илларионович Приселов, человек женатый, имевший всего одну дочь Наталию. Жили они открыто, роскошно, богато. Мы водили домами самую дружескую хлеб-соль. Я был старше Наталии Приселовой ровно на пять лет.
    Оба — подростки, мы были настоящими друзьями детства, играли, возились летом в великолепном пар­ке, иногда даже дрались... Частенько до нас долетали отрывистые фразы из бесед наших родителей: «Эх, славная парочка! Впоследствии хорошо бы окрутить их». Вскоре, однако, посыпались несчастья. Сконча­лась от тифа мать Наташи, госпожа Приселова. Не про­шло и года, как Наташа сделалась полусиротой, как вдруг новое горе обрушилось на ее бедную головку: на охоте ее отец, Петр Илларионович Приселов, опас­но ранил себя выстрелом из ружья и через четыре дня, в тяжелых мучениях, скончался. Перед смертью он успел сделать духовное завещание такого рода: все свое состояние, движимое и недвижимое, он оставляет своей единственной дочери Наталии. Опекуном ее, и позже — попечителем, он назначает своего родного брата Николая Илларионовича Приселова. Наталия по окончании института должна поселиться в доме дяди-опекуна. Все огромное состояние, свыше миллиона, она имеет право получить от опекуна-дяди не ра­нее или ее замужества, или достижения совершенно­летия.
    В это время Наташа кончала Н-ский институт, я — Н-ское привилегированное учебное заведение. Снача­ла мы виделись довольно часто: на балах, в спектак­лях-концертах. Детская дружба перешла мало-пома­лу в любовь. Мы полюбили друг друга со всей красотой и силой первой молодости.
    Несколько времени тому назад Наталья Петровна, окончив институт, поселилась в доме опекуна-дяди. Я стал бывать там, но с каждым разом замечал, что опекун-дядя относится ко мне явно враждебно. Причина такой холодности для меня была совсем непонятна. Ведь ему отлично были известны те друже­ские отношения, которые связывали наш дом с домом его погибшего брата. Дальше — больше, мне чрезвы­чайно тонко, но вместе с тем и чрезвычайно категори­чески дали понять, что мои дальнейшие посещения нежелательны. Для меня это было неожиданным уда­ром. За Наташей был учрежден удивительно бди­тельный надзор, так что нам очень часто не удавалось обменяться и двумя словами. Около нас неизменно кто-нибудь торчал. За последнее время я стал замечать, что Наташа выглядит совсем больной. Вялая, апатич­ная, она произвела на меня несколько раз впечатле­ние человека, пораженного серьезным недугом... На мои вопросы, что с ней, она отвечала, что сама не знает, что с ней делается.
    ¾ Так, слабость... головокружение...
    ¾ Но отчего же, отчего же? — допытывался я, с мучительной тоской и тревогой вглядываясь в доро­гие мне черты лица.
    ¾ Право, не знаю, милый... — тихо, чтобы никто не слыхал, отвечала она.
    А вот недели две тому назад, когда я приехал, ме­ня прямо уже не приняли.
    ¾ По случаю болезни барышни никого не прини­мают, — проговорил лакей, захлопывая перед моим носом массивную дубовую дверь.
    И в течение десяти дней я получал все тот же от­вет... А вот сегодня я решил приехать к вам.
    ¾ С какой целью, мой бедный юный друг? — тихо спросил Путилин, заметив крупные слезы, катив­шиеся из глаз молодого человека.
    ¾ Потому что... потому что вчера мне пришла в голову мысль, может быть, и сумасшедшая, что мою невесту — пока еще только перед Богом...
    И, близко наклонившись к великому сыщику, Беловодов что-то тихо прошептал.
    Путилин отшатнулся от него, слегка побледнев.
    ¾ Почему вы это думаете? На чем основываете вы ваши подозрения?..
    ¾ Сам не знаю... сам не знаю... — с отчаянием вы­рвалось у молодого человека. — Какой-то таинствен­ный голос мне шепчет.
    ¾ Этого мало, голубчик.
    ¾ Я сам чувствую это, но, однако, этот таинст­венный голос во мне так силен, что я сегодня утром почти было решил обратиться к властям с формаль­ным заявлением моих твердых подозрений.
    ¾ И сделали бы непростительно и непоправимо опрометчивый шаг, который мог бы исковеркать всю вашу карьеру. Вы по образованию сами юрист. Раз­ве вы не знаете, чем пахнет выдвижение такого обвине­ния лицу, пользующемуся видным общественным по­ложением?
    Путилин потер лоб ладонью и нервно прошелся по кабинету.
    ¾ Я очень рад за вас, голубчик, что вы обратились прежде ко мне. Откровенно говоря, все это дело меня очень заинтересовало, и я постараюсь сделать все, от меня зависящее. Скажите, сколько лет mademoiselle Приселовой?
    ¾ Двадцать.
    ¾ Точнее, точнее! Двадцать лет и сколько меся­цев? Вернее: через сколько времени она вступает в совершеннолетие?
    ¾ До совершеннолетия ей осталось около полуто­ра месяцев.
    ¾ Так... так. Скажите, из кого состоит семья дя­ди-опекуна?
    ¾ Он, еще далеко не старый, любящий широко пожить и пожуировать, и его сестра, старая дева, ханжа, принимающая монашек со всех монастырей России.
    ¾ Последний вопрос: вы не знаете, кто лечит больную? Какой врач?
    ¾ Совершенно случайно я узнал его фамилию. Это доктор Z.
    При этом имени Путилин вздрогнул и подался вперед.
    ¾ Кто? — спросил он в сильнейшем изумлении.
    ¾ Доктор Z. довольно известный.
    Путилин овладел собою и совершенно спокойно сказал молодому человеку:
    ¾ Отлично. Я берусь расследовать неофициально ваше дело. Ждите от меня уведомлений и пока не предпринимайте ровно ничего. Понимаете? Ровно ничего.


Я В РОЛИ ПОСОБНИКА ПРЕСТУПЛЕНИЯ

    Я только что приехал после посещения больных и успел переодеться, как ко мне вошел мой знамени­тый друг.
    ¾ Держу пари, что-нибудь новое, загадочно-не­обыкновенное? — шумно приветствовал я его. Лицо Путилина было угрюмо-сосредоточенное.
    ¾ Ты не ошибся. Важно — новое. И новизна за­ключается в том, что сегодня я приехал к тебе не как ближний друг-приятель, а скорее, как следователь-допросчик.
    Я громко расхохотался, почуяв в этом один из тех бесчисленных шутливых трюков, на какие был таким большим мастером Путилин.
    ¾ Ого! В качестве кого же ты желаешь меня до­прашивать: в качестве обвиняемого или в качестве свидетеля?..
    ¾ Скорее, в качестве первого... — невозмутимо ответил Путилин. — Ты не смейся и не воображай, что я шучу. Я говорю вполне серьезно.
    Было в интонации моего друга нечто такое, что я сразу понял, что он действительно не шутит, а го­ворит правду.
    Глубоко заинтересованный, я выжидательно уставился на него.
    ¾ Скажи, пожалуйста, ты хорошо знаешь и помнишь всех своих больных, которых лечишь?
    ¾ Ну разумеется. Хотя их у меня порядочное ко­личество, но я знаю и помню всех. Да, наконец, у ме­ня есть мой помощник — записная книжка, в которую я заношу все, что касается их.
    ¾ Отлично. В таком случае ты должен знать и больную девицу Приселову?
    ¾ Ну конечно! — вырвалось у меня. — Вот уже две недели, что я лечу эту бедную прелестную моло­дую девушку.
    ¾ Положим, не бедную, а очень богатую, — бро­сил вскользь Путилин. — Скажи, пожалуйста, чем она больна? Что у нее за болезнь?
    ¾ В общих словах?
    ¾ Нет, пожалуйста, точный диагноз.
    ¾ Изволь. У нее припадки histeriae magnae, то есть большой истерии.
    ¾ На почве чего?
    ¾ Ну, голубчик, тут причин немало. Прежде все­го и главное — наследственность. Как сообщил мне ее дядя, весьма почтенный человек, его брат, то есть ее отец, страдал острой формой алкоголизма и последствиями тяжелой благоприобретенной болезни.
    ¾ Мне очень бы хотелось видеть эту сиротку-миллионершу... — задумчиво произнес Путилин. — Болee того, мне это необходимо. Поэтому ты должен, доктор, устроить вот что: ты повезешь меня в дом господина Приселова и представишь меня в качестве профессора-невропатолога, которого пригласил для консультации.
    Я не без удивления задал вопрос Путилину:
    Признаюсь, ты меня удивляешь... Для чего те­бе это надо, Иван Дмитриевич?
    ¾ Кто знает... — улыбнулся он. — Быть может, я окажусь более счастливым и мудрым врачом, чем ты, и скорее вылечу твою пациентку, если... если это только не поздно. — Последние слова он особенно подчеркнул. ¾ Итак, ты можешь это устроить?
    ¾ Конечно, конечно, — ответил я, сильно озада­ченный.
    ¾ То-то, доктор. А то я ведь могу тебя и арестовать, так как над тобой тяготеет сильное подозре­ние.
    ¾ Ты шутишь? — вырвалось у меня.
    ¾ Нимало. Говорю тебе, повторяю, совершенно серьезно.
    ¾ Раз ты вмешиваешься в это дело, стало быть, налицо должно являться что-нибудь криминаль­ное?
    ¾ Боюсь, что да. Мне вот и надо прозондировать почву.
    Мой гениальный друг рассказал мне о странном посещении его молодым человеком Беловодовым, о той сцене, которую вы уже знаете, господа.
    ¾ Что?! Отравление? — произнес я в сильнейшем недоумении.
    ¾ Да. Он подозревает, что его «невесту», как он называет mademoiselle Приселову, медленно отрав­ляют.
    ¾ Но это вымысел, чистейший абсурд и фанта­зия! Я лечу ее и могу поручиться, что ни о каком от­равлении не может быть и речи.
    ¾ Не знаю, не знаю... — задумчиво произнес Путилин.
    ¾ А тебе не приходит мысль, что этот господин Беловодов сам отравлен... душевным недугом?
    — Очень может быть. Вот ввиду всего этого мне и надо осторожно расследовать дело. Мои долг про­лить свет на это заявление. Когда мы можем сегодня поехать туда?
    ¾ Да когда хочешь. Я навещаю больную почти ежедневно.
    ¾ В таком случае я заеду к тебе через час-полтора.
    И действительно, через полтора часа он приехал.
    Но даю вам честное слово, я не узнал его! Передо мной стоял совсем другой человек.
    Сгорбленный, в длинном черном сюртуке, опираю­щийся на трость с круглым золотым набалдашником. Волосы, обрамляющие большую лысину, торчали ха­рактерными вихрами, как у немецких профессоров — кабинетных ученых.
    Грим поистине был великолепный, и я не мог удер­жаться от восклицания восторженного удивления.
    ¾ Ну-с, доктор, едем! Вези известного профессо­ра к твоему доброму дядюшке. Кстати, сегодняшнюю ночь я хочу провести под его гостеприимной кровлей.
    ¾ Но как это устроить? — спросил я Путилина.
    ¾ Очень просто. Ты заявишь, что я хочу понаблю­дать за больной в течение ночи-другой, а может быть, и третьей. Надеюсь, что в доме господина Приселова найдется комната для ночлега?


ПУТИЛИН — ПРОФЕССОР-НЕВРОПАТОЛОГ

    Через полчаса мы входили с Путилиным в рос­кошную квартиру Приселовых.
    В передней элегантный господин Приселов во фра­ке собирался уже облачаться в пальто.
    При виде Путилина сильное изумление отразилось на его лице.
    ¾ А-а, доктор, добро пожаловать, — радушно проговорил он, смотря с недоумением на моего зна­менитого друга.
    ¾ Позвольте вам представить, господин Приселов, моего старшего и уважаемого коллегу, профессора-невропа­толога... Вишневецкого... — начал я, называя Путили­на первой, попавшей на ум фамилией. — Я пригласил его на консультацию, так как считаю болезнь ва­шей племянницы довольно сложным медицинским случаем.
    Путилин и Приселов обменялись рукопожатием.
    ¾ Очень вам благодарен, доктор, за вашу любез­ность, но... разве действительно болезнь моей племян­ницы опасна?
    ¾ Не скрою, что случай довольно опасный. Силы больной тают с какой-то непонятной быстротой.
    ¾ Посмотрим, посмотрим... — потирая руки, про­говорил Путилин, входя в залу. — А больная у себя? Она лежит, коллега?
    ¾ Сегодня она пробовала вставать, но вот недав­но, почувствовав сильную слабость, легла, — по­спешно ответил Приселов.
    Мы втроем направились в комнату больной. В небольшой комнате, роскошно убранной, с массой мягкой мебели, ковров, на кровати лежала моя пациентка. Прелестная молодая девушка, нежная, была сегодня особенно бледна. Глаза горели особым блеском, синие круги окаймляли лентой эти широко раскрытые глаза.
    ¾ Ну, как мы чувствуем себя сегодня, милая ба­рышня? — задал я мой обычный вопрос красавице-де­вушке.
    ¾ Очень плохо, доктор, — тихо слетело с блед­ных губ ее. — Все кружится голова, и сердце все за­мирает.
    ¾ Ничего, ничего, вот профессор, мой друг, по­может вам, барышня.
    Путилин с видом заправского профессора подошел к больной.
    Он взял ее за руку, вынул часы и стал следить за ударами пульса.
    ¾ Скажите, пожалуйста, mademoiselle, когда вы чувствуете себя особенно плохо?
    ¾ По утрам, профессор, — прошептала сиротка-миллионерша.
    ¾ Как спите вы ночь?
    ¾ С вечера я засыпаю спокойно, хорошо... Но среди ночи я просыпаюсь от какой-то свинцовой тя­жести, которая душит мою грудь. Мне как бы не хва­тает воздуха. И воздух мне кажется особенно стран­ным — густым... сладким...
    ¾ Он пахнет чем-нибудь, этот воздух?
    ¾ О да, да!.. Ах, этот ужасный запах! — стоном вырвалось у моей пациентки.
    Она задрожала и в ужасе, закрыв лицо руками, забилась в истеричном плаче.
    ¾ Не надо, Наташа, не надо, — вкрадчиво-ласково обратился к племяннице дядюшка-опекун. Потом он тихо спросил «профессора» — Путилина:
    ¾ Что это, галлюцинация обоняния? Я в отчая­нии, профессор... Доктор приписывает это истерично­сти моей бедной племянницы...
    ¾ Да, да... Кажется, мой коллега совершенно вер­но поставил диагноз, — так же тихо ответил Путилин.
    Во все время этой сцены я не спускал глаз с его лица и лица Приселова.
    Не знаю, почудилось мне или же это было на самом деле, но я видел, как злобная, ироническая ус­мешка скривила губы последнего. Видел я также, ка­ким пристальным взглядом впивался Путилин в лицо дядюшки-опекуна.
    «Тут, очевидно, кроется какая-то мрачная тай­на», — проносилось у меня в голове.
    ¾ Ну, барышня, я вас скоро вылечу! — улыбнулся больной поощрительной улыбкой великий сыщик. — Скажите, вы испытываете чувство холода в конечно­стях рук и ног?
    ¾ О да, профессор... Под утро я покрываюсь вся холодным потом, руки и ноги немеют, мне кажется, что я умираю...
    Через несколько минут мы были в зале. Лицо Путилина было важно-сосредоточенное.
    ¾ Вот что, господа, — обратился он ко мне и к хозяину дома Приселову, — у меня намечается мой диагноз болезни бедной девушки, но, для того чтобы поставить его окончательно, мне необходимо при­сутствовать при пароксизмах болезни. Поэтому я останусь сегодня всю ночь около больной.
    ¾ Но, профессор... будет ли с моей стороны удоб­ным так злоупотреблять вашей бесконечной добротой и любезностью? — повернулся к «профессору» Приселов.
    ¾ Прошу вас не беспокоиться, — сухо ответил Путилин. — Ни о каком вознаграждении не может быть и речи. Я делаю это для моего коллеги, доктора Z., а также для торжества науки, которая нам, господин Приселов, дороже миллионов этой бедной де­вушки.
    Смертельная бледность покрыла лицо дядюшки-опекуна.
    ¾ Я... я... тронут, профессор... Видит Бог, я так бы хотел, чтобы моя дорогая племянница скорей по­правилась, — пробормотал он.
    ¾ У вас есть комната, смежная со спальней боль­ной? Я с доктором должен провести там ночь, дабы несколько раз в течение ее следить за больной.
    ¾ О, конечно, конечно. Рядом маленькая гос­тиная. Я сейчас распоряжусь. Вы извините меня, я должен ехать в клуб.
    ¾ О, пожалуйста, не стесняйтесь. Вы не нужны нам.
    И Путилин, слегка поклонившись, быстро напра­вился к комнате больной.
    ¾ Отчего вы не предупредили меня, доктор, что вы намерены созывать консилиум? — обратился ко мне великолепный барин-опекун, надевая пальто.
    ¾ Это вышло несколько случайно, господин Приселов. Вчера из-за границы приехал мой друг, профессор, и я решил воспользоваться его авторитетным советом.
    ¾ Великолепно... оченьвам благодарен... Я вер­нусь часов около двух ночи. Я распорядился, чтобы чай, ужин был сервирован вам там, где вы пожелае­те. Ну, желаю от души, чтобы ваша знаменитость, вкупе с вами, облегчила страдания моей больной пле­мянницы.


НОЧЬ У ОДРА ПОГИБАЮЩЕЙ


    Мы сидели в гостиной мавританского стиля, толь­ко что окончив ужин.
    ¾ Скажи, пожалуйста, Иван Дмитриевич, что, собственно, подозреваешь ты тут? Уверяю тебя, как доктор, что об отравлении не может быть и речи. Рво­та больной исследовалась три раза, и если бы там находилась хоть йота яда...
    Путилин спокойно заметил:
    ¾ Кажется, я на этот раз попался на удочку. Но знаешь ведь мой характер — я люблю доводить дело до конца. Пойдем в спальню больной... Я хочу посмо­треть, как она...
    И мы несколько раз входили.
    В углу горели лампады, бросавшие тихий, мирный свет на фигуру спящей девушки.
    Ее прелестное личико, окаймленное прядями каш­тановых волос, было неспокойно... Губы шевелились, словно старались забрать как можно более воздуха.
    Моментами из ее бурно подымавшейся груди выле­тали тихие, подавленные стоны, бормотания:
    ¾ Душно... пуститеменя... Господи... задыхаюсь... Ах!..
    Бормотания переходили в громкий крик. Ее руки судорожно хватались за дорогое плюшевое одеяло, и она вдруг вскакивала с кровати, сейчас же опять бессильно опускаясь на нее.
    ¾ Этого ты никогда не наблюдал, доктор? — тихо спрашивал меня Путилин.
    ¾ Нет.
    ¾ Почему же?
    ¾ Да потому, что, когда я навещал ее, с ней ни­чего подобного не случалось.
    ¾ Плохой доктор... плохой доктор... — в раздумье произносил Путилин.
    ¾ Иван Дмитриевич! — вспылил я. — Может быть, ты желаешь преподавать мне медицину?
    ¾ И очень. Но... только судебную медицину, мой друг...
    Было около двух часов ночи. Путилин обратился ко мне:
    ¾ Вот что, иди и спи. Я побуду около твоей па­циентки вплоть до утра. Я вздремну в этом кресле.
    Лишь только я собирался выйти из комнаты боль­ной девушки, как в нее вошел Приселов.
    Он был, видимо, слегка навеселе. От него несло сигарами и шампанским.
    ¾ Как, господа?! Вы не спите? Но, Боже мой, до­рогой профессор, такое ночное бдение может плохо отразиться на вашем здоровье...
    ¾ О, не беспокойтесь, господин Приселов, я при­вык бодрствовать у одра погибающих, — с еле за­метной усмешкой ответил Путилин. — Теперь я по­прошу вас отсюда удалиться. Я должен следить за дыханием бедной девушки...
    Приселов ушел. Ушел и я. Меня клонило ко сну, и я скоро погрузился в него, прикорнув на великолеп­ной тахте.
    Не спалось только Путилину.
    Мрачнее тучи ходил он взад и вперед по спаль­не бедной девушки, над которой отвратительная старуха смерть уже заносила свою костлявую руку.
    ¾ Бедный ребенок! — вслух тихо шептал он. — Как мне спасти твою молодую жизнь?.. Для меня со­вершенно ясно, что я — лицом к лицу с самым гнусным, с самым подлым преступлением... И враги тут, бок о бок со мной. И тайна совершаемого злоде­яния — вот здесь, в этой самой комнате, у меня перед глазами. О, какой это поистине дьявольский трагизм: сознавать смертельную опасность и не быть в силах немедленно ее отстранить, парализовать!
    И он, нервно хрустя пальцами, подходил к постели сиротки-миллионерши.
    На него глядело прелестное молодое лицо, иска­женное мукой неведомых страданий. Моментами по нему молнией проносились судороги, грудь начинала особенно бурно подниматься, конвульсивные движе­ния трогали руки и ноги, и из широко раскрытого рта с воспаленными губами вылетали хриплые бормотания-стоны:
    ¾ А-ах, душно мне.
    Раз, когда Путилин близко наклонился над умирающей девушкой, она раскрыла глаза и поглядела на великого сыщика долгим жалобно-испуганным взгля­дом.
    ¾ Ну как, дитя мое, вы себя чувствуете? — спро­сил он.
    ¾ Я умираю. Я, наверное, скоро умру, — тихо слетело сее уст.
    ¾ Нет, нет, вы не умрете, я спасу вас. — И этого взгляда, полного жалобной тоски, и этого шепота, в котором звенело столько затаенной грусти, Путилин, как он рассказывал мне позже, не мог за­быть всю жизнь.
    Больная опять впала в полукошмарное забытье. Холодное отчаяние охватило Путилина.
    ¾ Господи, да неужели мой чудесный дар рас­крывать многое тайное изменит мне на этот раз? — опять зашептал он, взволнованно шагая но спальне, тускло озаренной светом лампад и крохотным огонь­ком ночника.
    О, как ему мучительно хотелось быть на высоте своего исключительного таланта именно на этот раз! В его руках, только в его, находилась жизнь юного, молодого существа...
    ¾ Ужасно... ужасно... — хрипло вырвалось у не­го, и он бросился в кресло. — Ведь это не единст­венный случай в моей практике. Ведь напал же я на верный след страшного отравления старика мужа Никифорова его молодой женой.
    И перед мысленным взором Путилина воскресло это темное дело, словно он раскрыл его только вчера. Воскресли образы, поплыли знакомые лица, фигу­ры этой мрачной житейской трагедии.
    Богатый старик-откупщик Никифоров... Высокий, кряжистый, с некрасивой, почти безобразной головой. На шестом десятке, вдовец, вдруг безумно влюбился в молоденькую красавицу девушку из семьи бедного мещанина Федосью Тимофеевну.
    Краля была девица — что и говорить. Высокая, кровь с молоком, походка — лебединая, брови — со­болиные, глаза — искрометные. Деньги что не дела­ют? — повенчались.
    ¾ Я уж тебя ни в чем стеснятьне буду, раскра­савица ты моя! — захлебывался в экстазе последней старческой любви старик-миллионер.
    ¾ Ни в чем? — сверкала глазами мещанская дочь-красавица.
    Но это уверение было только до свадьбы. Лишь только окрутились, старик из тихого голубя обратил­ся в лютого волка. Он начал ревновать свою пышную жену до безумия, до болезненного уродства. Уходя куда-нибудь, он запиралее в роскошном доме на ключ, на «крепкие запоры». Прошло около года. И вдруг старик заболел. Болезнь была диковинно-страшная: день-два — здоров, потом — рвота, мучительные ко­лотья в кишках. Половина медицинского Петербурга пере­бывала у экс-откупщика. Доктора взапуски, утирая нос друг другу, старались поставить верный диагноз, дабы сорвать солидный гонорар за исцеление милли­онера.
    ¾ Вылечите! Ничего не пожалею!.. Бери сколько хошь тыщ! -умолял старик-муж, мучающийся втройне: и физической болью, и ревностью, и сознани­ем, что он пасует перед молодой женой.
    Это была тяжелая картина... Глаза старика выле­зали из орбит, он судорожно хватался за руки докто­ров. Но, увы, ничего не помогало. Страдания все усиливались и усиливались, доктора теряли голову, ничего не понимая.
    Случайноему, Путилину, довелось услышать о страшной болезни Никифорова. Сильно заинтересо­ванный, он учредил негласный надзор над семейст­вом, домом миллионера.
    ¾ Да, да, я помню, что у меня мелькнула мысль, не отравляют ли старика каким-нибудь особенным об­разом, — вслух прошептал великий сыщик.
    Он встал с кресла и прошелся по комнате больной девушки. Что это с ним? Как тяжелы и холодны его ноги, каким неровным биением бьется его сердце, ка­кое сильное стеснение в груди!..
    Да, так о чем думал он сейчас? Ах, вот, о старике миллионере. Ну, он и принялся за свое исследование.
    После целого ряда розысков ему удалось узнать, что у молодой красавицы купчихи имеется зазноба в лице красавца, молодого мануфактуриста Холщевникова. Это еще более усилило его подозрения об от­равлении мужа-старика.
    ¾ Да, да, тогда я безошибочно начал выводить мою кривую, — шепчет Путилин, с удивлением заме­чая, что его недомогание все усиливается и усилива­ется.
    Так же вот, как и теперь, врачи категорически от­рицали возможность отравления, приписывая лютую болезнь старика припадкам острого хронического ка­тара. Но он верил в свой орлиный взгляд, в свой по­разительный нюх гения-сыщика. И вспоминается ему эта ночь, когда он спас несчастного старика миллио­нера. Он, спрятавшись за тяжелую портьеру спальни, провел всю ночь на ногах, не спуская глаз с кровати больного. Старик минутами охал, минутами, когда бо­ли стихали, все звал свою ненаглядную супругу Федосью Тимофеевну.
    И она входила, здоровая, сильная, блещущая какой-то плотоядной красотой. С дрожью брезгливости и с выражением ненависти в красивых глазах подходила она к своему мужу.
    ¾ Ну, что тебе? Опять все охаешь? — чуть за­метно усмехалась она. — Ах ты, а еще молодую жену имеешь.
    Эти слова приводили старика в необычайное вол­нение и в состояние как бы бешенства. Он исступленно схватывал красавицу жену за руки и притягивал ее к себе.
    ¾ Фенечка, лебедка моя... Постой, скоро поправ­люсь, — раздавался его хриплый шепот.
    ¾ Поправишься! — насмешливо бросала она, отстраняясь от старика-мужа. — Как же ты попра­вишься, когда ты почти ничего не ешь? Ты докторов-то умников поменьше слушай, а ешь побольше, вот тогда скорее оправишься, в силу войдешь. Хочешь, я тебе кашки на курином бульоне принесу?
    ¾ Хочу, хочу, неси, — с невыразимой нежно­стью глядя на молодую жену, отвечал Никифоров.
    И она приносила свою «кашку» и сама кормила его. Как эта трогательная заботливость мало гармо­нировала с дьявольской усмешкой ее грубо чувствен­ного рта!..
    ¾ Колет... ой, что-то колет, Фенечка! — жало­вался старик муж.
    ¾ Это у тебя в горле что-нибудь, — успокаивала она его. — Ну, а теперь спи! До утра я больше уж не приду. Сморилась я.
    И вот когда она ушла, забыв на ночном столике тарелку со своей «кашкой на курином бульоне», он вышел из своей засады и подошел к кровати больного старика. Тот при виде его испустил подавленный крик ужаса.
    ¾ Вор... тать ночной! Господи, кто это ты?.. — заметался в ужасе старик.
    ¾ Ради Бога, Никифоров, не бойтесь меня! Я не враг ваш, а друг ваш, явившийся спасти вас. Я — Путилин. У меня мелькает мысль, что вас медленно от­равляют. Я хочу спасти вас.
    ¾ Отравляют? Меня? Кто?.. — схватил он за руку его, Путилина. Глаза его были широко раскрыты от ужаса.
    ¾ А вот это я скоро узнаю.
    И вот ему вспоминается, с какой трепетной жад­ностью он принялся в тишине ночи за исследование этой каши. Крик радости вырвался из его груди. Так и есть, так и есть: он не ошибся!
    В каше он нашел кусочки истолченного стекла и мелко разрезанной острой свиной щетины, как бы из твердой головной щетки.
    ¾ Видите это? — показал он страшную примесь старику миллионеру.
    Лицо того исказилось смертельным ужасом.
    — Господи, кто ж это? Кто ж злодей-то?
    ¾ Вы хотите, чтобы я показал вам этого изверга?
    ¾ Хочу, хочу, родной, благодетель мой.
    И вот эти шаги, шелест шелковой юбки… Должно быть, вспомнив о том, что «кашка» осталась на сто­ле, в спальню торопливо вошла молодая жена-краса­вица.
    ¾ Ну, как ты? — начала было она и вдруг за­мерла при виде неизвестно откуда взявшегося посто­роннего человека.
    ¾ Ваша кашка, сударыня, приготовлена чудес­но! И давно вы ею кормите вашего супруга?
    Крик, полный животного страха, прокатился по спальне старика, и красавица грохнулась навзничь.
    ¾ Вот кто отравитель ваш, бедный господин Никифоров: ваша собственная жена.
    Путилин при воспоминании об этом порывисто вскочил с кресла, но покачнулся, зашатался.
    ¾ Великий Боже, я, кажется, умираю... Я отрав­лен так же, как отравлена эта бедная девушка...


ОТРАВЛЕННЫЙ ПУТИЛИН

    Сколько времени я спал, не знаю. Знаю только, что вдруг меня разбудило падение на меня какого-то тела.
    Я быстро вскочил. Лучи солнца весело играли в гостиной. Смертельно бледный, с посиневшими гу­бами, на краю тахты полусидел, полулежал Пу­тилин.
    ¾ Окажи мне медицинскую помощь, доктор, мне очень нехорошо, — услышал я подавленное бормота­ние Путилина.
    ¾ Ради Бога, что с тобой, Иван Дмитриевич? — вскричал я в сильнейшем испуге.
    ¾ Сам не знаю... Сильнейшее головокружение и удивительная слабость в руках, особенно в ногах... Сердце готово выпрыгнуть из груди.
    Я быстро расстегнул сюртук и жилет и стал вы­слушивать биение сердца моего великого друга.
    Оно билось неровно, давая особо характерные не­правильные толчки.
    Быстро намочив водой и эфиром салфетку, я при­ложил ее к области сердца гениального сыщика.
    ¾ Скорее... скорее... открой форточку! — упавшим голосом произнес он...
    Через секунду-другую ему стало, по-видимому, легче. Он глубоко вздохнул и сказалмне:
    — Ну, а теперь мы должны подать помощь бедной девушке.
    Я бросился в ее спальню.
    Девушка лежала с почти посинелым лицом, с ши­роко раскрытыми глазами. Зрачки их были до удиви­тельности расширены. Капли холодного пота покры­вали ее лоб, щеки, грудь, руки.
    ¾ Форточку открывай, доктор, форточку! — прика­зал мне Путилин, слегка пошатываясь на ногах.
    Однако прежде чем я успел подойти к окну, у не­го уже был Путилин.
    Он схватился за форточку, и в ту же минуту до меня донесся его крик бешенства:
    ¾ Проклятие!
    ¾ Что? В чем дело? Что случилось?
    Я совершенно растерялся. С одной стороны — при­падок девушки-миллионерши, с другой — непонятно странное, внезапное нездоровье моего дорогого друга и его более чем странное поведение.
    Я положительно не знал, куда броситься.
    ¾ Так... так... так, — бормотал Путилин, — я это знал, я это знал...
    ¾ Ради Бога, что ты знал? В чем дело, повторяю? Я ровно ничего не понимаю.
    ¾ Большой гвоздь мне мешает открыть форточку.
    ¾ Да зачем тебе открывать форточку? — возясь над больной красавицей девушкой, бросал я Путилину. — Поверь, что и без притока свежего воздуха она скоро придет в себя. У нее один из ее обычных при­падков.
    Послышался звон разбиваемого стекла. Револьверной ручкой Путилин разбил стекло фор­точки.
    В комнату ворвался резкий, чуть-чуть холодный воздух.
    Признаюсь, меня охватила мысль, что мой друг сошел с ума.
    ¾ Иван Дмитриевич, в чем...
    ¾ Тс-с! Ни звука! Я слышу шаги. Идет дядюшка-опекун.
    Я увидел, как Путилин быстро спустил гардину над окном.
    Одним прыжком он очутился около больной и взял ее за руку.
    В спальню входил Приселов.
    Его лицо, далеконе старое, казалось особенно устало-утомленным. Должно быть, клуб его порядочно поизмял.
    Около лица он держал платок, от которого несло благоуханием сильных духов.
    ¾ Как, господа?! Вы не спите? Неужели всю ночь вы провели около моей бедной племянницы?
    ¾ Да, я спал очень мало, господин Приселов, — резко ответил Путилин.
    ¾ Не оттого ли вы так бледны, дорогой профес­сор? — насмешливо спросил дядя-опекун.
    ¾ Очень может быть.
    ¾ Вы напрасно себя так утомляли, профессор. Доктор, ваш коллега, кажется, очень внимательно следит за течением болезни моей племянницы.
    Я не спускал взора с лиц моего друга и Приселова. Совершенно ясно я увидел, как они обменялись взглядом, полным взаимной угрозы и смертельной не­нависти.
    «Что все это должно означать?» — мелькнуло у меня в голове.
    После впрыскивания малой дозы морфия больная тихо заснула.
    ¾ Могу я вас попросить, господа, в столовую? Я думаю, что чашка крепкого кофе подкрепит ваши силы после почти бессонной ночи.
    И с этими словами Приселов быстро вышел из комнаты своей опекаемой племянницы.
    Мы пошли за ним следом.
    В узком коридоре Путилин мне шепнул:
    ¾ Не пей кофе. Не пей ликера. Ничего не пей. Он узнал меня.
    ¾ Как?!
    ¾ Очень просто. Повторяю тебе, он узнал меня. «Великий», как ты называешь меня, сыщик столкнул­ся лицом к лицу с не менее великим негодяем... Меж­ду нами начинается ожесточенная борьба.
    ¾ Ты, стало быть...
    ¾ Теперь для меня все ясно: девушку, твою паци­ентку, действительно отравляют...
    ¾ Но чем? — прошептал я, глубоко пораженный.
    ¾ Вот это-то и надо расследовать, мой плохой доктор, — шепнул мне Путилин.


ЧУДЕСА ИНДИИ. LILEA INDICA FOETIDA. НЕЖНЫЙ ДЯДЮШКА-ОПЕКУН

    В роскошной «дубовой» столовой был сервирован утренний завтрак — кофе, по образцу английского ленча.
    ¾ Прошу вас, господа! — любезно пригласил нас дядюшка-опекун. — Я, право, не знаю, как благода­рить вас за ваше сердечное отношение к моей больной девчурке.
    Путилин пристально разглядывал одну бутылку.
    ¾ Откуда у вас, monsieur Приселов, этот редчай­ший нектар? — быстро задал он вопрос хозяину дома.
    ¾ Из Индии... Я путешествовал по ней и вывез от­туда несколько бутылок.
    ¾ Давно вы путешествовали?
    ¾ Я вернулся несколько месяцев тому назад.
    ¾ Когда вы вернулись, ваша племянница была здорова?
    И опять я увидел, что Путилин и Приселов обме­нялись взглядами холодного бешенства. Точно два врага, готовые броситься друг на друга...
    ¾ Да, она заболела несколько позже, хотя еще и раньше она страдала нервозностью.
    ¾ Как жаль, что вы не могли предугадать возмож­ность ее заболевания! — покачал головой Путилин.
    ¾ Почему? — вырвалось у Приселова.
    ¾ Да очень просто: в Индии, в этой стране все­возможных чудес, в этой колыбели человечества, находятся величайшие мудрецы, которые знают заме­чательные рецепты для исцеления больных от различ­нейших болезней. Как вам известно, вся европейская медицина началась с Востока...
    ¾ А... а вы хорошо знаете, профессор, культуру Востока? — усмехнулся еле заметно Приселов. — Про­шу вас, чашку кофе...
    ¾ Благодарю вас. Я по утрам ровно ничего не пью, за исключением стакана воды.
    ¾ Ого, какая воздержанность! Вы, доктор?
    ¾ Благодарю, я предпочел бы стакан чаю. — ответил я.
    ¾ Вы спрашиваете, хорошо ли я знаю культуру ядов Востока? — быстро задал вопрос Путилин.
    ¾ Виноват, сколько мне помнится, я ровно ниче­го не говорил про культуру ядов, — насмешливо от­ветил дядюшка-опекун.
    ¾ А, тысячу извинений, господин Приселов! Я страшно рассеян. Такова уж наша болезнь, ученых-чудаков, — пробормотал Путилин.
    Наступило довольно продолжительное молчание.
    ¾ Могу я узнать, профессор, ваше мнение о бо­лезни моей племянницы? — нарушил неловкость его хозяин дома.
    ¾ Я еще не пришел, господин Приселов, к окончательно­му выводу. Случай настолько сложный и замечатель­ный, что поставить верный диагноз не так-то легко. Скажу вам только одно, что если мы не распознаем болезнь, то ваша племянница может умереть очень скоро, через несколько дней.
    ¾ Может быть, господа, вы желаете пригласить еще кого-нибудь из ваших коллег? Пожалуйста, рас­поряжайтесь по вашему усмотрению. Созовите конси­лиум, но только, ради Бога, спасите мою бедную дев­чурку.
    ¾ Вы — опекун ее, господин Приселов?
    ¾ Да. То есть был им, а теперь — попечитель.
    ¾ У вас своих детей нет?
    ¾ Нет.
    Путилин встал из-за стола, поблагодарил хозяина и направился вон из столовой:
    ¾ Я должен взглянуть на больную. Коллега, по­жалуйте за мной!
    Я быстро поднялся и пошел за ним.
    Когда мы очутились в мавританской гостиной, смежной со спальней больной, Путилин схватился с жестом отчаяния за голову.
    ¾ Боже мой, если бы только узнать, догадаться, каким ядом, каким ядом!
    ¾ Ты твердо в этом убежден, Иван Дмитриевич?
    ¾ Как нельзя тверже. Бедная девушка! Еще не­сколько дней, и ее не станет. Умереть в двадцать лет, обла­дая красотой, богатством, это ли не насмешка судьбы!
    Путилин нервно прошелся по гостиной.
    ¾ Но я решился. Если сегодня я не раскрою гнус­ной и мрачной трагедии, разыгравшейся в комна­те бедняжки, я пойду на героическое средство: я с помощью властей вырву ее из когтей этого дьявола.
    ¾ Но где же доказательства? Основываясь на ка­ких данных, ты можешь бросить в лицо этому че­ловеку, родному дяде больной, столь тяжкое обви­нение?
    ¾ Все равно, все равно... Пусть пострадаю я, за­то я спасу, может быть, эту прелестную юную жизнь. А на основании каких данных? На основании моего нюха, моей «кривой» я подозреваю этого госпо­дина.
    В спальне царил полумрак. Через разбитую фор­точку, прикрытую шелковой гардиной, в спальню про­никал свежий воздух.
    ¾ Это опасно. Она может простудиться, — указал я на форточку моему знаменитому другу.
    ¾ Оставь это, голубчик. Уверяю тебя, эта опас­ность — ничто в сравнении с другой.
    Девушка проснулась, вернее, очнулась после нар­коза морфия.
    Ее грудь с жадностью вбирала свежий воздух.
    ¾ Как хорошо... как хорошо... — тихо прошептала она.
    Мы стояли около ее кровати.
    ¾ Вам лучше, дитя мое? — с чрезвычайной неж­ностью в голосе спросил ее Путилин.
    Она доверчиво благодарно взглянула на него.
    ¾ О да! Мне лучше... Я могу дышать... Я не слы­шу этого ужасного сладкого запаха...
    Путилин выразительно посмотрел на меня.
    ¾ Что это за запах, милая барышня? — спросил я мою горемычную пациентку.
    ¾ Я не знаю... Яне могуего точно определить, — слабым голосом пробормотала она.
    Путилин между тем обходил всю комнату, прис­тально во все оглядываясь, словно отыскивая что-то.
    Я не сводил с него глаз и видел,как он загляды­вал под диван, под мягкие низкие кресла, под зеркаль­ный шкаф.
    Он что-то тихо бормотал сам про себя.
    ¾ Ведь вы спасете меня? Не правда ли? Я не хо­чу умирать... Мне страшно умирать, — шептала боль­ная, с мольбой глядя на нас своими прелестными гла­зами.
    ¾ Спасем, спасем, барышня! — проговорил Пути­лин. — За вас просил меня об этом ваш милый жених, Беловодов.
    ¾ Он?! Он был у вас? — встрепенулась девушка. Лицо ее преобразилось.
    Тихая, бесконечно радостная, счастливая улыбка заревом разлилась поее лицу.
    ¾ Что это вы ищете, профессор? — раздался спо­койный, насмешливый голос Приселова. Я вздрогнул и обернулся к двери спальни.
    На пороге ее стоял элегантный старый жуир, хо­зяин дома.
    ¾ Брелок, любезный господин Приселов, — ответил не­возмутимо Путилин. — С моей часовой цепочки со­рвался и упал на пол маленький брелок.
    ¾ К чему же вам самим беспокоиться, профессор? Я позову лакея, он найдет.
    ¾ Нет уж, я вас попрошу никого сюда не пригла­шать. Посторонние люди могут обеспокоить больную.
    ¾ Ну,как ты себя чувствуешь, Наташа? — так же вкрадчиво ласково,как и вчера, обратился он к пле­мяннице.
    Я заметил, как лицо ее исказилось страхом.
    ¾ Очень плохо, — резко ответила она. Обменявшись с нами еще несколькими фразами, джентльмен-опекун покинул спальню, пожелав — с иронией в голосе — Путилину найти его брелок. Больная опять забеспокоилась.
    На лице ее вновь появился ужас. Дыхание ста­ло неровным, руки стали судорожно хвататься за одеяло.
    ¾ Что с вами? Что вы сейчас чувствуете? — склонился я над ней.
    ¾ Душно... Сердце замирает... Опять, опять этот страшный запах... — простонала она.
    Я, откровенно говоря, скептически относившийся ко всему этому, вдруг вздрогнул и побледнел.
    Совершенно ясно я услышал струю резкого запаха.
    Что это был за запах? Как вам сказать... Это было нечто среднее между запахом горького миндаля и ге­лиотропа.
    У меня волосы зашевелились на голове.
    ¾ Синильная кислота! — вырвался у меня подав­ленный крик.
    ¾ Что?! — повернулся ко мне тоже побледнев­ший Путилин.
    ¾ Я слышу запах синильной кислоты.
    ¾ А не этого? — указывая мне на огромный маккартовский букет, произнес ликующий Путилин.
    Никогда в моей жизни я не видел такой светлой, радостной, торжествующей фигуры моего великого друга. Честное слово, он был бесподобен!
    ¾ Что это? — удивленно вырвалось у меня. — При чем тут этот сухой букет?
    ¾ Так что, по-твоему, он не может ничем пах­нуть? — продолжал Путилин.
    Я хлопал глазами.
    ¾ Подойди сюда и посмотри в таком случае. Я бросился, вне себя от поражения, к Путилину. Он держал в руках вазу с маккартовским букетом.
    ¾ Смотри, смотри, доктор...
    С этими словами он стал осторожно разбирать су­хие цветы и... посредине букета, ловко замаскирован­ный, мне бросился в глаза великолепный живой крас­ный цветок. Это был дивный экземпляр растения из породы тюльпанов.
    Казалось, он был сделаниз воска, так были упру­ги, блестящи, плотны его листки.
    Путилин поднес его к моему лицу.
    ¾ Нюхай!
    Я отшатнулся.
    Резкий, сладкий до приторности запах ударил мне в лицо.
    ¾ Хотя я и не профессор, доктор, но я тебе ска­жу, что это за штучка. Это страшная lilea indica foetida, аромат которой медленно, но верно убивает не только людей, но даже животных. Вот чем отрав­ляется твоя пациентка!
    Я бросился к больной. Теперь я знал, что надо бы­ло предпринять для оказания ей помощи.
    Путилин спокойно стал разгримировываться.
    Он снял парик и накладную бороду, которые пре­спокойно положил себе в карман, и обратился ко мне:
    ¾ Сейчас же поезжай за господин Беловодовым, а я по­ка объяснюсь с дядюшкой-опекуном. Вот его адрес. Вези его сюда.
    Я быстро вышел из спальни, за мной — мой гени­альный друг.
    Он позвонил и явившемуся на зов лакею приказал:
    ¾ Попросите сюда барина!
    Прошло несколько минут. Послышались шаги, в комнату быстро вошел Приселов, и в ту же секун­ду мавританская гостиная огласилась страшным кри­ком испуга.
    ¾ Что это?.. Что это?.. Кто вы?.. — в ужасе пятясь от Путилина, с бледным, перекошенным лицом про­хрипел элегантный негодяй.
    ¾ Я — Путилин, любезный господин Приселов. Не де­лайте мелодрамы, она вас не спасет. Я пригласил вас для того, чтобы объясниться с вами, сказать, что я на­шел... мой брелок. Вы понимаете?
    ¾ Виноват... Я вас не понимаю... Что вам угодно? — стараясь оправиться от страшного смущения, проле­петал зверь-человек.
    ¾ Что мне угодно? Сказать вам, что вы — гнусный негодяй, убийца-преступник.
    ¾ Милостивый государь!.. — прохрипел Приселов, делая шаг по направлению к Путилину. Путилин стоял, скрестив руки на груди.
    ¾ Вы мне еще грозите? Вы? Браво, это забавно, любопытно и нахально до чрезвычайности! Знаете ли вы, что я имею право сию минуту арестовать вас и одеть на ваши холеные руки железные браслетики?
    ¾ Но... по какому праву... на каком основании? — совершенно растерянно слетело с искривленных судо­рогой губ преступника-дяди.
    ¾ На основании вот этого, любезный! — загремел Путилин, показывая негодяю индийскую лилию.
    Из груди Приселова вырвался крик бешеной злобы.
    ¾ Ну-с, теперь вы понимаете, что вы — в моих ру­ках. Вы гнусно, подлым образом отравляли вашу пле­мянницу с целью после ее смерти унаследовать все состояние вашего покойного брата, ее отца. Скажите, сколько вы разворовали из этого состояния?
    Приселов бессильно, как мешок, опустился в кре­сло.
    ¾ Около... около трехсот... тысяч, — еле слышно пробормотал он.
    И вдруг, быстро поднявшись, он грохнулся на ко­лени перед великим сыщиком.
    ¾ Не погубите! Пощадите меня, господин Путилин! Во имя неба! Позор... суд... ссылка...
    Он пополз на коленях, стараясь схватить Путилина за ноги. Путилин отшатнулся от него с чувством огромной брезгливости.
    ¾ Встаньте, господин Приселов... Мне стыдно и страшно за вас. Как вы могли решиться на такое неслыханное злодеяние? Вот что я вам скажу: лично мне ваша ги­бель не нужна. Ваша судьба зависит от решения вашей племянницы и ее будущего мужа, господин Беловодова.
    Как раз в эту секунду я и Беловодов вошли в гос­тиную, где разыгрался финальный акт этой мрач­ной трагедии. Оповещенный мною обо всем, Беловодов бросился к Путилину и, схватив его руку, стал осы­пать ее поцелуями.
    ¾ Дивный человек... Спаситель наш!Спасибо!Спасибо вам!..
    Путилин обнял молодого человека.
    ¾ Я рад, бесконечно рад, что мне удалось спасти жизнь вашей прелестной невесты, — с чувством про­изнес он. — Ну, а теперь поговорим о деле. Я предла­гаю вот что, господин Беловодов. Вы немедленно увезете от­сюда вашу невесту к вашим родителям или родствен­никам. Вы сделаетесь ее попечителем и примете от этого господина отчетность по его попечительству. А затем... угодно вам привлекать его к уголовной ответственности? Он сознался мне, что растратил триста тысяч рублей.
    ¾ Бог с ними, Бог с ними, с этими деньгами! — вырвалось у Беловодова. — Жива бы была моя доро­гая Наташа!
    Через три месяца в Н-й церкви состоялось бра­косочетание Наталии Приселовой с Беловодовым. Как потом мне довелось случайно узнать, старый барин-негодяй кончил плохо: попавшись в шулерском прие­ме, он пустил себе пулю в лоб.




ПЕТЕРБУРГСКИЕ ВАМПИРЫ-КРОВОПИЙЦЫ



СТРАШНЫЙ БАЛЬНЫЙ ГОСТЬ. ДРАМА В БУДУАРЕ ГРАФИНИ

    Несмотря на поздний ночной, вернее, ранний утренний час (было около пяти часов утра), у роскошного дома-особняка графа и графини Г. царило большое оживление.
    Один из их частых и блестящих балов кончался. Начался разъезд гостей, сплошь принадлежащих к петербургскому высшему свету, к самым отборным сливкам его.
    ¾ Карета его сиятельства князя В.! — зычно кри­чал огромный швейцар в расшитой ливрее с булавой.
    ¾ Сани ее сиятельства графини С.!
    ¾ Карета барона Ш.!
    Выкрики шли непрерывно.
    К подъезду, ярко освещенному, подкатывали эки­пажи.
    Из подъезда, закутанные в богатые собольи ротонды, шубы, шинели, выходили великосветские гости и, поддерживаемые ливрейными лакеями-гайдуками, усаживались в кареты и сани.
    ¾ Пшел! — раздавался приказ, и лошади, застоявшиеся на морозе, дружно подхватывали.
    Разъезд затихал.
    Все реже и реже сверкали рефлекторы каретных фонарей у подъезда роскошного особняка, и скоро их уж совсем не стало видно.
    Разъезд окончился, резная, с зеркальными стекла­ми дверь закрылась.
    В морозной зимней ночи воцарилась удивительная тишина.
    Некоторое время еще из окон графского особняка вырывались волны яркого света от золоченых люстр, бра, канделябр, но мало-помалу огни стали притухать то в одном, то в другом окне.
    Блестяще-феерическая «иллюминация» вечно пи­рующего в утонченных празднествах-оргиях россий­ского барства погасла.
    Дом-дворец погрузился во тьму.
    Но там, внутри этого палаццо, жизнь еще не совсем замерла.
    Еще сытые, вернее, пресыщенные, развратные ла­кеи в своих смешных камзолах и гамашах спешно свершали, доканчивали свою работу: крали объедки и опивки с барских столов и приводили в порядок ан­филаду роскошных зал и гостиных, стараясь оставить себе поменьше труда на утро, к которому все должно было принять свой обычный вид.
    — Довольно, ступайте спать... В девятьчасов ут­ра докончите все остальное! — внушительно отдал «ордонанс» тучный, упитанный мажордом.
    И все разошлись.
    ...Графиня встретилась со своим великолепным супругом у дверей своей половины.
    ¾ Ah, vous êtiez la reine du bal, comme toujours, Nadine! Всегда, всегда — царица бала! — восторжен­но поцеловал он руку жены.
    ¾ Но как я устала! Спокойной ночи, впро­чем, утра? hein? — томно улыбнулась она, целуя его в лоб.
    Вот и ее будуар, такой нарядный, красивый, весь пропахший запахом ее любимых духов.
    ¾ Скорей, скорей в постель! Je suis fatiguée a la mort... До смерти устала!
    И, упоенная сознанием своей красоты, молодости, блестящего положения в свете, своим сегодняшним триумфом, она направилась через будуар в спальню.
    Но лишь она успела сделать несколько ша­гов, как вдруг остановилась, вся задрожав и похоло­дев от ужаса.
    ¾ Боже мой... Что это?!
    Она пробовала крикнуть, но голоса не было. Она пыталась броситься бежать, но ноги, ее изящные пре­лестные ножки в бальных туфлях, словно приросли к пушистому ковру ее будуара.
    Высокие китайские ширмы, прикрытые развеси­стыми листьями пальмы, зашевелились, заколыхались и из-за них показался яркий свет двух огненных огромных глаз, напоминающих собой круглые фо­нари.
    Миг — и что-то страшное, бесконечно страшное стало подыматься, расти и одним прыжком ринулось к ней.
    Это «что-то» была фигура какого-то отвратитель­ного чудовища — не то зверя, не то человеческого существа.
    Обезумевшей от ужаса графине бросились в глаза черная мантия-крылья, развевающаяся вокруг чудо­вища. Голова — почти совершенно круглая. Но какая голова!
    Широко раскрытая пасть с толстыми, красными губами, из которых высовывался красный язык, нечто вроде змеиного жала. Огромные круглые глаза чудовища горели багровым светом. Но руки, готовые вот-вот схватить ее, были как бы человече­ские.
    ¾ Ни с места, графиня! Ни одного звука, ни од­ного движения, иначе вы погибнете, — раздался в рос­кошном будуаре хрипло-свистящий шепот страшного чудовища.
    Какой поистине дьявольской насмешкой звучали эти слова: «Ни одного звука! Ни одного движения!»
    И без предупреждения об этом несчастная велико­светская красавица не могла, благодаря смертельно­му страху-столбняку, ни крикнуть, ни двинуться.
    А страшное крылатое чудовище с лицом вампира все ближе и ближе подходило к ней.
    ¾ Я — последний гость вашего бала, но и самый страшный, графиня. Что? Вы боитесь меня? О, не бойтесь, я не страшнее тех напудренных, раздушен­ных лживых господ, которые с лестью на устах, но со смертельной завистью и ненавистью на сердце сколь­зили вот сейчас по паркету вашего дворца. Я — кро­вопийца-вампир.
    ¾ Господи... — еле слышно слетело с побелевших уст графини.
    ¾ Да, я — вампир. Вы никогда не слыхали о су­ществовании этих существ, которые так любят при­жиматься к теплым грудям людей и медленно, с на­слаждением высасывать капля по капле всю их кровь?.. Но слушайте меня. Я принадлежу к породе особых вампиров: я не щажу мужчин, но всегда щажу женщин... таких красивых, как вы, графиня.
    Голос, несомненно, человеческий, несколько привел в себя великосветскую львицу.
    ¾ Я... я, кажется, сплю, брежу... или схожу с ума... Что вам надо? Пощадите меня... кто вы?
    Она говорила как бы в припадке сомнамбулизма, тихо, не сводя устрашенных глаз с отвратительного призрака-чудовища.
    ¾ Кто я? Вы уже знаете. Что мне надо? Вас. По­щадить вас? Хорошо. Я пощажу вас, но с одним усло­вием.
    ¾ С... каким... условием?..
    ¾ Вы должны принадлежать мне, или вы погиб­нете. К утру найдут ваш труп. Он будет белее ваше­го платья. Я люблю вас, вы должны быть моей. Кля­нусь вам, вы не знаете, что такое любовь существ особого мира, сверхчеловеческой области!
    И чудовище сделало шаг по направлению к гра­фине.
    ¾ Au non du ciel... во имя неба, спасите меня! — громко крикнула она. — Кто там... спасите...
    Но крик ее был заглушен тяжелыми портьерами, мягкой мебелью, пушистым ковром...
    А вампир все ближе, ближе... Уже его цепкие страшные руки-лапы касаются ее... Уже свет его баг­ровых глаз впивается в ее искаженное ужасом лицо, уже слышно у самых щек, усамых губ его горячее, прерывистое дыхание.
    ¾ Ах! — пронесся последний вопль-крик бедной жертвы. Высоко взмахнув руками, она покачнулась, зашаталась и грянулась навзничь, во весь рост.


ГРАФ Г. У ПУТИЛИНА. ВИДЕНИЕ БУДОЧНИКА


    —Теперь вся надежда на Вас, дорогой господин Пути-лин! Вы одни только можете расследовать это непо­стижимое и страшное приключение ночью в будуаре моей жены.
    Такими словами окончил свой рассказ сильно взволнованный граф Г., приехавший к Путилину в два часа дня, стало быть, очень скоро после злополучно­го бала.
    Признаться откровенно, я, присутствовавший при этом объяснении графа с великим сыщиком, был по­ражен и озадачен немало.
    ¾ Как чувствует себя теперь графиня? — спросил Путилин.
    ¾ Теперь несколько лучше, хотя все еще в сильно нервном возбужденном состоянии. Около нее — це­лый консилиум докторов. Утром жеее нашли лежа­щей на ковре в глубоком обмороке.
    ¾ И когда графиня была приведена в чувство, она рассказала вам о страшном ночном приключе­нии?
    ¾ Да, monsieur Путилин.
    ¾ Скажите, граф, ваша супруга не страдает нер­вами?
    ¾ О нет! До сих пор она не имела понятия ни об истериках, ни об обмороках. Всегда веселая, живая, полная силы, молодости.
    Мой друг погрузился в раздумье.
    ¾ Конечно, вы были страшно потрясены, граф, но, однако, вы не заметили ли случайно, не произведено ли какое-нибудь хищение из будуара вашей супруги?
    ¾ Мне кажется, что нет. Все драгоценности, оде­тые на ней: диадема, колье, серьги, браслеты, кольца — в целости.
    ¾ Вы произвели допрос вашей прислуги — не слы­шали ли они какого-нибудь шума, не видели ли они кого-нибудь выходящим из дома?
    ¾ О да. Они клянутся, что ничего не слышали и ничего не видели.
    ¾ А, кстати, штат вашей прислуги весь налицо? Ни один человекне исчез сегодня поутру?
    ¾ Все налицо. Уменя у самого мелькнула мысль, не является ли это гнусной проделкой какого-нибудь своего, домашнего негодяя.
    ¾ Я сделаю все от меня зависящее, граф, чтобы пролить свет на это загадочное приключение, — с чувством проговорил Путилин. — Помилуй Бог, ка­кие страсти завелись у нас в Петербурге — вампиры-кровопийцы!
    ¾ Спасибо, большое вам спасибо!
    Граф распростился с нами и уехал. Когда мы остались одни, мой друг повернулся ко мне и быстро спросил:
    ¾ Что ты скажешь на это, доктор? Не правда ли, случай чрезвычайно интересный?
    ¾ Совершенно верно, Иван Дмитриевич, но при этом и чрез­вычайно загадочный.
    ¾ Твое мнение?
    ¾ Как врачу, мне является мысль,не имеем ли мы дело с любопытным явлением, известным в меди­цине под определением психоневрозной галлюцинации. У барыньки от всех этих шумных балов могли скрытым, незамеченным образом разыграться нервы настолько, что ее хватил припадок молниеносного по­мешательства. Ну, а как не врачу, а твоему другу, другу знаменитого сыщика, мне приходит в голову такое соображение: не замешан ли во всей этой дра­ме самый обыкновенный любовный адюльтер... Наши чопорные матроны на этот счет грешат, ей-богу, не менее чем деревенские Матрены.
    ¾ Браво, доктор! — оживленно воскликнул мой друг. — Твое последнее соображениемне нра­вится...
    ¾ Ваше превосходительство! — раздался голос агента в дверях кабинета. — Какой-то будочник-поли­цейский домогается вас видеть.
    ¾ Так впустите его, голубчик.
    В кабинет в своей классически знаменитой форме былых полицейских-будочников почтительно-робко вошел саженный детина. Вошел и вытянулся, руки по швам.
    ¾ Здравия желаю, ваше превосходительство! — гаркнул он.
    Путилин улыбнулся. Он сам, вышедший из малень­ких полицейских чинов, любилэтих наивных, бравых «служивых» и всегда относился к ним мягко, сердечно и в высшей степени доброжелательно.
    ¾ В чем дело, голубчик? По какой надобности ко мне пожаловал?
    ¾ По необыкновенной!
    ¾ Почему же ты в квартал свой не обратился, если у тебя необыкновенный случай?
    ¾ Так точно, ваше превосходительство, мы обра­щались с донесением, а нам, как бы сказать, по шее накостыляли.
    ¾ Нам? — расхохотался Путилин. — Кому же «нам» — тебе и мне?
    Будочник даже засопел от страха.
    ¾ Ну, ну, выкладывай, что с тобой стряслось.
    ¾ Так что, примерно, ваше превосходительство, по городу нечистая сила разъезжает! — с какой-то отчаянной решимостью выпалил он.
    ¾ Что такое? Нечистая сила?
    ¾ Так точно-с! Стою это я позавчерась у моей будки, вдруг гляжу, несется, словно вихрь какой, тройка, чуть не прямо на меня. Я, стало быть, еще ямщику крикнул: куда, дескать, дьявол, прешь? По­равнялась со мной, глянул я на седоков, кои в санях сидели, да так и присел наземь. Мать Пресвятая Бо­городица, страсть-то какая! Не люди в санях сидят, а нечистая сила, черти! Вот как перед Богом говорю, ваше превосходительство! Закутаны-то они в шубы человечьи, а лики-то уних сатанинские, дьявольские.
    ¾ Какие же именно?
    ¾ А так, примерно сказать: глаза круглые, на­выкате, будто шары какие, и горят это они огненным огнем. Стра-а-асть, голова круглая, губищи — во ка­кие! — оттопырены, и из них тоже будто огонь идет. Ахнул я, а тройка уж мимо меня промчалась.
    ¾ Сколько людей, то бишь, чертей сидело в ней? Один?
    ¾ Никак нет, только не один... Три будто, а то — четыре.
    ¾ А тебе все это не причудилось? Пьян ты не был?
    ¾ Никак нет, ваше превосходительство.
    ¾ И больше чем один был в санях?
    ¾ Больше.
    ¾ И тебе это не со страху в глазах утроилось?
    ¾ Никак нет-с!
    ¾ Один только раз видел заколдованную тройку?
    ¾ Вчера-с опять видел!
    ¾ Что же сказали тебе в квартале, когда ты рас­сказал о своем диковинном видении?
    ¾ Что будто я пьян, а потом... того... накосты­ляли.
    ¾ Ступай. Запишись у агента: кто ты, где твоя стоянка.
    ¾ Слушаюсь, ваше превосходительство! — лихо гаркнул будочник и вышел из кабинета.
    ¾ Однако, — задумчиво произнес Путилин, — надо, доктор, действовать и действовать поспешно. Помилуй Бог, первый раз в жизни мне придется иметь дело с существами из оккультических наук! Вампиры-кровопийцы... Гм... Так как я не имею удо­вольствия принадлежать к разряду красивых женщин, которых они, эти вампиры, милуют, то... то мне гро­зит смертельная опасность. Так ведь, доктор?
    ¾ Так, если тебя не вывезет твоя знаменитая «кривая»... — серьезно ответил я.


ДРАМА В КАРЕТЕ КНЯГИНИ В. ПЕТЕРБУРГ В ПАНИКЕ

    Прошли сутки, в течение которых я не видел мое­го друга. Под вечер я получил экстренную записку от него:
    «Приезжай, доктор, немедленно. Помимо общего интереса, требуется твоя медицинская по­мощь. Вампиры не на шутку шалят!
    Путилин».

    Говорить ли вам, с какой быстротой мчался я к Путилину? Скажу только, что ровно через двадцать две минуты я ураганом влетел в его кабинет.
    ¾ Что такое? — начал было я. — И... осекся. На широком диване в сильнейшей истерике билась элегантная красивая дама. Роскошная ротонда на белом тибете свесилась с ее плеч. Черный бархатный лиф был расстегнут.
    ¾ Аха-ха... xa! А-а-а! — вырывались из ее пре­красного рта спазматические выкрики.
    ¾ Доктор, скорее окажи помощь княгине! — взволнованно обратился ко мне Путилин.
    «Княгине? — удивился я. — Час от часу не легче: то графиня, то княгиня...»
    Лицо ее было бледно, с легким синеватым оттен­ком. Очевидно, это был припадок сильной истерии (histeria magna).
    ¾ Был кто-нибудь из докторов?
    ¾ Никого, никого... Скорее, доктор! — нетерпели­во прошептал мой друг.
    Барынька, очевидно, была в корсете. Прежде все­го надо было ее расшнуровать.
    Я подошел к ней, шепнув Путилину:
    ¾ Покуда я буду оказывать помощь княгине, рас­скажи хоть в нескольких словах, в чем дело.
    ¾ Сейчас мне донесли, что у подъезда нашего остановилась карета, что случилось какое-то не­счастье. Я, словно предчувствуя что-то недоброе, бро­сился вниз. Действительно, у подъезда стояла ще­гольская карета с гербами. Я быстро распахнул двер­цу и увидел эту даму, лежавшую в глубоком обморо­ке. Противоположная дверца была раскрыта.
    ¾ Не подходите! Ах! Пощадите! — вдруг раздал­ся дико испуганный крик в кабинете. — Вампир! Вам­пир! Кровопийца! Что вы со мной делаете?! Вы хоти­те высосать мою кровь! Спасите!
    Путилин не докончил начатого рассказа, подошел ко мне и княгине.
    ¾ Сударыня... княгиня... Ради Бога, придите в се­бя, успокойтесь, — прошептал я, стараясь разорвать шнур от ее корсета. — Не бойтесь меня: я не вампир, а доктор.
    ¾ Нет, нет, вы лжете... вампир, вампир!.. Аха-ха-ха! — забилась у меня под руками бедная кня­гиня.
    Благодарю покорно! Я — доктор, и вдруг — крово­пийца-вампир!
    ¾ Иван Дмитриевич, давай скорее из моей сумки морфий и шприц, — отдал я приказ великому сыщику.
    Путилин подал мне то и другое, продолжая хлад­нокровно рассказывать далее:
    ¾ Со слов насмерть перепуганного кучера я узнал следующее: когда карета почти поравнялась с нашим подъездом, до него, кучера, донесся из кареты подав­ленный крик. Он взглянул в окно кареты и увидел, как из нее быстрее молнии выскочила какая-то чер­ная фигура. Его госпожа лежала, опрокинувшись на­взничь. Предчувствуя несчастье, он круто остановил лошадей. Два дежурных агента внесли ее в мой каби­нет. Узнав от кучера, кто его госпожа, я послал с ним агента за князем. Он сию минуту должен прибыть сюда.
    Наполнив шприц слабой дозой морфия, я решил сделать новой жертве вампира подкожное впрыскива­ние, но лишь только я коснулся шприцем ее руки, как опять она вздрогнула, широко раскрыв испуганные глаза, и голосом, полным ужаса, закричала:
    ¾ Чудовище!!! Спасите!.. Выпивает кровь!
    Она стала рваться с такой силой, что я — при всем моем желании — не в силах был сделать укола.
    В эту минуту, к счастью, явился князь В. Узнав, в чем дело, он принялся горячо благодарить Путилина, произошла трогательная сцена с женой, пригла­шение-просьба «расследовать» дело, и... и, поддержи­ваемая своим мужем, вторая жертва вампира благо­получно покинула кабинет великого сыщика.
    Путилин, смеясь, развел руками.
    ¾ Вот и все, мой дорогой доктор, что даломнепредварительное следствие.
    ¾ Да, немного! Зато я попал в сонм кровопийц-вампиров. Вечно ты, Иван Дмитриевич, подведешь меня под какую-нибудь пакость! — шутливо ответил я.
    Весть о таинственных приключениях с двумявысокопоставленными дамами каким-то чудом с быстро­той молнии разнеслась по Петербургу.
    Прошло два дня — и столица была объята пани­кой.
    Начиная от фешенебельных гостиных и кончая «улицей», только и было разговоров, что о каких-то извергах, высасывающих кровь из грудей живых лю­дей.
    Даже огненную тройку, запряженную дьяволами, с Сатаной на козлах видели!
    ¾ И гляжу это я, матушка, и только молитву творю: несется это, матушка, огненная колесница, а в ней — не к ночи будь помянуто! — красные хари.
    ¾ Да неужто? Ахти нас, грешных! — испуганно прерывали «очевидицу» устрашенные слушатели и слушательницы.
    ¾ Хорошо! Едет эта самая колесница, вдруг — стоп! Выскакивают хари звериные — и прямо ко мне шасть. «Крови, — кричат, — крови давай, Анфиса Кузьминична!» Сомлела это я со страха...
    ¾ И что же, матушка, высосали?
    ¾ Кровь-то? Высосали, окаянные, почитай, што­фа два из меня крови высосали.
    ¾ А ты как же кровь-то двумя штофами выме­рила? Ась? — смеялись иные скептики.
    В великосветских гостиных таких разговоров, ко­нечно, не было, но зато там шло великолепное и тон­ко язвительное шушуканье о приключениях с двумя их сиятельствами. Однако вскоре, дня через два, и эти злословия прекратились, ибо... ибо за этот срок мой друг уже насчитал шесть новых жертв неведомых чу­довищ, в число которых попали и некоторые из шушу­кающих великосветских львиц beau mondé’a.
    Тогда паника приняла огромные размеры.
    Немногочисленные газеты того времени захлебы­вались в истерично-выгодном (для розницы) негодо­вании.

    «Еще новая жертва неслыханных таинственных существ.
    Вчера на груди (левой) графини уже совершенно ясно были видны укусы-проколы. Из графини выпу­щена вся кровь... Вампиры летают и пьют кровь массы жертв. Где же прославленный гений нашего начальника сыскной полиции господин Путилина?! Наши жены и дочери в смертельной опасности, а наши Лекоки спят...»

    ¾ Ну не дураки ли, доктор? — со смехом обра­щался ко мне Путилин, читая эти газетные «ламента­ции». — Во-первых, никто из репортеров никогда и не видел «левой груди» графини, княгини, баронессы, а во-вторых... как может обыкновенный смертный поймать «таинственных», «летающих» вампиров? Экие болваны, помилуй Бог!
    ¾ Ты напал на какой-нибудь след?
    ¾ Я начинаю выводить мою «кривую»... Вчера я бе­седовал с некоторыми пострадавшими, но... откровен­но говорю тебе, доктор: это — одно из наиболее темных дел, какие только мне приходилось раскры­вать.
    ¾ Старая песня, Иван Дмитриевич! — улыбнулся я. — С этого ты всегда начинаешь, выводя свою кривую.


ДВОЙНОЕ ПРЕВРАЩЕНИЕ ПУТИЛИНА

    Часов около девяти вечера я услышал знакомый звонок.
    Я отстранил лакея и сам открыл дверь. Открыл — и все-таки спросил, не доверяя своим глазам:
    ¾ Неужели это ты?
    ¾ Я... — прозвучал в передней голос Путилина.
    Лакей, стоявший близ меня и отлично знавший моего гениального друга, сотворил крестное знамение, в ужасе шарахнувшись в сторону.
    Перед нами стояла страшная фигура какого-то легендарного чудовища: черная мантия и — вели­кий Боже! — какое страшное лицо... Это было имен­но то знаменитое лицо вампира, которым бредил до смерти напуганный Петербург.
    В моей полутемной передней сверкала пара круг­лых огненных глаз.
    ¾ Ты, верно, не ожидал посещения к себе вампи­ра, доктор? — тихо рассмеялся Путилин.
    ¾ Ваше превосходительство, да неужто это вы на самом деле? — почтительно-робко спросил его мой верный лакей, которого очень любил Иван Дмитриевич.
    ¾ Я, я, Игнат! Однако, доктор, нам надо торо­питься. Идем в твой кабинет, мне надо побеседовать с тобой кое о чем.
    И когда мы вошли в кабинет, он обратился ко мне:
    ¾ Смотри, доктор, как у тебя чадит лампа. Под­верни огонь.
    Покуда я нагнулся над лампой и убедился, что она вовсе не коптит, прошло не более нескольких секунд.
    ¾ Откуда ты это взял? — обернулся я к моему другу.
    Обернулся и попятился от удивления: передо мной уже не было страшного вампира, а стоял совершенно мне незнакомый денди, в безукоризненном фраке, в высоких воротниках, туго стянутых черным галсту­ком.
    Я глупо уставил глаза на это чудесное превраще­ние.
    ¾ Что это... как же так...
    Признаюсь откровенно, у меня забегали мурашки по спине. Мне мелькнула мысль: да на самом деле, кому я открыл дверь — Путилину или настоящему вампиру?
    ¾ Как же так? Очень просто. Смотри, — великий сыщик указал на скинутые мантию и страшную маску.
    ¾ Но, ради Бога, что это за маскарад?..
    ¾ А вот садись и слушай.
    Я сел. На меня глядело совсем иное лицо: за ис­ключением глаз — ничего похожего на Путилина!
    ¾ Случай, как тебе известно, играет большую роль в удачных разрешениях самых мудреных проб­лем. Так вот, случай дал мне в руки маленькую путе­водную нить, с помощью которой, быть может, мне удастся размотать запутанный клубок дела о вампи­рах.
    ¾ Какая же это нить? — страшно заинтересован­ный, спросил я.
    ¾ Эта вот штучка. — И Путилин показал мне зо­лотой брелок-жетон. — Что там написано, я пока тебе не объясню, ибо... ибо могу ошибиться. Скажу те­бе только, что все эти дни я с мучительной страстностью отыскивал одно помещение и, кажется, его нашел. Я еду сейчас туда.
    ¾ А я? — живо вырвалось у меня.
    ¾ Увы, доктор, я не могу тебя взять туда. Кстати, ты видишь перед собой барона Ш.
    И он назвал очень громкую фамилию.
    ¾ Видишь ли, в чем дело: так как я не могу тебя взять с собой, а между тем мало ли что может слу­читься со мною, ты должен занять известный наблю­дательный пост. В случае, если бы я не вышел отту­да, из этого помещения до двух-трех часов ночи, дай знать властям. Вот тебе моя карточка с моим предпи­санием.
    ¾ Стало быть, тебе грозит серьезная опасность? — тревожно осведомился я.
    ¾ Опасность всегда серьезна? — отшутился Путилин.
    ¾ Но куда же ты это денешь? — спросил я, ука­зывая на проклятую мантию и страшную личину вам­пира.
    ¾ Я все это оставлю в шубе? — невозмутимо от­ветил он.
    Минут через пять мы уже ехали в карете.
    Не скажу, чтобы я был покоен. Тревога за моего друга, с которым мы были неразлучны во многих де­лах, копошилась в моей душе.
    «Один... едет неизвестно куда... Почему-то меня не берет с собой... А если он попадется в какую-нибудь дьявольскую ловушку?»
    Я не удержался, чтобы не высказать своих опасе­ний.
    ¾ Брось, доктор!.. Брось хныкать! Все обойдется. Бог даст, благополучно.
    Мы проехали массу улиц, и наконец карета замед­лила ход.
    ¾ Слушай, кучер, — кстати, это ведь Х., — подве­зет меня к подъезду этого вот дома. Лишь только я скроюсь в подъезде, Х. поедет дальше, и вы остано­витесь вот на том углу. Оттуда — ваш наблюдатель­ный пост. Понял?
    Я утвердительно кивнул.
    Карета подъехала к красивому темному особ­няку.
    Путилин быстро выскочил из кареты и постучался в дверь особняка.
    Прошло несколько секунд.
    — Je prends mon bien... — донесся до меня его внятно-уверенный голос.
    Дверь распахнулась, и он скрылся в подъезде.


АДАМОВ КЛУБ. ДВОЙНИК БАРОНА Ш.

    Массивная дубовая дверь захлопнулась за Путилиным.
    Он очутился в великолепной прихожей — вестибю­ле из мрамора «дикого» цвета, украшенной высокими темно-бронзовыми канделябрами.
    Путилин небрежно сбросил на руки открывшему ему дверь человеку в синем камзоле и белых гамашах свою шубу. На лице того отразилось сильнейшее удивление.
    ¾ Так рано сегодня, господин барон? — прогово­рил таинственный прислужник таинственного помеще­ния.
    ¾ Еще из наших никого нет? — процедил сквозь зубы Путилин.
    ¾ Никого... — ответил синий камзол.
    ¾ Теперь слушайте меня, любезный, — протяги­вая ему крупную ассигнацию, сказал Путилин. — Кто бы ни приехал, вы не должны никому говорить ни слова, что я уже в клубе. Понятно? Никому!
    ¾ Слушаю-сь, господин барон... Покорнейше вас благодарю.
    Путилин стал подниматься по отлогой, широкой мраморной лестнице.
    «Помещение, однако, у них комфортабельное... Сейчас видно, что имеешь дело с аристократами...» — прошептал светило русского сыска, ирониче­ски усмехаясь. Стены всюду были расписаны искусной живописью, но какого-то странного характера.
    Особенно бросался в глаза огромный плафон-картина декоративного письма, находящийся на стене первого зала, как раз против лестницы.
    ¾ «Гибель Содома», — прочел Путилин крупную надпись над плафоном.
    На нем, на первом плане, была изображена фигу­ра красивой женщины, заломившей в отчаянии руки. А там, далее, шла возмутительная оргия, приведшая библейский город к страшному концу — «огненному дождю». Завеса стыдливости была сорвана с самых интимных сторон содомского греха. Впечатление по­лучалось поистине отвратительное для всякого неиз­вращенного человека.
    Облако изумления отразилось на лице Путилина.
    «Как же это совместить?» — пронеслось у него в голове.
    Залы были прибраны, но пока безлюдны. Путилин с интересом осматривался по сторонам. Над некото­рыми комнатами красовались надписи вроде, напри­мер, следующих: «Чистилище», «Преддверие к бла­женству», «Месса Содома», «Бассейн живой воды» и т. п.
    В некоторых местах ему бросилась в глаза одна и та же надпись:
    «Не поддавайтесь соблазну женщины, ибо через женщину мир потерял райское блаженство».
    В глубокой задумчивости присел Путилин на один из золоченых стульев гостиной, откуда ему бы­ли видны анфилады комнат и вход в них с лест­ницы.
    ¾ Так вот он, этот знаменитый Адамов клуб! — с дрожью в голосе прошептал он.
    О, он давно уже слышал кое-что о нем! До него секретным образом доходили слухи о том, что пресы­щенное, жуирующее барство в лице его представите­лей — аристократов-мужчин основало какой-то Орден-союз вкупе с клубом, где проводит вечера и часть ночи.
    Ему доподлинно было известно, что несколько раз в неделю часов до одиннадцати-двенадцати ночи к подъезду клуба подкатывают щегольские экипажи, из которых выскакивают великосветские денди. Что имен­но это за клуб, он не знал, да и мало интересовал­ся. Так, думал он, прихоть, фантазия какая-нибудь, блажь на почве или невинного масонства, или просто­го оригинальничанья. Правда, иногда мелькала мысль, не является ли этот клуб сколком (только в другом роде) со знаменитого Евина клуба, основанного гра­финей Растопчиной, известной поэтессой? Но и эта мысль его не тревожила: раз налицо не имеется по­дозрения о мошенническом или же о политически неблагонадежном сообществе, его роль кончается. Ка­кое он имеет право вмешиваться в «забавы» и «раз­влечения» частных лиц, да притом еще таких высоко­поставленных? «Пусть себе дурят», — решил он. Но теперь, когда у него мелькнуло одно серьезное подо­зрение, подкрепленное вещественным доказательством, он решил проникнуть в таинственный особняк. Проник — и большое недоумение тревожит теперь его душу.
    «Что же это такое: неужели я ошибся? В этом отвратительном месте все кричит о ненависти к женщи­нам. Судя по всему, вплоть до надписей, это какой-то сектантский корабль, только не хлыстов, скопцов или иных изуверов-сектантов, а какой-то особенный... Всю­ду — напоминание о Содоме. Но как же из Содома могли появиться женолюбы? Ведь, по Библии,  в Содо­ме не было ни одного праведника”.
    Путилин провел рукой по лбу.
    ¾ Темно... темно... — вслух прошептал он. Вдруг он вздрогнул, насторожился. До него донес­лись мужские голоса, громкий смех, и в ту же секун­ду он увидел, как в зал вошли три лица. Один был о военной форме, два других — в бальных костю­мах.
    «Куда они направятся?» — прошептал Путилин. И, заметив, что они, о чем-то оживленно беседуя, идут в ту гостиную, где он находится, Путилин быстро спрятался за широкую шелковую портьеру.
    ¾ Да брось, барон, чего ты так разволновался? — мягким, насмешливым голосом грассировал один ден­ди другому.
    ¾ Но позвольте, господа, это ведь необыкновенно. Вы слышали, что сказал сейчас наш Игнат? Вы видели ужас, который отразился на его физиономии при виде меня? «Никого еще нет?» — спросил я его. Вдруг он выпучил на меня глаза, затрясся весь и с трудом, заикаясь, пролепетал: «Никого-с... за исключением вас». — «Как за исключением меня, когда я только что приехал, болван?» — дал я на него при вас окрик. «Никак-с нет, вы... вы давно уж приехали». И в ужа­се вытаращил на меня глаза, чуть не крестясь. Что вы на это скажете?
    ¾ Да, это очень странно, — взволнованно про­шептал военный.
    ¾ Пустяки! Просто болвану или причудилось,илихлопнул остатки нашего шампанского. А вот что ты брелок-жетон свой потерял — это скверно, барон. И где это тебя угораздило?
    Барон схватился за голову.
    ¾ Ей-богу, не знаю… Очевидно, в последний раз... тогда, с княгиней...
    ¾ Это вот посерьезнее твоего двойника.
    ¾ Я думаю, господа, что нам следует бросить эту затею. И мне, и тебе, барон, и тебе, граф, — нервно вмешался в разговор военный. — Пошутили — и баста. Во-первых, здесь на нас косятся. Мы не присут­ствуем на наших мессах Содома. Идет уже шушу­канье. Нас могут заподозрить в ренегатстве. Во-вторых, il nya pas de cheval qui ne bronche. Конь о че­тырех ногах — и тот спотыкается. Можно попасться. А в-третьих, мне очень не нравится потеря тобою же­тона и особенно твой двойник.
    Барон побледнел.
    ¾ Ах, Жорж, ради Бога, не пугай меня этим про­клятым двойником! Я боюсь, не к смерти ли это?
    ¾ Ну, как не стыдно, господа, так бабничать? — резко проговорил жизнерадостный денди. — Один-другой бокал шампанского, и ваши страхи рассеются, как дым от сигар. Впрочем... впрочем, хорошо. Я согласен на время превратиться вновь в правоверного члена нашего Ордена-клуба, но с условием, что сегод­ня ночью мы предпримем последнюю экскурсию в об­ласть запрещенного нам царства женщин. Идет?
    ¾ H... не знаю, — нерешительно пробормотал во­енный. — Как ты думаешь, барон?
    ¾ Что ж... Если в последний раз, пожалуй… Да к тому же, откровенно говоря, у меня сегодня кошки на сердце скребут. Какое-то отвратительное пред­чувствие.
    ¾ Allez donc, mon bon! Пустяки! Итак, через час — в путь.
    ¾ По обыкновению, мы выедем вместе, а потом разъедемся, — возбужденно проговорил тот, кого на­зывали графом. — У вас намечены визиты?
    ¾ Да... — в один голос ответили барон и князь-воен­ный.
    ¾ Отлично! Ну, а теперь, князенька, идем выпить бокал шампанского. Ты, барон?
    ¾ Нет, уволь, Вольдемар. Идите, я побудунемно­го здесь один... Мне надо прочесть письмо.
    Те ушли. Барон остался один.
    Портьера тихо зашевелилась, и из-за нее, скрестив руки на груди, вышел Путилин.
    ¾ Ну, барон, теперьмы можем побеседовать друг с другом без свидетелей, — по слогам отчека­нил великий сыщик.
    Подавленный крик ужаса вырвался из груди эле­гантного великосветского жуира.
    Лицо его перекосилось от страха. Глаза, широко раскрытые, готовые, казалось, выскочить из орбит, были прикованы к его страшному двойнику.
    ¾ Что это... что это... привидение?! Мой двойник?.. Кто ты? — И барон простер руки вперед, словно же­лая защититься от зловещего призрака.
    ¾ Вы спрашиваете, кто я? Нет, я не ваш двойник, а ваша совесть, облеченная в плоть и кровь, любез­ный барон. Я — карающий призрак, карающая Немезида.
    Со лба барона падали капли холодного пота. Он, близкий к обмороку, бессильно опустился на софу.
    Путилин подошел к обеим дверям и запер их на ключ.
    ¾ Ну-с, теперь будем говорить серьезно. Прежде всего, успокойтесь, придите в себя и— Боже вас со­храни! — не кричите, ибо последствия этой тревоги могут быть роковыми для вас. Я — Путилин, началь­ник сыскной полиции.
    ¾ Вы? Путилин?! — вскочил, как ужаленный, ба­рон.
    ¾ С вашего позволения. Терять времени нельзя. Я буду краток. Вы попались, любезный барон, в пре­ступлении, которое вам должно быть известно.
    ¾ Позвольте! — пришел в себя вероломный член Адамова клуба. — Я вас не понимаю... Что значит весь этот маскарад? Какое вы имеете право...
    ¾ Потрудитесь взглянуть на это. И Путилин невозмутимо спокойно показал барону небольшой золотой жетон.
    ¾ Я нашел его... вы догадываетесь где?
    ¾ Я погиб! — прошептал жуир, закрывая лицо руками.
    ¾ Нет. Пока вы еще не погибли. Вы в моих ру­ках, как сами понимаете, ибо я могу сию минуту вас арестовать. Но я вам предлагаю следующее: вы дол­жны поменяться со мною ролями, и за это я обещаю вам не вмешивать вас в это некрасивое дело.
    ¾ То есть как это поменяться ролями, господин Пути­лин?
    ¾ Очень просто: вы останетесь здесь или можете уехать домой, но только не туда, куда вы собирались сейчас, а я вместо вас — видите, как я похож на вас? — прокачусь на вашей заколдованной тройке вместе с графом и князем — вашими приятелями. Вы согласны?
    Вся краска бросилась в лицо барону.
    ¾ Вы предлагаете мне бесчестие! Это ведь преда­тельство с моей стороны!
    ¾ Называйте, как угодно.
    ¾ Ни за что!
    ¾ Очень жаль. В таком случае я вас арестую. Завтра ваше имя прокатится по Петербургу. Вы по­гибнете и... ровно ничем не поможете этим вашим со­общникам по... шалостям, ибо одновременно с арестом вас я арестую и тех двух джентльменов, кото­рые только что вышли отсюда. Выбирайте. Но скорее. Я смотрю на часы. Через две минуты — ваш ответ.
    И Путилин стал смотреть на золотую луковицу. Страшная внутренняя борьба происходила, очевид­но, в попавшемся бароне.
    ¾ Время прошло. Ну?
    ¾ Я... я лучше застрелюсь! — с отчаянием в голо­се воскликнул барон.
    ¾ Стреляйтесь. Но тоже скорее. Или... «именем закона»...
    ¾ Постойте... погодите... Ну, хорошо, я согласен... Вы даете мне честное слово, что я не буду вмешан в эту историю?
    ¾ Даю.
    ¾ Что же вы от меня требуете? Что я должен де­лать?
    ¾ Слушайте внимательно. Сейчас мы спустимся вниз вместе с вами. Ваши страшные атрибуты у вас в шинели?
    ¾ Да.
    ¾ Где вы перевоплощаетесь?
    ¾ Да тут же в каморке, рядом с вестибюлем. Игнат — наш верный человек.
    ¾ Отлично. Я переоденусь в ваш плащ и маску и надену вашу шинель, вы облачитесь в мою шубу, затем вы прикажете Игнату оповестить графа и кня­зя, что ждете их уже в санях. А сами отправляйтесь домой... нет, впрочем, лучше спрячьтесь тут же, в вашем клубе. Этим вы снимете с себя подо­зрение в измене. Поняли? Вы не будете виноваты ни в чем.
    При виде двух баронов Ш., спускающихся по лест­нице, человек в синем камзоле чуть не упал в обмо­рок.


ОГНЕННАЯ ТРОЙКА. ПУТИЛИН ПОГИБ. ГИБЕЛЬ СОДОМА


    Время тянулось до удивитель-ности медленно.
    Если вообще ожидание — вещь не из приятных, то наше ожидание было вдвойне таковым, так как мы оба — я и милейший агент Х. — тревожились за участь Путилина, скрывшегося в подъезде неведомо­го дома.
    ¾ Что это может быть за дом? — тихо перегова­ривался я с X.
    ¾ Судя по нескольким экипажам, подъехавшим к нему, я думаю, что это клуб или какое-нибудь иное общественное собрание. В такой поздний час в гости ездить не принято.
    ¾ Но что там делает Иван Дмитриевич?
    ¾ Будьте покойны, доктор, наш орел зря не при­летел бы сюда.
    ¾ Однако... один... ночью... в неизвестном поме­щении, — пробормотал я. Х. усмехнулся.
    ¾ Ну, за Ивана Дмитриевича особенно трево­житься не приходится.
    ¾ Однако, любезный господин X., и орлы попадаются. Смотрите, что это?
    Мы ясно увидели, как из подъезда вышла фигура, закутанная в шинель, и села в поджидавшую тройку. Спустя несколько минут вышли еще две фигуры, так же быстро уселись, ямщик гикнул, и тройка, дружно подхваченная лихими конями, понеслась по направле­нию к нам. Я, сообразив, что она пронесется мимо нас, напряг все зрение, чтобы лучше рассмотреть та­инственных ездоков. В эту секунду, когда она порав­нялась с нами, у меня вырвался подавленный крик ис­пуга.
    За исключением ямщика, в санях сидели не люди, а какие-то безобразные чудовища с круглыми голова­ми и огромными огненными глазами.
    ¾ Огненная тройка! Вампиры! — прошептал я. — Вы видели, видели, X.?
    ¾ Видел, — спокойно ответил он.
    ¾ И вы говорите это таким спокойным тоном?
    ¾ А чего же волноваться, доктор? Мы ведь полу­чили от Ивана Дмитриевича инструкции-приказа­ния.
    ¾ Да, да... Стало быть, там, в этом доме, обитают эти дьяволы! И там один — наш друг!
    ¾ Подождем назначенного часа. Если он не явит­ся, ну, тогда мы начнем действовать.
    Несмотря на кажущееся спокойствие X., я, однако, уловил в его голосе тревожные нотки.
    Вот и этот назначенный час. Путилина не было. Путилин не являлся.
    ¾ Ну, теперь быстрым аллюром и — к властям! — отрывисто бросил X.
    Мы мчались с бешеной быстротой. Вот и Управле­ние, к начальнику которого мне дал карточку мой знаменитый друг.
    Генерал еще не спал. Мой взволнованный вид и заявление, что я по важнейшему делу от Пути­лина, сделали то, что я немедленно был принят гене­ралом.
    ¾ Что такое? Что случилось? — даже привско­чил он.
    ¾ Путилин погиб!
    Я подал ему карточку, рассказывая отрывисто, что сейчас произошло.
    ¾ И вы видели, доктор, эту заколдованную трой­ку с тремя вампирами-седоками?
    ¾ Видел, вот как вижу вас, генерал.
    ¾ И она отъехала от этого дома?
    ¾ Да. Ради Бога, торопитесь, генерал. Каждая секунда дорога.
    ¾ Успокойтесь, я еду сейчас туда сам. Генерал позвонил и начал отдавать целый ряд приказаний.
    Через полчаса по требованию «именем закона» дверца подъезда таинственного дома открылась и в помещении Адамова клуба резко зазвенели жандарм­ские шпоры. Переполох и смятение произошли не­обычайные. Изумленным властям предстали многие диковинные картины из библейской истории о греш­ном городе. Изумление и конфуз усугублялись еще тем обстоятельством, что участниками «шалостей» являлись высокопоставленные лица.
    Путилинав клубе не оказалось.


ПОСЛЕДНИЙ ВАМПИР

    — Не скажу, чтобы я чувствовалсебя хорошо, усевшись на эту «дьявольскую» тройку... — рассказы­вал нам Путилин в шесть часов утра этой памятной ночи. — Я не боялся почтенных вампиров,но боялся того, что голосом могу выдать себя и этим самым ис­портить эффект финального акта курьезно-мрач­ной трагикомедии. А ты ведь знаешь, доктор, что я люблю работать чисто, доводя дело до бесспорного конца.
    Мы мчались, устрашая прохожих своей диковин­ной маской. Честное слово, это была забавная исто­рия! Я, Путилин, начальник сыскной полиции, — в ро­ли пресыщенного савраса, пугающего мирных обыва­телей столицы! Но нечего было делать: чтобы не выдать себя, надо было поступать так же, как посту­пали эти титулованные идиоты.
    ¾ Ты куда, Жорж? — обратился граф к князю.
    ¾ На бал к Я-вым. Ты разве забыл пари наше? Я дал слово, что проделаю такую же историю, какую ты проделал с графиней Г., но только... может быть, успешнее...
    ¾ Смотри не попадись! Теперь все в панике...
    ¾ Увидим! — хвастливо процедил сквозь зубы князь. — А ты?
    ¾ Потом узнаешь. Стой! Ну, я покидаю вас. Bon­ne chance, полного успеха!
    И с этими словами граф выскочил из саней. Я ос­тался вдвоем с князем.
    ¾ А ты, барон?..
    ¾ М... м... не знаю... Я, может быть, поеду до­мой, — промолвил я «неопределенным» голосом.
    ¾ Нет, ты сегодня невозможен! — недовольно ответил князь.
    Мы подъезжали к ярко освещенному подъезду.
    ¾ Ну, я сюда. Ты поедешь дальше? — срывая с себя маску и пряча ее в карман, спросил князь.
    ¾ Нет, я пройдусь пешком, — опять промычал я, вылезая из саней.
    Князь скрылся в подъезде.
    Минут через пять я входил в роскошную перед­нюю — вестибюль дома Я-вых.
    Тут дежурили ливрейные лакеи-гайдуки в ожида­нии выхода своих господ.
    Наскоро сбросив шинель упитанному лакею, я бы­стро поднялся по лестнице и стоявшему у первой пло­щадки лестницы лакею приказал:
    ¾ Пойди и немедленно вызови ко мне господин Я-ва. Скажи, что барон Ш. просит его по экстренно­му делу.
    Лакей посмотрел на меня с удивлением, но сейчас же бросился исполнять мое приказание.
    Прошло несколько минут, и ко мне подошел эле­гантный господин средних лет, во фраке.
    ¾ Господин Я-ов? — спросил я.
    ¾ Да.
    Облако недоумения лежало на его холодном, над­менном лице.
    ¾ Я — Путилин, начальник сыскной полиции. Мне необходимо переговорить с вами по важному делу. Не найдется ли у вас уголка, где я мог бы объяснить вам причину моего приезда к вам?
    ¾ Пожалуйста... Сюда вот... — отвечал он, силь­но пораженный.
    Мы вошли в небольшую комнатку.
    ¾ Признаюсь, я поражен, господин Путилин... В чем де­ло? — начал он.
    ¾ Вы слышали про появление в Петербурге ка­ких-то вампиров, про их жертвы?
    ¾ Как же, как же…
    ¾ Ну, так вот, я боюсь, что сегодня, через час, а может быть, и раньше один из них может смертель­но напугать вашу супругу. Я приехал избавить ее и вас от этого потрясения. Предупреждаю вас, «вам­пир» уже в вашем доме.
    ¾ Что?! — побледнел, как полотно, Я-ов. — Вам­пир у меня?! В моем доме?! Вы... вы шутите, monsie­ur Путилин?
    ¾ Не имею этой привычки, особенно с незнако­мыми мне людьми, — отрезал я. — Скажу вам более, я даже знаю, кто этот страшный «вампир». Вам угод­но, чтобы он был пойман?
    ¾ О, monsieur Путилин! — взволнованно произнес Я-ов, схватывая меня за обе руки. — Спасите нас от этого ужаса! Как нам благодарить вас! Я теряю го­лову... Я ничего не понимаю...
    В таком случае мы поступим вот так. И я начал диктовать ему мой план. Он, растерян­ный, пораженный, кивал головой:
    ¾ Хорошо... хорошо...
    ¾ А супругу вы предупредите,чтобы она не пу­галась. Идемте, господин Я-ов.
    Будуар тонул почти во тьме. Карельская лампа была почти совсем подвернута.
    Дверь будуара тихо раскрылась, и в него вошла высокая фигура дамы в белом платье.
    ¾ Слава Богу, бал кончился, — послышался вздрагивающий женский голос.
    В ту же секунду два ярко-огненных глаза вспых­нули во мраке будуара.
    ¾ Ни с места, сударыня, я — вампир! Вы должны быть моей, иначе вы погибнете страшной смертью.
    Перед белой фигурой женщины появилась высо­кая, черная фигура со страшным лицом неведомого чудовища.
    ¾ Ах! — вскрикнула в испуге женщина. «Чудовище» бросилось и схватило ее в свои объ­ятия.
    ¾ Моя! Моя!
    ¾ Разве? — вдруг загремел я, выскакивая из-за портьеры. — Вы думаете, любезный князь, что госпожа Я-ва принадлежит вам? А как же супруг госпожи Я-вой? Господин Я-ов, пожалуйте сюда!
    С зажженным канделябром в будуар ворвался господин Я-ов.
    ¾ Мерзавец! Негодяй! — прохрипел он, бросаясь на князя-»вампира».
    Крик ужаса вырвался из груди великосветского «шалуна».
    ¾ Ну, князь, довольно маскарада! Потрудитесь снять вашу страшную маску. Мы с вами отлично про­катились на тройке, ха-ха-ха!
    Маска слетела с его лица. Он в ужасе уставился на меня.
    ¾ Что это... барон?
    ¾ Двойник его, любезный князь, Путилин к ва­шим услугам!
    Наутро князь-«вампир» застрелился. Барона Пу­тилин не тронул, а графу не поздоровилось. Его карь­ера была окончена. Ввиду многих щекотливых причин дело об Адамовом клубе было замято. Но Содом все-таки погиб, благодаря не... огненному дождю, а та­ланту гениального русского сыщика.




ТАЙНЫ ОХТЕНСКОГО КЛАДБИЩА



ВИДЕНИЯ КЛАДБИЩЕНСКОГО СТОРОЖА

    Как-то сидели мы с Путилиным в его кабинете и вели оживленную беседу на тему о таинственных явлениях загробного мира, о привидениях, о пробле­мах теософической науки.
    Путилин был всегда большим позитивистом, а я, каюсь, несмотря на мою профессию доктора, был склонен допускать «то, что и не снилось нашим мудрецам», как великолепно говорит Гамлет своему дру­гу Горацио.
    Как раз в разгар нашего страстного спора в дверь кабинета постучались, и на приглашение войти на по­роге появилась фигура старшего дежурного агента.
    ¾ Что вам, голубчик? — обратился к нему Путилин.
    ¾ Довольно странный случай, Иван Дмитрие­вич, — начал он. — Сейчас явился сторож Охтенского кладбища и сильно домогается вас видеть. На мой вопрос, зачем вы ему требуетесь, он заявил, что ре­шил обратиться к вам, «так как у него на кладбище не все благополучно, покойники шалят», как он выра­зился.
    Путилин чуть заметно вздрогнул.
    Это было действительно удивительно странное со­впадение: мы говорили сию минуту о явлениях с того света, а тут вдруг сейчас же подтверждение, что по­койники ведут себя «неспокойно».
    Я торжествующе поглядел на Путилина.
    ¾ Что? Видишь? — бросил я ему.
    ¾ Пока, положим, я ровно ничего не вижу, — улыбнулся он кончиками губ. Затем повернулся к агенту: ¾ Скажите, а этот кладбищенский сторож в своем уме? Не пьян? Не в припадке белой го­рячки?
    ¾ Кажется, нет ничего подобного, но вид у него — растерянный, испуганный.
    ¾ Что же, впустите его сюда.
    Походкой, изобличающей бывшего солдата, в ка­бинет вошел среднего роста старик со щетинистыми усами и большим сизо-багровым носом и встал во фрунт.
    ¾ Здравия желаю, ваше превосходительство!
    ¾ Здравствуй, любезный. Ты — кладбищенский сторож?
    ¾ Так точно, ваше превосходительство.
    ¾ Зовут тебя?
    ¾ Петр Оковчук.
    ¾ Так вот, Оковчук, что такое стряслось у тебя на кладбище?
    ¾ Примерно сказать, и сам понять не могу, а только — большие страсти...
    ¾ Ого! Даже «большие страсти»? Расскажи, что это за страсти. Впрочем, скажи сначала, тебя по­слал кто-нибудь к нам, в сыскное, или ты сам уду­мал?
    ¾ Я сначала докладывал кладбищенскому духовенству, что так и так, дескать, не все у нас бла­гополучно на кладбище, а отец протоиерей и дьякон на меня напустились. «Ты, — говорят они, — верно, до того залил глаза винищем, что тебе всякая нечисть стала чудиться». Я оробел, а опосля рассказал обо всем приятелю моему, мастеру-монументщику. Тот мне и сказал: обратись, говорит, в сыскную полицию, они разберут все, мало ли что быть тут может. Ты — сторож, ты — отвечать будешь...
    ¾ Отлично. Ну, а теперь рассказывай о твоих страстях и чудесах, — улыбнулся Путилин.
    Старик сторож откашлялся в руку и начал:
    ¾ Примерно дней десять тому назад вышел я поздней ночьюиз своей сторожки, чтоб посмотреть, все ли спокойно на кладбище. Обогнув церковь и идя мимо крестов и памятников, вдруг увидел я красный, огненный свет, как бы от фонаря. Он был далеко от меня и словно передвигался с места на место. Ото­ропь меня взяла. Кто, думаю, в такую глубокую ночь с фонарем на кладбище путается? Однако, осмелев, я пошел на диковинный свет, тихо стуча в деревян­ную колотушку. Вдруг только что, значит, сделал я несколько ша­гов, как закричит кто-то, как захохочет жалобно та­ково: «Oxo-xo-xo! А-ха-ха-ха!»
    Волосы заходили под картузом у меня. Творя мо­литву, бросился я к сторожке моей и всю ночь, вплоть до утра, стучал зубами со страху.
    ¾ А утром не обходил кладбище?
    ¾ Как можно, ваше превосходительство, обходил.
    ¾ И ничего подозрительного не усмотрел?
    ¾ Как есть, ничего. Все в порядке: венки, значит, лампадки, образа.
    ¾ Продолжай дальше.
    ¾ На следующую ночь вышел я опять обходом. Этот раз порешил колотушкой не стучать. Дай, думаю, втихомолку погляжу, что за чудо такое с красным ог­нем, будет он али нет. Хорошо. Иду это я вторым разрядом, что близ первого, ан опять свет, только уж не красный, а зеленый... Увидел я его, и вот, по­верите ли, ноги к земле приросли... Пошел я на него, вдруг задрожал весь и упал со страха. Между памят­никами стояла белая фигура высокого покойника. По­койник махал белыми руками и жалобно стонал. Па­мять у меня отлегла. Сколько времени провалялся около могил, так что не могу определить. Очухал­ся, когда уже светать зачинало. Встал, перекрестил­ся и — прямо к батюшке и дьякону. Рассказал им, а они меня, значит, и шуганули. «Пьяницы вы все, вот что!»
    ¾ Скажи, Оковчук, а ты в самом деле не перело­жил ли?
    ¾ Вот как перед истинным, ваше превосходительство. Ни капли во рту, почитай, уж месяц не было, потому зарок дал не пить.
    ¾ Скажи, ты видел красный и зеленый свет и по­койника, вставшего из гроба, в одном и том же месте кладбища или в разных?
    ¾ Нет, ваше превосходительство, почитай, в одном самом.
    ¾ Ты, конечно, хорошо знаешь это место и все памятники, которые там находятся?
    ¾ Как нельзя лучше. Столько лет я ведь сторо­жем при кладбище... Каждую могилку знаю.
    ¾ Но точно указать тот памятник, где ты увидел страшное привидение, можешь ты или нет?
    Старик сторож сокрушенно развел руками:
    ¾ Этого вот не могу, потому со страха плохо уж и видел я.
    Путилин на минуту задумался.
    — Вот что, Оковчук, пожалуй, ты хорошо сделал, что обратился ко мне. Сегодня я лично приеду к тебе под вечер. Ты карауль меня и проведи в свою сторож­ку. Но помни: о моем приезде — никому ни гугу! Ни слова! Будь нем, как те могилы, которые ты охраня­ешь...
    Когда мы остались вдвоем, Путилин с улыбкой обратился ко мне:
    ¾ Ну, доктор, тебе везет: таинственное приключе­ние совсем в твоем излюбленном духе.
    ¾ А что ты думаешь, Иван Дмитриевич, обо всем этом?
    ¾ Пока еще ничего. А ты вот лучше, как доктор, скажи мне, не являются ли все эти видения почтенно­му сторожу, как галлюцинация, как последст­вия того обстоятельства, что он вдруг сразу круто бросил пить? Очевидно, он выпивал изрядно. Переход от пьянства к трезвости не мог ли вызвать известного мозгового явления, шока?
    ¾ Очень может быть. Медицина знает массу таких явлений, недаром алкоголизм дает такую поразительно огромную цифру душевных заболева­ний.
    ¾ Что же, во всяком случае, проверить эту зага­дочную историю не мешает. Кстати, я пока свободен. Ты, разумеется, не прочь прокатиться со мною на Охтенское кладбище?
    ¾ О, с наслаждением! — вырвалось у меня. — Когда?
    ¾ Сегодня, под вечер, я заеду за тобой. Поджи­дай меня.


«МЕДНЫЙ ЗМИЙ»

    Падали ранние сумерки холодного осеннего петер­бургского дня, когда мы подъехали к Охтенскому кладбищу.
    Свинцовое небо низко-низко повисло над ним и плакало холодными редкими слезами.
    Было пронизывающе сыро, угрюмо, тоскливо.
    С печальным шумом проносился ветер по почти обнаженным верхушкам кладбищенских деревьев, срывая последние желтые мертвые листы.
    «Царство мертвых» навевало невыразимую пе­чаль...
    У ворот кладбища нас встретил старик сторож.
    При виде моего знаменитого друга огромная ра­дость засветилась в его полувыцветших старческих глазах.
    ¾ Изволили пожаловать, ваше превосходительст­во! — бросился он почтительно высаживать Путилина из экипажа.
    ¾ Не трусь, не трусь, старина, всех покойников твоих успокою, они не будут у меня бунтовать! — по­хлопал рукой по плечу сторожа. — Ну, веди нас к то­му таинственному месту, где тебя так напугал загроб­ный свет и мертвец...
    На кладбище было совершенно безлюдно.
    Раз только, покуда мы шли узкими дорожками между рядами могил, нам встретился могильщик с железной лопатой в руках.
    Он слегка приподнял картуз и безразлично погля­дел на нас.
    ¾ Вот, ваше превосходительство, примерно в этом месте, — по­вернулся к Путилину старик сторож.
    Тут, в этом пространстве, указанном им, находи­лось могил около пятнадцати... Скромных крестов было только два, остальные — все дорогие памятники.
    ¾ Здесь, верно, места подороже, для богатых? — спросил Путилин кладбищенского сторожа.
    ¾ Так точно-с...
    Путилин стал обходить их, внимательно вгляды­ваясь в памятники и вчитываясь в их надписи.
    — «Отставной гвардии ротмистр...», «Потомствен­ный почетный гражданин...», «Девица Любовь...» — бормотал он.
    Вдруг услышал я его возглас:
    ¾ Смотри, доктор, какой интересный памятник, вернее — странный!
    Я поднял глаза, и при виде этого памятника какое-то неприятно-тоскливое чувство овладело мною.
    Передо мною был род широкого, большого метал­лического бассейна, у бортов которого находились не­большие отверстия, круглые дырки. Посередине его вздымался очень высокий, тонкий медный крест не общего могильного типа крестов, а какой-то особен­ный, странный. Высоты он был сажени в две. Ближе к верхушке его находилась узкая перекладина, с ко­торой спускалась вниз по стволу медная змея с ши­роко раскрытой пастью, с вытянутым из нее тонким змеиным языком.
    ¾ Что это? Это настоящий «медный змий» из Библии? — вырвалось у меня с дрожью страха и от­вращения. — Как могли разрешить поставить такой памятник? Причем на могиле изображение змия?
    ¾ Это точно изволите говорить, ваше высоко­благородие, — угрюмо произнес кладбищенский сто­рож старик. — Нехороший это монумент, не христи­анский. Недаром его все обходят, хотя спервоначала многие приезжали из любопытства на него поглядеть.
    ¾ «Любезной матери и любезному отцу от их лю­бящего сына», — громко вслух прочел Путилин над­пись на узкой медной дощечке, находящейся как раз под свесившейся головой змеи.
    ¾ Давно стоит этот памятник? — задал он вопрос сторожу.
    ¾ Года два-три примерно.
    ¾ А ты не знаешь ничего больше про него?
    ¾ Без меня все это случилось, ваше превосходительство... Я в это как раз самое время уезжал на пять месяцев в дерев­ню свою. Мне опосля, как я вернулся и стал о нем спрашивать, рассказывали, что похоронены тут бога­теи большие — старуха-купчиха с мужем своим. Почи­тай, чуть не в один день померли они. Потом, слышь, такая история вышла, что сын евойный начальство упросил разрыть могилу и выкопать гроба, а для чего — уж я не знаю. Только что, значит, стали могилу разрывать, а оттуда гады-змеи так и стали выползать. Страшная сила их! Так и лежат, клубками свернув­шись, так и шипят! Жуть взяла всех. Отскочили от могилы и могильщики, и начальство кое было, и ду­ховенство. Скорей стали опять засыпать ее, отслужи­ли панихидку — и крышка. Спустя, значит, малое время сынок-то вот и поставил монумент сей.
    Путилин, как мне казалось, рассеянно слушавший рассказ сторожа, вдруг опустился на колени и прило­жился ухом к одной из дыр в бассейне-памятнике. Он слушал что-то несколько секунд, потом встал и очень пристально, внимательно стал осматривать бассейн-постамент «медного змия».
    ¾ Ого, как непрочно работают наши монументных дел мастера! — усмехнулся великий сыщик. — Крест стоит так недолго, а уж шатается.
    ¾ Да им что: им бы только деньги сорвать, — философски заметил старик сторож.
    Путилин еще минут десять повозился около отвра­тительного памятника.
    ¾ Ну, а теперь, старина, веди нас к себе в гости, в твою сторожку.
    Старик сторож повел нас.
    ¾ Мы долго останемся здесь, Иван Дмитриевич?—спросил я моего друга.
    ¾ Да, порядочное количество времени. Ранее глу­бокой ночи мы не выберемся отсюда.
    ¾ Так для чего же мы забрались в такую рань?
    ¾ Для того чтобы при дневном еще свете полю­боваться некоторыми памятниками. Ночью при фона­ре это было бы не совсем удобно.
    ¾ Гм... Признаюсь, не особенно приятная перспек­тива торчать в этом мрачном месте столько часов, — недовольно пробурчал я. — Что мы будем тут делать?
    ¾ Разве? — рассмеялся Путилин. — Обстановка как раз по тебе, мистику и оккультисту. А время мы как-нибудь убьем в продолжении нашего спора, кото­рый был так неожиданно прерван.


В СТОРОЖКЕ КЛАДБИЩЕНСКОГО СТОРОЖА

    А обстановка была действительно на редкость не­обычайная, такая, в какой я еще никогда не бы­вал с моим другом, талантливейшим русским сы­щиком.
    А куда только, как вам известно, не заносила нас судьба! Бывали мы в самых страшных вертепах Сен­ной и иных столичных притонах, где заседали воры, убийцы, проститутки, бродяги; попадали мы в самые тайно заповедные уголки сектантских изуверских «ко­раблей» (скопцов и хлыстов); доводилось нам дневать и ночевать в монастырских коридорах, подвалах и кельях; попадали мы на ослепительно блестящие ра­уты-балы петербургской знати, где величайшие мо­шенники и шулеры были облачены во фраки от Тедески.
    Но сегодняшнее наше пребывание, честное слово, было особенно любопытно!
    Ночь... Глухое, отдаленное кладбище... Крошечная хибарка кладбищенского сторожа...
    И в ней — великий сыщик в генеральском чине и ваш покорнейший слуга, доктор медицины.
    И по какому делу? По какому поводу? Абсолютно по совсем непонятному, по крайней мере, для меня...
    ¾ Ну, старина, — ласково обратился Путилин к старику сторожу, — если уж ты назвал гостей, так будь и любезным хозяином. Не соорудишь ли ты само­варчик? Признаться, я чертовски прозяб, да и док­тор тоже.
    ¾ О, Господи, да с радостью, ваше превосходи­тельство! Честь такая... Только не обессудьте: чаишко плохонький у меня, — засуетился донельзя сму­щенный старик.
    И вот вскоре в убогой конуре на колченогом столе появился и запел свою заунывно-тоскливую песню ста­рый-престарый, кривобокий самовар.
    ¾ Ну, доктор, распоряжайся, а я немного подумаю. — И, скрестив руки на груди, низко склонив свою ха­рактерную голову, Путилин погрузился в продолжи­тельное раздумье.
    Необычайность обстановки взвинтила мои нервы, и я, подобно Путилину, не притрагивался к налитому стакану чая.
    Злобные порывы осеннего ветра с воем проноси­лись над сторожкой, словно хотели сорвать и унести ее старую крышу.
    Мелкие, но частые капли дождя били в стекла ма­ленького окна. Пламя крохотной жестяной лампочки вздрагивало.
    Путилин по своей всегдашней привычке что-то ти­хо бормотал сам про себя.
    Несколько раз до меня долетало:
    ¾ А если так... нет, нет... но кто?
    ¾ Да, кто, доктор? — вдруг громко спросил Пути­лин.
    Я oт неожиданности вздрогнул.
    ¾ Что такое, Иван Дмитриевич? О чем ты говоришь?
    ¾ Я тебя, мистика и оккультиста, спрашиваю,ктопоявляется в белом на могиле?
    ¾ Бог с тобой, Иван Дмитриевич, я-то почем знаю? — ответил я.
    ¾ Кто из этих мертвецов выходит из гроба и на­рушает зловещий покой этого последнего пристанища мятущегося человечества?
    ¾ Свят, свят, свят! — донеслось до меня испуган­ное шамканье-всхлипывание старика сторожа. Его всего трясло от страха. Путилин посмотрел на часы. Было начало одиннадцатого часа. Он стал одевать пальто.
    ¾ Куда ты? — с удивлением спросил я его.
    ¾ Надо, почтенный доктор, еще раз осмотреть кое-что, — спокойно ответил он.
    ¾ Как?! Ты один собираешься идти в эту тьму в глубь кладбища? — вскричал я.
    ¾ Да. Ни ты, ни этот почтенный страж не нужны мне сейчас. Что касается тьмы — у меня, как тебе из­вестно, есть отличный помощник.
    И он указал на свой знаменитый потайной фо­нарь.
    ¾ Но мало ли что может случиться? Ты — один. Тут такая глушь... Разреши мне идти с тобой.
    ¾ Не надо. Мертвецов, выходцев из гроба, я не боюсь, а живых людей — тоже. Как тебе известно, я умею недурно стрелять из револьвера.
    И он ушел.
    Тревожное чувство не покидало меня.
    Чтобы как-нибудь рассеяться, я втянул старика-сторожа, предложив ему стакан чая, в оживленный разговор. Но — увы! — вся тема разговора опять сво­дилась чудесным образом к кладбищу, покойникам, к тем разным случаям и происшествиям, вплоть до за­живо погребенных, свидетелем которых довелось быть старику.
    Правда, порассказал он мне немало любопытного.
    Особенно врезался мне в память рассказ его о де­вушке, похороненной в состоянии летаргического сна.


ЗАЖИВО ПОГРЕБЕННАЯ

    — Дело это, значит, было по весне. Утром прибы­ла на кладбище богатейшая погребальная процессия. Карет, венков — страсть! Господа все важные, сейчас видать, что похороны благородные. Узнал я, что хо­ронят генеральскую дочь, барышню восемнадцати год­ков. Плачу сколько было — и-и! Особенно мамаша убивалась. Хорошо похоронили барышню, щедро всех оделили, мне даже трешку дали. Я в те поры — нечего греха таить — задувал изрядно, пил, значит. На ра­достях-то я важно помянул покойницу с могильщиком Кузьмой. Вернулся в сторожку свою, вот в эту самую, и завалился спать. Проснулся — вечер, ночь почти. Вдруг это, значит, дверь моей сторожки с треском рас­пахнулась и вошел, а почитай, вбежал офицер. Моло­денький такой, статный, красивый. Лицо — белее по­лотна, трясется весь. Прямо ко мне.
    ¾ Ты, — говорит, — кладбищенский сторож?
    ¾ Я, ваше благородие.
    ¾ Хоронили сегодня дочь генерала, девицу?
    ¾ Хоронили.
    ¾ Знаешь, где могила ее?
    ¾ Знаю. Как не знать!
    Говорит это он так тяжело, словно вот душит что его. Чуть не плачет.
    Что, думаю, за диво такое? Кто это, примерно, он, что так убивается, с чего это он ночью ко мне пожа­ловал? Признаться, за нос себя ухватил: не с уго­щенья ли, мол, все сие снится мне?
    Вдруг схватил это он меня за руку.
    ¾ Слушай, — говорит, — яви ты божескую ми­лость, пойдем скорей туда, к этой могилке, и раскопа­ем ее поскорее!
    Я, как бы сказать, обалдел даже.
    ¾ Как, ваше благородие, раскопать? Могилку-то? Да зачем это? Да разве позволяют могилы раскапы­вать?
    А он все сильнее трясет меня за руку.
    ¾ Ах, — говорит, — ничего ты не понимаешь! Не­льзя могилы раскапывать, а живых людей хоронить можно?
    Оторопь, жуть взяли меня.
    ¾ К-как так, ваше благородие, живых людей? Нешто живых людей хоронят?
    А он, бедненький, аж руки заломил.
    ¾ Хоронят, хоронят, хоронят! — закричал он. И как зарыдает, заголосит!
    ¾ Слушай, — говорит, — старик. Я любил эту де­вушку, скоро думал женихом ее сделаться. Она бо­лезненная немного была, в забытье часто впадала. Од­нажды она мне сказала: если я умру, погодите меня хоронить, потому, может, это не смерть, а сон дли­тельный будет. Теперь вот я в отлучке был, в дальнем городе. Приехал сейчас вот, вдруг узнаю, что сегодня уж она похоронена.
    Офицер, значит, забегал по моей сторожке.
    ¾ Живую похоронили! Живую закопали! — Бросился он ко мне опять, руки на плечи положил мне и, точно безумный, стал кричать:
    ¾ Скорее, скорее, старик, идем туда, отроем мо­гилу, может, Бог даст, не поздно еще, может, она не проснулась еще в гробу!
    Отшатнулся я от него.
    ¾ Нет, — говорю, — ваше благородие, от этого ослобоните, на такое дело я не пойду.
    ¾ Отчего?! — кричит, а сам меня за грудку тря­сет.
    ¾ Оттого, значит, что за это меня не только со службы сгонят, а еще под суд предадут. Какое яимеюполное право чужие могилы раскапывать? За это в Сибирь угонят.
    ¾ А крест у тебя на вороту есть? А ежели христи­анская душа в лютых муках погибнет?
    ¾ А вы, — говорю ему, — бегите, ваше благоро­дие, к батюшке, к о. настоятелю. Ему про все расска­жите. Коли он разрешит, так мы в минуту могилку раскопаем, всех могильщиков скличем.
    А он как заломит опять руки, аж пальцы захру­стели.
    ¾ Да не согласятся, — кричит, — они без разре­шения властей разных, а время идет! Господи! Гос­поди!
    И вдруг это бац мне в ноги:
    ¾ Смилуйся! Пойдем! Помоги!
    ¾ Не могу...
    ¾ Денег тебе дам... хочешь триста рублей?
    ¾ Нипочем, ваше благородие.
    ¾ Хочешь тысячу? Две? Только скорее, только скорее!
    Трясет это его всего, аж жалостно глядеть.
    ¾ Встаньте, — говорю, — ваше благородие, не тре­вожьте себя: не пойду я на такое дело.
    Вскочил это он. Лицо — темное, глаза сверкают.
    ¾ Убийца ты, вот кто! — закричалон и вдруг за­приметил лопату.
    Схватил это он ее и выскочил из сторожки моей. Я — за ним. Что ж бы вы думали? Только что вы­скочили мы из сторожки, как на могильщика Кузьму наскочили. Он это ко мне шел опохмелиться. Офицер мой к нему. Быстро-быстро стал ему растолковывать, одной рукой лопату в руки сует, другой — сотенные билеты. Смотрю: Кузьма соглашается!
    ¾ Кузьма, в уме ли ты своем? — крикнул я ему.
    ¾ Ничего, — говорит, — Евсеич! Могилку живо откопаю да так же быстро и закопаю. До утра дале­че. Никто, окромя тебя, и знать про то не будет. А ко­ли что случится — ты в стороне. Бог ее знает: может, его благородие и правду говорит. Неужто христиан­ской душе погибать?
    И принялись это они за свою страшную работу. А у меня вот, поверите ли, зубы со страха щелкают.
    Чем, думаю, дело это страшное кончится? Могилка-то барышни неподалеку от сторожки моей находилась. Хоть не видно мне было, а слышно очень хорошо. Сколько уж времени прошло, не помню теперь. Вдруг это как закричит кто-то таково страшным голосом! Ноги подкосились у меня! Побежал я, спотыкаясь, на крик и вот теперь, поверите ли, не могу вспомнить спо­койно, что увидел я.
    ¾ Что же вы увидели, старина? — спросил я, силь­но заинтересованный рассказом кладбищенского сто­рожа.
    ¾ Эх! Лучше бы не вспоминать... Могила, значит, разрыта. У ямы с побелевшим лицом стоит Кузьма, трясется, крестится. А в могильной яме, у гроба, кры­шка которого открыта, бьется, ревет, кричит, головой о землю и гроб колотится офицер.
    ¾ Живую! Голубка моя! Живую тебя схоронили!.. Глянул я -Кузьма фонарем могилу осветил — и захолодел весь: барышня-то лежит в гробу спиной кверху. Ноги вытянуты, руки-то все в крови, ис­кусаны...


СВИСТ «МЕДНОГО ЗМИЯ». ПРИВИДЕНИЕ


    В эту минуту вернулся Путилин. Я облегченно вздохнул и внимательно посмотрел на него. Лицо его было бесстрастно-спокойно.
    ¾ Скажи, в котором часу приблизительно ты ви­дел свет на могилах и белое привидение?
    ¾ Так что, ваше превосходительство, примерно около часу ночи.
    ¾ Отлично. У меня, значит, есть еще время. Док­тор, налей мне чаю и давай беседовать.
    Наученный горьким опытом, что от моего друга ровно ничего не добьешься, пока он сам не захочет чего сказать, я не стал его расспрашивать ровно ни о чем.
    Мало-помалу мы втянулись в продолжение нашего неоконченного спора о материализации душ и пробол­тали с час.
    Старик сторож тихо похрапывал, прикорнув на лавке, служившей ему постелью.
    ¾ Однако, кажется, поpa! — произнес Путилин. Старик сторож проснулся и вытянулся.
    ¾ Надеюсь, теперь-то ты меня возьмешь с со­бой? — живо спросил я Путилина.
    ¾ Нет. Сегодня ты... можешь чересчур испортить свои нервы, и притом совершенно бесполезно. Еще не­известно, появится ли сегодня таинственный свет и вы­ходец из гроба.
    Слушай. Я отлично изучил топографию местности кладбища. Я вас со сторожем размещу неподалеку от сторожки, откуда вы, если что явится, отлично будете все видеть.
    ¾ Но, мой друг, я, кажется, делил с тобой немало похождений до конца! — запротестовал я.
    Путилин усмехнулся:
    ¾ О, до конца еще далеко, доктор!.. Тут, дай Бог, с началом справиться... Во всяком случае, даю тебе слово, что при конце ты будешь присутствовать...
    ¾ Ты, стало быть, что-нибудь уже наметил?
    ¾ Кто знает, кто знает, — загадочно произнес он.
    Мы вышли втроем из сторожки.
    Осенняя непогода улеглась. Затих ветер, дождь пе­рестал. Но тьма стояла, что называется, кромешная. Не было видно ни зги.
    Мы молча, шлепая по лужам, шли за Путилиным, уверенно шагавшим в этой непроглядной тьме.
    Что за гениальная способность была у этого заме­чательного человека быстро ориентироваться во всех обстоятельствах.
    ¾ Остановитесь вот здесь, — тихо прошептал он. — Если ночные видения повторятся и сегодня, вам будет отсюда отлично все видно. Я ухожу.
    И с этими словами Путилин покинул нас.
    Старик сторож шептал слова какой-то молитвы.
    Прошло несколько минут, томительно тяжелых.
    И вдруг мертвенную тишину кладбища прорезало какое-то тоскливо-страшное завывание. Казалось, кто-то не то плачет, не то хохочет. Звуки были настолько зловещи, ужасны, что у меня мурашки пробежали по коже.
    ¾ Барин, слышите? Слышите? — дрожащим голосом проговорил кладбищенский сторож, хватая меня за руку.
    «У-у-у... а-ха-ха! У-у-у!» — продолжал проноситься по кладбищу вой, от которого кровь леденела в жилах.
    Честное слово, я чувствовал, что у меня волосы подымаются дыбом.
    Прошло еще несколько минут, и холодный «белый» ужас овладел мною еще с большей силой: я совершенно ясно увидел синевато-фиолетовый свет...
    ¾ Свят! Свят! Свят! — дрожал старик сторож.
    Вопреки приказанию моего гениального друга, я, собрав все свое мужество, пополз по направлению таинственного света. Какая-то непреодолимая сила влекла меня туда.
    Но мне, не спускающему глаз с этого света, недолго пришлось ползти. Вскоре я испустил подавленный крик ужаса и замер, близкий к обмороку.
    Около высокого креста я увидел... мертвеца.
    Это была белая высокая фигура, плавно размахивающая руками.
    Несколько секунд страшный призрак стоял, вытянувшись во весь рост, затем медленно стал опускаться к земле, словно уходя в нее, возвращаясь в свое мрачное жилище — гроб.
    Одновременно погас и таинственный свет. Снова наступила непроглядная тьма, и только зловещий свист-вой продолжал нестись с того места, где только что было это страшное видение.
    Не помня сам себя от ужаса, я пополз обратно и вскоре налетел на сторожа.
    Сторож даже икал от страха.
    ¾ В-видели? В-видели? — прошамкал он.
    Я бросился бегом к сторожке, вбежал в нее и, покрытый каплями холодного пота, бессильно опустился на лавку.
    Минут через пять дверь распахнулась.
    На пороге стоял Путилин.
    Я быстро взглянул на него, и чувство огромного удивления и искреннего восхищения охватило меня: он был так же невозмутимо спокоен, как и всегда, как будто ровно ничего не случилось!
    ¾ Ты слышал? — подошел я к нему.
    ¾ Слышал.
    ¾ И видел?
    ¾ Что именно?
    ¾ Этот таинственный огонь и этого призрака в бе­лом?
    ¾ Видел. И на более близком расстоянии, чем ты.
    ¾ И ты... ты совершенно спокоен?! Ты говоришь об этом таким тоном...
    ¾ А что же мне прикажешь делать? Падать со страха в обморок? Да? Браво, хорош бы я был «ве­ликий», как иные меня называют, сыщик! Нет уж, это я предоставлю лучше вам — нервным докторам, лю­бящим заниматься чертовщиной и прочими оккульт­ными благоглупостями.
    ¾ Позволь, Иван Дмитриевич, — вспыхнул я, задетый за жи­вое. — Есть мера всякому неверию и всякому всеотрицанию. То, что сейчас произошло, есть факт реаль­ный. Или, быть может, ты и это будешь опровергать? Быть может, у всех нас троих явилась моментальная массовая галлюцинация слуха и зрения?
    ¾ Вот что, доктор, этот спор мы закончим с тобой завтра, так как опять оба приедем сюда. А пока... по­ра по домам! Я устал и страшно хочу спать.
    И Путилин, заявив дрожавшему от страха старикусторожу, что мы приедем завтра (вернее, сегодня, ибо был уже третий час в начале) к ночи и, дав ему ассиг­нацию, взял меня под руку.
    Мы вышли через кладбищенскую калитку.
    — Экипаж наш я оставил в расстоянии полувер­сты отсюда. Придется шлепать по грязи.
    Было около четырех часов утра, когда мы расста­лись, условившись, что сегодня к ночи Путилин за­едет опять за мной.


ТО, ЧТО СТРАШНЕЕ ВСЕГО


    Путилин, по обыкновению, спал очень мало. В одиннадцать часов утра он уже вошел в свой служебный кабинет.
    ¾ Вот, ваше превосходительство, карточка. Этот господин дожи­дается вас.
    Путилин взглянул на карточку и поморщился.

    Сергей Иванович Разудайлов («Укус»)
    Хроникер газеты «Петербургские сплетни»

    ¾ Что ему надо? — недовольно вырвалось у Путилина.
    ¾ По всей вероятности, жаждет каких-нибудь сведений для газеты, — усмехнулся дежурный агент.
    ¾ Укус... И псевдоним-то поистине богомерзкий. Ох уж эти репортеры! Никуда от них не спрячешься: кусают они, точно песьи мухи, сколопендры. Впусти­те его.
    Через минуту в кабинет вбежал рысцой какой-то юркий господин в черном сюртуке с вылезшим из-под воротника галстуком.
    Путилин нарочно принял чрезвычайно суровый вид.
    ¾ Господин Кусайлов? — отрывисто спросил он.
    ¾ Не Кусайлов, а Разудайлов, ваше превосходительство. А Укус — мой псевдоним.
    ¾ Виноват. Что вам угодно?
    ¾ Видите ли, ваше превосходительство... Наша газета ставит своим девизом не только описывать события, но ста­раться их предугадывать, так сказать, предвосхищать.
    ¾ То есть как это, предвосхищать? — с удивлени­ем поглядел на бойкого репортера Путилин.
    ¾ А очень просто. Тут все дело в нюхе. Допустим, пожара еще нет или убийства. Номер газеты может выйти бледным, скучным. Как сделать, чтобы угодить публике, редактору, издателю и заработать одну-другую трешку? Очевидно, выход только один — надо пре­дугадать пожар или убийство.
    ¾ Позвольте, сколько мне известно, пожары и покойников «предугадывают» только... собаки своим во­ем... — еле удерживаясь от смеха, серьезно проговорил Путилин.
    ¾ Xe-xe-xe! Xa-xa-xa! — почтительно рассмеялся репортер, стараясь замаскировать кислое выражение лица. — Честное слово, ваше превосходительство. Это очень ост­роумно.
    ¾ Однако я вас попрошу перейти к делу. Еще раз, чем могу служить?
    ¾ Виноват, продолжаю... Так вот, вчера, вернее, сегодняшней ночью я мог не только предвосхитить не­обычайное происшествие, но дать вполне правдивое описание того, что я видел, узнал.
    «Что он, рехнулся, что ли? Что он за чепуху мне несет?» — с досадой подумал Путилин.
    ¾ Слушайте, господин Кусайлов... виноват, Разудайлов! Во-первых, если вы могли что-либо описать правдивое, то почему вы этого не сделали, а во-вторых, какое до всего этого мне дело?
    ¾ Вам-то, ваше превосходительство?
    ¾ Да, мне-тo! — уже раздраженно вырвалось у Путилина.
    Репортер хитро прищурился:
    ¾ А что вы думаете, ваше превосходительство, если бы сегодня в газете появилась трескучая статья под таким ка­нальским заголовком: «Путилин — на Охтенском клад­бище! Страшная ночь! Таинственные видения! Пути­лин среди выходцев из могил отыскивает страшного преступника!» Да, что вы думаете относительно этого?
    Путилин был поражен донельзя.
    Он даже привстал, с суеверным ужасом глядя на хроникера.
    ¾ Вы... вы откуда же это узнали?
    Лицо репортера сияло торжеством.
    ¾ Что, правда это? Видите, ваше превосходительство, я доказал вам, что иногда можно предвосхищать события.
    ¾ Бросьте болтать ерунду! — резко проговорил Путилин. — Скажите лучше, как вы проследили меня?
    ¾ Очень просто: я слежу за вами так ревностно, как ни один агент не следит за преступником. Что поделаешь: жена, дети, пять человек детей. Надо пятаками зарабатывать кусок насущного хлеба.
    ¾ Нет, честное слово, вы — молодец. Я был бы доволен, если бы у меня все агенты походили на вас! Что же, вы были на кладбище?
    ¾ Был. Мы приехали туда втроем.
    ¾ Как втроем? Кто же еще двое?
    ¾ Я, вы и доктор, ваш приятель.
    ¾ Где же, черт возьми, вы находились?!
    ¾ Позади... на рессорах... хотя, откровенно говоря, путешествие было не из приятных, так я весь был об­леплен грязью, но зато выгодное: оно не стоило мне ни пятиалтынного!
    ¾ И что же вы видели на кладбище?
    ¾ Откровенно говоря, со страха — я ужасно бо­юсь кладбища ночью — я мало что видел. Что-то дья­вольски завывало, мелькал какой-то огонь. Ей-богу, я боялся, как бы вы с вашим доктором не угодили в преисподнюю.
    Путилин хохотал до слез.
    ¾ Ну-с, вернувшись, я бросился в редакцию писать сенсационную статью, но тут меня взяло раздумье, а что, дескать, если этим я разрушу какой-нибудь ге­ниальный план, ход Путилина? И я, скрипя сердце, бросил в корзину начатую статью.
    ¾ Ну, за это большое вам спасибо. Вы — моло­дец. Вы правы, если бы вы поместили статью, вы ока­зали бы мне и правосудию отвратительную услугу. Что же в награду вы хотите получить?
    ¾ Сведения, самые подробные.
    ¾ Хорошо, когда это будет возможно, я вам их дам. Вам — первому.
    ¾ Вы позволите, ваше превосходительство, навещать вас?.. Что вам стоит дать иногда какой-нибудь материалец...
    ¾ Что с вами делать — приходите! — улыбнулся Путилин. — От вас ведь никуда не скроешься.
    Когда сияющий «Укус» вышел из кабинета, Путилин схватился за голову:
    ¾ Честное слово, вот то, что страшнее всего!


ОБЪЯСНЕНИЕ «УЖАСОВ» И «ТАЙН»


    Действительно, в начале одиннадцатого часа ве­чера ко мне вошел Путилин.
    ¾ Признайся, доктор, тебе не особенно улыба­ется мысль вторично испытать ужас перед мрач­ными тайнами Охтенского кладбища? — здороваясь со мной, шутливо спросил он. И рассказал о визите репортера.
    ¾ Откровенно говоря, да. Но, с другой стороны, — мое любопытство сильно подстегнуто. Имей Иван Дмитриевич, од­нако в виду, что я еду с тем условием, чтобы сегодня находиться бок о бок с тобой. Я предпочитаю всякой опасности, всякому ужасу глядеть в глаза, а не на­ходиться от них на почтительном расстоянии.
    ¾ Ладно, ладно, мой храбрый доктор, — улыб­нулся Путилин. — Я помню свое обещание, и сегодня ты будешь вместе со мной очень близко наблюдать таинственный свет и страшный призрак.
    Чем ближе подъезжали мы к кладбищу, тем непри­ятно тоскливое чувство овладевало мною все с боль­шей и большей силой.
    То, что я видел и слышал вчера, вставало передо мною с поразительной наглядностью.
    Вот и оно, это унылое, мрачное кладбище.
    Как и вчера, нас встретил у ворот старик сторож.
    ¾ Ну, что, старина, свет и призрак еще не по­казывались? — обратился к нему Путилин.
    ¾ Никак нет, ваше превосходительство, — угрюмо, с дрожью в голосе ответил сторож. — А выть — воет.
    ¾ Ну, вой — не беда. Это не так страшно. И действительно, пока мы шли до сторожки, все тот же отвратительный унылый, печальный вой-свист проносился по царству мертвых.
    ¾ Кстати, я забыл тебе сказать, какая случилась непонятность, — обратился ко мне в сторожке мой друг. — Оказывается, знаменитый Домбровский, который проделал со мною такую хитроумную шутку с гробом о двух днах, бежал из пересыльной тюрьмы. Мне почему-то сообщили об этом только вчера. Наши милыe порядки... Вчера я получил от него опять письмо. На, прочти...

    «Мой великий друг! Я снова на свободе и очень бы хотел Вас повидать. Где бы только нам с Вами встретиться? Ваш Домбровский».

    ¾ И вот вместо того чтобы ловить этого негодяя, по которому давно уж плачет виселица, я трачу время на это глупое дело.
    ¾ Положим, оно, это дело, довольно загадоч­ное, — ответил я.
    Путилин сделал рукой жест досады.
    ¾ А, все ерунда. Слушай, как я объясняю себе все эти кладбищенские «ужасы» и «тайны». Свист-вой, который ты слышал, происходит по весьма прос­той причине: ветер попадает в отверстия какого-ни­будь памятника и производит эти «страшные» звуки. Это нечто вроде фокуса с пустой открытой бутыл­кой, подвешенной на ветер.
    ¾ Ну, а таинственный свет?
    ¾ Это блуждающие огни. Как тебе известно, блуждающие огни есть не что иное, как фосфоричес­кое свечение гниющих органических веществ, чем и объясняется появление их преимущественно на бо­лотах и кладбищах.
    ¾ Гм, — задумчиво вырвалось у меня. — Твоя ги­потеза довольно правдоподобна и остроумна. Но оста­ется самое главное: появление призрака. Это-то ты как объяснишь?
    ¾ Да почти так же просто, друже, основываясь на тех же физических законах и явлениях природы. Страшный призрак — есть явление чисто фантасмаго­рическое, миражное. Белый пар — туман, поднимаясь с сырой, полной мертвого тлена земли, начинает колы­хаться. Мало-помалу он принимает причудливые очер­тания. В данном случае газообразный пар-туман при­нял фигуру человека. Разве тебе не известны слу­чаи так называемой фантасмагорической игры ту­мана?
    Я был поражен.
    ¾ Стало быть... стало быть, тут, во всей этой ис­тории, нет ничего необычайного?
    ¾ Ровно ничего, — твердо произнес Путилин.
    ¾ Так для чего же мы тогда сюда приехали?
    ¾ Откровенно говоря, так... для очистки совести. Хочу еще раз понаблюдать это любопытное явление и… разубедить тебя в возможности появления покой­ников с того света.
    Путилин снял пальто.
    Я взглянул на него и попятился в страхе.
    ¾ Что это?
    Он был одет в длинный белый хитон-саван и ка­зался выходцем из гроба.
    ¾ Что это, ты спрашиваешь? — усмехнулся он. — Маленький маскарад, доктор, с целью тебя попугать. Ты довольно меня пугал твоими оккультическими ужа­сами, позволь и мне отплатить тебе тем же.
    И с этими словами он надел на лицо и голову сплошную маску черепа.
    ¾ Свят, свят, свят! — в ужасе попятился старик сторож, вошедший в эту секунду в свою хибарку. — Б... б... батюшки...
    ¾ Не бойся, старина, это я! — рассмеялся Путилин, сдергивая с себя страшную маску. — Ну, а те­перь идем, доктор!
    Мы вышли из сторожки и пошли вчерашней дорогой.
    Несмотря на простое разъяснение Путилиным та­инственных явлений, я не скажу, чтобы был вполне спокоен.
    Сердце билось несколько неровно, моментами замирая.
    Вскоре мы подошли к группе памятников.
    ¾ Ну, вот и памятник «медного змия», доктор, — шепнул мне великий сыщик.
    Я пристально вгляделся в ночной темноте и увидел этот бассейн, этот высокий страшный крест со спус­кающейся по нему медной змеей.
    И опять, как и в первый раз, чувство какого-то хо­лодного ужаса пронизало все мое существо.
    ¾ Иди сюда... за мной... нам надо войти сюда, чтобы отсюда удобнее наблюдать.
    Я услышал тихий скрип железа. Пристально всмотревшись, я увидел, что Путилин открыл дверь склепа-часовни памятника, находящегося рядом со зловещим памятником «медного змия».
    ¾ Осторожнее спускайся, здесь ступени... Вот так, сюда...


В СКЛЕПЕ


    Мы находились в наружной части склепа. Признаюсь откровенно, меня охватила нервная дрожь.
    Посещение ночью чужого могильного склепа — вещь не из особенно приятных...
    ¾ Сейчас я подниму крышку люка, и мы спустим­ся вниз, — уловил я еле слышный шепот Путилина.
    ¾ Как?! Вниз? В самый склеп? К гробу?
    ¾ Тс-с!.. Ни звука!
    Крышка люка поднялась, и мы стали спускаться. Путилин подпер крышку рукой и проговорил:
    ¾ Стоп. Ниже не надо идти. Мы останемся здесь, на лесенке, и в это узкое отверстие склепного люка от­лично будем все видеть...
    Невероятно тяжелый, спертый воздух могильного склепа ударял мне в лицо.
    Прошло порядочное количество времени. От не­удобного положения голова и ноги затекли.
    Вдруг до моего чутко напряженного слуха донес­ся какой-то шорох. Все ближе... ближе...
    Получалось впечатление, будто кто-то тихо, осто­рожно подкрадывается...
    Миг — и около памятника «медного змия» вспых­нул ярко-красный огонь, и в тот же момент на бассей­не, прислонясь к высокому кресту со змеей, появилась высокая белая фигура.
    Несколько секунд призрак махал белыми рукава­ми, затем свет погас.
    ¾ Ради Бога, ни звука... затаи дыхание, — заше­велились губы Путилина. — Смотри... смотри...
    Я увидел, как белая одежда призрака вдруг отле­тела в сторону...
    Теперь на могиле копошилась черная фигура. Она низко-низко наклонилась над бассейном-памят­ником, и вдруг часть медного бассейна приподня­лась.
    Высокий крест со змеей закачался.
    Невообразимый ужас охватил меня. Такого ужаса я еще никогда не испытывал в моей жизни...
    ¾ Скорей спускайся вниз! — шепнул мне Путилин, быстро отпуская руку от дверцы люка.
    Мы очутились в полнейшей тьме в могиле-склепе, точно заживо погребенные.
    Спустившись вниз, я почувствовал под ногами ка­менный пол и налетел на какой-то большой твердый предмет.
    ¾ Что это? — в испуге вырвалось у меня.
    ¾ Гроб владельца сего склепа, доктор, — невоз­мутимо ответил Путилин.
    На одну секунду мелькнул светего потайного фо­наря.
    ¾ Ну, скорей, прячься за гроб!
    Не прошло и нескольких минут, как я услышал, что дверца люка приподнимается.
    Мысль, что призрак лезет к нам, наполнила мою душу невыразимым трепетом.
    Раз! Раз!.. Раз!.. — услышал я падение комьев земли.
    Земля сыпалась в склеп, попадая на гроб, на мою голову, руки, плечи.
    «Великий Боже! — пронеслось у меня в голове. — Что же это такое? Нас заживо хоронят?!»
    Крышка люка захлопнулась.
    Я услышал, что Путилин скидывает пальто и выни­мает потайной фонарь.
    ¾ Слушай, сейчас я поднимусь по лесен­ке и буду у самой крышки люка. Лишь только ты ус­лышишь мой возглас, бросайся за мной!
    Минута, другая... И вдруг до меня донесся громо­вой голос Путилина:
    ¾ Зачем ты, негодяй, нарушаешь мой мертвенный сон?!
    Ужасный крик, полный смертельного страха, раз­дался вслед за этими словами.
    Ничего не понимая, дрожа всем телом, я бросился вверх по ступенькам склепа и выскочил из отверстия люка.
    Моим глазам представилась следующая карти­на.
    Путилин, во всем белом, с головой черепа, направлял свет фонаря на черную фигуру высокого мужчины.
    Фигура мужчины была полна непередаваемого ужаса! Лицо перекосилось, глаза готовы были выско­чить из орбит, руки были простерты вперед, словно за­щищаясь от чего-то бесконечно страшного.
    ¾ А-а-а!.. А-а-а!.. — вылетало из его искривленно­го рта.
    ¾ По мертвецам заходил, негодяй! Живых людей мало тебе? — не своим, а каким-то загробным голосом продолжал греметь Путилин.
    И вдруг, быстро сорвав с себя маску черепа и бе­лый хитон-саван, он громко расхохотался и направил на обезумевшего от ужаса человека блестящее дуло револьвера.


МОГИЛЬНЫЙ КРОТ


    — Ну, господин Домбровский, как вы себя чувствуетe? Нашла коса на камень? Да? Вы спрашивали меня в письме, где мы с вами увидимся? Видите — где, в самой таинственной обстановке, у двух гробов, в двух могилах, с той только разницей, что мы находились действительно у гроба, а вы... вы еще не докопались до двух гробов, лежащих «под медным змием».
    ¾ Черт... вы?! Путилин?! — раздался бешеный вопль знаменитого мошенника-убийцы, короля воров.
    ¾ Я, как видите, собственной своей персоной, а это — друг мой, доктор... Ну, а теперь — ручки ваши позвольте, господин таинственный призрак, пугающий кладбищенских сторожей и собирающийся обворовы­вать гробы мертвецов! Предупреждаю вас: одно дви­жение — и я убью вас, как собаку. Таким негодяям давно было бы пора покоиться в гробу... только не с двойным дном.
    Понимая, что выхода, спасения нет, король мошен­ников протянул великому русскому сыщику обе руки, на которые тот и одел ему железные браслетки.
    Я был так поражен всем случившимся, что не мог выговорить буквально ни одного слова.
    Через два часа страшный преступник был заклю­чен под усиленную стражу.
    Триумф Путилина был полный.
    ¾ Скажи, пожалуйста, Иван Дмитриевич, — спро­сил я его на другой день наших страшных похожде­ний, — зачем ты плел мне всю эту абракадабру о блу­ждающих огнях, о фантасмагорической игре тумана и т. д.? Ведь, очевидно, ты уже подозревал кое-что?
    Путилин рассмеялся.
    ¾ Конечно, подозревал. А говорил я тебе это для того, чтобы уготовить тебе неожиданный эффект. Ты знаешь мою слабость. Я люблю эффектные концы мо­их розысков-похождений.
    ¾ Как ты дошел до отыскания ключа к этой таин­ственной истории?
    ¾ Видишь ли, доктор, — начал он после паузы. — Ни на одну минуту я не верил, что тут замешаны та­инственные явления загробного мира. Я ведь, как ты меня называешь, позитивист чистейшей воды да и про­фессия моя приучила меня считаться с фактами ре­альной жизни, а не оккультно-мистической. Мне сразу пришла мысль о том, что я имею дело с типами «воров-могильщиков» или же... впрочем, об этом после. Па­мятник «медного змия» сразу обратил мое внимание. Нужно тебе сказать, что история его мне хорошо бы­ла известна, и я старика сторожа расспрашивал о ней с целью узнать, как легенда разукрасила ее. В общих чертах он передал историю страшного памятника вер­но. Представь себе, что действительно и змеи были. Сын настаивал на том, что его родители упросили ста­рика-приказчика положить все их огромное состояние в их гробы, дабы ничто не досталось их сыну, которо­го они прокляли за «безбожие», «разврат» и воровст­во. И вот у меня мелькнула догадка, не замешан ли в таинственных видениях сын, то есть не он ли желает дорыться до гробов, якобы хранящих сокровища. Я, как ты видел, очень внимательно осмотрел памятник и вдруг заметил поперечный разрез медного бассейна. Очевидно, стоило только приподнять одну из половин его, как весьма легко можно было начать подкапы­ваться к могиле.
    Осматриваясь по сторонам, я увидел в решетке склепа комья земли. Решетка была закрыта старым ржавым замком. Я попробовал его открыть, и... он оказался взломанным. Спустившись в склеп, где стоит гроб, я увидел свеженабросанные кучки земли. Для меня стало несомненным, что могилу под памятником «медного змия» подкапывают. Но кто? Вот вопрос.
    Этот таинственный свет, это появление призрака был фокус, устраиваемый с целью устрашить сторожа и иных, дабы никто не решился ночью подходить к страшной могиле и тем самым мешать страшной работе. Вчера, вернее, сегодня я навел справки о сыне по­гребенных под «медным змием». Оказывается, десять месяцев тому назад он умер от тифа в одной из боль­ниц. Вчера я получил письмо от Домбровского.
    «Не он ли?» — мелькнула у меня мысль. И, как ви­дишь, я угадал...




КАЛИОСТРО XIX ВЕКА[5]


ВЕЛИКОСВЕТСКИЕ ПОСЕТИТЕЛИ


    Как-то в разгаре зимы 18** года, особенно памят­ной мне по массе трудных дел-розысков, выпавших на голову моего гениального друга И. Д. Путилина, си­дели мы с ним в его кабинете и вели задушевную бе­седу.
    Разговор, в котором мы вспоминали удалые и жар­кие схватки с только что пойманными мошенниками и страшными злодеями-преступниками, вдруг перешел на масонство, на массу лож тайных обществ.
    Путилин оживился.
    ¾ Знаешь, доктор, с каждым днем наше высшее петербургское общество все более и более увлекается масонством, этим иноземным фруктом.
    ¾ Помилуй Бог, Иван Дмитриевич, — шутливо заметил я, — уж не собираешься ли ты сам вступить в какую-ни­будь ложу масонов?
    Путилин рассмеялся.
    ¾ Благодарю тебя за столь важное мнение о со­стоянии моих умственных способностей! Нет, доктор, дело не во мне, а в том, что все эти тайные общества «белых», «красных», «фиолетовых» братьев, с их таин­ственными ритуалами, с их Великими Жрецами и Ве­ликими Магистрами, кажутся мне гораздо опаснее по­бедного шествия скопческого и хлыстовского учений. Эти последние — более явны, и цель их — прямее. Не то — масонские ложи. Ясно, что все эти «белые» и «фиолетовые» братья таят в себе какую-то невыска­занную тайну, и, каюсь, меня это сильно интригует.
    ¾ Но позволь, Иван Дмитриевич, ведь все эти «братья» у нас, в Петербурге, — представители хорошего общества, набросившиеся просто на эту модную забаву-игрушку с таким же несерьезным, легкомысленным жаром, с ка­ким они вообще набрасываются на все, что идет с пле­нительного Запада, начиная с модных брюк, духов, перчаток и кончая французскими романами.
    Путилин задумчиво покачал головой.
    ¾ Боюсь, что ты не прав, доктор... Наши «бра­тья» — винтики, поршни и иные части очень сложной масонской машины. Но... кто главная пружина? Где та сила, которая питает и приводит в движение эти винтики, поршни?..
    ¾ Учение. Известный культ. Абстрактная теория.
    ¾ Не облеченная в плоть и кровь? Не на двух ногах?
    ¾ Ну, разумеется, есть более яркие, сильные про­зелиты, адепты-фанатики, организующие все эти раз­личные тайные ложи-общества.
    Путилин не успел ответить мне, как в кабинет во­шел агент и подал визитную карточку.
    ¾ «Граф Александр Сергеевич С.» — прочел вполголоса Путилин.
    Это была громкая фамилия известного аристокра­та-богача.
    ¾ Попросите графа! — отдал он приказ агенту и пошел навстречу важному посетителю.
    Вошел граф С.
    Это был блестящий тип истого аристократа, холод­ного, надменного и, разумеется, самовлюбленного au bout de ses ongles до конца своих холеных ногтей, лет сорока пяти-шести.
    ¾ Я к вам, любезный господин Путилин, — начал он, небрежно подавая руку моему другу, и вдруг осекся.
    Взгляд его красивых, холодных серых глаз остано­вилсяна мне.
    ¾ Это, граф, неофициальный, но неизменный и энергичный мой помощник, доктор Z. Если вам угодно было пожаловать ко мне по делу, вы можете не стесняться доктора и говорить так же спокойно и от­кровенно, как если бы его не было, — невозмутимо проговорил Путилин.
    ¾ А-а, — процедил сквозь зубы великолепный эк­земпляр из породы тех господ, которые верят в пре­имущество белой кости и голубой крови.
    Он слегка кивнул мне головой и, сев в кресло у письменного стола, обратился к Путилину:
    ¾ Да, я к вам по делу...
    ¾ Я — весь внимание, ваше сиятельство.
    ¾ В сегодняшнюю ночь из моего письменного сто­ла неизвестно каким таинственным образом исчезли восемьдесят тысяч рублей, — начал граф С. — Около часу ночи я приехал из клуба, прошел на свою поло­вину, вернее, в свои три комнаты: кабинет, спальню и умывальную. Графиня еще не спала. Она пришла ко мне, рассказала, как дивно сегодня пел Тамберлик, и скоро ушла. Я по своей всегдашней привычке запер дверь кабинета на ключ и остался один, впрочем, не совсем один, а с моим верным догом Ральфом. Мне понадобилось письмо. Я открыл ящик письменного сто­ла. Деньги лежали так, как я их положил: четырьмя пачками поверх бумаг. Я пришел в спальню, разделся и скоро заснул. Проснулся я довольно рано, встал и сел за письменный стол, чтобы проглядеть отчет управляющего одного из моих имений. Открыл ящик стола, и крик удивления вырвался из моей груди. Деньги исчезли. Тщетно я перерыл все до последней бумажки, денег не было, они пропали.
    ¾ Скажите, граф, ваша половина имеет только один вход, именно ту дверь, которую вы заперли на ключ?
    ¾ Только одну.
    ¾ И в нее ночью никто не мог войти?
    ¾ Безусловно, никто. Нужно вам сказать, что мой чуткий дог Ральф охраняет меня превосходно. Если бы кто-нибудь из прислуги или воров попытался бы даже пошевелить ручкой двери, он поднял бы такой громовой лай, что я, конечно, сейчас бы проснулся.
    ¾ Где спит ваша собака?
    ¾ Как раз в кабинете, на ковре у письменного стола.
    ¾ Ваша собака здорова сегодня? Выничего не заметили в ней болезненного?
    ¾ Абсолютно ничего. Ральф весел и радостен,каквсегда.
    ¾ А вы не допускаете мысли, что кто-нибудь... ну, хотя бы из вашей прислуги спрятался с ночи в вашем кабинете или в иных комнатах?
    ¾ Нет, не допускаю. Во-первых, дог учуял бы вра­га, а во-вторых, я после страшного убийства австрий­ского военного агента при нашем дворе, преступления, раскрытого вами же, господин Путилин, взял себе за правило, прежде чем ложиться спать, внимательно осматривать все, буквально все в моих комнатах. Я осматриваю драпи, гардины, заглядываю под шкафы, под кро­вать. Все это проделал я и вчера.
    ¾ Вы сообщили в вашем доме о случившемся?
    ¾ Никому, за исключением жены.
    ¾ Графиню, конечно, это поразило?
    ¾ О да! С ней чуть дурно не сделалось. Вы, конеч­но, понимаете, господин Путилин, что мы взволнованы не про­пажей этой незначительной суммы, а таинственностью этой пропажи. Мы, стало быть, не защищены в нашем доме от появления неведомых злодеев, проникающих через запертые двери. Вот я и решил обратиться к вам с большой просьбой расследовать это темное дело.
    Путилин несколько минут помолчал, что-то обду­мывая.
    ¾ Хорошо, граф, — нехотя проговорил он. — Я не считаю себя вправе по долгу службы отказывать вам в этом, хотя...
    ¾ Что «хотя»? — удивленно поднял брови граф С.
    ¾ Хотя... я страшно занят в настоящее время. Я должен посетить ваш дом, чтобы лично осмотреть мес­то преступной кражи. Вы позволите приехать к вам вдвоем с доктором?
    ¾ О, пожалуйста! — вставая и прощаясь, ответил аристократ.
    Когда мы остались одни, я обратился к Путилину:
    ¾ Не правда ли, случай не из обыкновенных?
    ¾ Сверхъестественный, доктор, — усмехнулся он. Не прошло и получаса, как тот же агент подал Путилину новую карточку.
    На ней стояло: «Князь Владимир Андреевич Д***».
    ¾ Ого! — вырвалось у Путилина.
    ¾ Что это сегодня за сиятельные посещения? — прошептал я, сильно заинтересованный.
    Вошедший князь Д. являлся полной противополож­ностью графу С. Чрезвычайно милый, любезный, с добрым, открытым лицом, живой до удивительности, несмотря на изрядную толщину.
    ¾ К вам, дорогой господин Путилин, к вам — кра­са и гордость русского сыска! — затрубил он, протяги­вая руку сначала Путилину, а потом мне. — Черт зна­ет что такое!
    ¾ Садитесь, князь. Успокойтесь... В чем дело? Что случилось?
    ¾ Да пакость, говоря откровенно, преизрядная. Сегодняшней ночью...
    ¾ Вас обокрали, князь?
    Симпатичный толстяк вытаращил на Путилина глаза.
    ¾ А... а вы почему это знаете?
    ¾ Я должен знать всего понемногу. Что же у вас похищено, князь?
    ¾ Собственно, не у меня, а у моей жены. У нее украдены бриллианты и другие драгоценности на очень солидную цифру.
    ¾ Благоволите, князь, рассказать мне, как было дело, все подробно.
    ¾ Вчера мы возвратились с бала около трех часов ночи. Жена направилась к себе, я — к себе. Вдруг я вспомнил, что забыл ей передать одно важное извес­тие. Когда я вошел в будуар, камеристка уже помогла жене раздеться и облачиться в пеньюар. Я застал же­ну за тем, как она складывала свои драгоценности в футляры. Передав ей то, что было надо, я пожелал ей покойной ночи и ушел. Я слышал, как она заперла изнутри дверь на ключ. Утром, часов в двенадцать, только что я собирался ехать на экстренное заседание Совета, как вдруг является ко мне княгиня. Она была страш­но взволнована, бледна, растеряна.
    «Мой друг, — сказала она мне, — у нас несча­стье. У меня исчезли бриллианты». ¾ «Как? — воскликнул я. — Когда? Каким мане­ром?» ¾ «Я проснулась и, прежде чем позвонить каме­ристке, подошла к туалетному столу... футляры были пусты».
    Толстяк князь в волнении прошелся по кабинетуПутилина.
    ¾ Так как ночью войти к моей жене никто не мог, ибо дверь была заперта на ключ, то выходит, что единственным человеком, на кого может пасть подозрение в похищении бриллиантов.
    ¾ …Являетесь вы, князь, — улыбнулся Путилин.
    ¾ Честное слово, дорогой господин Путилин, это так! — с шутливым пафосом воскликнул симпатичный князь Д. — Но так как все-таки бриллианты своей же­ны я не похищал, то...
    ¾ …То я должен помочь отыскать настоящего вора. С большим удовольствием сделаю это для вас, князь.
    По уходе князя я обратился к своему славному другу:
    ¾ Однако какое странное совпадение: в одну и ту же ночь две таких крупных кражи.
    ¾ Две? Я не поручусь, что сегодня или завтра ко мне не поступят новые заявления, — усмехнулся он.
    ¾ Признаюсь, тебе предстоит трудная задача — раскрыть эти преступления. Сколько я понимаю, они совершены чертовски ловко, таинственно.
    ¾ Ты прав, но только отчасти, доктор. Самое лег­кое в этом деле — отыскать похитителей...
    ¾ Как?! — перебил я Путилина. — Ты находишь очень легким делом отыскать похитителей?
    ¾ Прошу не перебивать меня, доктор... Да, говорю я, самое легкое — отыскать воров, но самое трудное — отыскать то место, то лицо, куда попали деньги и брил­лианты.
    Я ровно ничего не понял из этого объяснения мое­го друга.
    ¾ Бог с тобой, друже, ты постоянно любишь уго­щать меня загадками!..


О КАБИНЕТЕ И БУДУАРЕ


    Надменный аристократ граф С. провел нас в свой роскошный кабинет.
    Прежде чем войти в него, Путилин стал вниматель­но осматривать дверь.
    ¾ Я попросил бы, ваше сиятельство, дать мне ка­кой-нибудь высокий стул.
    Рука графа потянулась к сонетке.
    ¾ Нет, в ваших личных интересах я предпочел бы, чтобы вы не звали прислугу, а дали стул мне сами, граф. Вы ведь говорили, что пока никто еще в доме, за исключением вашей супруги, не знает о случившем­ся. Зачем же нам посвящать прислугу в наши пред­варительные розыски?
    Великолепный граф передернул плечами и из со­седней залы принес дорогой полисандровый стул.
    Честное слово, я хохотал в душе! Наверно, этот гордый барин впервые подает стул мужчине.
    Путилин встал на него и стал что-то осматривать в верхней части высокой двери.
    Через несколько секунд он слез со стула, и мы во­шли в кабинет.
    ¾ Деньги похищены из этого письменного сто­ла? — спросил он.
    ¾ Да.
    ¾ Покажите, пожалуйста, из какого ящика. — Граф С. указал на верхний правый ящик. Путилин открыл его и низко-низко наклонил к не­му свое лицо, так что его нос касался края ящика. Прошло несколько секунд.
    ¾ Скажите, пожалуйста, граф, какими духами вы душитесь? — вдруг задал он быстрый вопрос графу. Тот удивленно поглядел на моего друга.
    ¾ Пардон, monsieur Путилин, — иронически про­изнес граф, — но... неужели это имеет какое-либо от­ношение к исчезновению денег?
    ¾ Я никогда не задаю пустых и ненужных вопро­сов, — холодно ответил Путилин. — Если я вас спра­шиваю об этом, граф, стало быть, для меня эт